WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 31 | 32 || 34 | 35 |   ...   | 39 |

А тут Колчак вскорости шел, сжигал все… и наш дом. Не то, что наш дом, он все селение выжигал. Баба наша Акулина… Ну, у нее были уже вот мама, баба Дуся и баба Анна. Эти девки уже, девочки начали рождаться, а земли на девочек не давали, там в Смоленской области, они вот сюды.

На фото: Шевернева Мария (мать), Трифонова Акулина Ну, они тогда, что им делать, дом сделали, все. А (бабушка). 1960 г.

вскорости тут Колчак. Надо было им попрятать все, что хоть в лес унести. Они сами боялись, на свою жизнь не надеялись. Убьют, все… Они жгли все.

Наша бабушка беременной была, тяжелой ходила. А у нее еще уже тут родилась девочка Поля. А кода они шли, Колчаки все эти, она заболела и заболела: скарлатина, от ладошек все мясо с кожей сойшло и на ногах. Сделали ей дом… ну, такое убежище, как шалашек, накрыли тряпками, как шалашек сделали. Заглянут туда, мухи начали по ей ползать.

И нельзя было, украдней все делали. Некоторые ушли уже, в лес маленько попрятались.

Она все говорила: «Я не умру, не умру». И умерла… только через четверо суток ее на кладбище снесли. Уже кода они уже уехали, колчаки эти все, и ямочку выкопали небольшую быстрей. А тут еще шли, не то что они одной бригадой шли. Тут они шли, а тут им еще на помощь шли. То красные, то колчаки. Не приведи господь! В Нарве, рассказывали, за день семь раз менялась власть: красные, колчаки, красные, колчаки… Колчаки сильно носильничили, особо надруhивались над теми, кто красным помогал. Наши сначала не надругивались над ихнеми, а патом смотрят, что те так деют, и тоже. Колчаки раз, тоже в Нарве сказывали, повтыкали в снег наших гОлавами в сугробы. А мороз, они и поморозились. Смертушка страшная какая! Вот как надруhивались. А насильничили, ой-ой. Девки так грязно ходили, что б уже не приставали, за больных принимали.

Ну, и все… А бабы Кулине было так. Бабу нашу заставляли свой дом поджигать. Она: «Мои, деточки, что ж это! Я ж тяжелая, как я залезу поджигать свой дом своими руками» Ее пытали, а она говорит: «Я ниче не знаю, кто и что почем». Они заставили тода свой дом поджигать. «Не могу, я тяжела» А ен начал плеткой ее. Плетка, а на конце железина, начал бабу бить а другей с их компании говорит: «Ты что не видишь, что яна тяжелая!» Выхватил и говорит: «А то я самого раза два этой плетиной дам, ну ремнем этим перестигаю». Были разные они: и хороши и плохие. Заступник говорит: «Иди мать подальше». Она ужо ушла. Она говорит: «А я иду оглядываюсь, тошно мне, больно…» А тот: «Что, стерва старая, оглядываешься, мало тебе еще» А другой сказал: «Иди подальше отсюда, что б тебя здесь не было, что б не трогали, не били больше». И залез один и сразу спалили, сожгли дом.

И взломали у них ящик у бабушки. Они на замке были, таки ящики тот красный большой такей, он у нас в амбаре до сих пор есь. Что был толстый холст, они разорвали себе на портянки А у бабы было, ну девок много, девять было полушАлков, с кистями платки. Это большие красивые шелковые, яркими цветами. И все, эти платки в мешок и в мешок. И там сахару маленько было, взяли. Ну, что там было, все узяли и поехали.

А этот бабиной Кулининой сестры мужик, Артем, пошел коней искать, колчаковцы послали его. Кони и наши там были, и их. Ушли табуном. А они сказали, там в паскОтине все пошли, кто-то их видал там. Это за деревней паскОтина была, а он сказал что не нашел.

Они коней всех брали, и наших побрали. Что захочат, то брали. И корову зарежут на мясо, и поросенка, и курей. Все, все брали, как свое. И женщин насиловали. Вон над одной так надругались, что матка стала вываливаться, подвязывала патом вяревками. Одного родила, яще до Колчаков, и все -осталась бесплодная. Сейчас бы операцию сделали, а тода не делали такоhо.

Ну и послали их за конями. Мужик сестры пошел, еще мужики и Артем этот. Другие пошли искать, а ен вернулся, сел на завалину…И кружку молока яму дала мать, и кусок хлеба черного. На завалину сел и идут они, колчаковцы. «Ты, – говорят, – пригнал коней» «Товарищи, я не нашел ни своих, ни ваших коней» – «А-а, какой я тебе товарищ! Нашел товарища!» И патом уже яго сюда, где-то к Баджею, пригнали и… «Щас, – говорят, – голову шашкой отрубим». И взяли их, много их не одного Яго, провененного повели в Баджей, в ту пещеру Красную, и закинули их туда. Говорит после тот, что они летели, даже звон был. Те, другие, кричали сначала, стонали, а потом стихли. А он молодой был, сильный. Два дня пытался выкарабкиваться оттуда, выкарабкался. Выкарабкался! Баба Акулина говорит, что пришел домой ночью. Тишина уже. Тихонько покричал домой, видит тишина. А у него на пальцах кости ажно видны. Сколько раз карабкался, и снова туда, и снова пытался выбраться, и снова падал. Скоко раз така. А теща яhа говорит: «Иди, предъявись сюды, в Баджей, чтобы тебе дали проезд. Мы уедим в Красноярск и за Красноярск… там где-то родня. И там будем жить и все». И она яhо повела, и уже уедим. Он только сюда приехали, а ен тот узнал яhо, который делал так, забирал его. «Ах, ты! Откуда ты взялся» И яho сразу взял и шашкой зарубил.

А патом тода говорили, не знаю, правда это или нет, что бабин Акулины етот уже брат помогал. Кто говорит ен за красных, кто не-е за красных… И никак нельзя тоже было его хоронить, никак нельзя. Ен уже вонял, никак нельзя хоронить. Как они уедут куда-то яще, они уедут, патом опять возвращаются. И вот в Ядринске на кладбище, сечас же коробочку делают такую.

Бабин Акулинин мужик сделал яму два венца, как дом сделают и похоронят.

И хрест большой такей сделал яму и коло чаремухи похоронили. А чаремуха все росла, цвела так! А ягоды нарасло! Ягоды по бобине, крупные! Мы раз с братом Витькой пошли, набрали их. А баба Дуся, Витькина мать, моя уже тетя, говорит: «А где вы таких крупных ягод набрали!» А мы говорим: «Ну где! На кладбище. Там такой куст у Артема стоит» – «А бляди ж вы таки! А что ж вы наделали!» У нас с карманов выгребла всю чаремуху в свой передник… или как яго там… фартук, и курам все снесла, куры прибежали и начали клевать все. А нам жалко-жалко. Такая ягода крупная была.

А патом они поехали туда по тракту, в Минусинск, вот в Коях их не было в тех деревнях. А в Потанином, ой! Там какого-то начальника ихнего убили. Так они всех там мужиков, кого поймали, поубивали. У нас яще не так, а у них всех мужиков. Вот сват говорил, где-то яго кум попался им, убили. В лощине патом лежал ен, кишки все вывалились. «А, куманек мой, – говорит, – а убей меня, что б не мучаться». А ен говорит: «Ой, нет! Милый мой куманек, не могу я тебя убить. У меня рука на тебя не подымется» «Добей меня, добей! Помоги мне мне смерть легчию найти, пожалей меня». А патом яще дня два ен мучился, умереть не мог. А что – молодой, сильный был. Так два дня яще помирал. Помучился прямо там в лощине, нельзя было подбирать, боялись. Похоронили патом только, через несколько дней, кода они ушли. Трупный запах стоял, это ж не один такой случАй был.

Всех, хто поhиб, патом поминали 12 июня, день такей был поминальный день. Красные флаги вешали. Колчак ушел, всех собрали мертвых и похоронили в одном месте, на горе, там убивали и добивали мужиков ихних.

На горе и возле ручья и собирались апосля каждый год, поминальный день был. Красный флаг вешали и поминали все, все Потанино собиралось в тот день.

В Бажеи, говорят, сожгли тода все дома, и у Потанино тоже пожгли. У нас-то и была одна уличка, токо одна улка в Ядринском, восемнацать домиков было. Заново обстраивались люди апосля. И церквушку в Баджеи сожгли, так ее и не отстроили на том месте, теперь там школа стоит. Вот было б церкви сто лет через год.

Наши тода еще как уехали со Смоленской области, то поехали в Потанино, понравилось, остались. А дедов друг остался в Ласогорке, там где Покосное, Чистовитое там. Поехали они туда, мама тама нянькой была, мальчишку няньчила одного. Мама-то хромала тода, он сказал: «Оставьте мне Марусю-девочку».

У него мальчишка уже большой был года полтора, а маме лет десять. У них был дедушка и бабушка, а эти молодые уже отдельно. Они к ним ездили с ней, говорит, по ягоды. Он запрягет им коня и – по чарнику. А чарника крупная! Говорит: «Оставайтесь здесь. Мы вам хату срубим. Там как не глянишь в Заманье у вас, все туман и туман. Все дожди идут. Как вы там живете Тут хлеб у нас хороший родится». И там бабушка Кристина тода поехала туда, нашей бабушки мать. И она тама умерла. Она все говорила: «Умру я уже здесь. Кода умру, если уже собираетесь сюды приехать, хоть изредка кода на мой бугорочек приедьте, придите». Мама говорит, так никто и не приехал. «Она нас, – говорит, – всех вырастила».

Баба Анна, она была как уже взрослая и дед: «Поедим туда в Ядринское, узнаем, как и что там делается». Поехали и нет. Говорят: «Поехали и нет. Что вас так долго нет Мы вас ждали». – «А мы, – говорит, – опять лес заготовляли, избу делать будем себе». – «А что вы не останетесь у нас. Мы вам и хлеба дадим посеять зерна. В нашей стайке поживете, большая была у них стайка. А мы все сделаем на время стайку. Дом построите, обустроитесь, поможем». Нет! Заегазила баба Анна опять сюда, вот снова и приехали, какбудто притулится негде было. Звали ж, не-е, вернулись они сюды. Там им не нравится. У них и зерно такое уродилась хорошее. Нет, поехали обратно. Они дали две курицы им и тяленка, апослЯ яни поехали за ним. Вот с этого корову развели. А курица высядила цыпленков. Девять яиц и вышли как в сказке девять цыплят: семь курочек и два пятушка. И у нас уже куры были. А кобыла у них была, осталась, не нашли ее не угнали колчаковцы. Ну и ящик тот разломанный подделали. Они его не разломали, токо залом сделали. Так этот ящик и был, я же не знала. А патом мама мне рассказала.

А патом ихнего брата, бабы Акулины мужика, сказали как ен предатель. Он как… сами не знали они. Его сослали, они сказали, что он против советской власти. А он ни против Советской власти. Он ни за коhо. Люди… что сказали, то и делали, и ен делал. Прятались люди, ну, жизнь свою спасали. Его все равно забрали. Ну и сослали. Так она с сыном и осталась жить одна. Говорили тода, что ен вроде границу перешел, убежал все равно кудато. Еще раз, сколько-то времени прошло, приезжали, спрашивали, не появлялся он. И слышки были, мужик с Камарчаги говаривал, что их куда-то повязли. Сбегли, сели на чужой пароход и переплыли через границу. И потом, кода много лет прошло, кода уже в институте училась Люба, вызывали, скоко раз спрашивали про него: «Где твой дедушка» Она: «Не знаю. Бабушка у меня есть, а дедушки нет, я его не знаю». Наверно, такого разговора в семье не было, что дедушка где-то возможно живой, и что с ним кода-то приключилось. А баба Кулина уже одна была, уехала она на Мину. Леспромхоз открылся, а того парнишку доучила. Грамотный был, башковитый, в армии отслужил и на войну пошел и на войне убили яго. Люба осталась, как я, с сороковога года, без отца. И вот у нее про деда справлялись, вызывали скоко раз, спрашивали. А она начагошеньки не знала. Как его тода забрали и все.

Жизнь перед войной Токо наши разжились немного. Купили грабли. В тайгу ходили, на базар возили орехи, белку. Маленько разжились, плуги купили. А тут колхоз, всех – в колхоз. Некоторые хитрые были отцы, что продали на сторону втихую и накупляли сабе, детям своим всяго. И кофты ситцевые красные. Уже заранее, как узнали про колхоз и девок своих одели. А наш боялся, не стал хитрить, все на честность. Наш отец, мама говорила, что ты, он против Советской власти боялся идти, знал, что расправятся быстро. Как тода Артема сослали и не увидели более. А как патом дятей подымать без батьки Тяжело! Страшно згинуть было, ни кола, На фото: Соболева Алена ни двора, ни флага, ни родины не будет тоды.

с детьми: Марфой, Володей, И семьи лишишься, и жизни. Говорили, и Петром. Снимок сделан в 1934 г.

убивать будут, и ссылать, нельзя супротив идти. И зерно последнее отдал, они голодные остались в тот год.

Одного судили, рассказывали. Хорошо у него в милиции знакомые были, да дятей у них десять было. Заступились, слово замолвили, так отсудили, отвели беду стороной, обошлось все. Втихую посеял в лясу зерно, убрал и спрятал, а яго друг донес на яго. Такой неверный, нехороший друг оказался.

Галмун, нехороший, ну, ненадежный. А что ж: десять душ дятей, есть охота, а что там на трудодни былО. Это у них яще хорошо парни стали подрастать, да в лес по белку, орехи хаживали, сдавали, так и выжили. Правда, у них умерло двое дятей. По болезни, раньше не было больниц, выживали сильнейшии. А заболеют, так не всегда можно было помочь. Не всякая бабка не от всякой болезни могла нашептать.

И наши все отдали в колхоз: и плуги, и сбруи, грабли, борону – все отдали. И зерно все, которое былО, отдали наши. Другие хитрые и не боязливые, попрятали. Ну, кто смог так сделать. А как это без хлеба остаться. Хлеб не зря кода-то называли живица. Есть зерно, намолишь, ляпешек спякешь – уже живой, и сила работать есть. А голодный, что ты сделаешь А наш батька, мама говАривала, был такой неразвитый, да и боялся. Ну и ссылали, коли поймают, не все могли отвертеться.

Земля вся делилась. Там одной организации, там – колхозная. Одни наши, другие казенные поля были. Здесь наша, а там кардОн. Граница устанавливалась и на пастбище, и на лес. Мы на своей тока земле могли лес валить и пасти коров, нельзя на чужии залазить. Если хочешь лес валить у них на избу, то билет выписывай. Мы, колхозники на трудодни работали, а они на деньги. Раз пасли мы с братом Витькой коров, да попали на чужие земли с етими коровами, а там отава такая хорошая. Коровки хватают и хватают.

Нам, один говорит: «Здесь, нельзя пасти, здесь зона». Ну, мы за етих коров с Витькой и поперли подальше, на Мельникову лощину и дальше. Там вывалили лес, а сечас подрос, валят снова деловой строевой, небольшой такой.

Вот за скоко вырос лес за лет шестесят, не меньше.

От колхоза тоже посылали лес валить. Отделют участок совсем в другой деревне, ну, за деревней в лесу и работай. В войну так бабы пачитАй одни работали, мужиков-то в основном забрали. Вот наших девак посылали. В Кедровое, в Скотопрагонное посылали. Работа сезонная. Колхозу давали план, вот стоко надо колхозников отправить в лес. Ну, и посылали.

У нас Андрей Макарыч, директор, отпускал хлопцов-колхозников маленько подзаработать. А как Хромцов Васька купил сябе часы! (смеется) На него: «А че ж ты ватовку сабе не купил, а часы купил Надобность разве» Ну, ватовку, фуфайку, ну, тялогрейку, надо было купить. «А, мой миленький сынок, а все равно, тебя по твоим часам не отпустят домой. Купил бы лучше сабе ватовку новую и в Бажей бы ходил нарядно».

Pages:     | 1 |   ...   | 31 | 32 || 34 | 35 |   ...   | 39 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.