WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

Теоретическая несостоятельность «позитивной» программы начинается с вопроса: что же такое права человека Права подразумевают «зеркальные» обязанности. Крэнстон пишет об этом так: «Говоря о всеобщем праве, мы подразумеваем всеобщую обязанность; заявить, что все люди имеют право на жизнь, значит обязать всех людей уважать человеческую жизнь… Так называемые экономические и социальные права, если они вообще поддаются определению, не накладывают подобного обязательства. Это права, которые обязывают одних людей давать блага другим, а именно приличный доход, образование и бытовое обслуживание».78 Что вообще означает «право на труд» Фактически это не права, а односторонние обязательства государства по перераспределению доходов граждан:

обязательному обеспечению (то есть субсидированию за счет доходов других) рабочих мест для тех, кто по каким-то причинам не имеет работы.

78 Крэнстон М. Права человека. Документы о правах человека. Париж.

1975.

Доведение термина «право на труд» до его логического конца означает обязанность трудиться. Или, говоря языком тех, кто именно так это право интерпретировал, всеобщую трудовую повинность. Вряд ли современные социал-демократы, говоря о «праве на труд», вкладывают в него эту «точную» интерпретацию. Но тем не менее в истории нашлось немало тех, кто в итоге рассматривал это «право» именно таким образом.

Достаточно вспомнить уголовную ответственность за «тунеядство» в СССР, сталинскую крепостную систему колхозного бесправия, где крестьяне были лишены свободы передвижения или более позднее фактическое рабство на хлопковых полях Центральной Азии. Право на труд в его буквальном прочтении (с «зеркальной» обязанностью по отношению к гражданам) в полной мере соблюдено только в концлагере. И никто не гарантирован от того, что кто-то снова захочет реализовать «право на труд» именно таким образом.

Наконец, еще один уровень критики в адрес политики прав «второго поколения» можно назвать культурным. Надо отметить, что здесь мы вступаем на путь полный противоречий и неопределенностей. В реальной политике именно сторонники следования негативным правам подвергаются критике за культурный «экспансионизм». При этом подразумевается, что идея прав человека в их индивидуалистическом виде исторически связана с развитием цивилизации Запада. Таким образом, все попытки настоять на соблюдении этих прав во всех странах, независимо от местной культурной и политической традиции, трактуются как проявления агрессивного европоцентризма. Как и во многих предыдущих примерах, данная критика популярна как справа, так и слева. В одном случае (антиглобалисты, сты, «новые левые», часть энвайроменталистов) критике подвергаются «капиталистический империализм» и «европоцентризм», в другом (от Шпенглера до Рене Генона, евразийцев и «новых правых») – «иудеохристианская экспансия» и «мондиализм».

При этом, как правило, от внимания оппонентов ускользает тот факт, что сами критики «негативной» программы в своем абсолютном большинстве являются представителями и порождениями западной культуры. С другой стороны, в последние десятилетия исследователи неолиберального направления сделали ряд достаточно интересных аналитических разработок, демонстрирующих ошибочность тезиса о якобы чуждости прав человека не-западным обществам. При этом анализируется как интеллектуальная традиция в нехристианских культурах, так и экономические системы у коренных обществ развивающихся стран. В соответствии с этим подходом, ошибочно утверждать, что в культурную традицию тех или иных народов «изначально» не заложено представление о правах личности. На разных этапах своего развития общества попадали под репрессивное влияние национальных бюрократий и элит государства или протогосударства, которые навязывали им путем насилия и подавления строй, ущемляющий суверенитет индивида.

Таким образом, говоря языком Рорти, развитие либерализма в рамках именно западной цивилизации, является своего рода исторической «случайностью». То есть в уважении к гражданским правам нет никакой предначертанности, культурного детерминизма. То, что идея прав человека была принята в качестве базовой для социального устройства именно в рамках христианской, западной цивилизации, вовсе не означает приоритета этой цивилизации либо ее уникальности. Надо заметить, что данный культурно-плюралистический подход к правам человека вступает в противоречие не только с противниками либерализма, но и с рядом его разработчиков, самым влиятельным среди которых был Вебер. Среди современных теоретиков самым известным представителем «западоцентристского» рассмотрения либеральной идеологии является Хантингтон.

Фактически критики индивидуальных прав приписывают им определенную культурную принадлежность. Между тем именно «негативная» трактовка прав человека является по своей сути наиболее культурно индифферентной. Ее реализация как раз и направлена на то, чтобы дать индивиду, а не какой-то инстанции право выбора. И это право включает право выбирать свою идентификацию. Те же, кто опасается либеральной «гегемонии», либо не до конца понимают смысл концепции индивидуальной свободы, либо в действительности опасаются именно этой ее стороны – права индивида выбирать. Апелляция к «нелиберальным» правам на деле часто означает желание сохранить власть (в том числе и власть определять культурную идентификацию и ценностные приоритеты) за определенной группой. Если что-то и ведет к культурной экспансии, то это именно «позитивные» программы во всех их проявлениях, наполняющие изначально нейтральные права человека политическими, культурными и прочими приоритетами и иерархиями.

Подводя черту под анализом эволюции прав человека с точки зрения разделения на «негативную» и «позитивную» концепцию свободы, уместно обратить внимание на то, как эти процессы влияют на сегодняшнюю международную политику. Как было сказано выше, концептуальные баталии в итоге превращаются в резолюции ООН и другие документы, которые оформляют будущий мировой порядок. Если на межгосударственном уровне права человека давно превратились в один из инструментов власти, в аргумент в решении политических споров, то до последнего времени ведущие правозащитные неправительственные организации придерживались «негативной» трактовки. Именно это позволяло им оставаться наиболее эффективными: защищая личность от насилия со стороны государства, им удавалось держаться в стороне от идеологических споров. В частности, одна из самых крупных и уважаемых организаций, «Международная Амнистия» до последнего времени продолжала придерживаться четко определенных целей: прекращения практики пыток, запрещения смертной казни, недопущения преследования за убеждения и т. д.

В 2001 году на конференции «Международной Амнистии» впервые был поднят вопрос о включении социальных прав в список приоритетных задач движения. Фактически это ознаменовало серьезный раскол среди правозащитников: на тех, кто следует «негативному» пониманию прав человека как границ вмешательства государства в жизнь личности, и на тех, кто борется за реализацию определенной общественной программы. Характерно и то, что на практике «поворот» в идеологии правозащитного движения будет означать торжество двойных стандартов: социальные требования вроде обязательного пособия по безработице не будут применяться к беднейшим странам ввиду их полной невыполнимости. Зато появится возможность значительно пополнить список претензий к определенным «особо нелюбимым» развитым странам. Следующим шагом станет включение в список приоритетов чего-то подобного «праву на развитие».

Возвращаясь к рассмотрению свободы Бёрлиным, важно сказать о том, что философ понимал под разделением на свободу «негативную» и «позитивную».

Исторически может показаться, что свобода от насилия над моим выбором и свобода «быть хозяином себе» - это одно и то же, выраженное в утвердительном и отрицательном смысле. Но, как показывает история развития идеи свободы, именно эта плохо различимая разница стоит у истоков прямого мировоззренческого конфликта. Истоки противоречия восходят к древнегреческой философии и принципам, по которым функционировала античная демократия. Характерным примером является знаменитая лекция Бенжамена Констана «О свободе у древних в сравнении со свободой у современников». Констан был бесспорным сторонником «негативной» свободы, настаивая на суверенности индивида от любого вторжения и необходимости гарантировать права собственности, свободу слова и религии. В своей лекции Констан провел разграничение между «негативной» и «позитивной» свободой в их политическом преломлении на примере различных систем демократии.

Различие в понимании демократии у древних греков и у европейцев Нового времени основано вовсе не только и не столько на различии в степени свободы выбора. Это различие более глубинно: в Греции преобладал плебисцитарный тип демократии, где каждый шел на ограничение личных прав во имя ощущения значимости при принятии решений. В Греции, таким образом, существовало, если так можно сказать, самоуправление без прав человека. Каждый имел равный голос на общем собрании граждан. При этом сообщество граждан, принимавших решения, не было практически ничем ограничено в возможности вмешательства в личную свободу отдельного гражданина. То есть демократия у греков была по крайней мере нелиберальной (если не антилиберальной). Трансформация начала происходить в Афинах, где и зародилось понимание и уважение к правам и свободам суверенного гражданина.

Согласно Бёрлину, здесь и берет свое начало разделение на негативную и позитивную свободу. Преимущество древнегреческой формы самоуправления находится на психологическом уровне: каждый управляет государством, получая удовольствие от процесса реализации своей власти.

Принципиальным вопросом такого типа власти является вопрос: кто управляет мной То есть источник власти (народ, суверен, собрание граждан, избранные представители и т. д.) важнее характера власти. Для либерального понимания демократии принципиален вопрос: где границы власти, независимо от ее характера. Бёрлин связывает античную демократию с «удовольствием действия», а современную либеральную демократию – с «удовольствием рефлексии». При этом он признает, что последнее может быть значительно менее привлекательным, и поэтому люди не идут на значительные жертвы, чтобы сохранять его.

Констан видел главный вопрос о власти не в том, кому она принадлежит, а в том, какой ее объем находится в руках того, у кого она находится. Используя сегодня термин «демократия», большинство его сторонников вкладывает в него оба смысла: степень справедливости принятия решений и степень защищенности индивидуальной свободы. Демократия, таким образом, становится неотделимой от свободы. Тем не менее режимы антилиберальные по сути и демократические по форме – явление совсем не редкое в современном мире. Здесь следует обозначить различие между демократией представительной, конституционной и плебисцитарной. Сочетание представительной демократии и конституции (или аналогичного ей свода основ общественного устройства) – это и есть демократия либеральная, в которой управление осуществляется на основе делегирования полномочий профессиональной группе управленцев. Одновременно права отдельного гражданина защищены от вмешательства со стороны, как общества, так и государства. Конституция и является гарантией такого невмешательства, своего рода сводом недопустимых решений, нарушение которого является посягательством на суверенитет гражданина.

Плебисцитарная демократия во многом аналогична античной форме самоуправления. Она не предоставляет гражданину никаких прав, кроме права принятия решения. Многие диктатуры современности начинались именно с популистской плебисцитарной демократии: Ислам Каримов в Узбекистане или Александр Лукашенко в Беларуси заменили управление представительное на апелляцию к «воле народа», выраженной в референдумах. Система плебисцитов принципиально отличается от представительной демократии именно отсутствием механизмов, сдерживающих прямое управление. Даже те плебисцитарные режимы, где самоуправление изначально не было фикцией (то есть прямое управление не фальсифицировалось бюрократией), в итоге все равно заканчивались диктатурой. Когда воля большинства не имеет ограничений, то можно избрать любую форму подавления индивидуальной свободы. Кроме того, прямое самоуправление, в силу целого ряда причин, легче поддается манипуляции. При этом такую систему нельзя путать с референдумами в представительных демократиях.

Растущее значение референдумов в Евросоюзе или Швейцарской Конфедерации вовсе не отменяет ограничений, накладываемых национальными конституциями.

«Триумф деспотизма наступает тогда, - замечает Бёрлин, - когда рабы говорят, что они свободны. Тут не всегда нужна сила; рабы совершенно искренне могут называть себя свободными, и тем не менее они остаются рабами. Возможно, для либералов политические права участия в управлении ценны прежде всего тем, что они могут защищать конечную, с их точки зрения, ценность, а именно – индивидуальную, «негативную» свободу».79 Для либералов демократия имеет прикладной характер: она не есть ценность сама по себе, но только постольку, поскольку гарантирует суверенитет индивида. И для этого годится вовсе не любая форма самоуправления, а именно тот тип демократии, который принято называть либеральным. Другие же формы самоуправления в конечном итоге с большой вероятностью становятся оружием, направленным на подавление индивидуального суверенитета.

Принцип «позитивной» свободы не принадлежит определенному типу социального устройства. Он может развиваться в рамках разных систем, с разной степенью гностической веры в непоколебимость собст79 Берлин И. Философия свободы. Европа. М., 2001. С. 176-177.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.