WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 25 | 26 || 28 | 29 |   ...   | 33 |

П. Бродерзен «Позови меня тихо по имени…» Кампания переименований в Калининградской области в 1946—1950 гг. в контексте калининградско-московских отношений послевоенного времени «До сегодняшнего дня мы считали себя москвичами, теперь мы — калининградцы. Мы приехали домой…» [1, с. 4]. Такое приведенное «Калининградской правдой» в начале июня 1947 г. высказывание переселенца из Московской области обычный калининградец воспримет с удивлением. Многим вновь прибывшим переселенцам в область это утверждение о возникновении чувства родины в течение нескольких минут после прибытия на новое место жительства, ощущение себя в качестве местного (или калининградца) и, очевидно, появление невесть откуда взявшейся калининградской идентичности покажется, по меньшей мере, странным. Различные источники доказывают, что большая часть калининградцев имела по сравнению с приведенным выше высказыванием другой опыт и другие впечатления и испытывала затруднения в ощущении и отнесении себя к калининградцам.

Даже и по прошествии нескольких месяцев у переселенцев все еще не был завершен процесс ментальной акклиматизации.

В дальнейшем необходимо будет более детально изучить концепции образа Калининграда, появившиеся после 1945 г., а также попытку различных элит придать Калининграду облик обычного города Советского Союза с соответствующей идентичностью его населения. Чтобы составить конкретное представление о практике этой стратегии освоения территории можно для иллюстрации взять в качестве примера прокатившуюся по области кампанию переименований, которая продолжалась с до начала 1950-х гг. Весьма симптоматично, что существенная часть материалов по кампании переименований находится в фондах Министерства иностранных дел РСФСР в московском Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ).

Присоединенная вследствие немецкого поражения во Второй мировой войне северная Восточная Пруссия стала заселяться советскими гражданами преимущественно из центральной России (Брянская, Орловская, Рязанская и другие области) [2—8]. Чтобы облегчить привыкание переселенцев к чуждой среде обитания и ослабить восприятие Калининграда как чужой земли, советское государство осуществило кампанию переименований всех населенных пунктов в области, в которой и прибывающим переселенцам отводилась активная роль, так как они могли выбирать названия для своего будущего места жительства.

При этом инициатива исходила, очевидно, от местных органов власти, а не из Москвы, столица ограничилась переименованием Кёнигсберга в Калининград в начале июля 1946 г. и предоставила трудоемкое занятие по изменению названий всех остальных населенных пунктов области местным учреждениям. Советская империя обратила внимание только на Кёнигсберг как город с немецким прошлым и типичным немецким названием, поэтому озаботилась только его переименованием. Иначе Москва воспринимала остальную территорию региона — как нечто такое, чем ей еще, собственно говоря, только предстояло стать и к чему она была готова — обычной советской периферией.

Проведение этого символического мероприятия калининградским властям диктовали внешние обстоятельства. Идеологических аргументов для Москвы было недостаточно, еще в меньшей степени областной комитет партии мог надеяться на материальную поддержку со стороны центра. Это кампания была борьбой с симптомом вместо исследования глубин истории.

Для советского государства кампания переименований немецких названий предоставляла удобный повод для проведения акта коллективного самовнушения и взаимного уверения в прочности советского будущего региона. При этом новоселы ясно представляли связанные с ней ожидания — один из участников митинга по случаю переименования Кёнигсберга в Калининград так сказал об этом в начале июля 1946 г.: «Решение правительства о переименовании Кёнигсберга в город Калининград создает у нас законную гордость и чувство уверенности, что бывшая Восточная Пруссия будет навечно нашей русской Калининградской областью» [9, с.110]. Такое заявление было ни чем иным, как игрой на дудке в лесу — даже если бы на ней высвистывался советский гимн.

Вместе с тем в характере кампании переименований отчетливо проявился сугубо административный способ действия: другие более насущные на тот момент мероприятия едва ли были возможны, только такого рода идеологическая акция казалась осуществимой — она создавала впечатление, что «что-то происходит», и могла прагматически трактоваться как реальный рычаг изменений.

До конца 1946 г. калининградские власти составили списки с предложениями о переименованиях и отправили их на утверждение в Москву. Эти списки содержали обоснования вновь предлагаемых названий, которые составляют сегодня главную источниковую базу для изучения кампании переименований. Главными ее участниками были сами переселенцы и непосредственно калининградские властные органы.

При знакомстве с новой топонимикой, сразу же бросаются в глаза два главных способа, с помощью которых придумывались новые названия. Первый основной способ можно было бы определить как «увековечивание памяти»: такие названия, как Новоуральск, Ярославское, Новомосковское или Ржевское, определенно указывали на происхождение переселенцев и были весьма конъюнктурны — показывали, какое место переселенцы прежде считали своей родиной и что они продолжали о ней помнить.

Вопреки усилиям пропаганды приезжающие сюда люди не собирались отказываться от своего прошлого — Калининградской области только еще предстояло стать их родиной. В то время как калининградские власти смотрели вперед, переселенцы оглядывались назад — как в пространстве, так и во времени.

Второй основной способ можно назвать «абстрактным». Как упоминалось, калининградские власти всегда направляли в Москву обоснования новых наименований населенных пунктов.

Знакомство с этими официальными объяснениями показывает высокую степень отвлеченности и одновременно произвольности и взаимозаменяемости новых названий. Это свидетельствует о том, что значение имело прежде всего название само по себе безотносительно к тому месту, для которого оно предназначалось.

Примеры Знаменска, Свободненского и Славенского в качестве трех взятых произвольно названий относились к первым населенным пунктам, ставшим кандидатами на переименование по инициативе калининградских органов управления и послужившим образцом для множества последующих аналогичных случаев:

— Велау получил новое название Знаменск «в честь боевых знамен, под которыми русские воины не склонялись перед врагом никогда»;

— название поселку Свободненский было дано «в ознаменование свободы, завоеванной народом Советского Союза»;

— наконец, «в ознаменование победы сельсовет назван Славенским» со ссылкой на то, что «в этом районе проходили жестокие бои» [10, с. 91—104].

Как показывают эти три примера, преобладающая часть новых топонимов должна была провозглашать и предвосхищать советское будущее региона. Как раз такие названия населенных пунктов должны были бы соответствовать тем символическим канонам, которые могли понравиться центру. Москва только косвенно определяла границы дискурсивного поля, на котором разворачивалась борьба за политическую и культурную топографию новых областей. В связи с отсутствием ясно определенных установок из Москвы местные органы власти посчитали самым надежным вариантом строго придерживаться, не отступая ни на шаг, генеральной линии. Тем не менее эти старания периферии в точности исполнить не вполне ясно выраженные ожидания центра в результате привели, прежде всего к удивительной обезличенности канонических символов: Калининградская область лишилась всего того, что составляло собственную специфику этого края. По преимуществу в ее новой топонимике были воспроизведены названия русских городов и поселков, удаленных друг от друга на многие сотни километров, либо в ней нашли отражение идеологические штампы о светлом коммунистическом будущем.

Тем самым устранялись географические названия, связанные с немецким прошлым и утверждалась советская принадлежность этого края в настоящем. В действительности же будущее предстояло еще создать.

Оба главных способа кампании переименований показывают, какие серьезные проблемы возникали у новых жителей области в процессе их переселения и адаптации и как на это реагировала власть. Это заметно по стремлению и жителей, и властей не ограничиваться одним лишь освоением материальных ценностей края, но и обеспечить себе определенный психологический комфорт, придать новому краю облик, более отвечающий ментальности советских людей. Кроме того, существовавшие требования к названиям населенных пунктов часто приводили к появлению поразительно абстрактных или совершенно искусственных наименований отдельных поселений: даже если в них проживало только несколько семей, они получали названия, которые по заключенному в них символическому смыслу никак не соответствовали фактическому значению этих поселений — что неизбежно вело к девальвации самих этих символов.

Кроме того, упомянутые варианты названий населенных пунктов указывают те параметры, на которые Калининградская область как регион Советского Союза должна была ориентироваться и на которых она учреждалась. В идеальном случае калининградская идентичность должна была покоиться на трех «китах»: пространстве, времени и в меньшей степени — национальности. Первая опора — пространство — имела свою исходную точку в происхождении переселенцев и занимаемой ими территории, традициях, воспоминаниях, опыте и т. д.; то что переселенцев «объединяло» — это их различное происхождение. Компонент «время» в калининградской идентичности относился к местной специфике, которая заключалась в том, что люди жили только в настоящем времени, у которого не было никакого местного прошлого, однако тем сильнее это настоящее зависело от светлого будущего, которое неизбежно должно было наступить.

Наконец, что касается третьей «опоры» — национальности, то она означала включение Калининградской области в состав Советского Союза как части Российской Советской Республики, хотя по географическим и административным соображениям, казалось бы, напрашивалось ее вхождение в соседнюю Литовскую ССР. Заселение области людьми преимущественно из Центральной России подтверждало стремление сделать Калининград советским регионом с русским обликом и предопределяло практическое решение о принадлежности области к РСФСР. Базируясь на трех этих основах калининградская региональная идентичность не вбирала в себя ни отношение к культурному пространству, которое географически совпадало с Калининградской областью, ни историю края или конкретно его исконных жителей.

Традиции в Калининград импортировались, а историю еще только предстояло познать.

Предложения новых названий населенных пунктов передавались в Москву с просьбой об их утверждении; «премудрый» образ действия областных органов власти, заключавшийся в том, чтобы сделать Калининград регионом, не имеющим региональной специфики, наталкивался на сопротивление центра, но не на протесты самих калининградцев. Один московский чиновник уже в августе 1946 г. в письме председателю Совета министров РСФСР Михаилу Родионову критиковал, что «предлагаемые названия вновь осваиваемых городов, поселков и деревень предоставляются произвольно, не учитываются ни их экономические, ни исторические или географические особенности, а многие из них вообще никак не обоснованы» [11, ф. А-259, оп. 6, д. 4950, л. 152: письмо М. Родионову о «необоснованных предложениях» Калининградского гражданского управления о переименованиях от 20 августа 1946 г.]. Очевидно, центр проявил гораздо больше интереса к региональной специфике, чем калининградские учреждения. По запросу Совета министров РСФСР Академия наук СССР рекомендовала «выбирать названия, которые имеют значение в русском языке», поскольку «большинство населения в Калининграде являются русскими» [11, ф. А-259, оп. 6, д. 4950, л. 63—65: Рекомендации института этнографии Академии наук СССР о переименованиях в Калининградской области от 13 февраля 1947 г.].

Власти сошлись на том, что для области должны были выбираться непременно русские названия населенных пунктов, даже если они имели какую-то относительно ограниченную связь с региональной спецификой. Разумеется, такой руссоцентристский вариант связи между региональной спецификой и топонимикой натолкнулся на новые возражения, которые на этот раз исходили от непосредственного калининградского соседа — как это видно из письма председателя Совета министров Литовской ССР Пакарклиса в феврале 1947 г.: «Я убежден… в том, что, по моему мнению, литовские названия населенных пунктов в Калининградской области не могут заменяться новыми. Литовский язык является языком союзной республики. <…> Первые литовские книги появились на территории сегодняшней Калининградской области. Многие места упоминаются в литовских народных песнях. Некоторые названия имеют филологическое значение для исследования языка прусских литовцев…» [1, ф. А-612, оп. 1, д. 1, л. 10—13: Замечания к проекту Указа Президиума Верховного Совета РСФСР о переименовании населенных пунктов Калининградской области, февраль 1947 г.].

Такие аргументы казались, скорее, академической природы, и знание о существовании в регионе прусско-литовских корней едва бы помогло русским переселенцам лучше духовно понять этот край. Им было совершенно безразлично, имели поселения названия немецкого, прусского или литовского происхождения — все варианты в равной степени отражали неосведомленность и инакость. Поэтому неудивительно, что предложение Пакарклиса было резко отклонено Москвой в марте 1947 г.: «Профессор Пакарклис не понял, что переименование поселений, существующие названия которых не соответствуют современному строю, образу жизни и национальными особенностям советского населения, представляется целесообразным» [11, ф. А-259, оп. 6, д. 4950, л. 29—30: Письмо М.И. Родионову о переименовании населенных пунктов и административном делении Калининградской области, март 1947 г.].

Pages:     | 1 |   ...   | 25 | 26 || 28 | 29 |   ...   | 33 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.