WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 34 | 35 || 37 | 38 |   ...   | 39 |

Народилось четырнадцать дятей, осталось семеро в живых. А помирали, да и ладные уже были помирали и по пять лет. Тут, кода колчаковцы шли, Поля умерла. Скарлатина, кожа оташла ажно от тела. Прошки лет пять было умер.

Болезнь как зайдет в деревню, все подкосит, дятей в оснавном. Поветрие такое пойдЕт. И тода говорят: «Ой, хоть бы снех быстрей!» Тода насыпет снех, тода болезнь прекращает. Все дети перекотаются, у кого сильнее и как выживают, а етих всех уже всех похоронют. Прививки не делали, а болезнь зарозная. И тиф был, и скарлати, какой только нахАбы не было.

Раз у Гали Ибрагимовой мать болела тифом, у нас не было. Так меня шибко ругали, я ходила играть туда. А в тиф голова болит. Некоторые даже дураками были. Некоторые отайдут, а другой так и останется дураком… Хотела последнего подушкай удавить, баба призналась. Говорят же, как женщина покормит грудью, уже ей сильно жалко етого дитятка становится. Так и остался он, самый последний. Под пядесят она родила яго. Слабый он был, но выжил. Он с двадцать сядьмого года был.

Про маму А наши коров дяржали, продавали. А приезжие, начальники все по смоле, у нас молоко брали. И сказал один: «Може ваша дявчонка будет работать» Ну, он видит, что беднота, да все. Мы не так-то яще бедно жили, но все равно. Баба все как-то придумывала то сандалии из кожи сшиет что, то шубки-дубленки выделывали из кожи и красили корой. А как они мне надаела эта дубленка! От Витки останется, а мне донашивать приходилось. А я не любила донашивать, плачу. Витька куды уйдет, а я яхоную новую померюпомерю. Только он идет, я скорей на гвоздик… Ну и вот начальник говорит:

«Пускай, Гавриловна, ваша девочка идет убирает. И заработает». Мама ховорит: «Я с удовольствием!» И пошла работать, кантора была, чей-то дом, и там.

Ну вот, мама наша работала уборщицей. У нее нога болела, вот выломали ж ногу, с коляски ее скатили под мост, с тялежки. Надо было хорошо сласть, а склали так. И все она у нее болела, как разболится, походит маленьки или з дитями понянчится. А раньше че, Манька дома, хромая, з дятями нянчий. «А меня, – говорит, – вывудят они, парнишки были». Так нога разболится к ночи. Так вот один знакомый возил ее в город. Гибс наклодали, не ламали ногу, но как-то наклали, чтобы маленько лучше срослась.

А баба Алена лячила людей, дятей в основном и попросила одного:

«Возьми Маньку, на работу можь вОзмешь». Сейчас Маруси, Маши, а раньше Манька. Он и взял в контору, там домик такей был. Живицу там принимали. И начальник там был. И денег получит. «Маруся, седне получка будя, приходи». Мама говорит, ей денег дал, все копейки. Она прижала все в корман сует, посмотря и назад, не верит и не потеряла ли ети деньги. И говорит:

«Ето видно нарошно кинут копейки. Это на совесть мою, проверяют!» А ей еще мама говорила: «Что найдешь, дочурка, все дочка ложь на место, не забирай, отдавай». – «Они что-то деньги разбрасывают». – «А моя ж, дОчушка, ето ж они нарошно разбрасывают, что твою совесть проверяют, что ты возьмешь, али нет». А она все в корман, в корман и патом на стол и отдала им. А они: «Раз нашло, то пусть тебе и будут». – «Ой-ей-ей, тода мы и зажили, – говорит мама. – Дуська уже там палучает от смолы, а я здесь в уборщицах».

«Ой-ой, хорошая дочкА у тябя!» – говорят. А че ж привычная к работе, баба Алена научила все делать. Пойдет там подметет, веник наломает пойдет, вымыет пол. А кода получка, народу много, она говорит: «Принясу батву с картошки, застелю дорожку». Ну, как дома, чтобы обтирали грязь. «Ой-ейей, хозяйственная будет девочка». Ей лет пятнадцать-семнадцать было. Ну, скоко-то месяцев мама и отработала.

Она хромала. В детстве, совсем маленькая кода была, ногу повредили.

Один начальник говорил, что поможет в больницу положить. Надо было ногу занаво ломать и складывать. А отец был ой-ой. «Что ты! Самый покос, надо з детями оставаться». А надо ж з детями оставатся, мама смотрела их. «А что я буду делать!» Это ж надо тогда здороваму оставаться, девки какой-то, з ними, з етими дятьми уже с меньшими. И не, и не, и не. Патом мама сама уже ездила в город. Ну, сказали: «Все, поздно, не поможем, девочка, тебе».

А как маме на комиссии смотрели, так говорили, что как она родИла яще. Маленько у нее позваночник скривленный. И как она меня радИла Ну, че там, я два двесте была, а тая девачка – кила восемьсот. Вот тая и не вышла яще, патом уже кода военный врач приехал, так посматрел, начал тиснутьтиснуть и сказал: «Ну, че, маодИчка, будем еще раз рожать». Но та уже померла. А тея ходят и ниче, а она уже синела. Вот врач и помог остатся ей в живых.

Так она побыла в городе и говорит: «Ой-ой, все есть, ходи токо выбирай». И материи купила, шила, уже тогда умела. Баб Кулине, сестре и себе сшила. И кантики беленькие, фонарики. Говорят: «Ой-ой, Соболевы девки, а нарядна ходют!» Юбку черную, да кофту в горошек. Всем она пошьет: и бабе Дусе, и Акулине, сестрам. А та старушка пришла и говорит: «А у вас ти разное, али одно носите все». – «Не-е, – говорят, – у всех есь». У той черненький кантик, у той беленький, тут кружева маленько пришиты.

А тут начальники молоко начали брать у нас. «Во-о тут уж мы разжились, – говорит мама, – зажили». Ну, так-то еще не беднота совсем было. З еды бЫло, еда бЫла. Корова была: сметана, молоко, сыр варили, твОрог. Ну, хлеба маловато бЫло, да терли картошку. Я как помню сачас, все руки обожгем. Или терли, али толченку – толкли картошку, в мундире, и еЕ чистили.

А надо чистить горячую, холодная она не чистится. А патом нам ети самые люди нам мясорубку купили, большую мясорубку в гораде. И чтобы не было етих кусочков в хлебе, некоторые терли картошку или толкли, а мы уже на мясорубке.

А старшая сястра мамина говорила: «Хорошо Маньки, ей ийтить на покос, не надо! Она только пякет тама!» А патом уже взрослая приезжала в гости и говорит нам: «Ай, Маня, приезжают дети, внуки в гости. На каждого тарелка. Я ж тока посуду мою. А как же ты успевала есь варить тода» А хлеба чарез день надо заводить квашню. Че чаловек, наверное, чатырнацать-то было, если не больше. Чарез день и заводить квашню, а заводить, ето ж надо печи тапить и все. А друхой раз наутра и нету хлеба! Так мама пякет ляпешки толстые, а я, мама дась кусок жира, вожу по ляпешке тода, вОложу уже ляпешки, чтоб жирные были. Черные, здоровые ляпешки были, от квашни откидывали, что б уже поесь утром. На покос, на поле ето уже кто-нибудь занясет уже туда. А на вечер уже хлеб тода пякет. «Кажется с вечера, – говорит, – хватит на завтра. А патом, – говорит, – все с вечера собярутся, все поядят». И наутро нету хлеба.

Так она все сначала говорила: «Тебе, Мань, хорошо – ты дома. А мы на жару пойдем». А патом уже по другому заговорила. «А ты же все говорила, так и так, все за меня заступались, а ты все кричала».

Замуж вышла уже в возрасте, ей была двадцать восемь лет. С одного года. Отец был с Кувая. Познакомились как-то, не знаю. Мама ничахо не рассказывала, а баба Дуся говорила: «И начал ходить к Манюни». Мама-то красивая была, тока хрОмая.

Матери у него не было, рана померла. Жили бедно. Отец дятей воспитывал один. Те девки были. Приезжали они раз з города, я маленькая была, две сестры и брат. А брат куда-то уехал. Уже стали проникывать, куда и уехал ен далеко. А девак на завод забирали, а з завода они остались и замуж вышли. И хорошие мужики, знаю, были. А у одной, где-то там котлы были хорячии, а ен електриком был. Много денех зарабатывал. И оборвался как-то и туда в котел и все.

Сбор живицы Смолу собирали, живицу. И до войны и после войны. Собирали на Малиновке, в Кирзе, на Потанином, под Кой. Вывозили на бочках в центр. Сначала на конях вывозили, позже уже машины стали приезжать. Но с леса все равно на конях вывозили, тайга же. Сдавали старшему, патом его мастером стали называть. Он тоже, старший был и хорошим и плохим человеком. Кто хороший, не обманывал людей, а кто и надует, ну обманет. Был один, рассказывали, обманывал. Закрывал на свою любовницу наряд, приписывал ей. С мужиков снимал и ей. Не работала, а деньги получала. А почему не проверяли, доказать ведь можно было, раскрыть обман, а не знаю, почему молчали.

Вешал не при всех, примерно говорил. Умел мухлевать, обманом все брал.

Мужики осерчали, да подловили его двое, измутузили как пологается, в больницу он папал. Судить их после не судили. Но он им патом отомстил.

Сезон закончился, и тем мужикам не дали не сезонных, ни премиальных, как пологалось при выполнении плана. А почитай все план выполняли, мало кто ленился и бездельничал, все работали дружно. Ну и сумел подпакостить он им, жизнь попортил за избиение свое.

С живицы делали лекарства, камфорное масло, канифоль. Лекарства разные, натирки всякие. Ну, все-все оно идет. Дерево это, что б собрать живицу надо приготовить, надо кору эту содрать. Кору сдирали скабЕлкой, да красиво стараеся, что б было, сердечком. Патом режешь усы тясокАми. Вз-иих-вжи-и-их. Жалобок прорезаешь другим инструментом, вроде скрябок или шкрябок. Ой, инструментом было море, каждый имел свое предназначение.

Лейки ставишь железные, по ним смола уже бяжит, лейка без дырки. Был сделан резец. Туда ус проведешь, туда через неделю. Сразу делают в одну и в другую от центра, через неделю еще так делаешь. И смола тячет в ету лейку.

А с етой лейки и в ведро, и понес к бочке. Она маленько подзастыня, такая не жидкая. А, тяжелая она, в десятилитровое вядро наложи, будя пятнадцать литров. Кишки вылязут, тяжОло так. Дерево режет вздЫмщик, так его завут, а смолу уже собирают сборщики. Вздымщик пройдя, нарежет и на том его работа кончена, а патом собирай живицу.

В конце месяца идет подсчет, скоко килограм, кто насобирал живицы.

И давали деньги, да хорошии ж деньги. И тряпки давали… материю давали им, патом с зарплаты выщитают. Отоваривали. Баба Дуся работала, пришла домой и говорит: «Манька, дают полотенца по трубке». А мама: «А дурачка ж! Что ж не брала, я и штаны бы нашила, и майки, и рубашки».

Зарабатывали люди, богато те жили, кто работал на смоле. Ну, а работать, как хошь работай. Хочешь круглые сутки работай-работай, хочешь – дятей домой смотри беги. Получишь от набранной живицы, тебе было от живицы. Ты живицу сдала – ты за нее получила, не сдала – ничаго не палучила.

Скоко набрала, принясла на стан, стоко и за стока получи. Дадут тебе участок и работай. В основном пять тысяч деревьев, семь было, но это мало у кого.

Если хорошие деревья живица бегит ой-ой. Вот по солнцу говорят, на солнце где, там лучше бежит, а в кути, ну в затишье на тени плохо бегит. И дерево с какого хорошо бегит, с какого плохо побежит. Плохо если бежит, то бросали.

Кто сильный был, то и по два участка брали или три на двоих, кто скоко осилит. За деньгами бегали, время како было.

Тех, кто работал на живице, богаты были. Кода Яшка, брат мужа, ожанился, тоже на живицы работал и крепко они жили. Яшка поедя в Шало, може за деньгами, там получал или яще что, не знаю… и купил Томке на два платья купил: бардовой шерсти на платье и такой синей еще. Ой, а мне завидно. Мы в колхозе работали, трудодни были, не купишь чаго хошь. Тода Томка принясла маме, мама не сшила, а скраила платье шерстяное со складками. А у мяне яще не было такого, я завидовала. Ну, ужо был штапель, патом саржа была однотонная, а вот такого не было. Тяперь уже нету ни штапеля, ни саржи, ни даже ситки путней. Ну, что ето: ты меня видишь и я тябя вижу, ну тонкая, некрепкая сечас. Криндишин был такой тоненький, крибжижет такой светится как шелк, но тоньше… Кто работал путне на смоле, то багато жил.

Ну, и дурили. Их дурят, и они дурили. Их дурят, вес неправильный. А кто живицу добывал, то с водой разведут смолу и на дно бочки, наверх уже хорошую. Но это кто опытный обманщик. А кто и поподался. Нальют воды, а она кверху. Ну, вода полегче будя, вот и всплывет. Вычитают с них тода скоко, не пролезло.

Про работу в колхозе Свяклы было многа соток, морковки. Был план колхозу. «Вот, Мария, плохо табе ходить, да все. Полоть, али что там делать. Ты шей холаты, пеки хлеб». Ну, вот дома колхозу пякла хлеб. Печка и все. Раз пришлось мне… они туда подходют, хлеба булки. Мама торопится на покос с кем-то доехать, на свой покос. Говорит: «Посади хлеб». Ен уже был выкотанный. Ну, ляжал, чтоб на лапату и туда. Я ети, как помню, девять булок, шестая булка, растянула я ее. Ну, туда она что-то не сдвинулась, в печку. Там же вот три, три и три. Вот три булки и три булки, и три. Растянулась, ну, че она. Я плачу сама сабе. Патом яе золой так пяремяшала и последнию булку посадила. Мама:

«Ладно, обрежется!» Это уже сабе. И себе оставит комлУшку уже. Хлеб, конечно черный, но такой какой-то пышный, круглый был. Не в формах, а так булки. КруглякИ. Ну, а патом, утром, друхой раз тесто яще не подойдет, во тода нахАба. Страх божий, как напяряживаеся.

Ставили на золУ. Так выхрябет на жарок суда и тода, такая бЫла тряпка такая, яе намочишь и так брюм-брюм-брюм туда-сюда, что б пепел не попал. А то капусный лист. Тода ен уже згорит, етот капусный лист и все чистенько былО.

А патом заставляли маму полоть. И Витка, брат сродный, и я и ходили помогать. Ходили, пололи ети гряды. Маме тоже тяжко, нога не гнулася. И на коленке плоха и как. И мы пололи, и она с нами бЫла.

А почему не загораживали хряды Не знаю… там дальше уехал чаловек, охород, поломанный. Почему колхоз не мог загородить от свиней Вот не пускайте свиней! Они раньше вольно ходили. И росли, и домой приходили и ни крал никто. Как в сказке! Диво-дивное! А другей раз мы с Витькой проглядим, прогуляем, а они уже, эх, в бураках тех. Мы скорей бяжим, ниче не скажем. Витька погонит, а я ети хрядочки тю-ту-ту. Мама: «Хто-то был вчера, хто-то был тут!» – «Не знаем, хто был. Мы не видели. Мы отгоняли, сидели там». А Витька падЕт рыбу ловить и я побяху туда к речке. Тут ядринское кладбище, речка вонизу, а тут охород был. И я туда, посматрю скока ен наловил. Ен ховорит: «Ловится, сиди там смотри». А я туда шмыг, а свиньи по своим делам туды или тялята там какиенибудь яще.

Патом халаты шила. Шила-шила, пошли посмотреть трудодни. А нету у мамы трудодней. А он своей жене написал бриходир, а маме не написал.

Там что на эти трудодни, ну, как выработка как… Маме была как третья группа, но все равно надо было маленько и подработать. Ну, так ен и не исправил все. Мама досождать не стала, не стала конитель всю ету з разборками учинять, та и все. «Я переправлю, я и забылся, что ето ж тебе надо было написать». Дураком прикинулся.

Pages:     | 1 |   ...   | 34 | 35 || 37 | 38 |   ...   | 39 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.