WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 26 | 27 || 29 | 30 |   ...   | 57 |

«Человеческий дух <...> есть своя собственная идея, а не идея рода; поэтому он способен к индивидуальному развитию, к свободному избранию и к свободной постановке цели жизни и деятельности. Как богоподобный, он развивается под нравственными идеями, а не только под физическими влечениями: свой союз с родом он определяет, на основаниях физических, нравственными отношениями правды и любви» [3, 140]. Отсюда следует опровержение нигилистической теории о материальном происхождении нравственности и изменениях понятия о добре и зле в зависимости от экономической формации, в которой пребывает общество. Юркевич, напротив, утверждает априорность законов любви и правды в независимости от чисто внешних условий. Человек чувствует различие между добром и злом изначально, и это заставляет его следовать нравственным законам.

Поступая вопреки этим законам, он сознает свою неправоту и греховность, несмотря на внешние обстоятельства, которые могли бы оправдать индивида.

Юркевич совершенно отвергает тезис Чернышевского: «Добрым человек бывает тогда, когда для получения приятного себе должен делать приятное другим, злым бывает он тогда, когда принужден извлекать приятность себе из нанесения неприятности другим» [2, 290]. Юркевич иронически замечает, что по теории Чернышевского было бы гораздо логичнее называть добрым или злым не человека, а обстоятельства, которые на него влияют. Философ утверждает, что поступок, вернее его нравственная ценность, определяется внутренним побуждением, по которому этот поступок совершен. «Поступок добр и вменяется человеку в личную заслугу не потому, что человек этим поступком хочет доставить себе удовольствие, и для его достижения поневоле делает приятное другим, но потому, что он свое стремление к удовольствию ограничивает нравственной идеей справедливости: он не хочет доставлять удовольствие себе, оскорбляя права другого <...> он хочет быть в этом случае справедливым, и собственно только это составляет нравственное явление в целой, сложной системе действий и поступков, относящихся к этому случаю» [3, 165-166].

Юркевич резко противопоставляет друг другу физическое и духовное удовлетворение, если первое вполне доступно и животным, то второе – только человеку, так как он единственный может размышлять о духовных проблемах. Высшее этическое удовлетворение человек находит в признании религиозного смысла жизни: «Чистейшая христианская нравственность указывает человеку на благо, которое он должен найти в Боге: радость или светлое настроение духа в настоящем, надежда в будущем, блаженство в вечности – таковы состояния, неразлучные с этой нравственной деятельностью» [3, 172].

Только вера и нравственность, трактуемая как некий априорный абсолют, делают, по мнению Юркевича, человека истинно духовным существом, что позволяет считать основой нравственности осознание себя автономной духовной личностью и признавать такую же личность в другом.

По мнению философа, такой подход отвергает теорию разумного эгоизма, поскольку она призывает рассматривать другого не как субъект, а как объект.

По теории разумного эгоизма добрый поступок закономерен лишь при условии полезности его. Общее благо, утверждает философ, не умозрительный идеал, созданный человеком, а высший духовный закон, существовавший в человеке еще до того, «когда он в первый раз обратил отчетливое внимание на свою жизнь и деятельность». Юркевич делает вывод о том, что жертвенность, желание служить бескорыстно другому, наконец, осознание непреложности нравственного закона не поддаются объяснению материалистическому. Христианский дуализм Юркевича выражает квинтэссенцию полемических взглядов представителей почвеннического лагеря.

Идейно-философский спор между Чернышевским и Юркевичем выявляет ядро концептуальных противоречий между материалистами (не только революционными демократами, но и либералами) и представителями русской почвеннической интеллигенции. Те, кто отверг Бога как данность, неизбежно приходили к «чистому гуманизму» и «социальной гармонии».

Либералы и в наше время в основу своих идеологических построений ставят схему: личность – гражданское общество – государство, отдавая безусловное преимущество индивиду как универсальному потребителю материальных благ и продукции массовой культуры. Носители леворадикальной идеологии ставят коллектив на первое место, а индивидуум должен подчинять свои личные цели общественным. Государство в этой схеме играет роль машины принуждения, поддерживающей систему. И та, и другая концепции рассматривают нравственность не как данность, а как порождение общественных отношений.

Нравственность может изменяться под влиянием технического прогресса и изменения материального базиса общества. Православные христиане рассматривают общество с точки зрения неизменного духовно-нравственного абсолюта – Бога. Основную задачу человека в земной жизни они видят в самосовершенствовании и духовном приближении к этому абсолюту. Задачей общества и государства является, с их точки зрения, создание такого нравственного климата в человеческом общежитии, который строится на принципе взаимного братства и поддержки друг друга и дает возможность каждому человеку в душе его усовершенствоваться и приблизиться к Богу.

_ 1. Зеньковский В.В. История русской философии: В 3 т. – Т. 2. – Л.: Эго, 1993.

2. Чернышевский Н.Г. Антропологический принцип философии // Полн. Собр. Соч.: В 50 т. – Т. 7.

3. Юркевич П.Д. Наука о человеческом духе // Философские произведения. – М.:

Правда, 1990.

ТИПОЛОГИЯ ГЕРОЕВ В ДНЕВНИКОВЫХ ОЧЕРКАХ И. А. БУНИНА «ОКАЯННЫЕ ДНИ» Меринов Валерий Юрьевич Белгородский госуниверситет Ключевые слова: Бунин, очерк, «Окаянные дни».

Keywords: Bunin, sketches, «Dumned days».

Книга очерков И.А. Бунина «Окаянные дни» написана в 1918-1919 годах. Она представляет собой уникальное произведение, соединяющее документальную точность дневника и высокое литературное мастерство. Из всего многообразия героев, выведенных автором в своем дневнике, определенно и четко выделяются четыре главных типа персонажей, непосредственно участвующих в описываемых событиях – это три представителя революционной партии: предводители революции, представители русской интеллигенции (или «человек культуры»), «человек массы» – и один тип героев, представляющий мир, альтернативный большевистскому.

В «Окаянных днях» болезнью революционного хаоса охвачены обширные сферы национально-государственной, социокультурной, природнокосмической жизни страны. Противостояние хаоса и космоса пронизывает всё художественное пространство произведения и реализуется как оппозиция центра (географического, историко-культурного, антропологического, интеллектуально-смыслового и т.д.) и периферии. Так, например, мёртвое пространство хаоса топографически отграничено от живого: а) по горизонтали:

находится на максимальном отдалении и к тому же отгорожено барьером:

«заграница» (центр – вся Россия), б) по вертикали: дыра, вкрапление хаоса в самом пространстве жизни, её преисподняя, четвёртое измерение: «подполье», «жёлтый дом», «тюрьма» (социальная оппозиция верх-низ), в) одновременно по горизонтали и вертикали: «окопы» – «ямы» «на западе».

На периферии собственно человека как биологического вида существуют носители духа разобщённости и некоммуникабельности – предводители революции. Они находятся где-то за гранью самой жизни и приобретают в очерках Бунина устойчивые демонические, инфернальные черты. Во внешнем облике предводителя революции, профессионального революционера, комиссара, студента отсутствуют знаки довольства, сытости, подчёркнутого богатства, пышности телесных форм. Скорее, наоборот, в нём нет никакой телесности, т.е. нет даже того бесконечно малого, что могло хотя бы внешне связать его с миром живых людей. Он противоестественно бестелесен, почти прозрачен, как призрак или демон. Он «худ смертельно» [1, с. 138], наделён «цыплячьим», безжизненным телом с «ногами как у скелета» [1, с. 186]. Лицо «бледное» «впалое», «голое, бритое», «черты лица до неправдоподобия тонки, остры» [1, с. 138] видны «золотые зубы», глаза невидящие «дико расширенные» [1, с. 138], «большие, тёмные, кокаинические» [1, с. 117]. Автор рисует портрет ожившего скелета, упыря, душегуба, во внешнем облике которого выделяются неестественно огромными размерами орудия убийства: «огромный револьвер» [1, с. 115, 117], «громадный браунинг» [1, с.186]. Поздними тёмными «жутко мистическими» вечерами «осатаневшие от пьянства и кокаина» [1,с. 194] на «бешеных автомобилях» с «разряженными девками» – ведьмами люди-демоны «носятся с воем и рёвом» «по пустым улицам» [1, с. 117], слетаются на шабаш. В местах, где собираются демоны, как и полагается в бесчеловечном пространству, царит атмосфера ада, всеобщего беснования: «неслась какая-то дикая музыка, пляска, раздавался отчаянный крик пляшущего, которого точно резали...» [1, с.156], бешеное отчаянное веселье в смраду «горящей», «пылающей» от люстр преисподней, «видны стены, увешанные чёрными знамёнами, на которых белые черепа с надписями: «Смерть, смерть буржуям!» [1, с. 103]. Это персонификация зла, оно гибельно, смертельно и напрочь лишено романтического обаяния высокого демонизма.

Завладевшие миром призраки строят новый, невиданный, выдуманный мир функционирующей пустоты, якобы жизни: «В Москве жизни не было, шла сумасшедшая по своей бестолковости и горячке ИМИТАЦИЯ – какогото будто бы нового строя, нового чина и даже парада жизни» [1, с.122].

Чтобы представиться живым, мертвец разворачивает бешеную деятельность: «Непрерывно шли совещания, заседания, митинги, один за другим издавались воззвания, декреты...» [1, с.122], он сверхподвижен: «бегает, вертится, несётся» [1, с.99]. Фальшивость этой деятельности проявляется в бесчеловечном ее содержании: «жажда раздуть бурю» [1, с. 182], тупых распоряжениях, несообразных поступках. Результатом её становится построенный мир, в котором всё вверх дном, шиворот-навыворот, мир зазеркалья. Это мир-перевёртыш, оборотень.

Согласно законам инобытия, король «обратного мира» – шут, которому власть позволяет радикально расширить аудиторию и дурачить массы людей.

«Неправдоподобно глупо», по мнению автора, командуют большевики. Образчики глупости демонстрируются по всему тексту (чего стоит одно только объявление войны Румынии). Но в изнаночном царстве глупость легко маскируется под мудрость, трусость выдаётся за храбрость. Эта лёгкость объяснима тем, что в царстве теней лицедейством охвачены все участники действа, происходит карнавализация самой действительности, массовое плутовство призраков. В мире с опрокинутыми, перевёрнутыми ценностями успех может принести только изворотливость, ловкачество, умение перевоплотиться, вовремя оборотиться.

Властитель иномира разоблачается и как лженаследник, подложный царь, выскочка, самозванец: «ведь мы только демонстрацию хотели и вдруг...» [1, с. 89], верховный лжец, который под «издевательской вывеской:

«Свобода, братство, равенство, социализм, коммунизм!», крепко «усевшись на шею народа», готовит ему «новое рабство» [1, с. 154].

Эпицентр бесовского верчения, вихря неподвижен: «Ленин в Москве, сидит в Кремле, поэтому-то и объявлен Кремль на осадном положении» [1, с. 78].

«Наглухо запертый Кремль» [1, с. 199] – самый центр преисподней, мнимое пространство, фантастический провал: «Ленин-то, говорят, ненастоящий – энтого давно убили настоящего-то» [1,с. 79].

Ленин разоблачается и как Лжехристос, т.е. Антихрист (не случайно календарь его жизни соотнесён с Христовым). Oн появляется в Москве в качестве пророка нового учения на страстной неделе. Однако, вместо самопожертвования, сам готов распять половину населения и завладеть миром силой, хитростью и соблазном, т.е. принять все дары евангельского Дьявола:

меч, хлеб, власть.

Так называемое «передовое» сознание энтузиаста революции в «Окаянных днях» получило трактовку как мелкое, корыстное, пошлое, самолюбивое и утробное. Поэтому предводителям смуты оказались понятны и близки интересы подручного революции, выходца из народа: солдата-дезертира, праздно шатающегося мужика, рабочего, которого они «знают, чем соблазнить». Условно эту номинацию можно назвать «человеком массы». Подкуп утробы – главный и единственный рецепт для соблазнения человека массы:

«Им (рабочим – М.В.) поминутно затыкают глотку какой-нибудь подачкой, поблажкой, и три четверти народа так: за подачки, за разрешение на грабёж отдаёт совесть, душу, Бога...» [1, с.167]. В «человеке массы» подчёркнуто плотское, утробное начало. Он «пьян, сыт, самодоволен». В чертах лица«морды», как правило, выделены «большие скулы, грубая нижняя челюсть» [1, с. 195], т.е. то, что говорит о максимальной приспособленности к перерабатыванию пищи: он постоянно «жует, жрёт, щёлкает подсолнухи, лопает колбасу» [1, с. 155, 184], в состоянии кратковременного покоя работу челюстей может заменить «игра желваками».

Предводитель, вместе с соблазняемым героем, образуют взаимосвязанную и взаимозависимую пару, парный образ: начальник – подчинённый, комиссар – красноармеец, оратор – слушатель. Впрочем, чётких границ между номинациями не существует. Персонажи могут сочетать качества обеих категорий. Подтипы человека-революции подведены под один знаменатель:

БЕСЧЕЛОВЕЧНОСТЬ.

Предводитель беспощаден как хищное животное, и «человек массы» наделён признаками, безнадёжно отдаляющими его от мира живых. Он слеп, наделён незрячими глазами: «Чудь белоглазая, глаза белые, глубоко сидящие, мутные» [1, с. 73], глух: герои не способны слышать собеседника, их способ общения: а) крик или слово, распавшееся со смыслом и даже формой: «рёв, рык, хохот, гогот вой, визг, хрюканье...»; б) немота, то есть предельно опустошенное слово, которое утратило даже звук: «тупо молчит»; г) область ненормативной или не к месту употребляемой лексики. В словарь периферийной лексики входят: арготизмы, жаргонизмы, канцеляризмы (казённо бездушное слово), диалектизмы, варваризмы. Наконец, это пространство искажённого, «больного» слова, мир языковых нелепостей «заборной литературы».

Интеллектуальный мир «человека массы» – это периферия человеческого сознания, он находится вне категорий разумности, здравомыслия. Вот несколько примеров из его словаря: «сумасшествие, бестолковость, глупость, тупость, бессмысленное неистовство, помешательство, беспечность, праздность, легкомысленность, род нервной болезни, неправдоподобно глупо, исступление, острое умопомешательство». Таким образом, человек массы достигает почти полного бесчувствия мертвеца: «мужик тупо слушает, тупо глядит, мёртво, идиотски улыбается...» [1, с. 76], «лицо, точно вырублено из дерева» [1, с. 65]. В данном контексте герою не добавляет человечности и его увлечение алкоголем и наркотиками.

Pages:     | 1 |   ...   | 26 | 27 || 29 | 30 |   ...   | 57 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.