WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 26 |

Рассказывая об отце, мама объясняла мне, что его отношение к женщинам продиктовано именно культурными традициями, кардинальным образом отличающимися от русских. Она не критиковала их, но подчеркивала, что полученное ею воспитание не позволило бы к ним адаптироваться. Она также много рассказывала мне о мечтах моего отца, которому хотелось видеть Африку свободной и устремленной в будущее. В общем, старалась показать его таким, каким он был на самом деле, без романтического ореола.

В России многие девушки растут с уверенностью, что каждая из них встретит мужчину, который будет заботиться о своей избраннице. Со мной все было с точностью до наоборот. В нашем доме женщины надеялись только на себя. Бабушка много лет прожила с мужчиной, которого любила всем сердцем, но он умер, когда ей было всего тридцать пять лет, а их дочери - только шесть. Мама вышла замуж за человека совсем другой культуры, и ей тоже пришлось самой воспитывать ребенка.

Эти две самые близкие мне женщины на собственном примере показали, что найти мужчину - далеко не все. Любить и быть любимой - прекрасно, но женщина не должна верить, что любовь освобождает ее от ответственности за свою судьбу. И бабушка, и мама настаивали на том, чтобы я сама могла обеспечить себя. Потому что принцы и ковры-самолеты бывают только в сказках. Так что в нашем доме предпочтение отдавалось трудолюбию и упорству в достижении поставленных целей.

Я, кстати, едва не умерла на первом году своей жизни. Все началось в родильном доме, где я чем-то заболела. И потом росла очень слабенькой. Москвичи помнят, что 1962 год выдался одним из самых дождливых. Мама говорит, что в июне, июле и августе едва проглядывало солнце. Несмотря на то что мне регулярно давали рыбий жир, у меня начался рахит. В год я едва поднимала голову.

В мае 1963 года детский врач сказал маме, что я могу умереть, если не удастся перевезти меня в более теплое и солнечное место. В советских условиях она с тем же успехом могла посоветовать матери-одиночке перебраться на Марс. На курортах гостиницы резервировались исключительно для партийных шишек и иностранных туристов. Большие санатории и дома отдыха, вроде тех, где в три-дцатые годы отдыхали мои бабушка и дедушка, были переданы профсоюзам.

Но маму трудности не остановили. Раз ребенку требовалось солнце, он его получит, решила она. Она обзвонила всех друзей, с которыми познакомилась, играя в теннис и гастролируя с джаз-группой в середине пятидесятых. И ей удалось за-бронировать для нас каюту на теплоходе, курсирующем по Черному морю, и номер в Батуми, самом теплом городе на черноморском побережье. Она набрала с собой переводов, чтобы зарабатывать деньги и во время отпуска, а недостающие средства заняла у друзей.

Через две недели после прибытия в Батуми я уже уверенно держала голову. К концу лета ходила. От рахита не осталось и следа. Я так понравилась одному грузину, что он умолял маму продать меня ему (конечно же, я это знаю со слов мамы).

Этот эпизод наглядно показывает, что мама и бабушка, если возникала угроза нашим жизням или благополучию, всегда сами находили возможность отвести ее. Они ни на кого не надеялись.

Кроме этих двух, самых дорогих мне людей, немалую роль в моей жизни сыграла и третья женщина, баба Аня, российская возлюбленная моего дедушки, о которой он рассказал бабушке, когда начиналась их совместная жизнь в Нью-Йорке.

Бабу Аню мы нашли случайно. В 1953 году, когда мама пела в составе джаз-группы, кто-то из приятелей сказал ей, что встретил в Ленинграде молодого человека, как две капли воды похожего на нее. Моя мама не удивилась. И она, и бабушка всегда помнили о ребенке, который родился у Оливера Голдена в Ленинграде в двадцатых годах. И мама, конечно же, поняла, что речь идет о ее сводном брате.

По прибытии в Советский Союз дедушка и бабушка пытались разыскать Аню и ее сына Олаву, названного в честь моего дедушки. Но получили официальный ответ, что Аня умерла, а следы Олавы, отправленного в детский дом, затерялись. Однако мама не теряла надежды, что когда-нибудь сможет найти своего брата. Как выяснилось, Аня даже и не думала умирать. Более того, она прошла всю войну, сражаясь с немцами в партизанах.

Позже, часто приезжая к нам, она рассказывала мне истории о том, как убивала немцев и захватывала их в плен.

- Твой дядя Олава жил в партизанском лагере вместе со мной, - говорила она. - Летом мы питались ягодами, грибами и дичью, которую удавалось подстрелить. Часто голодали, так как немцы вывозили из окрестных деревень все съестное.

Жизнь Олавы в лесу представлялась мне очень романтичной. Я не думала о том, какой он испытывал страх. А рассказы бабы Ани о партизанской войне казались сказочными приключениями. И уже засыпая, я, бывало, слышала, как бабушка, войдя в комнату, спрашивала:

- Что, снова воюем Не думаю, что бабушка одобряла эти полуночные посиделки, но она слишком любила бабу Аню, чтобы останавливать ее. А баба Аня часто водила меня на Красную площадь и, указывая на Мавзолей, напоминала мне о делах "нашего великого Ленина". Моя бабушка, наоборот, никогда не пользовалась языком официальной пропаганды и не выказывала интереса к мумии.

Они с Аней относились друг к другу, как сестры, делясь воспоминаниями о человеке, которого обожали. От Ани, члена партии, требовалось немалое мужество, чтобы внести фамилию американца в свидетельство о рождении ребенка. Она без труда могла назвать любую другую фамилию или никакой вовсе и избавить себя от усиленного внимания НКВД.

Реакция моей бабушки на известие о том, что баба Аня жива, показывает ее великодушие и доброе сердце. Она считала себя счастливой, прожив тринадцать лет с моим дедушкой, шесть из которых они вместе воспитывали свою дочь. И она сожалела о том, что Олава не получил подарков, которые они привезли в Советский Союз в 1931 году: Аня узнала о приезде отца ее ребенка, но побоялась связаться с ним. Наверное, она поступила правильно, иначе могла бы и не пережить тридцатых годов.

НОВЫЙ МИР В начале восьмидесятых мне не приходило в голову, что гласность позволит наладить контакты с американскими родственниками. А потом хлынул поток информации, все больше людей стали приезжать из Европы и Америки. Американцы перестали быть инопланетянами, как для меня, так и для москвичей.

В начале 1987 года журналистка из "Крисчен сайенс монитор" провела несколько месяцев в Москве. Я познакомила ее с методами репортерской работы, которые ее очень удивили. Наверное, то же удивление испытала бы и я, если бы в мгновение ока перенеслась в редакцию американской газеты.

Взять хотя бы такую элементарную вещь, как использование телефонных справочников. В Москве журналистке из "Монитор" пришлось учиться добывать информацию, не раскрывая справочника (в Америке мне пришлось учиться ими пользоваться). Допустим, я хотела бы написать о музее "Метрополитен". Для этого требовалось найти номер в телефонном справочнике, позвонить в отдел связей с общественностью и объяснить, о чем будет статья. Сотрудник отдела сам подобрал бы лучшего специалиста, от которого я получила бы все необходимые сведения. Если репортеру в Москве требовалось написать статью о Пушкинском музее, прежде всего он должен был найти приятеля или коллегу, который там кого-то знал. Этот знакомый представил бы репортера руководству, а уж оно могло назвать (а могло и не назвать) нужного специалиста. И это, и многое другое мне пришлось объяснять журналист-ке из "Монитор", точно так же, как потом ей пришлось учить меня.

Вскоре после отлета нашей американской гостьи позвонила секретарша главного редактора и сказала, что меня ждут в его кабинете ровно в одиннадцать. Я решила, что чем-то проштрафилась. Ведь у нас главные редакторы обычно вызывали репортеров, чтобы устроить им разнос.

- Не волнуйся, - успокоила меня секретарша. - Я думаю, тебя ждет приятный сюрприз.

И действительно, я узнала, что мне предстоит участвовать в программе журналистского обмена и представлять мою страну и мою газету, три месяца работая в "Монитор". Два года проработав журналистом в советской газете, мне предстояло узнать, как работают журналисты в Америке.

С гулко бьющимся сердцем я мчалась домой, чтобы сообщить маме эту потрясающую новость. И очень жалела о том, что бабушка не дожила до этого дня. Несмотря на все страдания, которые причинила ей Америка, я знала, что она многое бы отдала, чтобы еще раз взглянуть на улицы Нью-Йорка. И знала, что она мечтала о том, чтобы я прикоснулась к своим американским корням.

В ту первую поездку увидеть Нью-Йорк мне не удалось. Я провела в аэропорту Кеннеди ровно столько времени, сколько потребовалось для того, чтобы дождаться рейса в Бостон. Я сильно простудилась, и у меня разболелся живот, наверняка от волнений и переживаний. Встречавшие меня, однако, не могли предложить мне даже аспирина, потому что, будучи членами "Христианской науки", не признавали искусственно созданных лекарств и современной медицины. Так я начала узнавать, что в Америке существует множество церквей. А знакомство с медициной и лекарствами, отпускаемыми без рецепта, пришлось отложить до первого посещения аптеки.

Мне приходилось постоянно напоминать себе, что нельзя делать поспешных выводов из знакомства с огромной, сложной страной. В Москве я часто встречала иностранцев, которые думали, что, проведя в Советском Союзе неделю, уже знают о нас все, и старалась не допустить той же ошибки. Однако мне было проще понять американцев, чем американцу - русских.

Поначалу все удивляло и зачаровывало. На автобусной остановке пожилой черный, который, очевидно, плохо видел, обратился ко мне за помощью.

- Скажите мне, сестра, это автобус до Таймс-сквера - спросил он.

Я ответила, что автобус идет в Фенуэй-Парк, но решила, что из-за плохого зрения он обознался, приняв меня за свою сестру.

- Мне кажется, вы ошибаетесь, - добавила я. - Я - не ваша сестра.

Услышав мой иностранный акцент, мужчина ответил:

- Откуда бы ты ни приехала, если ты - черная, то ты - моя сестра по крови, а я - твой брат.

Меня словно обдало жаром: здесь у меня так много сестер и братьев. В Москве я могла бы месяц простоять на автобусной остановке, не увидев человека с темной кожей.

Каково быть в Америке черной, я узнала позже, когда год прожила в Нью-Йорке. Но в тот раз поняла, что в Америке я далеко не одинока.

Два человека, белая женщина и черный мужчина, оказали на меня наибольшее влияние и помогли переварить поток впечатлений, обрушившийся на меня в мой первый приезд в Америку.

Кэй Фаннинг, в то время главный редактор "Монитор", разрушила советский стереотип о возможностях женщины. Я никогда не встречала женщину, занимающую столь высокий пост. Во всех ведущих советских газетах и журналах главными редакторами, их первыми и вторыми замами были мужчины (за исключением женских изданий, вроде "Работницы" и "Крестьянки"). Редкая женщина могла высоко подняться по служебной лестнице. Кроме Фурцевой, я ни о ком и не слышала.

Поразила меня Кэй и своими манерами. Никогда не кричала, никого не называла недоумком или ленивой тупицей (обычное дело для советского начальника), спрашивала подчиненных о детях, проведенных отпусках, здоровье родителей. Таких начальников видеть мне не доводилось.

Еще больше я удивилась, когда она пригласила меня на обед. В "Московских новостях" такого просто не могло быть. Там профессиональную и личную жизни разделяла неприступная стена. Я не могла поверить, что мой босс, пусть и временный, будет для меня готовить.

Готовил, правда, муж Кэй, Мо. Ушедший на пенсию инженер, он определенно гордился успехами жены. Сидя за обеденным столом, я узнала историю ее жизненного пути. Начинала она на Аляске, в маленькой городской газете, а затем, поднимаясь все выше и выше, заняла пост главного редактора одного из самых влиятельных изданий США, одновременно воспитывая детей, поскольку с первым мужем она развелась.

Главный редактор "Московских новостей" привил мне вкус к репортерским расследованиям. Благодаря Кэй я поняла, на что способна женщина, сочетающая в себе женственность и профессионализм. Меня заразил вирус американского феминизма. И по возвращении в Москву он доставил мне немало проблем, так как у нас тогда слово "феминистка" все еще считалось ругательным.

Со многими американцами я встретилась лишь потому, что работала в "Монитор". Во время праймериз 1988 года все кандидаты выступали перед редколлегией газеты. Меня приглашали на эти встречи. Генерал Александр Хейг, кандидат от республиканцев, произнес антисоветскую речь, выдержанную в риторике "холодной войны". Главный посыл состоял в следующем: Америка не должна доверять Горбачеву (Берлинская стена еще не рухнула), а контроль над стратегическими вооружениями даст односторонние преимущества Советскому Союзу.

- Между прочим, сэр, здесь находится советская журналистка, работающая в нашей газете по программе обмена, - сказал кто-то из присутствующих.

Услышав эти слова, генерал сразу сбавил напор.

- Разумеется, мы должны работать вместе, - сказал он мне при знакомстве. - Будущее находится в руках наших стран.

Нас тут же сфотографировали. Впервые в жизни я увидела, как ведет себя политик, участвующий в предвыборной борьбе (до первых свободных выборов в Советском Союзе оставалось еще несколько лет).

Политик не имеет права вызывать неприятие у любого члена его аудитории, даже если речь идет о гражданине другой страны. Если бы я не слышала первого выступления Гейга, то подумала бы, что он - лучший друг Советского Союза.

Были у меня впечатления и другого рода. Заключенный написал мне письмо, прочитав статью обо мне. Я ответила и решила посетить его в тюрьме. Меня удивил тот факт, что заключенные американских тюрем могли переписываться с кем угодно. В то время программа "20/20" готовила передачу о моей семье и продюсер предложил заснять эту встречу и включить в передачу.

В назначенный день к нам вышел ухоженный, прекрасно одетый мужчина. Он обнял меня и сказал:

- Елена Ханга, в моем лице вас приветствуют все заключенные. Добро пожаловать в нашу тюрьму. Надеюсь, вы задержитесь у нас подольше.

Телевизионщикам из "Эй-би-си" такой ход событий не понравился. Они полагали, что объятье - это перебор.

Услышав это, заключенный с достоинством ответил оператору:

- Вы в моем доме. Пожалуйста, соблюдайте приличия.

За "хозяином дома" числилось немало серьезных преступлений. Мать родила его в тринадцать лет, отца убили в уличной разборке. Он стал преступником и оставался им, пока не понял, что может кончить так же, как отец, если радикально не изменит свою жизнь. Он решил воспользоваться тюремной учебной программой, позволяющей получить диплом колледжа. Даже выучил француз-ский.

Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 26 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.