WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 27 | 28 || 30 | 31 |   ...   | 57 |

У данного типа героя возникает особая связь с инфернальной стихией.

Во-первых, она подчеркнута через близость его к топографическому низу, земле и передана через описание фигуры: приземистой, «коротконогой», «с жирными, толстыми ляжками»; цвета лица: землистый «коричневый», а «может быть бледный»; одежды: «грязная».

Во-вторых, это толпа, чернь: «человек массы» не выступает в качестве самостоятельной личности, он лишь фрагмент, из которого состоит толпа, это человек улицы) задает инфернальный цвет времени: «серая, чёрная толпа, черный дом, могильно-тёмная, без огней улица, красные, черные флаги» [1, с.

89]. Красный, черный, серый цвет заполняет и природно-космическую сферу:

«серый день, чёрный горизонт, небо чернеет, черно-синее небо, мрак неба, красное зарево» [1, с. 80].

В-третьих, масса распространяет и свой специфический запах. Это запах гниения и человеческих испражнений, пота и грязи.

В-четвертых, толпа рождает звук времени, иронично названный автором «музыка революции». В нём принципиально неразличимы мертвый и живой звук, крик животного и человеческое слово: «рык, храп, дикая игра балалайки, гармони, лай, крик, вскрик, визг, зычный рёв, ор, хохот, вой, гогот, визжание, хрюканье, отчаянный крик, крик пьяного дикаря, дикая музыка, поют в тысячу глоток кто в лес, кто по дрова, вой несущегося автомобиля, грохот грузовика, выстрелы винтовки и мотоцикла, бешеный стук в дверь».

В пространстве этнической жизни «человек массы» смещён на национальную окраину, он функционирует: а) либо за пределами основного этноса:

«Поднялись все азиатцы, всё язычество, зыряне, мордва, чуваши, черемисы...» [1, с. 154]; б) или как отколовшаяся, «шатающаяся», «слабая» часть «русского простонародья», тем не менее отмеченная знаками национальной периферийности: «особи, круто замешанные на монгольском атавизме» [1, с. 196].

В культурно-исторической перспективе мир «человека массы» вынесен за пределы христианской цивилизации: а) мир внехристианский: застывшая, бесчеловечная «Азия»: «И Азия, Азия... Восточный крик, говор...» [1, с. 91];

б) мир дохристианский : дикая языческая «Весь, Мурома, Чудь...» [1, с. 196].

«Человеком культуры» мы назовем героев, относящихся к так называемому «образованному слою»: писатель, журналист, поэт, адвокат. Автор отмечает равнодушие, спокойствие и одновременно «неумеренный оптимизм» данного типа персонажей. Мотивы марионеточности, кукольности, феномены мгновенного «перекрашивания», неестественно быстрого перехода от одного эмоционального состояния к другому, например, от смеха к плачу, элементы ряженья, театральности, лицедейства, принимающие в данном контексте характер оборотничества, выдают принадлежность героя механическому, внутренне неподвижному, т.е. неживому миру. Он «не понимает, не чует» жизни. С другой стороны, «человек культуры» вбирает в себя черты дочеловеческого, живущего примитивными инстинктами, животного мира. Он «пьян, выбрит, сыт – по всему видно, что сыт» [1, с. 97], имеет «розовый» цвет лица, «оживлённый» вид, «огромное толстое тело». Подобная амбивалентность, наделяет героя свободой передвижения в пределах номинации «человек революции», т.е. возможностью перебраться в соседнюю группу. Так, портрет писателя Ауслендера словно списан с предводителя смуты: «Весь какой-то дохлый, с высохшими тёмными глазами, на которых золотой отблеск, как на засохших лиловых чернилах» [1, с. 69].

С «человеком культуры» связаны и мотивы личностной деградации и деперсонализации: «В русской литературе вчера были Пушкины и Tолстые, а теперь почти одни проклятые монголы» [1, с. 121]; «И образовался на земле уже целый легион специалистов, подрядчиков по устроению человеческого благополучия» [1, с. 95].

«Человек культуры» заигрывает с «человеком массы», «державной толпой», выступая в руках революционных вождей инструментом создания и распространения разрушенного «больного» слова. Это слово, оторванное от действительности, жесткая искусственная схема, лишенное текучести, противоречивости, присущей живой жизни: «Я верю в русский народ!», «чудобогатыри», «христолюбивый народ». Это социальный стереотип, мифологизующий и развращающий сознание социальных низов, программирующий деструктивную, в полярных категориях, реакцию на мир. На одном его полюсе расположились «обыватель», «поп», «буржуй», «деспот», «царский опричник», «сгнивший трон Романовых», на другом – «павший борец», «освободительное движение», «свет социализма» и сам русский «народбогоносец». Литература, подмечает повествователь, уже «сто лет» позорит все классы. И по сей день пустое мёртвое слово убивает живое «лжи столько, что задохнуться можно... лгут теперь на каждом шагу» [1, с. l06].

Последствия лжи оказываются губительны для страны. Сфера индивидуального и социального сознания предельно уменьшается: «Да, повальное сумасшествие. Что в голове у народа» [1, с. 140]. Хаос входит в гиперактивное состояние, когда агрессивность хаотического пространства совпадает с редукцией сопротивляемости мертвечине у живых: «ходили в церковь только по праздникам», «ослаб народ» [1, с.79], «все помертвели от страха» [1, с.97].

Во многих сферах бытия происходит увеличение протяженности хаотического пространства свыше разумного предела. Тогда окопы «тянутся на три тысячи вёрст», тогда «Поднялись все азиатцы, всё язычество..." [1, с. 154], тогда (охотой к разбойничьей жизни – М.В.) «снова охвачены теперь сотни тысяч отбившихся отвыкших от дому, от работы и всячески развращенных людей» [1, с. 156], тогда «многомиллионная армия превращается в вооружённую орду» [1, с. 121]. Взрывное нарастание приводит к разрушению сдерживающих границ: «... все преграды, все заставы божеские и человеческие пали...» [1, с. 198], к почти мгновенной «сказочной перемене» («вдруг оборвалась громадная, веками налаженная жизнь» [1, с.122], превращающей пространство жизни в ничем не ограниченное пространство вседозволенности, фантасмогоричности («вакханалия», «оргия», «беснование», «шабаш»), в «полную пустоту мира, необъятную могилу» [1, с. 127].

В зараженном революцией городе пространство жизни предельно сжимается. Сначала «легион», «стадо», «толпа», «чернь», «орда» – всё это названия деперсонализованного тела революционного хаоса, бездушной стихии – заполоняет, омертвляет живое пространство вокзалов, улиц, площадей. После вокзалов, улиц, площадей наступает черёд непосредственного пространства человеческой жизни – его жилища. Дом может быть реквизирован, пуст, охраняться часовыми, которые «сидят у входов в самых изломанных позах» [1, с. 139].

Хаотизация живого пространства городского дома может проводиться с помощью так называемого «уплотнения»; т.е. подселения «трудящихся» [1, с. 102] или бюрократизацией его пространства, превращением Дома в «учреждение», вытеснением из него вещей, связанных с индивидуальной жизнью человека и составляющих важную часть живого пространства, и с «внедрением» безликой «конторской» мебели [1, с. 86]. В Доме создаётся гибельная для человека атмосфера ада, преисподней. Мёртвое пространство маркируется знаками смерти: «какими-то медузами, стеклянными розовыми звёздами» [1, с. 112]. Тем не менее, оно пытается выдавать себя за живое. В вагонах, гостиницах (временное пространство), живут как дома, а внутри на стенах «висят портреты Ленина и Троцкого» [1, с. 89], святых превращённого пространства. В любом случае, пустое пространство грозит живому человеку внезапной смертью: «Николая Филипповича выгнали из его имения. Недавно стали его гнать и с одесской квартиры. Пошёл в церковь горячо молился, – был день его Ангела, – потом к большевикам, насчёт квартиры – и там внезапно умер» [1, с. 169]. Хаос создаёт обстановку общей смерти: «это не жизнь, огромный город не живёт, мёртвый, пустой порт, пустые улицы, мёртвый, зараженный город» [1, с. 156].

Мир одинокой, разобщённой с действительностью, чудом выжившей человеческой личности испытывает «адский нажим» хаоса: «голова горит, мысли путаются» [1, с. 17], «ударило по глазам, остановили как поражённый молнией» [1, с. 179], «точно эфиром опоены», «мы забиты, замордованы», «восприимчивости не хватает», «омертвление головы». И все-таки, хаосу не удаётся добиться полного бесчувствия человека. Одинокий, живой человек «плачет и кричит» от боли и сострадания, «чувствует» прошлое и настоящее.

Он не становится элементом хаоса, а превращается в локальный, замкнутый, до предела сжатый центр жизни. Не занятыми остаются и последние крепости – молитвенные дома: «Так всё жутко и гадко вокруг, что тянет в церкви, в эти последние убежища, ещё не залитые потоком грязи, зверства» [1, с. 102].

Таким образом, революционный мир разоблачается И.А. Буниным как мир ложных, мнимых, антихристианских ценностей. В этом контексте немногие, сохранившие верность разрушенному культурному космосу, христианскому в своей основе, осмысливаются автором как первые христиане, а церкви синонимичны древним катакомбам, в которых гонимые укрываются от устроенной самим Дьяволом охоты на человека и на гуманистические ценности.

1. Бунин И.А. Окаянные дни // Бунин И.А. Избранное. – М., ОБРАЗ ДЕНЕГ В СОЗДАНИИ КОММУНИКАТИВНОГО ПРОСТРАНСТВА В ОЧЕРКАХ М.А. БУЛГАКОВА Меринов Валерий Юрьевич Белгородский госуниверситет Ключевые слова: символический образ, публицистика, Булгаков.

Key words: symbolic image, publicism, Bulgakov.

Изучение творчества М.А. Булгакова имеет достаточно долгую историю и представлено известными именами М.О. Чудаковой, А.М. Смелянского, В.Я. Лакшина, Е.А. Яблокова, Б.В. Соколова и других исследователей. Но в исследованиях наследия М.А. Булгакова публицистика 1920-х годов занимает весьма скромное место. Это не удивительно. Рефреном через все булгаковедение проходит мысль о прикладном характере журналистского творчества писателя. Чем была для М.А. Булгакова журналистская работа На этот вопрос исследователи отвечают чаще всего так: литературная поденщина, часто имеющая ценность не сама по себе, а в приложении к другим объектам изучения, например, таким, как биография писателя в 1920-е годы, раскрывающая некоторые страницы трудной, наполненной борьбой за выживание в новых, опасных для творчества и самой жизни условиях (М.О. Чудакова, Б. Мягков, И. Попов, В. Петелин и др.). Другой подход к журналистике М.А. Булгакова направлен на поиск отдельных фрагментов, из которых будущий автор «Белой гвардии» и «Мастера и Маргариты» создаст свои величественные романные конструкции (М.О. Чудакова, Я. Платек, Ю. Смирнов, В.В. Новиков и др.). При таком подходе журналистика рассматривается лишь творческой лабораторией к будущему творчеству больших форм – романному и драматургическому.

Конечно, публицистика, являющаяся начальным этапом творческого пути Мастера, не могла не отражать важнейших жизненных реалий писателя или не быть той мастерской, в которой оттачивался его талант. Однако при внимательном изучении публицистики М.А. Булгакова становится очевидной её относительная творческая самостоятельность в массиве всего творчества.

Так, например, в публицистике существует ряд тем, мотивов, которые в дальнейшем или не получили развития вовсе, либо их оценка была Булгаковым изменена, причем это изменение шло по направлению от изначально оригинальной трактовки мотива к вполне традиционной для всей русской культуры в целом. Эта участь ожидала и мотив денег, мотив чрезвычайно важный в русской культуре и в творчестве самого Булгакова.

В русской литературе деньги – мощнейшее средство разрушения человеческого коммуникативного пространства. Это разрушение идет как по вертикали (результатом его является расслоение между социальными группами, между властью и гражданином, и даже между человеком и Богом), так по горизонтали в пространстве индивидуального межчеловеческого общения.

Деньги – барьер, часто непреодолимый, на пути человека к человечности.

Деньги, как, впрочем, и другие материальные ценности, провоцируют русского человека к проявлению асоциального поведения, к разрыву с другими людьми, к отпадению от человеческого в самом себе, открывают путь к бездуховному бытию героя. Вряд ли стоит доказывать, насколько эта точка зрения является распространённой в отечественной литературе. Достаточно вспомнить такие хрестоматийные примеры, как пушкинские Герман и скупой рыцарь, целый ряд гоголевских персонажей – Чичиков, Городничий, Плюшкин и Иудушка Головлев Салтыкова-Щедрина. Более того, целые литературные направления выстраивали свою тематику на антипатии к материальному достатку и к деньгам, в частности. К таким можно отнести не только соцреа лизм, что вполне объяснимо социальным заказом, но социальнопсихологический реализм XIX века, романтизм, отчасти и сентиментализм.

Да и сам Булгаков уделил в творчестве немало места «Иудину греху».

В романе «Белая гвардия» такие персонажи как «малосимпатичный», «буржуй», Василиса, Тальберг, уносящийся из обреченного Города на германском «денежном» поезде, продажный гетман «всея Украины», так или иначе противостоят семье Турбиных. В «Мастере и Маргарите» на сцену выведен и сам архетипический герой Иуда, обладающий одной страстью – «любовью к деньгам», и его многочисленные двойники в московском и ершалаимском мирах романа.

Тем не менее, в своих очерках 1920-х годов М.А. Булгаков переосмысливает общепринятую парадигму и предлагает необычный взгляд на отношения человек – деньги. Из средства разрыва человеческих связей деньги превращаются в один из мостов между людьми, символов налаживания жизни.

Причем, деньги «работают» в нескольких коммуникативных направлениях.

Деньги связывают настоящее и будущее, придают уверенность, что завтра всё будет, так как задумано человеком сегодня. «Итак, – пишет Булгаков в фельетоне этих лет, – с гимназией было покончено. О восемь лет учения! Сколько в них было нелепого и грустного и отчаянного для мальчишеской души, но сколько было радостного. Главное, вечный маяк впереди – университет, значит, жизнь свободная, – понимаете ли вы, что значит университет Закат на Днепре, воля, деньги, сила, слава» [1, с. 11].

Москва 1920-х. НЭП. Обладатели денег вызывают у молодого автора не чувство классовой ненависти, а почти восторг. Это восторг человека, пережившего лихолетье военного коммунизма.

«– Сколько вы получаете жалованья — спросил я у обладателя сокровища.

… Но богач не обиделся. Напротив, мой вопрос ему польстил почему-то.

... Э... пустяки. Два, три миллиарда,— ответил он, посылая мне с пальца снопы света.

… Нэпман понял, что он находится в компании денежных младенцев, и решил поставить нас на место.

— Приходит ко мне в трест неизвестный человек, — начал он, поблескивая черными глазами, — и говорит: «Возьму у вас товару на 200 миллиардов. Плачу векселями». Позвольте, — отвечаю я, — вы — лицо частное...э...

Pages:     | 1 |   ...   | 27 | 28 || 30 | 31 |   ...   | 57 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.