WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |

Здесь началось для меня то, что я назову вторжением сна в действительную жизнь. Начиная с этой минуты, все принимало для меня двойственный вид, — но так, что в моих рассуждениях всегда была логика, и моя память сохранила самые мелкие подробности всего, что со мной происходило. Мои действия, с виду безумные, были все же подчинены тому, что человеческий разум называет иллюзией… Видя, что его усилия бесполезны, мой друг оставил меня, без сомнения, считая, что я подвержен какой-нибудь неотвязной идее, которую успокоит ходьба. Оставшись один, я с трудом поднялся и направил свой путь к звезде, не переставая следить за ней глазами. Я пел, продолжая итти, мистический гимн; мне казалось, я слышал его в каком-то другом моем существовании, и это наполняло меня несказанной радостью. В то же время я снял мои земные одежды и разбросал их вокруг себя. Дорога, казалось, все время поднималась, а звезда увеличивалась. Затем я остановился с простертыми руками, ожидая минуты, когда душа моя отделится от тела, магнетически привлеченная лучем звезды. Тогда я почувствовал дрожь; сожаление о земле и о тех, кого я на ней любил, охватило мое сердце, и я стал так горячо умолять Духа, привлекавшего меня к себе, что мне показалось, будто я опять вернулся к людям. Солдаты ночного обхода окружили меня. У меня явилась тогда мысль, что я сделался очень большим, и что, весь наполненный электрическими силами, я стану опрокидывать все, что приблизится ко мне. Было что-то комическое в той заботе, с какой я старался беречь силы и жизнь солдат, которые меня подобрали… Распростертому на походной кровати мне казалось, будто небо разверзается и раскрывается в тысяче образов неслыханного великолепия… Множество кругов расходилось в бесконечности, как круги, образующиеся в воде, взволнованной от упавшего в нее тела;

пространства между кругами, наполненные лучезарными Фигурами, различно окрашивались, сдвигались и вдруг расплывались, и некое божество, всегда одно и то же, показывало скрытые маски своих различных воплощений и после того исчезло, неуловимое, в мистическом блеске неба Азии.

Это небесное видение… не сделало меня чуждым тому, что происходило вокруг меня… Я слышал, как солдаты разговаривали о незнакомце, задержанном ими, как и я. Его голос слышался в той же зале. Вибрация этого голоса была так странна, что мне казалось, будто он выходит из моей груди, и моя душа раздваивается, так сказать, — ясно разделяясь между видением и действительностью. Одну минуту у меня явилась мысль обратиться, собрав все силы, к тому, о ком шла речь, затем я задрожал, вспомнив очень известную в Германии легенду, говорящую, что каждый человек имеет двойник, и, что, когда он его видит, смерть близка. — Я закрыл глаза и впал в беспорядочное состояние духа, когда Фантастические и реальные лица, окружавшие меня, разбивались на тысячи бегущих образов. Одну минуту я видел около себя двух друзей, пришедших за мной, солдаты указали им на меня. Затем дверь открылась, и кто-то моею роста,— лица его я не видел, — вышел вместе с моими друзьями; напрасно я звал их. «Но вы ошибаетесь», кричал я, «они пришли за мной, а другой ушел с ними». Я так шумел, что меня посадили в карцер.

Я пробыл там несколько часов…, наконец, два друга, которых, мне казалось, я уже видел, приехали за мной в карете… Они отрицали свое появление у солдат ночью. Я пообедал с ними довольно — спокойно, но по мере приближения ночи мне стало казаться, что я должен бояться того самого часа, который был для меня роковым накануне. Я попросил у одного из них бывшее у него на пальце восточное кольцо, — я смотрел на нею как на древний талисман, — и, взяв шелковый платок, я привязал кольцо себе к шее, приложив то место, где была вставлена бирюза, к затылку, в котором я чувствовал боль. По моему мнению, это была та точка, откуда душа могла вылететь в минуту, когда определенный луч звезды, увиденной мною накануне, придет в должное соотношение между мной и зенитом… Я упал, как пораженный громом, в тот самый час, что и накануне. Меня уложили в постель, и на долгое время я потерял всякое чувство и всякую связь образов, являвшихся мне… Я был перенесен в больницу. Много родных и друзей навещали меня, но я никого не узнавал… Все преображалось в моих глазах;

каждое приближавшееся ко мне лицо казалось мне измененным, материальные предметы имели какие-то колеблющие их Форму тени…» Приближаясь через восемь месяцев к тому, что другие считали выздоровлением, он сам не считал, что был болен, и сожалел о мудрости, открывавшейся перед ним, когда сон отделял его от действительности своими «вратами из елонов0й кости или рога». Он теперь уже считал себя одним из пророков и ясновидцев, возвещенных Апокалипсисом. Вскоре после его выздоровления умерла Женни Колон.

Горе, однако, не поразило его при этом. Недавнее пребывание за пределами жизни, говорит Муратов, наполнило ею странной мудростью.

Смерть Аврелии была для него залогом вечного соединения с ней… Теперь только ему одному принадлежало посещавшее его сны ее видение.

После путешествия на Восток, которое Нерва ль проделал в 1843 г., он, возвратившись в Париж, казалось, теряет здесь всякую оседлость.

Никто даже из близких людей не знал, где он в сущности живет. Но его всегда и при всяких обстоятельствах можно было встретить на парижской улице, погруженным в глубокую задумчивость. « Когда мы встречали его, — рассказывает Теофиль Готье, — мы остерегались подойти к нему сразу… Мы старались только поместиться в поле его зрения, давая ему время выйти из глубины размышлений и ожидая, пока он сам не увидит нас». Среди такой жизни Нерваль ухитрялся что-то делать, что-то писать. Карманы его были полны клочками бумаги, на которых он писал, иногда в странный час и в странном месте.

Продуктивной, однако, такая жизнь не могла быть, и как много листков, написанных вдоль и поперек, было потеряно на улице, можно судить по тому, что Нерва ль потерял даже несколько стихотворений, данных ему Гейне для перевода. Иногда Нерваль надолго исчезал из Парижа, отправляясь в путешествия, потом снова появлялся на своем излюбленном Монмартре. Он все менее и менее становился понятен людям, и уже никто больше не мог заглянуть в глубину его души.

Осенью 1852 года поэта постигает новая вспышка не затихшей вполне болезни. Видения этого ее периода составляют продолжение первых видений. Повторяемость душевных мотивов была вообще свойственна жизни Нерваля. Он снова вспомнил свою Аврелию. Однако, образ ее перестал ему являться. в«Мои видения, — пишет Нерваль, — были теперь смутны и переполнены кровавыми сценами. Казалось, что проклятые расы овладели тем идеальным миром, который мне грезился когда-то, и в котором она была королевой. Тот Дух, который угрожал мне однажды…, прошел теперь передо мной… Я бросился к нему с угрозами, но он спокойно обернулся ко мне, о, ужас! О, негодование! У него было мое лицо, и весь он повторял мой облик… Я вспомнил тогда, что некто был задержан на улице в ту же ночь, что и я, и был отпущен караулом под моим именем, когда друзья приехали за мной… Но кто же был этот Дух, который был в одно и то же время мной и вне меня Не был ли это легендарный Двойник или мистический брат, которого на Востоке называют Феруер Не был ли я под влиянием истории рыцаря, сражавшегося целую ночь в лесу с незнакомцем, который оказался им самим Ужасная мысль пришла мне в голову. «Человек двойственен» сказал я себе. Из двух различных душ образовалось составное начало жизни в человеческом теле… В каждом человеке есть актер и зритель, тот, кто говорит, и тот, кто отвечает. Восток видел в этом двух врагов:

доброго и злого гениев. «Какой же из них я, добрый или злой» — спрашивал я себя. Все равно, другой был моим врагом… Роковой луч света прорезал вдруг эту тьму… Аврелия больше не моя!.. Мне казалось даже, что я слышал уже о церемонии, совершавшейся где-то, о приготовлениях к мистическому бракуг который должен был быть моим, если бы другой не воспользовался заблуждением моих друзей и самой Аврелии. Самые близкие люди, которые теперь навещали меня…, стали казаться мне… тоже состоящими из двух частей, из которых одна была преданная мне и дружественная, а другая как бы пораженная смертью.

Во всем, что они говорили, был двойственный смысл.

Как изобразить то странное отчаяние, в которое мало-помалу повергли меня такие мысли Злой гений занял мое место в мире душ. Для Аврелии это был я сам, и печальный Дух, который жил еще в моем теле, ослабевший, пренебрегаемый и непризнанный ею, видел себя обреченным на небытие и отчаяние. Я собрал все силы воли, чтобы проникнуть глубже в тайну, с которой мне удалось снять несколько покровов. Сон насмехался над моими усилиями и вызывал передо мной лишь гримасирующие и бегущие образы…» От приступа отчаяния, вызванного уверенностью в том, что Аврелия потеряна во второй раз, и теперь уже навсегда, Нерваль пытается излечиться, прибегая к утешению веры. На некоторое время ему становится лучше, но затем голоса, искушающие его в самой церкви, говорят ему, что все умерло, и он убегает оттуда, видя страшное небо Апокалипсиса над Парижем, в то время как рыбы в бассейне Тюльери высовывают из воды свои головы и соблазняют его, говоря, что царица Савская ожидает его. На следующий день Нерваль входит в дом Гейне со словами, что все погибло, и что надо готовиться к смерти. С этого времени начинается быстрое чередование периодов, когда состояние поэта заставляло держать его в больнице, и промежутков между ними, заполненных бродяжничеством по парижским улицам. Несмотря на прогрессирующее ухудшение его здоровья, он за это время пишет, однако, два произведения, одно из которых представляет исповедь его болезненных грез, давшую нам редкую возможность заглянуть в душевный мир такого больного, как Нерваль. В конце концов, он убегает из лечебницы, ищет защиты против попыток вернуть его туда у литературного общества и оставляется на свободе. Зиму 54—55 г, последнюю зиму своей жизни, Нерваль проводит на парижской мостовой без призора, без денег, без всякого устройства жизни Среди январьских холодов друзья встречали иногда Нерваля без пальто, оборванным, исхудавшим и постаревшим. Один из друзей увидел его в кафе с маленьким хлебцем в кармане и последними пятью франками в кошельке. - Я в отчаянии,— сказал ему Нерваль, — я запутался в своих мыслях и совсем погибаю; целые часы проходят в том, что я стараюсь вспомнить…» В четверг 25 Февраля 1855 года, рано утром, Нерваль постучался в дверь к одному из своих бывших друзей, прося у него семь су.

Напрасно тот предлагал ему больше, он отказался и взял только — то, что просил. Уходя он сказал: «Не знаю, что будет со мной, но я чувствую себя очень тревожно. Вот уже несколько дней, как я не могу написать ни одной строчки. Я попробую еще раз сегодня»… В тот день он до позднего вечера переходил из одного кафе в другое. В два часа ночи он был встречен и опрошен ночным обходом. Была метель при 18° мороза. В поисках ночлега Нерваль направился в одну из парижских трущоб, где находился известный ему ночлежный приют, в котором можно было переночевать за 2 су. Около 3-х часов ночи хозяйка ночлежного дома услышала стук в дверь, но боязнь холода помешала ей пойти отворить. То стучал Нерваль. Утро не застало его уже в живых: первые прохожие нашли его повесившимся на железной решетке отдушины над дверью. Рукопись «Аврелии» была найдена неоконченной в его кармане… Если отвлечься на некоторое время от истории переживаний Ж. де Нерваля и описать его поведение во время вспышек болезни объективно, так, как оно должно было представляться постороннему наблюдателю, то в нем без труда можно установить ряд кататонических черт:

наклонность к особым, манерным позам, застывание, негативизм, странные действия. Объективно нам важно также отметить, что наступившее у больного улучшение не принесло с собой сознания болезни; он, повидимому, но вернулся к состоянию полного психического здоровья, и дальнейшая его жизнь была периодом медленного, но неуклонного распада личности со все растущим упадком интеллекта, расстройством поли и притуплением эмоциональной отзывчивости на окружающее: Нерваль сделался непонятным даже для друзей, нелюдимым бродягой, неспособным к регулярному труду.

Интерес, который представляет для нас его болезнь, возбуждается, однако, не этими объективно устанавливаемыми особенностями, а богатым миром причудливых сочетаний и образов, открывающимся в принадлежащем ему самому описании его болезни. Рассказ Нерваля позволяет нам установить следующие важнейшие черты этих переживаний.

Прежде всего болезнь началась с того, что окружающий мир стал представляться ему преображенным, отчасти благодаря иллюзорному изменению отдельных его предметов, отчасти вследствие появления обильных галлюцинаций; далее, случайные замечания, встречи и происшествия получили в глазах больного особое значение по отношению к его судьбе, у него появилась наклонность к символическому их толкованию. И первый, и второй острый приступ болезни имели свою особую эмоциональную окраску, при чем окрашивавшие психозы были, однако, обращены не к внешнему миру, а исключительно к содержанию его грез: в первом приступе преобладал религиозный экстаз, во втором — чувство утраты. Состояние сознания Нерваля он сам совершенно правильно определяет, как вторжение сна в действительную жизнь.

Психиатрия пользуется для определения таких состояний точно тем же термином, — она называет их сноподобными. Надо только отметить, что при этом моменты относительной связности и понятности мыслей сменялись у больного-«беспорядочными состояниями духа», « когда он терял всякую связь образов, ему являвшихся». Из отдельных моментов этих галлюцинаторно-бредовых переживаний следует обратить внимание на их религиозно-космический, а во втором приступе — и апокалиптический характер, на чувство, с одной стороны, прозрения, а, с другой, растущем силы, связанной как бы с внутренним зарядом электрическим током, наконец, на своеобразное состояние раздвоения, особенно рельефно выявившееся во втором приступе болезни. Это последнее состояние, которое выразилось у Нерваля бредом двойника, соединено у него с переживанием внутренней борьбы в его личности доброго и злого начал, этому, как будто сопутствует чувство изнеможения, психической слабости. В заключение не бесполезно напомнить подчеркиваемую биографом повторяемость душевных мотивов, свойственную жизни Нерваля, черту до известной степени аналогичную, хотя и не тождественную, описанным выше стереотипиям.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.