WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 26 |

Если бы генерал знал, что ждет бабушку в конце сороковых годов, он бы дважды подумал, прежде чем предложить ей выйти за него замуж. В это время Сталин начал кампанию против космополитов, прежде всего евреев и иностранцев, которая продолжалась до самой его смерти в 1953 году.

Мама впервые столкнулась с "космополитизмом" на танцах в Крыму, куда бабушка приехала в отпуск. Друзья бабушки по очереди приглашали Лию на танец. Да и бабушка забывала о серьезности, как только начинал играть оркестр. Однако пока Лия учила шаги, старшие предупреждали, что нельзя называть танго и фокстрот своими именами. Полагалось говорить "медленный танец" и "быстрый танец". На вопрос мамы, почему, бабушка объяснила: от "танго" и "фокстрота" за версту несло иностранщиной. Если бы кто-то услышал, как она произносит эти слова, и доложил куда следует, ее бы признали политически неблагонадежной.

Позже, в Ташкенте, мама пыталась подбирать джазовые мелодии на пианино. Бабушка зашла в комнату и закрыла окна, чтобы на улице никто ничего не услышал. Она объяснила, что некоторых отправляли в тюрьму за исполнение джазовой музыки. И только самые близкие друзья знали, что вдова и дочь Оливера Голдена не потеряли любви к американскому джазу.

В 1948 году бабушку уволили с должности преподавателя английского языка в Ташкентском институте иностранных языков. Ей сказали, что она недостаточно хорошо знает язык. В эти годы чистки шли во многих научных и учебных заведениях. Выгоняли советских евреев, которых Сталин объявил пятой колонной, но потеряли работу и многие неевреи, у которых имелись родственники за границей.

В этой пропитанной страхом атмосфере моя мама достигла совершеннолетия. Когда бабушка говорила о жизни в Узбекистане, она делала основной упор на годах, проведенных с дедушкой, об их участии в строительстве социализма, о рождении мамы. Она практически не рассказывала о том, через что ей пришлось пройти после смерти Оливера. Не хотелось ей вспоминать страх - за себя и за ребенка, который она испытывала, когда вновь начались аресты.

Перл Стайнхардт рассказывала мне, что при встречах в Москве, куда она приезжала в шестидесятых годах, моя бабушка отказывалась говорить об уничтожении еврейской культурной элиты. "Берта заявляла, что никогда не слышала о таком артисте, как Михоэлс, - вспоминает Перл. - Я не могла поверить, что она, постоянно читавшая "Форвард", не знала, что случалось с такими людьми в Советском Союзе. Я не могла понять ее отношения".

Я-то как раз бабушку понимала. Она прожила в Советском Союзе добрых тридцать лет и знала, что разговоры о судьбе еврейской культуры небезопасны, даже с подругой молодости. Гораздо больше ее заботило благополучие дочери и внучки.

Мама проявляла куда меньшую осторожность. В любой стране, в любом обществе есть люди, которые открывают рот и спорят там, где большинство молчит. Никому не удавалось взять верх над моей мамой, даже закоренелым бюрократам.

В шестнадцать лет она пришла в ташкентское отделение милиции, чтобы получить паспорт. В этом жизненно важном документе имелась графа "Национальность". Ребенок от родителей разных национальностей мог выбрать любую из них. Но какую национальность мог взять ребенок, рожденный от двух американцев, черного и белой Начальник паспортного стола хотел написать в паспорте мамы "американка". Моя мать на это не соглашалась: она знала, что под этим словом понимается гражданство, а не национальность. Тогда начальник предложил на выбор "русскую" и "узбечку". Но моя мама не хотела выбирать "лучшую" национальность, она хотела, чтобы запись в паспорте отражала ее происхождение. Поэтому она попросила написать "черная" или "негритянка".

Начальник паспортного стола указал, что негры - это раса, а не национальность. Хорошо, согласилась мама, пусть в паспорте будет указана моя раса. Но начальник так легко не сдавался. Глядя на шоколадное лицо и обрамляющие его типично негритянские волосы, он потребовал от мамы доказательств ее принадлежности к черным.

Мама вернулась домой и нашла старую газету, в которой об ее отце писали, как об афроамериканце. Начальник паспортного стола остался доволен и написал в маминых документах - "негритянка". Точно такая же запись имеется и в моем паспорте. И, как ни странно, это правильно. Мой отец - занзибарец, но это не национальность, а указание места его рождения. А слово "черный" многими русскими воспринимается как ругательство.

Двумя годами позже решительность моей мамы прошла очередную проверку. Она приехала в Москву, чтобы сдать экзамены в МГУ. МГУ часто называют российским Гарвардом, но умному американцу попасть в Гарвард было гораздо проще, чем в то время умному советскому школьнику в МГУ. Одного ума могло и не хватить, если ты приезжал из провинциального города, а в паспорте у тебя значилась не та национальность. В 1952 году в МГУ предпочтение отдавалось этническим русским. Студентов из Азии и южных республик обычно заворачивали на том основании, что у них имелись свои университеты.

Вот и у мамы, приехавшей из Ташкента, в приемной комиссии отказались брать документы. Но она не сдалась. Вооруженная списком давних знакомых отца, начала отзванивать по всем телефонам, пока не нашла человека, у которого хороший друг работал в ЦК КПСС. Мама просила лишь о том, чтобы ей позволили сдавать экзамены.

Когда она вновь появилась в приемной комиссии, стало ясно, что туда уже позвонили. Документы приняли. А экзамены мама сдала блестяще.

Хотя мама очень хотела жить в столице и получить самое лучшее образование, годы, проведенные в МГУ, не показались ей очень уж радостными. В университете царил страх. Доносчики были везде.

- Профессора боялись студентов, студенты - профессоров, все боялись всех, - так описывает мама академическую атмосферу.

По ее словам, смерть Сталина в 1953 году мало что изменила. "В короткий период, с 1954 года до подавления Венгерской революции в 1956-м, студенты более свободно высказывали свои мысли, - вспоминает мама. - Но все закончилось, как только советские танки въехали в Будапешт. Последняя открытая политическая дискуссия состоялась, когда мы узнали о восстании и начали спорить о том, должно ли Советское государство положить ему конец. Теперь я могу только удивляться тому, как мало мы тогда знали, как сильно зависели от советской прессы, как мало понимали чувства и устремления народов других стран".

Примерно в то время были арестованы двадцать студентов исторического факультета, многих из которых мама знала лично. Их арестовали за диспуты о том, соответствует ли Советское государство заветам Ленина. Мама по завершении экзаменов тоже собиралась участвовать в этих дискуссиях, но студентов взяли раньше.

"Это были лучшие студенты исторического факультета, - вспоминает она. - Можешь себе представить, какое это произвело впечатление на остальных. Один мой знакомый пришел на диспут, потому что не соглашался с тем, что там говорилось, но его тоже арестовали. Потом освободили, вероятно, кто-то из этих честных ребят сказал следователям, что он придерживался противоположных взглядов, но арест испортил ему жизнь. Его не восстановили в университете, и он уже не смог найти хорошую работу. Все понимали, что среди студентов есть информатор, который и выдал участников диспута КГБ. Это было жуткое время. Я вспоминаю студенческие годы без всякой ностальгии".

В эти годы мама пережила и личную трагедию. Она встретила и полюбила молодого человека, талантливого музыканта. Они поженились, но вскоре он погиб в автокатастрофе.

Невзирая на личные проблемы, маме пришлось решать вопрос, который вставал перед каждым честным человеком: как заработать на жизнь, не поступаясь принципами, в удушливой атмосфере тоталитарного общества. И она, чисто интуитивно, выбрала путь многих интеллектуалов советского времени. Не думая об успешной карьере, посвятила себя изучению специфического культурного направления: истории африканской музыки.

Когда мама написала диссертацию, выяснилось, что подобрать экзаменационную коллегию крайне сложно. Музыканты ничего не знали об африканской истории, африканисты - о музыке. Наконец, удалось найти одного специалиста, члена Академии наук СССР, который прекрасно разбирался в музыке австралийских аборигенов. Аборигены, африканцы - советские бюрократы от науки не видели никакой разницы между первыми и вторыми.

Как и моя бабушка, мама зарабатывала на жизнь, берясь за любую интеллектуальную работу. Помимо работы в Институте Африки (созданного Хрущевым по предложению У.Э.Б. Дю Бойза) она писала статьи о культуре Африки, которые распространялись советскими информационными агентствами и публиковались в африканских газетах и журналах. Разумеется, о поездке в Африку для проведения своих исследований она не могла и мечтать: за границу ездили только политически благонадежные члены партии (уровень знания предмета никого не интересовал).

Мама принимала активное участие в работе со все чаще прибывавшими в Москву официальными делегациями из африканских стран: улаживала возникающие проблемы, организовывала культурную программу, переводила. Так она встретилась с моим отцом, Абдуллой Ханга, бывшим школьным учителем, который стал профессиональным революционером-марксистом, посвятившим свою жизнь борьбе за независимость Занзибара. Со временем он стал первым вице-президентом Независимой Республики Занзибар, которая вскоре объединилась с бывшей английской колонией Танганьика во вновь созданное государство Танзания.

В 1965 году, уже после объединения, политические враги убили моего отца, во многом из-за того, что не могли ему простить связи с Москвой. Все это произошло через несколько лет после его отъезда из Москвы (без нас с мамой, хотя первоначально планировалось, что мама поедет в Африку).

О характере мамы многое говорит тот факт, что она постаралась честно рассказать мне о сложных взаимоотношениях с отцом, не пытаясь выставить его богом или дьяволом.

Мама знала отца уже несколько лет, прежде чем согласиться выйти за него замуж. Она познакомилась со многими его занзибарскими друзьями, когда принимала африканских делегатов, приехавших на Международный фестиваль молодежи и студентов, который проводился в Москве. Они и рассказали ему о черной красавице, говорящей по-английски, с которой встречались в Москве. И однажды он пришел к ней и с ходу предложил выйти за него замуж. Он сообщил маме, что, по словам друзей, она для него - идеальная жена. Моя мама, естественно, восприняла его слова в шутку: независимая советская женщина не могла выйти замуж за иностранца из далекой страны только потому, что благодаря такому союзу возрастал его политический капитал. Но мой отец проявил настойчивость. Два года, пока учился в Москве, он ухаживал за мамой.

Все его устремления были связаны с политикой. Он разительно отличался от аполитичных российских интеллектуалов, которые составляли круг знакомых мамы. По характеру, образованию, интересам он был полной противоположностью мечтательному музыканту, первому мужу мамы. Он попросил маму составить список фильмов, необходимых для его политического образования, начиная с "Потемкина" и "Десяти дней, которые потрясли мир". Мама говорит, что мой отец никогда не ходил в кино ради удовольствия, всегда стремился чему-то научиться. В те годы отец и мать подолгу обсуждали его мечты по обустройству страны, которую он собирался освободить от колонизаторов. Бабушка убеждала маму выйти замуж за Абдуллу и поехать с ним в Африку. Она говорила маме:

- Это твой долг - помочь африканцам, точно так же, как то, что твой отец и я помогали России.

Наконец, мама согласилась на, как ей казалось, интеллектуальный и политический союз равных.

Однако после свадьбы поведение моего отца разительно изменилось. Он не посещал мечеть, но тем не менее хотел, чтобы моя мама следовала традиционным нормам поведения жены мусульманина: избегала контактов (даже профессиональных) с мужчинами без мужа, спрашивала разрешения, если ей требовалось куда-то пойти, молчала, когда в гости приходили мужчины.

В этот период мой отец часто уезжал в Англию и Африку, но, когда он находился в Москве, молодая семья жила в специальном, принадлежащем государству доме, предназначенном для высоких иностранных гостей. С такой роскошью мама раньше не сталкивалась. Фрукты подавались в любое время года. Слуги выполняли каждое желание. В спальне стоял большой телевизор, пол обогревался, так что даже лютой зимой они могли ходить босиком.

Но роскошный дом превратился для мамы в тюрьму. Жутко ревнивый, отец запирал ее в квартире, когда куда-то уходил. Он не хотел, чтобы она ходила на работу, когда он находился в Москве. К счастью, ее начальник из Института Африки разрешал ей брать работу домой. Если мой отец принимал гостей, ей позволялось обслуживать их, но не разговаривать с ними. Посетив Занзибар, я обнаружила, что эта традиционная практика ни-сколько не изменилась. Как европейской женщине, мне дозволялось говорить на официальных обедах, но африканские жены, с которыми мы мило беседовали в чисто женском обществе, немели в присутствии мужчин.

Моя мама особенно хорошо помнит обед, когда мой отец разрешил ей сесть за стол с его важными африканскими гостями.

- Эти люди приехали в Россию впервые, - вспоминает она, - и мне хотелось поспорить со многими их утверждениями. Но я не могла произнести ни слова. Чувство унижения было столь сильно, что я спросила себя: "Для чего я здесь" Надо знать мою маму, чтобы понять, что испытывала она, не имея права высказать свое мнение.

После моего рождения трещина между моими родителями превратилась в пропасть. Мой отец ожидал сына и очень расстроился и рассердился, когда родилась девочка. Он даже отказался забрать маму и меня из родильного дома. Давний друг мамы, который не хотел, чтобы она позорилась перед медицинским персоналом роддома, приехал за нами. Меня назвали Еленой в честь маминой давней подруги. Отцу было все равно, как меня назовут.

Следующие два года отец курсировал между Советским Союзом и Англией, где изучал экономику. Он и моя мать продолжали говорить о том, что она присоединится к нему в Африке после обретения Занзибаром независимости, но я не думаю, что мама поехала бы туда, уже увидев, как он отреагировал на мое рождение.

"Если бы ты была мальчиком, - сказала мне мама, - все могло бы обернуться по-другому. Но я чувствовала, что должна дать тебе максимум возможностей для всестороннего развития. И понимала, что такое невозможно в обществе, где женщинам запрещено говорить в присутствии мужчин. Как в этом случае я могла дать тебе образование Если отношение твоего отца ко мне столь радикально изменилось даже в России, я могла себе представить, что меня ждет на его родине, где в полной мере властвовали мусульманские традиции".

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 26 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.