WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 15 |

Личность — это индивид. Но не каждый индивид — личность. Личность характеризуется таким качеством, как активность в биологическом и социальном смысле понятия, направленностью, то есть устойчивой и вместе с тем изменяющейся системой интересов, убеждений, предпочтений, своим «личностным смыслом» (А. Н. Леонтьев), то есть индивидуализированным отношением личности к субъектам и объектам внешнего мира, а также самооценкой. Друг А. Блока Е. П. Иванов то, что А. Н. Леонтьев назвал «личностным смыслом», поименовал «темой души» человека. Определение своих «тем души» уже есть самооценка.

В какой степени личность как индивид выступает носителем гуманитарной культуры Если под гуманитарной культурой понимать, как я уже однажды писал, образованность души, самоориентацию личности на приоритетность духовных, нравственных и художественных ценностей как основополагающих в жизнестоянии, то степень освоения личностью — индивидом этой культуры расположится на шкале от нуля до бесконечности. Но градуировать личность по степени духовных и душевных качеств — дело неблагородное, да и невозможное.

Почему «Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком» (Ф. М. Достоевский).

Другой вопрос о личности — это индивид как индивидуальность, человек с «лица необщим выраженьем». Но, как представляется, в этой «не-общности» есть социальнонравственная константа, которую один из адептов психологической школы в литературоведении Д. Н. ОвсяникоКуликовский назвал «душевной позицией». Осмелюсь дополнить ее понятием культурно-гуманитарной позиции.

Душевная позиция — это отношение личности к другим людям, к общественной среде. Таких отношений, если брать крайние точки — а русскому менталитету такой подход свойствен, — два: эгоцентризм и альтруизм.

Культурно-гуманитарная позиция личности — это ее взаимоотношение с предметами и явлениями материальной, духовной и художественной культуры. И здесь тоже могут быть крайности. Или личность соотносит себя с «высокой культурой», или с «низкой», массовой. Естественно, что между этими крайними позициями существует необозримое множество промежуточных сочетаний, предпочтений, интересов, деятельных проявлений указанных качеств и состояний.

Естественно, что время высвечивает своим светом индивидуальную личность и во зле и в добродетели.

Чем значительнее личность — индивидуальность, тем сложнее, драматичнее, а подчас и трагичнее ее взаимоотношения с социальной средой.

Почему Как Исаакиевский собор отличается от домиков Коломны пушкинских, да и сегодняшних дней, так и выдающаяся личность отличается от человека толпы. Толпа — это своеобразный замкнутый кастовый организм, обладающий своей психологией и поддерживающий ее, так сказать, изнутри. Личность с большой буквы толпе чужая. Но и толпа такой личности не только чужда, но и страшна. Здесь «Я-концепт» сталкивается с «МЫ-концептом». Нужны очень серьезные социальные или эмоциональные катаклизмы, чтобы системное противостояние было разрушено.

Замечу, кстати, что группа личностей никогда не образует толпу.

Толпа личностей — нонсенс. Личность — индивидуальность может попасть в толпу, например, на похоронах — чужих или своих, извините за черный юмор. И в том и в другом случае это ситуация временная.

Другая проблема драматизма личности — индивидуальности — взаимоотношения со временем; это проблема «отцов и детей», взаимоотношения поколений, мировоззрений, которые наиболее резко заявляют о себе на гребне историко-культурного процесса. Тогда из-за спины Драмы выглядывает трагическая маска Мельпомены.

Тема «отцов и детей» в русской литературе, заложенная Пушкиным, достигает кульминации в романе Тургенева «Отцы и дети» и завершается для XIX века у Достоевского и Чехова, чтобы возникнуть снова в эпицентре революционных бурь России следующего столетия.

Самобытную личность отличает уникальность ее истории. В общем виде эта уникальность состоит в том, что личность обгоняет свое время и подчас становится непонятной ему.

«Отцы» перестают понимать ушедших вперед «детей», если они ушли именно вперед, а не в сторону.

Это понимала и об этом писала М. Цветаева:

Моим стихам, написанным так рано, Что и не знала я, что я — поэт, Сорвавшимся, как брызги из фонтана, Как искры из ракет, Ворвавшимся, как маленькие черти, В святилище, где сон и фимиам, Моим стихам о юности и смерти, — Нечитанным стихам! — Разбросанным в пыли по магазинам (Где их никто не брал и не берет!) Моим стихам, как драгоценным винам, Настанет свой черед.

Не менее драматична судьба выдающейся личности, если она не смогла, не сумела, не захотела двигаться вместе со стрелками исторических часов, например, потому что эти часы показывают «неправильное» время с точки зрения личности.

Имя личности с большой буквы без ее на то воли становится знаком времени, культуры, истории. Наше представление о такой личности опирается на суждение Ф. М. Достоевского, который в «Зимних заметках о летних впечатлениях» писал:

«...самовольное, совершенно сознательное и никем не принуждаемое самопожертвование самого себя в пользу всех есть, по-моему, признак высочайшего развития личности.

Высочайшего ее могущества, высочайшего самообладания, высочайшей свободы собственной воли. Добровольно положить свой живот за всех, пойти за всех на крест, на костер можно только сделать при самом сильном развитии личности».

Но не следует уподоблять личность — индивидуальность монаху-схимнику, живущему в скиту. Она имеет свою ауру.

Такой аурой чаще всего является мир интеллигенции и интеллигентности.

Слово «интеллигенция» впервые ввел в русский язык В. А. Жуковский в 1836 году. На одной из страниц его дневников 1827–1840 годов читаем: «...лучшее петербургское дворянство...

которое у нас представляет всю русскую европейскую интеллигенцию». Однако в широкий культурно-исторический обиход это слово ввел в 1866 году писатель П. Д. Боборыкин романом «Жертва вечерняя», а в статьях 1904 и 1909 годов он сам себя объявил «крестным отцом» этого понятия. Социальное явление, свойственное только русской жизни, утвердилось.

Больше всего писали и думали об интеллигенции в конце XIX и первых десятилетиях XX столетия. Шел процесс определения ее роли и места в историческом процессе. На горизонте русской истории уже предполагались «неслыханные перемены, невиданные мятежи». Поэтому вопрос «С кем вы, мастера культуры», заданный позже и по другому поводу, уже витал в воздухе.

Но что же такое интеллигенция Серьезные попытки русских мыслителей и ученых разобраться с этим явлением дают нам множество формулировочных и описательных определений этого социокультурного явления. Вот только некоторые из них.

«Интеллигенция... образованная и мыслящая часть общества, создающая и распространяющая общечеловеческие духовные ценности» (Д. Н. Овсянико-Куликовский). Акцентные слова здесь — «духовные ценности». Это подтверждается и мыслью А.

Блока, который видел в интеллигенте человека, живущего «невещественными ценностями».

Эти определения носят общий характер, и вместе с тем они наиболее точно соотносятся с первой половиной XIX века, с дворянским, пушкинским культурно-историческим периодом, которому было свойственно «дум высокое стремленье».

Когда в середине XIX века в русской жизни явились интеллигенты из среды разночинцев, то Вл. Соловьев остроумно заметил, что интеллигенция мыслит странным силлогизмом:

человек произошел от обезьяны, следовательно, мы должны любить друг друга.

Это значит, что в интеллигентском сознании рационализм, научный позитивизм, который в это время обозначился в литературной критике знаменитой базаровско-тургеневской препарированной лягушкой, сочетается с исключительной эмоциональностью, высшим проявлением которой выступает чувство любви.

Ф. М. Достоевский в «Дневнике писателя» за 1876 год так нелестно отозвался об интеллигенции: «...интеллигентный русский, даже теперь еще, в огромном количестве экземпляров — есть не что иное, как умственный пролетарий, нечто без земли под собою, без почвы и начала, международный ( — Д. М.) межумок, носимый всеми ветрами Европы».

Здесь слышен голос Достоевского — почвенника, осуждающего интеллигенцию за отрыв от национальных начал, с одной стороны, за европейский революционизм — с другой.

Когда духовные и социальные ценности, пришедшие в русскую действительность сначала вместе с революционерамиразночинцами, а затем с народниками, себя исчерпали (а рубежом очередного культурно-исторического этапа стал 1881 год), настали времена «скучной истории» (А. П. Чехов). О них позже писал А. Блок:

В те годы дальние, глухие, В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией Простер совиные крыла, И не было ни дня, ни ночи, А только — тень огромных крыл;

Он дивным кругом очертил Россию, заглянув ей в очи Стеклянным взором колдуна;

Под умный говор сказки чудной Уснуть красавице не трудно, — И затуманилась она, Заспав надежды, думы, страсти...

Три основные черты сознания русской интеллигенции определяет в начале века философ Ф. Степун:

– почти религиозная жажда служения России и подвига;

– страстная одержимость безрелигиозной идейностью;

– страстное стремление к действию при наличии доходящей до бездеятельности неделовитости.

Духовные/бездуховные портреты интеллигенции «безвременья» — в многочисленных рассказах А. П. Чехова.

«Интеллигенция в России — это не западный интеллектуализм, — размышлял Н. А. Бердяев. — Интеллигенция — монашеский орден, религиозная секта со своей особой моралью, очень нетерпимой; со своим обязательным миросозерцанием, со своими особыми нравами и обычаями, даже со своим физическим обликом».

Эти размышления философа ассоциируются у меня едва ли не со всеми страницами культуры Серебряного века. Никогда ранее и никогда позже гуманитарная культура в ее духовнохудожественных формах так густо и одновременно разнолико не заявляла себя. Каждая ее страница была своеобразно замкнута для «чужих», непосвященных. З. Гиппиус писала: «Сознание одиночества еще более отрывает людей друг от друга, обособляет, заставляет замыкаться душу. Мы стыдимся своих молитв (стихов. — Д. М.) и, зная, что все равно не сольемся в них ни с кем, говорим, слагаем их уже вполголоса, про себя, намеками, ясными лишь для себя».

Яркая и пестрая, как на полотнах Б. М. Кустодиева, уводящая в миры запредельные, золотисто-лиловые, как на картинах и в пластике М. Врубеля, культура Серебряного века, возвращающаяся в мир простых вещей и чувств в акмеистических стихах А. Ахматовой, снова показывающая нигилистический кукиш прошлому в живописи и поэзии футуристов, стала лебединой песней гуманитарного слоя русской интеллигенции.

В 1920-х годах неортодоксальный критик-марксист Р. В. Иванов-Разумник, возможно, оглядываясь на начало века, полагал, что русская интеллигенция — внеклассовая и внесословная часть общества, которая основывается на внутренней связи и преемственности поколений.

Это положение о «внеклассовости» и «внесословности», возможно, породило идеологический термин «прослойка» как новое наименование интеллигенции. «Прослойка» между чем и чем Между народом и «буржуазией», по идеологическим канонам. Между властью и рабочим классом, пролетариатом, по исторической правде.

Один из авторов сборника «Вехи» (1909) М. Гершензон писал, что русский интеллигент — это прежде всего человек, с юных лет живущий вне себя. То есть признающий единственным достойным объектом своего интереса и участия нечто, лежащее вне его личности. Это «нечто» — народ, общество, государство.

Суждение М. Гершензона напомнило мне нерешенную задачу квадратуры круга.

Круг — Россия, а стороны квадрата, в него вписанные, — четыре «проклятых» русских вопроса: власть, церковь, народ, интеллигенция. Неизменной величиной здесь выступает власть, которая в России под любыми наименованиями стремится к самодержавности, к подчинению себе и церкви со времен Петра Великого, и интеллигенции, особенно в советские времена, и народа, о котором еще А. С. Пушкин заметил, что он перед властью «безмолвствует».

Главный вопрос России и о России был задан в 1836 году П. Я. Чаадаевым. Что она, Россия — Восток или Запад Этот вопрос разделил гуманитарную интеллигенцию на славянофилов и западников. Международная политика России последних двадцати лет свидетельствует о нерешенности, а может быть, и нерешаемости чаадаевского вопроса. На посту министра иностранных дел «западник» Козырев был сменен «восточником» Примаковым, а его, в свою очередь, сменил американист Лавров. Кто следующий Почему за сто пятьдесят с лишним лет после вопроса Чаадаева Россия не обрела самоидентификации Среди многих возможных ответов отмечу два. Один — от Ф. М. Достоевского.

«Мы в Европе лишь стрюцкие» — название и тема небольшой заметки в «Дневнике писателя» за 1877 год. «Стрюцкие», поясняет Достоевский, петербургское словечко, означающее пустого, никчемного человека. Другой ответ на чаадаевский вопрос дал уже в XX веке русский поэт в изгнании Г. Адамович: «Россия — страна промежуточная». Полагаю, что об этом известные строки А. Блока:

Для вас — века, для нас — единый час.

Мы, как послушные холопы, Держали щит меж двух враждебных рас Монголов и Европы.

Когда граф С. С. Уваров, министр народного просвещения в царствование Николая I провозгласил свою «национальную идею» — «православие, самодержавие, народность», — понятие «интеллигенция» еще не было в ходу. Но она уже существовала между двумя полюсами русской жизни — властью и народом. Уж не для того ли существовала, чтобы «заместить» теряющую свою значимость к концу ХIХ века церковь Задача церкви — духовно-религиозное просвещение народа.

Задача интеллигенции — духовно-светское его просвещение.

Интересно, что и тот и другой «орден» направлял свое внимание на народ, а не на власть.

Взаимоотношения власти, государства и церкви в России основательно сложились 300 лет назад, когда Петр I провел церковную реформу, и «…с того времени правительство, не обинуясь, причисляет церковь к числу своих государственных учреждений, а с начала XIX века в официальном словоупотреблении даже самый термин "церковь" заменяется термином "ведомство православного исповедания"» (Н. М. Никольский). Таким образом, церковь никакого влияния на решение государственных дел в России не имеет. И это роднит ее с интеллигенцией, тоже никакого влияния на власть не имеющей. Но ни дворянская, ни разночинная интеллигенция в России никогда не была фанатически религиозна.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 15 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.