WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 28 |

Завершая рассмотрение некоторых положений книги Радищева, запрещенной для чтения в России более чем на сто лет, ответим на два «по чему».

Почему Екатерина II при своем просвещенном абсолютизме посчитала Радищева «бунтовщиком хуже Пугачева» Знаменитые лозунги французского Просвещения — Свобода, Равенство, Братство, — а также «формула» естественного права «Свобода, равенство, собственность и безопасность в устах монархини так и остались теоретическими просветительскими рассуждениями». Радищев им противопоставил чреватое непосредственными революционными выводами положение: «Право без силы было всегда в исполнении почитаемо пустым словом» (глава «Новгород»). «Признание в оправдание Радищевым крестьянской революции означало отрицание просветительского принципа мирной пропаганды мирных реформ» [5].

Если Пугачев явился угрозой физического существования, то Радищев — духовного. А духовная смерть может быть страшнее физической.

И второе «почему». Почему Пушкин резко выступил против Радищева, его «Путешествия», почему снял в окончательном варианте стихотворения «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...» строку:

«...Что вслед Радищеву восславил я свободу...» Вот что писал Пушкин о Радищеве и его книге: «Мы никогда не почитали Радищева великим человеком. Его поступок всегда казался нам преступлением, ничем не извиняемым, а Путешествие в Москву весьма посредственною книгою; но со всем тем не можем в нем не признать преступника с духом необыкновенным; политического фанатика, заблуждающегося, конечно, но действующего с удивительным самоотвержением и с какой-то рыцарской совестливостью».

«В Радищеве отразилась вся Французская Философия его века:

скептицизм Вольтера, Филантропия Руссо, политический цинизм Дидерота и Реналя» [6].

Справедливости ради надо сказать, что в письме 1823 г., адресованном А. А. Бестужеву, Пушкин упрекает его в неупоминании имени Радищева: «...Как можно в статье о русской словесности забыть Радищева Кого же мы будем помнить..» Но цитированные выше строки написаны в 1836 г. К этому времени «И сам, покорный общему закону, / Переменился я...» В 1836 г. Пушкин, воспитанный на идеях и идеалах французского Просвещения, которое революции не предполагало, был человеком, осознавшим себя гражданином Российской империи, находящимся у нее на службе. Это был Пушкин, пожелавший «определить как можно скорее свою судьбу, вырваться из Михайловского, покончить с прошлым, вступить с правительством в лояльные, договорные отношения» [7] (курсив мой. — Д. М.). Это был Пушкин, составивший по просьбе Николая I записку «О народном воспитании» (1826), где недвусмысленно назвал события 14 декабря «преступным заблуждением».

Это был Пушкин, написавший «историю Пугачева», осудивший в ней, а затем и в романе «Капитанская дочка» «русский бунт, бессмысленный и беспощадный».

Последний отблеск радищевского видения окружающей крепостной действительности мелькнул у поэта в стихотворении «Деревня» (1819), а в 1830–1831 гг. он напишет три стихотворения, в которых вполне выкажет себя гражданином Российской империи. В стихотворении «Герой», написанном в диалогической форме, «Друг» вопрошает «Поэта» об «огненном языке» славы:

Но нам уж то чело священно, Над коим вспыхнул сей язык, На троне, на кровавом поле, Меж граждан на чреде иной.

Из сил избранных кто всех боле Твоею властвует душой Ответ «Поэта» создает своеобразный двуединый образ Героя, в котором сливаются черты Наполеона и Николая I — оба не как властелины или ратники, а как граждане, проявляющие мужественное милосердие, сочувствие к заболевшим чумой, один — в Яффе, другой — в Москве.

... он Не бранной смертью окружен, Нахмурясь, ходит меж одрами И хладно руку жмет чуме, И в погибающем уме Рождает бодрость...

И на возражение «Друга» «Поэт» отвечает:

Тьмы низких истин мне дороже Нас возвышающий обман...

Оставь герою сердце! Что же Он будет без него Тиран...

В этих строках Пушкин «оглянулся» на Радищева, на его мысль о «человеколюбивом сердце» гражданина.

17 ноября 1830 г., не без влияния революций во Франции и Бельгии, в Варшаве вспыхнуло восстание. Подавление «вольности святой» русскими штыками вызвало дебаты в правительствах Европы. В 1831 г. Пушкин написал стихотворение «Клеветникам России», в котором занял позицию уже не лояльную, но официально гражданственную. Стихотворение было благосклонно встречено Николаем I. И неблагосклонно -П. А. Вяземским. В «Записной книжке» находим неодобрительные слова:

«Пушкин в стихах своих: "Клеветникам России" кажет им (народным витиям, т. е. парламентариям Франции. — Д. М.) шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут...» А еще раньше Вяземский резко высказался по поводу финала поэмы «Кавказский пленник»: «Поэзия — не союзница палачей».

Последние строки стихотворения «Клеветникам России» звучат так:

Так высылайте ж к нам, витии, Своих озлобленных сынов:

Есть место им в полях России, Среди нечуждых им гробов.

Ура-патриотические строки содержат неприкрытый намек едва ли не аракчеевской тональности на поражение Франции в войне 1812 г.

Пушкин зрелой поры полагает, что развитие народа и государства должно подчиняться внутренним законам, не подвергаясь внешнему воздействию. Борьбу Польши за свою независимость он называет «домашним спором» среди славян, тогда когда речь идет о подавлении самодержавным государством гражданских свобод жителей Царства Польского. А где же в этой ситуации Муза пушкинского свободолюбия Она с ним, только она теперь другая. Теперь это свобода внутренняя, свобода ума и творчества. Пушкин живет в ощущении внутренней независимости от внешних обстоятельств:

(Из Пиндемонти) Не дорого ценю я громкие права, От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги Мне в сладкой участи оспоривать налоги.

Или мешать царям друг с другом воевать;

И мало горя мне, свободно ли печать Морочит олухов, иль чуткая цензура В журнальных замыслах стесняет балагура.

Все это, видите ль, слова, слова, слова.

Иные, лучшие мне дороги права;

Иная, лучшая потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа — Не все ли нам равно Бог с ними.

Никому Отчета не давать, себе лишь самому Служить и угождать; для власти, для ливреи Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

………………………………………………..

Вот счастье! вот права...

Два чувства от младых ногтей живут в поэтическом сознании Пушкина. Чувство официальной гражданственности и чувство оппозиционной гражданственности. Как две полусферы, сложенные вместе, образуют шар, так два пушкинские чувства, взгляда, суждения образуют гармонически цельность его натуры. Видеть и понимать мир, не разделяя его на составляющие, — в этом антиномическое свойство души поэта, его экзистенциальная сущность. Именно в этом смысле, я полагаю, Г. П. Федотов писал о Пушкине как певце Империи и Свободы.

«...Россия была дана Пушкину не только в аспекте женственном — природы, народности, как для Некрасова или Блока, но и в мужском — государства, Империи. Но с другой стороны, свобода, личная творческая, стремилась к своему политическому выражению. Так само собой дается одно из главных силовых напряжений пушкинского творчества: Империя и Свобода» [8].

П. А. Вяземский назвал гражданскую позицию зрелого Пушкина «свободным консерватизмом».

Пушкинский государственный интерес представляется частным, то есть заявленным по определенному поводу и, пожалуй, временным в стихотворениях 1830–1831 гг., указанных выше. Но все выглядит значительнее, историчнее в петербургской повести-поэме «Медный всадник».

Герой поэмы — столичный чиновник, следовательно, гражданин. Но круг его мыслей далек от государственных интересов.

О чем же думал он о том, Что был он беден, что трудом Он должен был себе доставить И независимость и честь.

«Независимость и честь» для Евгения — это «Самостоянье человека, // Залог величия его». («Два чувства дивно близки нам...»), величия в своей социально-психологической малости. Он стремится отгородиться от больших государственных коллизий семьей, частной жизнью.

Мотив Пенатов как один из первенствующих возникает у Пушкина к 1829 г. В стихотворении «Дорожные жалобы» читаем:

То ли дело рюмка рома, Ночью сон, поутру чай;

То ли дело, братик, дома!..

Ну, пошел же, погоняй!..

И опять две полусферы мирочувствования — жизнь частная и участие в жизни государственной — соединяются, образуя духовную цельность поэта.

Этим же чувством обретения Дома награждает Пушкин и своего героя. При этом Евгений понимает, что его социальный статус абсолютной независимости ему не дает:

... я молод и здоров Трудиться день и ночь готов;

Уж кое-как себе устрою Приют смиренный и простой.

Чиновник, он служит всего два года, следовательно, не дослужился еще до «местечка» или ордена, которые могли бы дать относительный достаток для семейной жизни. Его мечта — «мог бы Бог ему прибавить / Ума и денег...» Интересно, что он мысленно апеллирует не к директору департамента, не к царю, (а строка возможна: «Но мог бы царь ему прибавить...»), но к Богу. В 1833 г., когда писалась поэма, Пушкин отлично понимал, что «доброго паря» из Николая I не получилось, что его совету — «Во всем будь пращуру подобен...» — он не внял. Думаю, что именно поэтому его герой к царю и не адресуется. Царь и государство — силы, ему далекие. Бог — ближе.

«Внешняя подчиненность действительности при остром стремлении внутренне от нее обособиться — это именно та коллизия, которая присутствует уже в завязке поэмы, а затем становится движущей силой сюжета» [9].

Когда бунтующая против своего гранита Нева обрушилась на город, когда стихия выступила против цивилизации, Пушкин перед лицом общей беды как бы уравнивает Евгения с Петром. Евгений готов скакать за царем следом:

На звере мраморном верхом Без шляпы, руки сжав крестом, Сидел недвижно, страшно бледный Евгений....

Пушкин сближает героев — Евгения и Петра Медного — схожестью поз, их статикой: «Сидел недвижный...» — «Он узнал... и того, / Кто неподвижно возвышался / Во мраке медною главой...» (курсив мой. — Д. М.).

С одной стороны, наметилось единство между гражданином и государством перед лицом общей беды. С другой, — сидя «на звере мраморном верхом», Евгений мысленным взором видит впереди, в «окрестной мгле», не черного истукана, а «ветхий домик», где живет «его Параша». Но между ним и ею — Он, «кумир на бронзовом коне»! В минутной готовности скакать за Петром Медным, истуканом государственности, — отступление от гражданственности лояльной, от своего скромного идеала и готовность стать на путь гражданственности официальной. Так герой вступает в противоречие с самим собой и, следовательно, на путь гибели.

Наметившееся единство гражданина и государства подвергается испытанию стихийными силами, случаем, иррациональными началами, которые свойственны и стихиям, и государственности. Город, как воплощение петровской «умышленности», иррационально враждебен горожанину-гражданину, он его подавляет, подчиняет своей метафизической силой. Позже А. Блок, думая о «Медном всаднике», о Петре, о Петербурге скажет: «Все мы находимся в вибрациях его меди».

Поэтому всякая гражданственность в России относительна.

Когда произошла беда, когда природа-стихия обрушилась на городцивилизацию, была уничтожена мечта Евгения о духовной свободе.

Ответ: реакция его — поднятый в «неколебимую вышину» маленький кулачок: «Ужо тебе!» — «шепнул он, злобно задрожав». Чувство зла не входит в число гражданских добродетелей. Именно в этот момент Евгений перестает быть лояльным гражданином и становится гражданином оппозиционным, активно протестующим.

Против чего бунтует Евгений Он бунтует не против Невы, которая, «как зверь остервенясь, / На город кинулась»; не против самодержца Александра I, который тут, рядом, в Зимнем дворце наблюдает, меланхолично и обреченно, за буйством стихий. Даже не против Петра — основателя города. Он бунтует против непонятной ему, но понятной Пушкину мистической, неодухотворенной силы государственности, в данном случае символизированной «кумиром на бронзовом коне». Именно эта сила выступает в истории — в разных обличиях — «властелином судьбы» гражданина. Сегодня мы это называем Системой: не кто-то лично, но некое роковое сложение «иррациональных чисел».

Бунт из семи (сакральное число для Петербурга!) букв — «Ужо тебе!» — ввергает Евгения в состояние ужаса перед содеянным. «Безумием бедным» называет Пушкин героя, осмелившегося защищать перед государством свои «независимость и честь», свою частную мечту-судьбу.

Но...

Есть упоение в бою И бездны мрачной на краю, И в разъяренном океане, Средь грозных волн и бурной тьмы, И в аравийском урагане, И в дуновении чумы.

Пир во время чумы Пик ощущения духовной свободы героя — бегство от «всадника медного», а может быть, и от самого себя, взбунтовавшегося.

Последующее же смирение и «смятение» от памяти о том, что он себе позволил, возвращает героя к состоянию лояльной гражданственности:

Смущенных глаз не подымал И шел сторонкой.

По ассоциации вспоминаются строки И. Бродского:

Если выпало в Империи родиться, Лучше жить в глухой провинции у моря.

Письма римскому другу * * * «...непримиримость самодержавного государства к любым формам общественной активности — нетерпимость, заложенная в петровских принципах строгой регламентации государственной жизни, — особенно откровенно проявилась после 14 декабря 1825 г.» [10]. «Медным Всадником» Пушкин связал в духовной жизни общества эпохи Петра Великого и Николая I и художественно опередил взаимоотношения личности и государства.

Когда «солнце нашей поэзии закатилось» (В. Ф. Одоевский), тогда «все глухо и мертво в литературе нашей было» (Н. А. Некрасов). Так продолжалось около десяти лет.

В 1847 г. В. Г. Белинский написал известное «Письмо к Гоголю» по поводу его книги «Выбранные места из переписки с друзьями». Началось великое гражданское противостояние XIX в., захватившее все слои образованного общества и приведшее Россию к распутью: реформа, или революция. Появление на общественной арене «новых людей», разночинцев, привело не только к политическому, но и к этическому разногласию.

Русская история развивается по-восточному неторопливо, и активный диалогизм гражданской распри продолжался около четверти века, с по 1881 г.: «Самодержавие в России было ограничено цареубийством».

Дворяне и разночинцы расходились во всем: во взглядах на социальное устройство России, на искусство, на природу, на любовь.

Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 28 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.