WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 16 | 17 || 19 | 20 |   ...   | 29 |

Изначально все возможные смыслы мира как-то соотнесены с линейным континуумом Кантора, т. е. смыслы мира спрессованы так, как числа на действительной оси. Спрессованность смыслов – это не распакованный (непроявленный) мир – семантический вакуум. Зацепимся за эти две мысли Налимова.

Во-первых, сразу ясно, что семантический вакуум есть актуальная бесконечность. В терминологии Г. Кантора, консистентное означает завершенное множество в качестве готовой совокупности. Многие положения, справедливые для конечного, – часть меньше целого, существование минимума и максимума, коммутативность, – не могут быть перенесены непосредственно на бесконечное. По словам Д. Гильберта, теория множеств ближе стоит к общефилософским приемам мышления и в новом свете ставит весь комплекс вопросов, касающихся бесконечного.

Ален Бадью верно отмечает, что даже древний вопрос о бытии как таковом – не только вотчина философии. Это вопрос из области математики (Бадью А. Манифест философии. СПб., 2004, с. 11).

Первый вывод, который напрашивается сам собой, состоит в утверждении, что семантический вакуум есть виртуальное, как его понимал Ж. Делез. Надо отдавать себе отчет в том, что онтология виртуального возможна только на математической основе и не может обойтись без базовых утверждений теории множеств. Меня пока не интересует то, как распаковывается семантический вакуум. Важно установить общие принципы работы с виртуальным. Анализируя тексты Лейбница, Делез показал:

1) виртуальное – это идеальное по преимуществу, т. е. является предметом феноменологии;

2) мир есть не что иное как виртуальное, актуально существующее лишь в выражающей его душе человека. Это и есть смысловой вакуум до того, как чтото понято;

3) виртуальное и имплицитное используются Лейбницем как синонимы;

4) виртуальное трудно локализуемо, т. е. представляет собой область скрытого смысла в его актуальной бесконечности;

5) «возможное» противостоит «виртуальному». Переход «возможного» в «действительное» – это «осуществление». «Возможное» всегда строго детерминировано в своем становлении «действительным». Спектр возможностей в каждый конкретный момент объективного времени не безграничен. В точке бифуркации осуществление одной из возможностей случайно. Это обстоятельство имеют в виду, когда говорят: «Все возможно».

6) Переход «возможного» в «действительное» – это переход конечного в конечное.

Ведь возможность полностью исчерпывается в осуществлении, а, не будучи осуществлена, просто исчезает, пропадает в небытии.

7) Реализация «виртуального», его переход в «актуальное», есть переход бесконечности в бесконечность. Напомню известный пример Делеза о Боге, восходящий к философии иезуитов, т. е. «второй схоластике». Бог виртуален, т.

е., в качестве смысла, никогда недосягаем и непостижим. Бог сокрыт от нас, но как-то выражает Себя в мире, т. е. обнаружим. Понимание каждого конкретного Его действия в мире, если оно идентифицировано или предполагается в качестве Божественного действия, стимулирует бесконечное размышление о нем. Так и любой конкретный, выявленный нами смысл, тоже составляет тайну, ее нельзя полностью раскрыть, но можно весьма плодотворно думать о ней. В. В. Налимов пишет, что в тексте смыслы всегда оказываются заданными избирательно. Нам не дано знать все. Знать все – значит не знать ничего. Семантика каждого текста задается своей функцией распределения вероятности. Мы вылавливаем из смыслового пространства текста лишь то, что способны/хотим выловить.

Функция распределения определяется Налимовым в качестве «окна», через которое мы всматриваемся в семантический мир. В моем сознании последнее утверждение ассоциируется с комментарием Симпликия к «Физике» Аристотеля. Симпликий пояснял, что различные «теперь» можно сравнить с окнами, сквозь которые человеку видны просветы в вечность. Но вечность является прообразом, а момент «теперь» – ее подобием. Ведь вечность, в темпоральном аспекте, есть непротяженное настоящее. Вероятнее всего, здесь имеет место фрактальный самоповтор. Необходимо отказаться от пространственного образа бесконечного как беспредельного. В определенных границах бытийствует бесконечное. Не в отношении ли именно такого бесконечного справедливы принципы теории фракталов Положение пределов не подразумевает ограничение бесконечного, а лишь – локализацию в том смысле, что у бесконечного нет протяженности. Смысл доходит сразу и целиком, в одно мгновение. С другой стороны, смысл просачивается в сознание, как капли дождя сквозь крышу (Тибор Фишер «Идиотам просьба не беспокоиться»). Он обладает консистентностью. По словам Лосева, бесконечность есть наиболее яркий принцип, который отличает смысловое бытие от вещественного. Реальность, с которой имеет дело человек, телесна и осмысленна. Можно в теории отделить смысл вещи от самой вещи, мыслить его как феномен. Но обратное невозможно. Мир, покуда он в каком-то аспекте не осмыслен человеком, для него и не существует. В этом, на мой взгляд, еще один рациональный аспект кантовского различения «вещи самой по себе» и «явления».

8) «Виртуальное» и «потенциальное» – синонимы только в научном, но не философском дискурсе. Научный дискурс описывает состояния вещей, т. е.

конечное. Научный термин имеет свое значение в зависимости от денотата.

Словосочетание «физическая бесконечность» не является термином, т. к. не имеет референта. В предметно-онтологическом смысле «физическая бесконечность» не существует, не является предметом исследования физиков.

Природа обнаруживает себя перед физикой только в виде конечных объектов.

Для физика «бесконечность» сходна с мнимой единицей, играющей вспомогательную теоретическую роль. Но за пределами теории у нее нет никакого соответствия. «Виртуальное» получает свой концептуальный статус только в рамках философского знания.

Вы спросите: какое отношение все это имеет к теории шумов Здесь необходим историко-философский экскурс. Том Рокмор справедливо замечает, что попытка отделить философию от истории философии ошибочна, ибо, в конце концов философия и ее история – это два аспекта единого процесса (Рокмор Т. Гегелевская циркулярная эпистемология как антифундаментализм // Историко-философский ежегодник 91, М.,1991, с.200).

Привожу данное высказывание лишь для того, чтобы продемонстрировать специфику своего метода. Историко-философский материал, как материя мысли теоретика, необходим для тончайшей нюансировки и перестройки кода предшествующей традиции. Таким образом, традиция встраивается в ход моих мыслей, выявляя в себе все допустимые и нужные мне аспекты смысла. Ницше ведь справедливо говорил об особой безнравственности творца. Тот, кто должен создавать, всегда разрушает. Так действовал и Кант, когда использовал платоновский термин «идея», придав ему новое значение.

Нам близок образ ума философа как многорукого киборга, создающего свои произведения (в качестве носителей определенного настроения, над которым мыслитель не властен) из подручного материала. «Десятки рук, манипуляторов, оканчивающихся щипчиками, буравчиками, ножами, миниатюрной циркулярной пилой, бормашиной дантиста… Пожелтевшая детская перчатка, граненая хрустальная пробка от какого-то флакона с исчезнувшими духами, безрукая кукла с лицом из французского фарфора, толстая оправленная в золото черная ручка с золотым пером, прямоугольные сегменты перфокарты, мятая красно-зеленая змея шелкового галстука…Бесконечный медленный рой. Кружащиеся мелочи, хлам…» (Гибсон У. Граф Ноль. Мона Лиза овердрайв. М., 2003, с. 226-227) Здесь необходимо обратиться сначала к философии стоиков. Такие тонкие мыслители, как Хрисипп и Посидоний разработали ряд совершенно новых для античности понятий, в частности, утверждая универсальность термодинамических процессов. Особенно Посидоний должен быть отнесен в лемовской классификации к гениям второго рода, т. к. значение его идей становится ясным только сегодня.

У стоиков активным связующим элементом мироздания выступает всепроникающая пневма. Стоики называли и две функции пневмы. Первая функция – напряжение (tonos) как количественная характеристика глубокой внутренней связи материальных тел и залог их стабильности. Именно функция напряжения придает динамический характер бытию, а учение стоиков в данном аспекте напоминает концепцию физического поля в современной науке.

Второй функцией пневмы стоики называли способность придавать всем материальным вещам печать их специфических качеств. Особый интерес для нас представляет, описанное стоиками особое свойство пневмы, ее способность к так называемому «тоническому движению». Это движение напоминает самовибрацию, что подразумевает сосуществование движения и покоя в одной и той же сингулярной точке (Степнова А. С. Философия Древней Стои. СПб., 1995, с. 208-211).

Те же идеи легко переносятся на смысловой вакуум. Возбужденный смысловой вакуум также способен к тоническому движению, находится в состоянии самовибрации, дрожит, как струна, т. е. производит шум! Такой шум может быть интерпретирован как сосуществование всех смыслов в одной и той же сингулярной точке. Мелодии возникают позднее, когда мы выставляем фильтры восприятия.

Поразительно, но такой шум как раз и не имеет источника. Ведь шумит нераспакованный семантический вакуум.

Здесь у меня возникла другая ассоциация: недавно группа западных ученых получила акустическую картину Вселенной. Их поразило, насколько такой шум отличается от пифагорейской музыки небесных сфер. Этот звук, честно говоря, разочаровывает. Видимо, все время ждешь чего-то другого. Но в случае с космологической акустикой, мы имеем эхо минувших процессов, того, чего уже давно нет. Шум, навеки канувших в Лету эпох, наконец, достиг нашего слуха. В случае семантического шума, не имеем ли мы дело с предвосхищением грядущих смыслов « Мы были с ним над пропастью, у края // И страшный срыв ревел у наших ног, бесчисленные крики извергая…» Ю. Кристева заимствовала из платоновского «Тимея» понятие «chora». Если у Платона «хора» – не образец и не копия, но то, что предшествует и лежит в основе всякого оформления, то «хора» у Кристевой – не знак и не позиция, но сам процесс артикуляции, который сущностно мобилен. Поскольку процесс означивания – это всегда вопрос позиции, то семиотический континуум должен расколоться, чтобы совершился акт сигнификации. «Хора» соответствует «стадии зеркала», «воображаемому» в терминологии Ж. Лакана, которой и придерживается в данном контексте Ю. Кристева.

Кристева считает «стадию зеркала» решающим шагом, открывающим путь для конституирования всех объектов, которые с этого момента должны быть выделены из семиотической «хоры». Как только субъект вступает в «символический порядок», т. е.

навязанную обществом сферу языка, «хора» более или менее успешно подавляется. С этого момента начинается знаменитое лингвистическое принуждение, «власть языка».

Ролан Барт недаром называл язык «фашистом». Ведь смысл фашизма состоит не в запрещении говорить что-либо, а в принуждении говорить строго определенным образом. Символический порядок рассматривает «хору» как внешнее давление на язык, как противоречия, лакуны, умолчания.

С точки зрения Ю. Кристевой, «хора» представляет собой ритмическую пульсацию, а не новый, альтернативный язык. Значит «хоре» присуще тоническое движение! Проявлениями «хоры» являются, в частности глоссалии, т. е. говорение на несуществующих языках, случающиеся в мистическом трансе или при некоторых видах психических расстройств. Кристевой понадобилось понятие «хоры», чтобы прояснить свою концепцию «плавающего означающего» и природы поэтического языка.

В интерпретации М. Николчиной «хора» становится динамическим принципом, компенсирует хрупкость и «бессилие» символического (т. е. Логоса) архаической мощью материнского «Вместилища». «Неуверенность» в вечности и превосходстве Логоса черпается в основополагающем доверии к материнскому, что его поддерживает.

На наш взгляд, Николчина попадает здесь в ловушку языка. Определение «хоры» как Великой Матери сводит на нет все усилия Кристевой по деконструкции платоновского проекта. Нельзя присваивать гендер тому, что предшествует процессу означивания. Ведь именно к этому побуждает нас символический порядок. Ему нужно, чтобы мы вернулись к дихотомии мужского / женского как активного / пассивного, и даже смена знаков ничего не меняет.

Существует реальная проблема отсутствия надгендерного языка необходимого для того, чтобы адекватно повествовать о «хоре». Частично эту трудность можно снять, используя опыт сетевых сообществ.

Так писательница Сью Томас использует в своей книге язык «спивак», придуманный математиком Майклом Спиваком. Спивак – способ маркирования людей, с которыми встречаются в Сети и пол которых неизвестен (вместо he-she – E, his-her – Eir) (См.: Бернштейн А.. Антропология юзеров // Компьютера, 2004, №28, с.45).

Можно предположить, что и «хору» более верно маркировать Е в силу ее консистентности. Правда, кристевская «хора» не предлагает никаких онтологических оснований, но становится частью процесса означивания, единственной конкретной универсальности, определяющей говорящее существо.

«Хору» нельзя мыслить в рамках классического «дискурса сущности». При этом подчеркивается, что процесс означивания протекает в «пустоте». В последних работах Кристева продвигает эту идею через платоновский миф о пещере: аутичное тело есть «пещера» чистого чувствования или сон без сновидений. Аутичное тело отличает нулевой уровень процесса означивания. Последний же может быть запущен только упорядочениями «хоры». Понятие пустоты, лежащее в основе означивающих структур, маркирует еще одно отклонение от платоновского проекта (Николчина М. Значение и матереубийство. Традиции матерей в свете Юлии Кристевой М., 2003, с.73-75).

Для нас «хора» и есть виртуальное, «пустота», имеющая динамическую природу, семантический вакуум, обладающий своеобразным звучанием. Конкретный язык – это фильтр, процеживающий «хору» и создающий определенную языковую картину мира. Необходимо в будущем создать градацию распакованности семантического вакуума, исходя из разновидностей шумов.

Методологическое значение понятия «хоры» состоит в том, что оно показывает виртуальное не в качестве резервуара или пакета с готовой продукцией. Взгляд на виртуальное, как на хранилище готовых смыслов, естественен, с точки зрения символического порядка. Ведь последний стремится адаптировать «хору», свести ее к совокупности дозволенной языком семантики и аксиологии. «Хора» же играет подрывную роль по отношению к символическому порядку и через поэзию демонстрирует свою несводимость ни к чему конечному.

Pages:     | 1 |   ...   | 16 | 17 || 19 | 20 |   ...   | 29 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.