WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

"трава тоска" - полевое растение с голыми стеблями, цветет пурпурно-лиловыми цветочками, "трава всезнающая" (сиригуса) - растет возле воды, напоминает камыш, цветет коричневыми цветами; "трава-помни" и "трава забудь" "забудь любовь" (коивасурэгуса). Можно составить поэму из одних названий трав, к которым обращались в словах заклинаний, надеясь на помощь, - и не напрасно. Нередко связывали травы вместе (куса-мусуби) в надежде на встречу с любимым. Встречается в поэзии Маньёсю и "лунная трава" (цукигуса), которая постоянно меняет свой цвет и потому служит символом всего быстротечного, есть и "трава-улыбка", поднимающая настроение у того, кто смотрит на нее, и "трава назови-своё-имя" (наванори). Существовала вера в магию, или душу слов (котодама), и достаточно было обратиться к траве или цветам с какой-то мольбой, чтобы желание твое исполнилось. Может быть, оно и не всегда исполнялось, но облегчение приходило от самого общения с природой, от доверия к ней и искренности. И в ответ часто рождались стихи. Собственно, и не встретишь в Маньёсю стихов без участия природы. Равно и человек может воздействовать на ее состояние: тоска, печаль, жалобы богам вызывают туман, а глубокие вздохи - рождают ветер. И это не метафора, а реальная вера во всеобщую связь вещей, в моральность космоса. И горы могут переживать человеческие чувства, и им не чуждо чувство ревности. Кусты хаги, которые покрываются осенью мелкими цветами красного и лилового цвета, японцы "считают женой оленя, олень и хаги часто встречаются вместе в осенних песнях как парные образы; постоянно воспевается любовь и тоска оленя по цветам хаги (7)".

Все едино, все связано невидимыми нитями. И потому невозможно наносить раны чему бы то ни было в природе. Сломать ветку - значит причинить боль дереву, это ощущалось почти физически. В 19-м свитке есть "две песни, сложенные при виде ветки, сорванной с дерева хоогасива". Как пишет ученик Басё Эномото Кикаку (16611707):

"Камнем бросьте в меня! Ветку цветущей вишни Я сейчас обломил".

(пер.В.Марковой) Все в природе достойно внимания и восхищения, все преисполнено смысла. В первые века еще зародилось у японцев это чувство любви к малому, незаметному. К этой поэзии людей ХХ века привлекает непосредственность и искренность, та самая истинность (макото), которая, по словам А.Е.Глускиной, является стержнем этой поэзии:

"Основой ранней японской поэзии, представленной в "Маньесю" (которую рассматривают и как первооснову всей японской литературы), ее неотъемлемым свойством считают макото, что означает "истина, правдивость, искренность, непосредственность, естественность", иными словами, это исконные народные поэтические традиции, естественно возникшие на родной почве и питавшие литературу на всем пути ее развития" (8).

Эта непосредственность и послужила одной из причин того, что японская поэзия, как правило, поэзия экспромта. Стихи рождаются сами по себе, в соответствующий момент. И отсюда их сила. Казалось бы, и слов почти нет, а воздействуют на душу, и продолжительно бывает это воздействие. Уже и слова забыты, а ощущение чего-то глубоко пережитого, необычного остается, - как эхо в горах. Здесь нет нарочитости, есть свободное переживание и свободное выражение на языке природы того, что взволновало душу. Нет желания отказаться от того наслаждения, которое доставляет человеку чувство любви и даже тоски по любимому, упоение снегом, луной, листьями клена. Красиво то, что естественно, ибо красота присуща всему, - она уже существует, человеку остается приглядеться к чему-то и увидеть, насколько оно красиво, красиво настолько, что только стихами и можно об этом сказать. Красота не творится, а выявляется, притом в каждом отдельном случае по-своему, ибо она всеобща и неповторима одновременно, принадлежит всем, потому что завершена, индивидуальна, а значит - свободна. Еще до знакомства с дзэн японцы интуитивно приняли закон всеединства: "одно во всем и все в одном".

Поэты Маньёсю преисполнены уважения к знаменитым китайским поэтам, и в антологии нередки намеки на Изборник китайской литературы "Вэньсюань", где собрано лучшее, что появилось в китайской литературе с IV в. до н.э. по VI в. н.э. Японцы к VIII веку уже настолько глубоко усвоили китайскую культуру, что без знания последней бывает трудно понять стихи поздних поэтов, как об этом свидетельствует, например, послание, предпосланное песне Ёсида Ёроси: "Преклонив колени, открыл я ларец с письмом и, когда с благоговением читал благоуханные строки, сердце мое излучало свет, будто я "спрятал на груди своей луну Тайсо". Меня покинули все низменные чувства, очистилось сердце мое, будто я "открыл небеса Ракко"... Склоняясь ниц, молю, чтобы по утрам ты возвещал благие перемены, при которых бы "с любовью оберегали фазанов", а по вечерам проявлял "милосердие, отпускающее на свободу черепаху"... Искренность, с которой я, Ёроси, тоскую о хозяине (письмо адресовано поэту Табито), превосходит привязанность собак и лошадей... Сердце мое, устремленное ввысь к твоим добродетелям, напоминает подсолнечник, у которого лепестки и листья тянутся навстречу солнцу. Но синие моря разделяют землю, и белые облака загораживают небо. И напрасно жду все время тебя к себе..." Ёсида Ёроси - монах, один из друзей Табито, это его мирское имя. По приказу императора Момму возвратился к мирской жизни и в 738 г. был назначен главным лекарем императорского дворца. Судя по письму, был высоко образованным человеком, а высокая образованность давалась тогда знанием китайской литературы и буддийских текстов. Достаточно сказать, что в небольшом пассаже он вспоминает и древнее китайское предание о том, что "когда видели Тайчу, то он излучал такую радость, будто прятал на груди луну и солнце". Тайчу (яп.Тайсо) - герой эпохи вэйской династии, слывший образцом добродетели и высоких духовных качеств. "Ракко" (кит. Юэ Гуан) жил во времена цзиньской династии (Ш в.) - знаменитый оратор, обладавший редким красноречием;

когда он говорил, "расходились облака и открывалось голубое небо". "С любовью оберегали фазанов" - тоже намек на китайское предание о правителе Ханьской династии Лу Гуне, который смог внушить любовь людям ко всему живому, так что даже дети не тревожили фазанов, когда они кормили своих птенцов. А черепаху отпустил на свободу, как явствует еще из одного предания, некто по имени Кун Юй. Он купил черепаху в корзине и отпустил ее на все четыре стороны. После чего, неожиданно для него, последовали повышения по службе, а на своей печати он обнаружил вдруг изображение черепахи, после чего и понял, что это она отблагодарила его (9).

Можно, видимо, говорить об эстетической доминанте миросозерцания не только китайцев, но и японцев, имевших восприимчивое к красоте сердце. Можно сказать, одни шли через мораль к красоте, другие - через красоту к морали. Но потому они и были интересны друг другу. Более века спустя поэт Ки-но Цураюки изложил в предисловии к антологии "Кокинсю" свои взгляды на поэзию, которые послужили своего рода руководством для поэтов последующих поколений. "Песни Ямато! Вы вырастаете из одного семени - сердца и разрастаетесь в мириады лепестков речи - в мириады слов.

Люди, что живут в этом мире, опутаны густой зарослью мирских дел; и все, что лежит у них на сердце, все это высказывают они в связи с тем, что они слышат и видят.

И вот, когда слышится голос соловья, поющего среди цветов свои песни, когда слышится голос лягушки, живущей в воде, кажется, что же из всего живого, из всего живущего не поет своей собственной песни" (пер.

А.Е.Глускиной). Поэзия людская - тоже своего рода явление природы, поющей природы, - следует тем же законам:

"Как дальний путь, что начинается с одного шага и длится потом месяцы и годы; как высокая гора, что начинается с пылинки подножья и простирается ввысь до тропы небесных облаков - такова эта песня". Отсюда ее сила, равная, а то и превосходящая силы богов: "Без всяких усилий движет она небом и землею; пленяет даже богов и демонов, незримых нашему глазу; утончает союз мужчин и женщин;

смягчает сердца суровых воинов... Такова песня".

Антология была задумана первоначально как продолжение Маньёсю, но потом в 905 г. была переименована в "Кокинсю" или "Кокин вакасю" - "Собрание древних и новых песен Ямато". По своей структуре она напоминает Маньёсю; в 20 свитках объединены 1100 стихотворений (из них 1000 - танка) по циклам: песни весны, лета, осени, зимы; песни разлуки, песни странствий, песни любви, песни-плачи, - т.е. лирика любви и лирика природы. В своем предисловии Цураюки высказывает недовольство: "Ныне же весь этот мир пристрастился лишь к внешнему блеску, сердца обуяло тщеславие, и поэтому стали слагаться лишь пустые, забавные песни. Оттого и в домах, где блеск этот любят, песнь - что зарытое дерево - никому неизвестна; а там, где люди серьезны, - там эта песня, что цветущий тростник, не дающий, однако, колосьев". И Цураюки признается: "Пред душою (кокоро) песен - мне стыдно". Другое дело - песни, что слагались во времена Маньёсю: "когда радость охватывала все существо их, когда они преисполнялись восторгом; когда одни любили любовью вечной, как дым горы Фудзи; когда они тосковали о друге под стрекотанье цикад, - когда помышляли о том, что сосны в Такасаго, в Суминоэ подобны жене и мужу, стареющим вместе; когда они думали об ушедших годах мужской отваги и сокрушались о кратком миге девичьего расцвета, они слагали песню и утешались ею.

А видя, как опадают цветы весенним утром; слыша, как падают листья в осенние сумерки, скорбя о том, что каждый год в зеркале появляется и "белый снег" и "волны"; видя пену на глади воды и росу на растеньях, - они содрогались при мысли о своем бренном существовании".

Вот - все содержание Маньёсю, и лучше не скажешь.

В Маньёсю немало образов, навеянных буддийским отношением к жизни, символизирующих быстротечность всего, что радует взор, будь то роса на лепестках цветов или осенний туман. Народ успел приобщиться к буддийской обрядности, знал из сутр махаяны о неминуемом перерождении и законе кармы ("что посеешь, то и пожнешь"), знал, что можно добрыми делами отработать свою карму, чтобы не превратиться в следующей жизни во чтонибудь такое, чего и врагу не пожелаешь, - в животное, или мошку. Знал и о "шести дорогах" (рокудо), где окажется душа после физической смерти, - в одном из шести миров: мире богов (ками), мире человека, мире воинственных ашуров, животных, голодных духов или обитателей ада.

Это знание получено из буддийских сутр и, особенно, из популярной в Японии "Лотосовой сутры". Но в этой же сутре говорится о том, что все в этом мире равно между собой, ибо обладает природой будды (буссё), и потому никакая вещь не вторична, не может быть унижена. И эти мысли оказались близки японцам, верившим и до знакомства с буддизмом, что все в природе преисполнено высшего смысла и ничем нельзя пренебрегать, даже самым незаметным.

Более того, буддизм так и не внушил им чувство отрешенности от этого мира, "непривязанности к вещам", ибо всякая привязанность омрачает сознание и есть препятствие на пути к спасению. Они и эту основную для буддизма мысль восприняли, можно сказать, на свой лад, провозгласив "красоту быстротечности" (или непостоянства - "мудзё-но би"', соединив свой восторг перед явлениями этого мира с признанием их непрочности. Пусть мир "иллюзорен", ничто в нем не задерживается надолго, но разве от этого он не выглядит еще привлекательнее. Красота исчезает, когда к ней привыкаешь, и оставляет в душе чувство вечной тоски по себе.

Это ощущение присутствует уже в эстетизации вещей, в чувстве аварэ, или "моно-но аварэ" ("очарование вещей"), занявшее первое место в ряду эстетических категорий японцев, характеризующее главным образом литературу Хэйана, но сохранившее свою притягательную силу и поныне (о чем свидетельствуют, например, романы и повести таких писателей ХХ в., как Кавабата Ясунари и Танидзаки Дзюнъитиро). Художественное чутье писателей того времени, таких, как автор "Повести о Гэндзи" Мурасаки Сикибу, или Сэй Сёнагон, подсказывало: "некрасивое недопустимо". По словам японского ученого Мотоори Норинага (1730-1801), главное достоинство хэйанских повестей (моногатари) в том, что они не поучали добру и не разоблачали зло, а пробуждали сердце человеческое, побуждали откликаться на красоту, и тем преображали его: "Если человек способен ощущать очарование вещи (моно-но аварэ), способен чувствовать и откликаться на чувства других людей, значит - он хороший человек. Если не способен ощущать очарование вещи, чувствовать и откликаться на чувства других людей, значит - плохой... Моногатари преследуют одну цель: выявить глубоко заложенное в человеческих отношениях моно-но аварэ... Повествуя о мир ских делах, моногатари не поучают добру и злу, а вызывают добрые чувства через ощущение красоты вещей".

Было бы чутким, истинным сердце (магокоро), а истинное сердце не способно на дурной поступок, ибо истина, которая заложена в природе вещей (макото), не имеет никакой ущербности. Поэтому Цураюки и говорит в своем Предисловии, что поэзия в его время пришла в упадок, потому что пришли в упадок чувства людей.

Аварэ, которое дает о себе знать уже в поэзии Маньёсю, имеет разные оттенки, и может означать и восторг, и умиление, и жалость, и сострадание, а, как правило, и то, и другое одновременно. Это именно чувство в его полноте, завершенности. Правда, менялось сердце, менялось и это чувство, сфера его стала постепенно сужаться; в стихах "Кокинсю", например, уже не было всеобъятности Маньёсю, но потребность в красоте и привычка соизмерять явления мира с красотой или ощущение красоты, как мерила истинности, осталось. И потому Норинага вернулся к этому понятию и попытался раскрыть его смысл в своих сочинениях. Так как аварэ возникает при сильном душевном волнении, когда сердце человека чем-то потрясено, будь это чувство радости или чувство печали, оно очищает человека. В современниках, по мнению Норинага, притупилась эта способность к душевной реакции. Аварэ - тем не менее - не исчезало вовсе, оно могло лишь отходить на второй план, давая возможность расцвести другим оттенкам и качествам Красоты, единой и многогранной.

Вспоминаются строки поэта-монаха и мудреца Кэнко-хоси (1283-1352) из его знаменитых дзуйхицу "Записок от скуки" (Цурэдзурэгуса"): "Если бы жизнь наша продолжалась без конца, не улетучиваясь, подобно росе на равнине Адаси, и не уносясь как дым над горой Торибэ, ни в чем не было бы очарования. В мире замечательно именно непостоянство. Посмотришь на живущих - нет никого долговечнее человека. Есть существа вроде поденки, что умирает, не дождавшись вечера, или летней цикады, что не ведает ни весны, ни осени. Достаточно долог и год, если его прожить спокойно.

Если ты жалеешь, что не насытился жизнью, то и тысячу лет прожив, будешь испытывать чувство, будто это был сон одной ночи" (10).

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.