WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Язык бурятских летописных текстов XIX-нач. XX вв.: филологический анализ

Автореферат докторской диссертации

 

На правах рукописи

 

 

 

 

БАДМАЕВА Лариса Батоевна

 

 

 

ЯЗЫК БУРЯТСКИХ ЛЕТОПИСНЫХ ТЕКСТОВ XIX-нач. XX вв.:

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ

 

специальность 10.02.22 – языки народов

зарубежных стран Европы, Азии, Африки, аборигенов Америки

и Австралии (монгольские языки)

 

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

 

 

 

 

 

Улан-Удэ

2012

Работа выполнена в Федеральном государственном бюджетном учреждении науки Институте монголоведения, буддологии и тибетологии Сибирского отделения Российской академии наук

Научный консультант:              доктор филологических наук, профессор

                                                     Шагдаров Лубсан Доржиевич

Официальные оппоненты:        Пюрбеев Григорий Церенович

доктор филологических наук, профессор,

Федеральное  государственное бюджетное

учреждение  науки Институт языкознания

Российской академии наук,                                                  

главный научный сотрудник

  

Рассадин Валентин Иванович

  доктор филологических наук, профессор,

Научный центр монголоведных и

алтаистических исследований ФГБОУ ВПО

«Калмыцкий государственный университет»,

директор

  Дашинимаева Полина Пурбуевна

доктор филологических наук, доцент,

ФГБОУ ВПО «Бурятский государственный   университет»,

декан восточного факультета

Ведущая организация:              ФГБОУ ВПО «Калмыцкий государственный

университет»

Защита состоится 11 мая 2012 г. в 13 часов на заседании диссертационного совета Д 003.027.02 при Федеральном государственном бюджетном учреждении науки Институте монголоведения, буддологии и тибетологии Сибирского отделения Российской академии наук по адресу: 670047, Республика Бурятия, г. Улан-Удэ, ул. Сахьяновой, 6

С диссертацией можно ознакомиться в Центральной научной библиотеке Федерального государственного бюджетного учреждения науки Бурятского научного центра Сибирского отделения Российской академии наук по адресу: 670047, Республика Бурятия, г. Улан-Удэ, ул. Сахьяновой, 6

Автореферат разослан «    » апреля 2012 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета                   Цыбикова Бадма-Ханда Бадмадоржиевна

Актуальность темы исследования. Летопись – один из своеобразных и оригинальных жанров письменного наследия бурятского народа. Комплексное изучение языка бурятских летописных текстов не было предметом специального монографического исследования, но данная проблема чрезвычайно важна для полного представления о бурятской летописи как органичной части письменной культуры бурят. Изменения, происходящие в монголоведении в последние десятилетия, обусловленные стремлением понять место монгольской словесности в мировом литературном процессе, требуют рассмотрения особенностей становления и развития отдельных форм и жанров, их роли в формировании письменной традиции монголов.

История письменности и книжной культуры монголоязычных народов, в том числе бурят, имеет многовековые традиции. В ходе исторического развития письменной культуры монгольских народов были выработаны разнообразные жанры литературы на старописьменном монгольском языке. Старописьменный монгольский язык был общемонгольским письменным языком и являлся средством культурного общения всех монгольских племен. Среди памятников этой письменности летописи занимают исключительно важное место. Они, являясь наиболее крупными светскими произведениями, представляют собой не только ценные источники исторической и культурологической информации, но и важнейшее национальное достояние бурят. С литературно-художественной точки зрения, в летописях отразились не только историко-летописный жанр, но и другие письменные и устные, повествовательные и фольклорные жанры старописьменного монгольского языка.

Старописьменный монгольский язык выступал для монгольских языков в качестве своеобразной средневековой латыни, вобравшей в себя основные черты единого монгольского языка древности. Единство территориального и культурного ареала расселения монгольских народов и племен дает основание предполагать, что монгольская письменность получила распространение среди северных монгольских племен, в том числе бурят, ещё в раннем средневековье. В БЭС «Языкознание» указано, что монгольские языки являются результатом развития диалектов некогда единого (до XVI–XVII вв.) монгольского языка, которые делятся на основные (собственно монгольский, бурятский, калмыцкий языки) и маргинальные: могольский (в Афганистане), дагурский (в Северо-Восточном Китае), монгорский, дунсянский, баоаньский и шира-югурский (в кит. провинциях Ганьсу и Цинхай); для основных монгольских языков с XIII в. до начала XX в. (для калмыцкого – до середины XVII в.) употреблялся единый старописьменный монгольский язык, которым продолжают пользоваться во Внутренней Монголии КНР [БЭС 1998, с. 306]. Китайскими монголоведами открыт и описан еще один ранее неизвестный монгольский язык кандзя (kagjia) [Siqinchaoketu 1999].

Собственно бурятские сочинения на старомонгольской письменности стали появляться в XVIII в. в связи с консолидацией бурят в самостоятельную народность. Бурятские летописи, созданные в XVIII-XIX вв., содержат богатый, уникальный лингвистический материал. На современном этапе лингвистическое источниковедение представляется одним из самых перспективных направлений монголоведения, поскольку дошедшие до нашего времени письменные памятники и их разностороннее изучение дают ценные сведения для разработки вопросов истории формирования языка, его исторической диалектологии, а также истории этноса.

Принятый в 1992 г. «Закон о языках народов Республики Бурятия» предписывает не только широкое практическое изучение современного бурятского языка, но и развертывание исследований по истории его развития, в том числе и письменных памятников на старомонгольском языке. Этим определяется актуальность данной работы.

Объект исследования – бурятские летописные тексты XIX-нач. XX вв.

Предмет исследования – языковые особенности и средства текстовой организации летописных текстов хоринских, баргузинских, селенгинских и шэнэхэнских бурят на старомонгольской письменности; статус языка бурятских исторических хроник как идиома.

Цель настоящей работы – выявление лексических, морфологических и синтаксических особенностей языка бурятских летописных текстов с позиций выделения языковых элементов, организующих летописный текст.

Исходя из заявленной цели, в работе ставится ряд взаимообусловленных задач:

  1. доказать, что основной речевой единицей летописей является текст – объединенная смысловой связью последовательность языковых единиц, основным свойством которой являются связность и цельность;
  2. установить, что связность и цельность летописного текста обеспечиваются средствами языковой системы всех уровней: лексического, морфологического и синтаксического;
  3. на основе типологического анализа летописного текста выделить ведущие типы речи: описание, повествование и рассуждение;
  4. выявить идентичность летописного текста;
  5. обосновать положение о том, что в летописных текстах реализуется повествование не о вымышленных, а реальных людях и событиях; выявить особенности перевода бурятских летописей на русский и современный бурятский язык с позиции лингвистики текста.

Методологической основой диссертационного исследования послужили работы в области лингвистики текста Н. Д. Арутюновой, Р. Барта, Н. С. Валгиной, И. Р. Гальперина, С. И. Гиндина, Ю. А. Левицкого, Б. А. Маслова, О. И. Москальской, О. А. Нечаевой, Т. М. Николаевой, Е. А. Реферовской, И. П. Севбо, Г. Я Солганика, А. А. Чувакина, В. М. Хамагановой и др., изучающие особенности структуры текста, его грамматические категории, их взаимодействие, а также труды по монгольским языкам А. Бобровникова, Б. Я. Владимирцова, Г. Д. Санжеева, Т. А. Бертагаева, Н. Н. Поппе, Д. А. Алексеева, Д. Д. Амоголонова, Ц. Б. Цыдендамбаева, И. Д. Бураева, Л. В. Шулуновой, Ц. Ц. Цыдыпова, А. А. Дарбеевой, Б. Х. Тодаевой, А. Г. Митрошкиной, Г. Ц. Пюрбеева, Д. Д. Доржиева, Л. Д. Шагдарова, В. И. Рассадина, М. Н. Орловской, Д. А. Сусеевой, Е. К. Скрибник, С. М. Трофимовой, А. Д. Цендиной, Н. С. Яхонтовой, Д. Д. Санжиной, Г. А. Дырхеевой, В. М. Егодуровой, Е. О. Хундаевой и др.

Методы исследования основываются на общих принципах современных лингвистических исследований (прежде всего интегральность и эксплицитность описания, сочетание функционально-семантического, структурного, когнитивного подходов). Ведущими явились методы описательно-аналитический, который применялся при непосредственном наблюдении над лексиконом летописей, сопоставительно-типологический – при выявлении общего и особенного в языке сопоставляемых текстов летописей, сравнительно-исторический – при сравнении старописьменных примеров с современными аналогами, а также методы этнолингвистического историко-этимологического анализа.

Степень изученности темы. В настоящее время все более утверждается мысль, что текст является основной формой человеческого общения. На первом этапе своего развития, в 60-х гг. XX в. лингвистика текста изучала этот феномен в основном как объект синтаксиса. В последних исследованиях коммуникативной лингвистики основной единицей не только речи, но и языка признается текст. Текст синтезирует языковые и речевые единицы всех уровней, объединяет в себе языковые сущности и речевые свойства. Он – одновременно единица языка и произведение речи. Языковые единицы, обслуживающие те или иные уровни языка, в процессе коммуникации, участвуя в построении текста, приобретают новые свойства, функции и становятся элементами текста, или же они выражаются по-другому. Например, в старомонгольском языке понятие «столица» выражалось словами neyislel, tob qota, а в бурятских летописях оно обозначается составным словом ejen-u qota (букв.) ‘город хозяина’.

В языкознании текст – последовательность словесных знаков. Долгое время предложение оставалось самой крупной единицей лингвистического анализа. В то же время было замечено, что имеется много случаев, когда предложение не выражает законченную мысль.

В 60-х гг. XX в. лингвистика текста уделяла преимущественное внимание связности и целостности, правильности построения вербального текста, его понятности, распределению темы и ремы высказывания в соответствии с требованиями актуального членения предложения. Успешному развитию этих исследований способствовали более ранние работы А. М. Пешковского, Л. В. Щербы, В. В. Виноградова, В. Матезиуса, Ш. Балли и др., посвященные правилам выбора и актуализации языковых единиц при переходе от языка к речи. В дальнейших работах изучаются сам текст и его структура, категории и составляющие, а также способы построения текста, его художественно-изобразительные средства. Одной из первых работ была статья Н. С. Поспелова [1948]. Затем появились работы И. А. Фигуровского, Г. Я. Солганика, В. А. Кухаренко, Л. М. Лосевой и др. Особенно много работ по проблемам текста было издано в 70-х – 90-х гг. прошлого века. В результате исследований, проведенных в последние десятилетия, выделились три самостоятельные научные дисциплины: общая теория текста (И. Р. Гальперин и др.), грамматика текста (О. И. Москальская и др.), стилистика текста (И. Р. Арнольд, В. В. Одинцов и др.).

В лингвистике текста выработаны следующие основные принципы его анализа: принцип историзма (учет эпохи, в которую написано произведение), принцип уровневого подхода к анализу текста (т. е. морфологических, лексико-фразеологических, синтаксических и стилистических особенностей текста); принцип учета общеязыкового, общежанрового в тексте и индивидуального и т. д.

В бурятоведении, да и в монголоведении в целом проблема изучения текста является новой, совершенно неразработанной темой.

Материалом для исследования послужили опубликованные Н. Н. Поппе, А. И. Востриковым, В. А. Казакевичем летописи Т. Тобоева (1863), В. Юмсунова (1875), Ш.-Н. Хобитуева (1887), Д.-Ж. Ломбоцэрэнова (1868), Ц.-Ж. Сахарова (1887). Привлечены «Qori buriyad-un quriyang?ui teuke» – “Анонимная хоринская летопись” (1903), а также «Buriyad-mong?ol-un tobci teuke» – “Краткая история бурят-монголов”, написанная Бодонгут Абидой (1983).

Научная новизна диссертации состоит в том, что в бурятоведении впервые на монографическом уровне предпринято лингвоисточниковедческое исследование языка летописных текстов бурят с позиции лингвистики текста. В диссертации предлагаются новые теоретические принципы исследования и описания особенностей бурятских летописных текстов, разработана новая научная идея о текстовой организации старомонгольских текстов. В результате исследования выявлены лексические и морфологические особенности летописных памятников; определена основная синтаксическая единица текстов летописей, введен новый термин «сложный синтаксический комплекс» (ССК) – полипредикативная конструкция с финитным сказуемым. В диссертации впервые введены в научный оборот языковые материалы летописных текстов «Qori buriyad-un quriyang?ui teuke» – “Анонимная хоринская летопись”, Бодонгут Абиды «Buriyad-mong?ol-un tobci teuke» – “Краткая история бурят-монголов”; впервые изучены и описаны модели ССК старомонгольского текста; раскрыты функции причастий и деепричастий с аффиксами личного и субъектного притяжания в качестве когезивных средств, которые связывают между собой инфинитные единицы внутри ССК и представляют собой уникальные языковые средства когезии в старописьменных текстах бурят, шире – в текстах монгольских языков.

Теоретическая значимость диссертации состоит в том, что изучение текста и его единиц имеет большое теоретическое значение в монголоведении для дальнейших исследований старописьменных монгольских текстов. Результаты исследования вносят существенный вклад в расширение представлений об уровне письменной культуры бурят эпохи XVIII-XIX вв., о сложении традиций бурятского летописания, о периодизации функционирования бурятского извода старописьменного монгольского языка (XVII-нач. XX вв.). Значимость исследования текстовой организации старописьменных памятников возрастает в связи с необходимостью разработки современного дискурса. Системный анализ морфологических, лексических, синтаксических особенностей письменных памятников значительно расширяет представление о формировании бурятского литературного языка и его истоках. Полученные результаты могут послужить основой для определения общих закономерностей развития морфологии, лексикологии и синтаксиса монгольских языков. Работа вносит определенный вклад в разработку проблем лингвистики текста на материале монгольских языков.

Практическая значимость работы определяется целесообразностью использования результатов исследования при изучении старомонгольских текстов (приемы транслитерации, перевода трудных слов и выражений, связных текстов); при изучении истории бурятского литературного языка, при составлении исторической грамматики, лексикологии монгольских языков, а также при подготовке учебных пособий по старописьменному монгольскому языку, антологий по истории бурятской литературы XVIII-XIX вв., по истории книги Бурятии и разработке спецкурсов по лингвистике текста. Выработанные теоретические положения могут найти применение в теории и практике преподавания современного бурятского языка, что очень актуально на современном этапе в связи с включением бурятского языка в «Красную книгу языков, находящихся под угрозой исчезновения: северо-восточная Азия» .

На защиту выносятся следующие основные положения:

  1. Летописи – тексты традиционной культуры бурят, являющиеся важнейшим национальным достоянием этноса. Текст – это языковая система, отражающая внешнюю объективацию субъективного мира. Адекватное понимание субъективного мира возможно только через интерпретацию текста. Летописные тексты выступают как носители культурной традиции бурят.
  2. Языковой фонд бурятских летописей отражает общемонгольский старописьменный монгольский язык, в котором выделяются лексико-семантические, грамматические особенности, обусловленные влиянием бурятского народно-разговорного и русского языков. Термины, относящиеся к институту управления, титулатура, используемые в бурятских летописях, отличаются от монгольских летописей. Своеобразием бурятских летописей является наличие большого пласта русских заимствований. Вместе с тем языковые и речевые особенности бурятских летописей, под воздействием народно-разговорного языка, не дают оснований для утверждения о наличии самостоятельного старописьменного бурятского языка, ибо в рассматриваемых источниках система старописьменного монгольского языка не претерпела коренных изменений.
  3. В бурятских летописях представлены все морфологические категории, имеющиеся в классическом монгольском языке. Кроме формантов множественного числа старописьменного монгольского языка, в них представлен ряд дополнительных показателей: -lid, -mad, -si?ul, свидетельствующий о заметном сдвиге в употреблении показателей множественности в сторону разговорного бурятского языка.
  4. Характерной особенностью синтаксиса бурятских летописей является наличие длинных конструкций, больших, чем сложное предложение. Синтаксические конструкции бурятских летописей близки СФЕ или ССЦ. Эти конструкции состоят не из самостоятельных законченных предложений, а из зависимых предикативных единиц с одним финитным сказуемым, которое придает им формальную завершенность.
  5. Единицей текста бурятских летописей является сложный синтаксический комплекс (ССК) с монофинитным синтаксическим механизмом построения, представляющий тематическое, смысловое и грамматическое единство тесно связанных между собой нескольких предложений летописного текста.
  6. Языковой фон бурятских летописных текстов представляет собой промежуточный письменный вариант между классическим монгольским письменным языком и разговорной формой бурятского языка. Данный письменный вариант вслед за С. А. Крыловым [2004, c. 277] определяется как бурятский извод старописьменного монгольского языка, который охватывал период c XVII-нач. XX вв.

Апробация работы. Основные выводы и результаты диссертационного исследования отражены в монографиях «Язык бурятских летописей» (Улан-Удэ, 2005, 12,6 п.л.), «Летопись Вандана Юмсунова – памятник письменной культуры бурят XIX в.» (Улан-Удэ, 2007, 23 п.л.), «Языковое пространство бурятского летописного текста» (Улан-Удэ, 2012, 17,2 п.л.), а также ряде научных статей по проблеме диссертационного исследования. Апробация представлена публикациями общим объемом 103,35 п.л. Из них 12 статей общим объемом 6,3 п.л. опубликовано в рецензируемых журналах, рекомендованных ВАК Минобразования и науки РФ.

Материалы исследования использованы при разработке спецкурсов «Старописьменный монгольский язык», «Памятники книжной культуры монгольских народов» для студентов библиотечного факультета ВСГАКИ, а также спецкурса  «Текст: единицы и категории» для студентов филологического факультета Бурятского государственного университета.

Отдельные вопросы изучения языка бурятских летописей обсуждались на конференциях разного уровня: международном симпозиуме по монголоведным исследованиям (Хухэ-Хото, 2004), международном конгрессе востоковедов (Москва, 2004), международном симпозиуме “International Symposium on Mongolian-Chinese Bilingual Studies & Teaching Symposium Guide” (Пекин, 2005), III международной научной конференции “Язык и культура” (Москва, 2005), IX международном конгрессе монголоведов (Улан-Батор, 2006), международной научной конференции “Историческая лингвистика. Алтаистика. Тюркология” (Москва, 2009), II международной научной конференции “Интерпретация текста: лингвистический, литературоведческий и методический аспекты” (Чита, 2009), международной научной конференции “Языки и письменные источники монгольских народов”, проведенной в рамках Конвента монголов мира (Улан-Удэ, 2010), международной конференции “The International Conference on Cultural Diversity of Nomads” (Улан-Батор, 2011), X международном конгрессе монголоведов (Улан-Батор, 2011) и получили отражение в опубликованных научных статьях, список которых прилагается.

Структура и объем работы. Диссертация состоит из введения, пяти глав, заключения и библиографии.

Основное содержание работы

Во Введении обосновывается актуальность темы, характеризуется степень ее изученности, формулируются цели и задачи исследования, излагаются методологические основы диссертации и ее теоретическая и практическая значимость.

В главе I «Бурятские летописи и их авторы, исследователи и публикаторы» представлена характеристика основных бурятских летописей, даны сведения об их авторах, первых исследователях и публикаторах.

1.1. Общая характеристика бурятских летописей. Известно, что монгольская письменная культура берет начало в XIII в. с «Сокровенного сказания монголов» (1240). В дальнейшем традиции фиксирования исторических событий породили обширную летописную литературу. Бурятские летописи не похожи на европейские или русские летописи, даже на собственно монгольские. Бурятские авторы излагают наиболее важные события, хронологически происходившие в жизни тех или иных родов и племен. В отличие от монгольских летописей, для которых больше характерны повествовательные модели фольклора и генеалогический принцип построения текста [Цендина 2004] содержится большое количество этнографических, хозяйственных, религиозных сведений.

В настоящее время выявлено около 40 больших и малых летописей, 21 хроника опубликована на современном бурятском языке, 14 летописей переведено на русский язык, на английский – 1 хроника, на старописьменном монгольском языке опубликовано 10 летописей.

В истории изучения данных памятников следует выделить следующие периоды: 1) довоенный (1935-1940), когда учеными Института востоковедения АН СССР Н. Н. Поппе, В. А. Казакевичем, А. И. Востриковым была осуществлена публикация текстов бурятских хроник на старомонгольской письменности, переводов некоторых из них на русский язык с комментариями; 2) послевоенный (1945-1955), когда на материале опубликованных текстов и переводов бурятских летописей были осуществлены исследования Т. А. Бурдуковой (1945), Д. Д. Доржиева (1955); 3) период 2 пол. XX в. характеризуется выходом в свет фундаментального труда Ц. Б. Цыдендамбаева «Бурятские исторические хроники и родословные» (1972), 4) постсоветский период ознаменован исследованиями и публикациями летописных памятников Д. Д. Доржиева (1992), Л. Б. Бадмаевой (1993), публикациями летописей на современном литературном бурятском языке Ш. Б. Чимитдоржиевым (1992, 1998), Г. Н. Очировой (2001), переизданием переводов летописей на русский язык составителями Ш. Б. Чимитдоржиевым, Ц. П. Ванчиковой, М. В. Аюшеевой (1995, 2011).

  1. 1.2. Хоринские летописи. Одним из первых письменных памятников бурят является летопись Тугултура Тобоева ,,Qorikigeda?uyinburiyad-nar-unurida-da?anbolu?sananu (,,О том, как в прошлом образовались хоринские и агинские буряты”), написанная в 1863 году [ЛХБ]. Старомонгольский текст был опубликован Н. Н. Поппе с комментариями и примечаниями в 1935 г. в первом выпуске “Летописей хоринских бурят”. В 1940 г. он осуществил перевод летописи на русский язык. Автор летописи – тайша агинских бурят, представитель восточно-хуацайского рода (подрода тогтор хуацай) Тугултур Тобоев. Текст летописи не разделен на отдельные тематические части.
  2. Труд Вандана Юмсунова ,,Qori-yinarbannigenecige-yinjon-uu?ija?ur-untu?uji (,,История происхождения народа одиннадцати хоринских отцов”) был написан в 1875 г. [ЛХБ, с. 49-172]. Текст летописи на старомонгольской письменности был опубликован Н. Н. Поппе в 1935 г. в первом выпуске ,,Летописей хоринских бурят”. В 1940 г. он издал летопись в переводе на русский язык. В хронике Вандана Юмсунова, состоящей из 12 озаглавленных разделов, прослеживается история хори-бурят, начиная с ранних времен до второй половины XIX в. Автор – глава цаганского рода, шуленга Вандан Юмсунов (1823-1883). В хронике В. Юмсунова широко использованы деловые документы, ранее написанные летописные работы, устные легенды и предания бурят. Все это придало его летописи характер научного очерка.
  3. Летопись Шираб-Нимбу Хобитуева ,,Ros-ungurun-u jegunsibiiri-yindoturaa?ciburiyadkemeku yasutanjon-uterigun?aru?sanbategundotura-acaqori-yin 11 ecige-yinburiyadjon-utegukeegunisiirabningbuvaqobitu-yineblegulenbicigsenboluge (,,История происхождения бурят 11 хоринских родов, входящих в состав бурятской народности Восточной Сибири Российского государства”) написана в 1887 г. [ЛХБ-2 1935]. Автор текста – помощник главного тайши, зайсан галзутского рода хори-бурят Шираб-Нимбу Хобитуев. В 1935 г. хроника была опубликована на старомонгольской письменности В. А. Казакевичем во втором выпуске ,,Летописей хоринских бурят” без примечаний и комментарий. В отличие от текста В. Юмсунова события в нем располагаются в хронологической последовательности. Летопись Ш.-Н. Хобитуева имеет своих продолжателей. Их материалы представляют большой интерес как с точки зрения привлечения фактов, так и отражения собственных взглядов летописцев на историю своего народа.

Имеются неизвестные хроники, так, в личном архиве Д. З. Зандановой хранится рукопись анонимной хоринской летописи (АХЛ) ,,Qori buriyad-un quriyang?ui teuke” (,,Краткая история хори-бурят”) (17 тетр. листов), доведенной до 1903 г. Эта рукопись представляет собой список ранее неизвестной ,,Краткой истории хори-бурят”. История хоринских бурят изложена в пяти озаглавленных разделах. В целом структура текста анонимной хоринской летописи достаточно логична и последовательна. Повествование ведется в соответствии с историческими событиями, происходившими в жизни хоринских бурят.

  1. 1.3. Селенгинские летописи. Летопись Дамби-Жалсана (Юмдылыка) Ломбоцэрэнова «Selengge-yinmong?olburiyad-undara?atayisadanbijilcanlomboceren-u jokiya?sanmong?olburiyad-unteukebolai» (‘История селенгинских монголо-бурят, написанная дарга тайшой селенгинских монголо-бурят Дамби-Жалцаном Ломбоцэрэновым’) (1868). Текст летописи издан Н. Н. Поппе в 1936 г. [ЛСБ 1936]. Хроника переложена на современный бурятский язык в 1992 г. Ш. Б. Чимитдоржиевым и опубликована в сборнике «Буряадай т??хэ бэшэг??д» (1992), затем она была переведена на русский язык в 1995 г. Б. Д. Доржиевым и Ш. Б. Чимитдоржиевым и опубликована в сборнике «Бурятские летописи» (1995, 2011).
  2. Селенгинские летописи по языку отличаются от других бурятских летописей. Их язык стоит несколько ближе к монгольскому языку. В лексике Ломбоцыренова употреблены такие монголизмы: darqan tayisa ‘тайша’, janja-u noyan ‘полководец’, kelemurci ‘переводчик’, ji?udaqu ‘бежать, обращаться в бегство’, emegerku ‘стареть’, siideku ‘решаться, принимать решение’, kosigleku в значении ‘загораживать, прикрывать’, sibege ‘крепость, укрепление’; архаичный послелог письменного языка selte ‘вместе, совокупно’ – nokus selte ‘вместе с друзьями’ и др.
  3. Летопись Д.-Ж. Ломбоцэрэнова является одним из первых источников, где отражены письменные формы заимствованных слов из русского языка в XVIII-XIX вв.: ostoro? < острог, derebing // derebeng // < деревня, kinis < князь, minister ‘министр’, studingte ‘студент’, ?aramata < грамота, qaratopil < картофель, parangcus ‘француз’, pool ‘полк’ и др.
  4. 1.4. Баргузинские летописи. Наиболее популярными являются летописи Цыдэб-Жаба СахароваBar?ujin-uburiyad-nar-unereteuridadalai-yinqoyin-a-aca 1740 onbar?ujin-duonderui sibsing-e-unturuteineguju iregsenteukedomu?bui” (‘История перекочевки в Баргузин в 1740 году баргузинских бурят с севера Байкала под предводительством Ондрея Шибшеева’), доведенная до 1880 г. [Румянцев 1956, с. 027-050], а также “Летопись баргузинских бурят” (1887).
  5. Долгое время первая летопись считалась анонимной. Ж. С. Сажинов, сличив текст летописи с летописью Ц.-Ж. Сахарова (1887), пришел к выводу, что эта летопись также принадлежит перу указанного автора [БЛ 1995, с. 187]. Летопись делимитирована на две части: первая часть – вводная, вторая – собственно летописная часть, где изложение дано в строго  хронологическом порядке. Следует подчеркнуть, что выражение мыслей посредством длинных ССК, которые употреблены в хоринских летописях, в баргузинских летописях отсутствует. Это является характерной чертой летописей Ц.-Ж. Сахарова.

Отсутствие в баргузинской летописи длинных синтаксических конструкций (ССК), расчлененное выражение мысли обусловили, таким образом, разнообразие сказуемых: употребляются не только глагольные, но и именные, местоименные, наречные.

  1. Вторая хроника “Летопись баргузинских бурят” была написана Цыдэб-Жаб Сахаровым в 1887 г. Летопись была опубликована вместе с русским переводом в 1935 г. А. И. Востриковым и Н. Н. Поппе [ЛББ]. В тексте летописи можно выделить две части: 1) представлена прошлая история баргузинских бурят; 2) хронологически последовательно изложены наиболее значительные факты и события из истории Баргузина. Содержание данной летописи перекликается с содержанием предыдущей баргузинской хроники “История перекочевки в Баргузин в 1740 году …”. Касаясь поздней истории края, автор использует материалы предыдущей хроники и хронологически дополняет ее.
  2. 1.5. Летописи шэнэхэнских бурят. В отечественной историографии до недавнего времени было принято умалчивать факт эмиграции бурят в Китай в начале XX в., т. к. все темы, связанные с бурятской эмиграцией, попадали в разряд «запрещенных». История эмиграции агинских бурят в Китай в местность Шэнэхэн подробно освещена в книге Бодонгут Абиды (1917-2006) Buriyadmong?ol-untobciteuke” (“Краткая история бурят-монголов”) [БА], изданной во Внутренней Монголии КНР в 1983 г. на старомонгольской письменности.
  3. Как пишет Бодонгут Абида, исход бурят в Шэнэхэн (КНР) был связан с историческими событиями, происходившими в России в начале ХХ в. Сочинение Б. Абиды написано простым доступным языком, нет сложных синтаксических комплексов (ССК). Сложность могут представить монгольские слова, не употребительные в современном бурятском языке. В целом язык текста Бодонгут Абиды богатый, образный. Лексика текста, в основном, общемонгольская, с вкраплениями русских, китайских, тунгусо-маньчжурских элементов.
  4. Значительным событием в истории изучения и публикации письменного наследия бурят явилось издание в 1999 г. бурятских летописей на старомонгольской письменности во Внутренней Монголии Китая [BTSB].
  5. Язык сочинений бурятских летописцев представляет яркий образец стиля летописей и исторических сочинений. Стиль бурятских летописей в целом характеризуется как реалистически-очерковый с элементами жаргонно-высокого, канцелярски-делового и фольклорного стилей. Реалистичность стиля в сочинениях бурятских авторов проявляется в том, что они объективно описывают разные аспекты жизни бурят. По мнению Л. Д. Шагдарова, реалистически-очерковый стиль бурятских летописей обусловил их рационализм. В отличие от общемонгольского памятника «Сокровенное сказание монголов» в бурятских летописях не использованы фольклорно-художественные средства, стихотворные тексты, миниатюрные рассказы и новеллы, столь характерные сказанию.

Глава II «Летописный текст и его основные характеристики» посвящена рассмотрению особенностей текстовой организации летописных памятников Бурятии на старомонгольской письменности.

Параграф 2.1. «Основные характеристики текста» посвящен рассмотрению основных параметров феномена «текст». Согласно распространенному определению, “текст – объединенная смысловой связью последовательность знаковых единиц, основными свойствами которой являются связность и цельность” [БЭС 1998, с. 507]. Тексты в узком смысле слова или микротексты представляют собой тематические отрезки текста. Таким образом, единицами текста считаются: 1) СФЕ (микротекст), 2) целое законченное произведение (макротекст).

При анализе текста лингвисты обычно имеют дело со СФЕ, которые описаны в трудах А. М. Пешковского, Н. С. Поспелова, И. А. Фигуровского, О. И. Москальской, Н. И. Серковой, И. Р. Гальперина, Т. И. Сильман, И. А. Слюсаревой, Е. А. Реферовской, Л. М. Лосевой, З. А. Тураевой и др. СФЕ в свою очередь состоят из двух и более цепочек предложений, структурно-смысловых блоков, объединенных общностью содержания и структуры. При изучении бурятских летописей выделена старомонгольская разновидность СФЕ, а именно – ССК (сложный синтаксический комплекс), полипредикативная конструкция с финитным сказуемым. В бурятском языкознании в качестве родового (СФЕ) принят термин ?г??лэл [Цыдыпов 1988; Шагдаров 1986]. Предложения в составе СФЕ объединяются разными типами лексической, грамматической, логической, стилистической связи.

Одной из важнейших характеристик СФЕ является общность темы предложений, объединенных в нем, т. е. любое СФЕ всегда монотематично. Смысловая целостность текста подкрепляется структурным объединением предложений при помощи лексико-грамматических средств. Тематическая и структурная целостность СФЕ предполагает, что каждое последующее предложение продвигает высказывание от известного к новому. Следующим признаком текста является то, что он относится к одному из функциональных стилей литературного языка (художественному, деловому, научно-популярному, публицистическому) и какому-либо функционально-смысловому типу речи – повествованию, описанию и рассуждению.

Представители Новосибирской синтаксической школы [Черемисина 1988, с. 20-27] рассматривают категорию притяжания в единстве с категорией абсолютного и относительного (зависимого) лица. Эти показатели ими квалифицируются как аффиксы личного и субъектного притяжания. Тот факт, что значение лица у аффиксов безличного притяжания реализуется лишь при наличии субъекта действия, дало основание новосибирским монголистам использовать термин “субъектное притяжание” вместо термина “безличное притяжание” [Наделяев 1988; Скрибник 1980]. В сочетании с инфинитными глагольными формами притяжательные частицы показывают не принадлежность, а зависимое грамматическое лицо [Скрибник 1980, с. 112-118]. В составе же ССЦ аффиксы притяжания связывают между собой не слова внутри предложения, а целые предложения в составе ССЦ. Частицы притяжания служат средством связи не только на уровне предложения, но и на уровне СФЕ и в целом текста.

Одним из обязательных признаков текста, как отмечается специалистами, является цельность текста, которая достигается благодаря единой теме и структурному единству. Тема обеспечивает смысловое единство СФЕ. А другой его обязательный признак – структурное единство – состоит в том, что все составляющие СФЕ предложения объединены вокруг обозначенной темы.

Кроме того, неотъемлемым признаком любого текста является его связность, которая выражается в связях между словами, предложениями и частями высказывания, проявляется в сцеплении отдельных членов текста между собой. В результате этого сцепления и образуется формально-смысловое единство, именуемое текстом. Между компонентами текста могут наблюдаться логико-семантические отношения: противопоставление, причина, следствие, вывод. Связь может быть эксплицитной (открыто выраженной, маркированной) и имплицитной (невыраженной, подразумеваемой).

Все, что сказано выше о признаках текста, в полной мере присуще и бурятским летописным текстам. Рассмотрено СФЕ из летописи Вандана Юмсунова: 4. (1). degere ogulegsen-ber bortu cinu-a-yin 11-duki uy-e-yin yisugei ba?atur-tur 1162 on-du ongge jisu sayiqan la?sin belges tegulder nigen kobegun torugsen-i temujin kemen neridbei:(.)   (2). egunu deguu-ner anu: tabun kobegun nige okin boluge:(.) (3). ene-anu yeke bolju kumujikui-degen kumun-u yabudal-aca keturkei: (,) oyun bilig-inu qurca:(,) kucun jori?-anu yeke a?san-iyar:(,) bide qori-yin ija?ur-un boged: bortu cinu-a-yin-cu ija?ur-un jon ber eduge bayi?san engdeki biden-u onong murin-u kobege degere ci?ulju qamturan kelelceged:(,) yisugei ba?atur-un kobegun temujin-i ober-un dumda qa?an kemen ergumjilen:(,) tegun-u medel-du degereki ayima?-un yisun qosi?un jon qamturaju koke mong?ol kemen nerejiju 9 koke mong?ol-un degere 1188 on-du qa?an siregen-e jalaju:(,) ene anu co?tu ocir pani-yin qubil?an tngri-ece jaya?-a-tai ?ajar-un esrua kucun-u kurdun-i ergigulegci temujin cutu bo?da cinggis qa?an kemen aldarsibai:(.)

5. (4). Tere-anu degereki 9 koke mong?ol jon-iyan daqa?ulan yabuju:(,) kitad tobed terigulen bara?un ba: qoyitu jug-ud-un eris-un 13 qa?an orud-i medel-degen abu?ad:(,) ner-e aldar-anu eduge tuqayilabasu:(,) eduge tedeger orud-tur yeke erke medel-tei bolu?san aju?u:(.) [ЛХБ 1935, с. 56-57]. – 4. ‘Родившегося у Исугей батура, в 11-м поколении от вышеупомянутого Бурту Чоно, в 1162 году сына, преисполненного телесных признаков и внешностью прекрасного, назвали Тэмуджином. Братьев и сестер моложе его было у него пять юношей и одна девица. Когда он подрос и возмужал, он превысил обычные поступки людские. Ум его был остер, а сила и смелость его велики. Вследствие этого народ нашего хоринского происхождения и ведущий род от Бурту Чоно созвал сборище на берегу нашего нынешнего здешнего Онона, устроил совещание и возвел Тэмуджина, сына Исугей батура, ханом в своей среде. Под его властью объединился народ девяти хошунов вышеупомянутых аймаков и стал называться «синими монголами». Он был возведен на ханский престол над девятью синими монголами в 1188 году и прославился как Тэмуджин, гениальный богдо Чингис хан, вращающий колесо могущества земного Эсруа, небом предопределенный перерожденец лучезарного Ваджрапани.

5. Он повел за собою свой народ вышеупомянутых девяти синих монголов, подчинил своей власти Китай, Тибет и прочие тринадцать царств героев запада и севера. Слава о нем прогремела примерно повсюду в Азии и Европе нынешнего мира и он получил большую силу и власть над теми странами’ [ЛХБ 1940, с. 44]. Текст состоит из двух частей. В первой части говорится о рождении Тэмуджина, о его братьях и сестре, о его личных достоинствах, благодаря которым он был возведен ханом над объединенными им монгольскими племенами. Во второй части сказано о его внешних завоеваниях и о его всемирной славе. Структура текста состоит из одной полипредикативной конструкции, одного простого предложения, одного ССК и одного СФЕ. Первое (полипредикативное) предложение представляет собой зачин текста. В нем говорится о том, у кого родился герой и кто был его предком, какими признаками обладал герой и как его назвали. Средняя часть текста представлена коротким простым предложением о его братьях и сестре и одним ССК, в котором повествуется о том, каким он стал, когда подрос и возмужал и о том, кто его возвел в ханы и каких монголов он объединил и кем он прославился. В СФЕ (4) описывается о том, кого он повел за собой и какие страны он покорил. В конечной части текста сказано о том, что Чингисхан получил большую силу и власть в покоренных странах, и слава о нем прогремела по всей Евразии.

Основная мысль текста состоит в том, что Чингисхан своими деяниями прославился как гениальный полководец. В тексте усматривается еще одна, прямо не выраженная целеустановка.

Параграф 2.2. «Летописный текст и вопросы перевода его на современный бурятский и русский язык» посвящен проблеме перевода старописьменных памятников Бурятии на русский язык. Одной из важных проблем изучения языка летописных памятников Бурятии являются вопросы перевода летописных текстов со старомонгольского на русский и современный бурятский языки. По данной проблеме отсутствуют какие-либо изыскания, кроме замечаний Ц. Б. Цыдендамбаева о переводах Н. Н. Поппе и Г. Н. Румянцева.

Н. Н. Поппе, безусловно, глубоко вник в тексты бурятских летописей,  поэтому переводы бурятских летописей, осуществленные им, являются наиболее полными, точными, адекватными. В его переводах не допускаются пропуски и опущения, трудные места находят свое отражение в переводе.

В главе III «Лексические особенности бурятских текстов» рассматриваются лексические особенности бурятских летописных текстов. Тема «История, традиционная культура и быт бурят XVII-XIX вв.», объединяющая тексты бурятских летописей в единое информационное полотно, делимитирована на ряд последовательно изложенных подтем и субподтем.

  1. В подтеме «Об управлении забайкальских бурят» представлены термины, обозначающие должности в старой административной системе бурят. Выявлены термины управления и делопроизводства, которые велись на старомонгольской письменности в бурятских конторах: bicig-un uyiledberi ‘письменное делопроизводство’, qori-yin buriyad-nar-un alban-u kereg ‘казенные дела хоринских бурят’. Органы управления бурят обозначались в основном русскими составными терминами: yasasanui iijiba ‘ясашная изба’, jimske sud ‘земский суд’, miirsqui ger ‘мирская изба’, inorodnui upraba ‘инородная управа’, stipnui dum-e ‘степная дума’ и др.
  2. В подтеме «Титулатура» представлены названия различных должностей, чинов, титулов, которые также передавались в основном заимствованными составными терминами; иногда в них основное слово являлось заимствованием из восточных языков, чаще маньчжурским, а атрибутивная часть – русским словом: galavnui tayisa ‘главный тайша’, tituliirnui sobiitni? ‘титулярный советник’, sibiiri-yin ese ji?sa?a?da?san qasa? cеreg-ud-un yesa-a-uvl ‘есаул сибирского нерегулярного казачьего войска’, stipnoi dume-yin jasidatil ‘заседатель степной думы’, glavnui tayisa-giin pomosni? qangdidat tayisa ‘кандидат в тайши, помощник главного тайши’.
  3. В подтемах «Об образе жизни», «О здравоохранении» и «О повинностях» представлены следующие терминологические пласты: 1) Названия, связанные с животноводством и полеводством: mal-un qo?ol ‘корм для скота’, ebusu ‘сено’, urtayin pоsqоtin ‘длинные поскотины’, tukuriyeng qa?amal qoriy-a ‘круглые ограды’, buuca qoriy-a ‘стойбище’, usun-u suba? ‘оросительный канал’, tariyan-u uyiledberi ‘земледелие’, ?aranca-yin talq-a ‘гарнцевый хлеб, приберегаемый на случаи засухи и неурожая’ и др.;
  4. 2) Названия орудий труда, промыслов, их частей: gulmi ‘сеть из волос конского хвоста для ловли рыб’, jang?u ‘ловушка, капкан для ловли птиц’, bokutur qaji?ur ‘горбуша’, morin-u tonu? ‘конская упряжь’, ?oul ‘ось’, sar-un koomegci ‘воловье ярмо’, buq-a terge ‘бычья телега’ и др.;
  5. 3) Названия домашней утвари: modun qangja ‘деревянные ящики и сундуки’, uutu ‘ута – род мешка’, muqur tulam ‘кожаный, bо?са ‘богцо – дорожная сума’, teke modun ‘пазы’ и др.;
  6. 4) названия различных кушаний, блюд, продуктов питания: suu ‘молоко’, orm-e ‘молочные пенки’, ayirul ‘сырки из творога’, tomusu ‘корнеплоды’, miq-a ‘мясо’, ji?asud ‘рыба’, siba?un ‘дичь’;
  7. 5) названия видов жилья, построек и их частей: icigei ger ‘юрта’, jemobiy-e ‘зимовье’, ros bayisin ger ‘дом русского образца’, darniica ‘драница’, modun ger ‘деревянная летняя юрта’, poviit ‘поветь’, sarai ‘сарай’; nayiman qana-tu ger ‘восьмистенная юрта’ [АХЛ, с. 10].
  8. 6) выполнение разных повинностей: qa?an orun-u tusa-dur slujiba kiku ‘нести службу на благо империи’, alba erguku ‘вносить ясак’, alba tatari-ban toluku ‘плать дань’ [АХЛ, с. 8], qa?ucin egeljiye-ben sakiqu ‘соблюдать свои cтарые казенные наряды’, koduge jam-ud-un qar?ui-yi jasalcaqu ‘чинить проселочные дороги’, sa?uri ortuge bayil?aqu ‘содержать постоянные уртоны (почтовые станции)’, qar?ui-nud-un jasabari ‘починка дорог’ и др.;
  9. 7) названия должностных лиц, обслуживающих степные думы и управы: bicigeci ‘писарь’, dinsig ‘денщик’, qara?ulcin ‘караульный’, trapijini? ‘трапезник’;
  10. 8) названия игр, охоты, развлечений, их принадлежностей: sa?ada? ‘колчан’, nomun ‘лук’, somun ‘стрела’, aba qayida? ‘большая облава’ [АХЛ, с. 4], modun, yasun, ebur buruu-nud ‘деревянные, костяные и роговые свистунки стрел’, bai sur, tungkuu ‘мишени для стрельбы из лука (бай, сур, тунху)’;
  11. 9) термины, относящиеся к медицине и врачеванию: em nom ‘учение врачевания’, noruge taqul ‘эпидемия оспы’ [АХЛ, c. 14], yasun-dur bertelge bolqu ‘перелом костей’, bariyasi ‘костоправ’, dom ‘заговор от болезни’, budu?-a ‘оспа’, eldeb ning kejig taqul-nud ‘различные заразные болезни’, icirgene ‘сыпи’, abural-tu uker ceceg ‘предохранительные прививки коровьей оспы’, budu?-a taqul ‘эпидемия оспы’, noruge uker ceceg-un taril?-a ‘оспопрививание’ [АХЛ, с. 14], abural-tu uker ceceg-ud-un usinig ‘оспопрививательные ученики’, emci blam-a-nar ‘ламы-врачи’ и др.
  12. Бурятскими летописцами употреблены устойчивые словосочетания, присущие разговорной стихии бурятского языка, особенно активно использованы разговорные клише в языке более поздней летописи АХЛ: kul aldan yabu?san < kul alduqu ‘терять почву под ногами; суетиться, метаться; отступаться, сбиваться с ноги’, (бур.) х?л алдаха id., ср. (бур.) з?г??рг?й ‘очень, довольно’; ayiqubtar na?adatai cenggelig ekener ‘весьма игривая, жизнерадостная’, ср. (бур.) айхабтар ‘1.страшный, ужасный; 2. страшно, крайне, очень, весьма’; qasilan-ugei bolju ‘не подвергаясь притеснению’, в современном бурятском языке данное выражение несколько расширило свое значение – хашаланг?й ‘беззаботный, беспечный; непринужденный; не стесняясь, не обращая внимания ни на что’ и др.
  13. 3.2. Шаманистическая терминология. Обозрение шаманистической терминологии летописных текстов показывает, что лексика бурятских старописьменных памятников содержит в себе фактический материал по истории и этнографии, мифологии и языку бурят, представляя названия уже исчезнувших реалий и понятий, таких как da?tai ‘кусок бересты, сложенный треугольником, в который кладут масло и сметану’, dalabci / jiber ‘наплечники / крылья (ткань с пришитыми изображениями змей и звериными шкурками, нашитая вокруг воротника шубы)’, cinar ‘обряд посвящения в шаманы’, iltasu ‘человеческая фигурка из меди или железа, олицетворяющая тело онгона’ и др. [Бадмаева 1988, с. 93-103]. В. И. Рассадин отмечает, что ключевые термины шаманизма (idu?an < др.-тюрк. їduq ‘священный’, boge < др.-тюрк. bogu ‘мудрец’ и др.) имеют тюркское происхождение и свидетельствуют о древних контактах тюркского и монгольского этносов в области ранних верований [2007, с. 65].
  14. 3.3. Буддийские термины. Параграф посвящен распространению буддийской религии сначала в Монголии, затем и в Бурятии.
  15. При изложении данной темы употребляется религиозная лексика, понятная мирянину. Например, oglige-yin ejin ‘милостынедатель’, еrdeni-yin ergul-nud ‘драгоценные подношения’, takil-un edlel ‘богослужебная утварь’, bey-e jarli? sedkil-un situgen ‘реликвии тела, речи и духа’, olan adistid-tai saki?usan ‘талисман с множеством благословений’, ?urban erdeni-yi takiqu ‘чтить три драгоценности’, bosu? jarli? ‘предсказание высокого духовного лица’ и др. Приведены названия санов и ученых степеней лам, буддийских школ, функционировавших в Бурятии, например: soyiru-yin sur?uli ‘чойри – факультет изучения религии и буддийской философии’. Вместе с тем специальных буддийских терминов, относящихся к обрядам и ритуалам буддийской конфессии, к буддийской философии употреблено мало. В связи с тем, что буддизм у бурят является привнесенной извне религиозной системой, большая часть терминологии заимствована из тибетского языка и санскрита. В качестве основных способов образования буддийских терминов Л. Д. Бадмаева [1999] выделяет заимствование, калькирование, терминологизацию, семантический сдвиг общеупотребительной лексики.

3.4. Русские заимствования в языке бурятских летописей. Факт вхождения народов Сибири в состав Российского государства имел важное историческое значение для бурят не только в социальном и культурном плане, но и в языковом отношении. В связи с проникновением элементов русской материальной и духовной культуры в язык бурят вливается огромное количество заимствованной лексики из русского языка. В текстах бурятских летописей наблюдается большой пласт русских заимствований. Так, в текстах бурят отражены заимствования из русской деловой лексики XIX в., например: prikodska sur?uli ‘приходская школа’, voyevod ‘воевода’, podpiske ‘подписка’, obsistau-a ‘общество’, cinobni? ‘чиновник’, ?alabnui tayisa-a ‘главный тайша’, qompeled ‘комплект’, yepiskob ‘епископ’, misionir ‘миссионер’, jasidatil ‘заседатель’ и др. Органы управления бурят также обозначались русскими составными терминами: yasasanui iijiba ‘ясачная изба’, mirsqui ger ‘мирская изба’, stipnui dum-e ‘степная дума’, jemske sud ‘земский суд’ и др.

В летописных текстах письменные формы русских заимствований в основном транскрибируются: adyutant ‘адъютант’, polqobni? ‘полковник’, fabric ‘фабрика’, povinosti ‘повинности’, napoleon ‘Наполеон’, general gubirnatur ‘генерал-губернатор’, psiniica ‘пшеница’, pri?ovor ‘приговор’ и т. д., а лексические единицы, проникшие через разговорный язык и прошедшие фонетическую адаптацию, фиксируются в бурятском произношении, например: qangtor ‘контора’, patiira ‘квартира’, piidisedni? ‘пятидесятник’, usinig ‘ученик’ и т. д. Отмечено, что наличие русских заимствований является одной из главных лексических особенностей бурятских летописей. Русизмы используются в качестве синонимов: qomud // bo?ol?-a ‘хомут’, du?a // murui ‘дуга’, sidiolq-a // dorgebci ‘седелка’, sirsidillni? // bogturge jilo?-a ‘чересседельник’ и др.

Глава IV «Морфологические особенности бурятских летописей» посвящена исследованию морфологических особенностей бурятских текстов на старомонгольской письменности. Все летописные и генеалогические сочинения забайкальских бурят XIX-XX вв. по своему языку идентичны. Основные правила письма, грамматические категории и наиболее употребительные слова являются общими для исторических сочинений всех регионов Бурятии. Ц. Б. Цыдендамбаев, сравнивая язык исторических сочинений бурят с классическим монгольским языком, с одной стороны, и с разговорным бурятским и халха-монгольским языками, с другой, делает вывод, что бурятские летописцы в основном придерживались грамматических канонов классического монгольского языка и допускали лишь некоторые отступления от них под влиянием разговорных бурятского и монгольского языков. Мало обнаруживается отклонений от классического монгольского языка в употреблении частиц притяжания, глагольных форм и синтаксических конструкций, но довольно много «бурятских» своеобразий наблюдается в составе и употреблении показателей множественности, падежных показателей, словообразовательных моделей и служебных слов.

Д. Д. Доржиев в своих исследованиях отмечает, что традиционная старобурятcкая письменность сделала «довольно резкие сдвиги в сторону сближения разговорной и письменной форм языка и в области морфологического строя языка старомонгольской письменности бурят» [1955, 1992]. По его мнению, влияние разговорного бурятского языка наиболее сильно ощущается в документах делового характера, в литературных памятниках. Вместе с тем он признает, что в исторических хрониках, особенно в религиозных сочинениях, это влияние не такое сильное [1992, с. 221]. Представляется, что по-своему прав каждый из авторов. Отклонения от норм классического монгольского письменного языка встречаются не только в памятниках бурятского летописания, но и в монгольских летописях, например, в монгольской летописи XVIII в. “Алтан тобчи” Мэргэн гэгэна.

4.1. Именные формы. Поскольку по морфологическим формам исследователями высказаны разные суждения, в работе выявлены особенности употребления показателей множественности. В других формах не наблюдается такое количество отступлений от правил старомонгольского языка.

4.1.1. Форма множественности. Относительно существования категории числа в монгольских языках существуют разные суждения. По мнению Г. Д. Санжеева, М. Н. Орловской, Ж. С. Сажинова и других ученых в монгольских языках категория числа базируется на противопоставлении двух грамматических форм – единственного и множественного числа. Вместе с тем Ц. Б. Цыдендамбаев, В. И. Рассадин, С. М. Трофимова, Д. Ш. Харанутова отрицают существование данной категории, они считают, что существует лишь категория множественности и что эта категория является единственным средством выражения категории множественности [Трофимова 2002, с. 53].

Фактические материалы показывают, что в монгольских языках существует категория множественного числа. В бурятских летописях категория множественного числа представлена посредством ряда показателей: -s, -d, -ud / -ud, -nud / -nud, -nar / -ner, -tan / -ten, некоторых единичных показателей: -lid, -mad, -si?ul; что касается единственного числа, то оно, как и в бурятском языке, формально совпадает с основой, являясь по содержанию категорией единственного числа, выраженной нулевой формой. Для языка бурятских летописей характерно употребление двойных показателей множественности: sayin gegsen moris-ud-iyan ‘лучших коней’ и др. В текстах летописей представлены все форманты множественности, имеющиеся в классическом монгольском языке, а также ряд дополнительных показателей множественного числа.

4.1.2. Падежные показатели. Категория падежа достаточно полно разработана в трудах монголоведов [Бобровников 1849, Санжеев 1953, Цыдендамбаев 1979, Орловская 1961]. Падежные суффиксы, как правило, пишутся отдельно от слова, но в летописных текстах иногда наблюдается их слитное написание. В языке бурятских летописей зафиксированы девять падежей: именительный, родительный, винительный, дательно-местный, местный, исходный, орудный, соединительный, совместный.

Именительный падеж не оформлен. Во многих словах форма этого падежа и основа слова совпадают. Однако, имея внешнее сходство, по существу они представляют разные категории [Санжеев 1953, с. 140]. Основа, внешне совпадающая с этим падежом, выступает в предложении как определение или как обстоятельство. В языке бурятских летописей именительный падеж совпадает по форме с полной основой слова.

В текстах бурятских летописей имена в позиции подлежащего часто сопровождаются особыми показателями: 1) inu, anu, считающимися формами родительного падежа от омертвелых основ личных местоимений 3-го лица обоих чисел: *i- ‘он’, *а- ‘она’, например, nere inu ese medegdebei ‘их имена неизвестны’; 2) bolbasu – форма условного деепричастия от основы глагола bol- ‘стать, быть’; 3) kemeku ‘именовать, называть’, например, ner-e anu alung-?uva kemeku boluge ‘её звали Алун гоа’; 4) gegci – однократное причастие от основы глагола ge- ‘говорить, сказать’.

В классическом монгольском языке подлежащее может сопровождаться показателями исходного и орудного падежей. В летописях факты маркировки подлежащего исходным падежом не обнаружены. Употребление же подлежащего в форме имени в орудном падеже – довольно частое явление в бурятских летописях.

Родительный падеж в языке бурятских летописей имеет показатели: -yin после гласных, -u / -u после согласного n, -un / -un после всех других согласных, например, tendeki bede-yin kemeku ulus-nar-aca ‘у тамошнего народа бэдэ’, kumun-u kujugun degere ‘на шеи людей’, еb-un tara?tat jokiyoju ‘составили мирный трактат’. В родительном падеже употребляется полная основа, но изредка наблюдаются отступления: arisu-yin urtusud вм. arisun-u urtusud ‘лоскутья шкуры’.

Винительный падеж оформляется посредством показателей -i после основ с любым согласным, -yi – после основ с любым конечным гласным: olan ?oul-i ?atalju ‘переправился через множество рек’; yisugei ba?atur-un kobegun temujin-i ober-un dumda qa?an kemen ‘возвели Темуджина, сына Есугей батура, ханом в своей среде’; mong?ol-dur nom-un sur?uli-yi ‘основал впервые в Монголии школы’. В тексте летописей показатель -i иногда употребляется после основ с конечным гласным, при этом добавляется соединительный -n: tegunu segul-du kuu-ni dengbil tayisa bо1ju ‘после него тайшей стал его сын Дембил’. Иногда этот форматив встречается без соединительного согласного -n: obu?-a bumqa-a-i roos misioniir blam-a-nar bolun <…> ?al-dur sita?a?san-iyar ‘русские миссионеры и другие предали сожжению обо и бумханы’.

Дательно-местный падеж, имеет показатели -dur / -dur после основ с конечными согласными n, ng, l, m и любыми гласными; -tur / -tur – после основ с конечными согласными (за исключением перечисленных выше), например, qoyar ?ar-un ali?an-dur kurdun-u jiru?-tai ‘изображение  молитвенного колеса на ладонях обеих рук’, yisugei ba?atur-tur <…> nigen kobegun torugsen-i temujin kemen neridbei ‘родившегося у Исугей батура сына назвали Темуджином’, ajiy-a yebropo qoyar ?ajar-tur degurin aldarsiju ‘слава о нем прогремела повсюду в Азии и Европе’, ?urban yum-i mong?ol-un kelen-dur orsi?ulbai ‘перевел на монгольский язык все три Юма’. Наряду с ними встречаются еще форманты -du / -du, -tu / -tu, -da / -de, -ta / -te: bayi?al kemeku na?ur-un emun-e tala-du ‘на южном берегу озера Байкал’, nirciu-giin ?oul-un bara?un eteged-tu ‘на правой стороне реки Нерчи’. В бурятских летописях довольно часто употребляются и показатели -dur / -tur.

Местный падеж, отсутствующий в разговорном бурятском языке, имеет показатель -a / -e, образуется от некоторых именных основ с конечным согласным n, r и дифтонгом: casutu tobed orun-a ireju ‘прибыл в страну снегов Тибет’, to?on tumer qa?an 1333 on-du begejin qotun-a qa?an bolu?ad ‘Тогон Тэмур хан воссел императором в Пекине в 1333 году’, quvangdai-tu kemeku ?ajar-a to?tuju ‘обосновались в местности Хуандайту’. Местный падеж довольно широко употребляется в бурятских летописных текстах.

Орудный падеж оформляется посредством показателей -bar / -bеr после основ с конечными гласными, -iyar / -iyer – после основ с конечными согласными: qarta?ana-bar kumun kiju ‘сделали из растения хартагана фигуры людей’; celengge ?oul-un ada?-iyar ‘по устью реки Селенги’; ?ar kolun qur?ad anu ?ala?ud-un metu: toor-iyar barilda?san ‘пальцы рук и ног как у гуся, соединенные между собой перепонкой’; degedu privitilstaba-yin uyeledberi-ber ‘по решению высших властей’; eyuli-yin 14 edure 1799 оn-а 4166 to?atu ogtugsen ca?aja-bar ‘указом № 4166, данным 14 июля 1799 года’. Особенностью употребления этого падежа в летописи является то, что он довольно часто заменяет именительный падеж aqala?ci blam-a a?vang pungsug-un nasun-aca nogcigsen-u qoyina: tere jay-a-giin ber bandida mqambuva blam-a-du batulu?dabai: ‘После кончины главного ламы Агвана Пунцука тот Заяев был утвержден в должности пандита хамбо ламы’.

Соединительный падеж, отсутствующий в бурятском разговорном языке, имеет показатель -lu?a / -luge. Как известно, наряду с ним употребляется и показатель совместного падежа разговорного языка -tai / -tei. Совместный падеж в классическом монгольском языке под влиянием халхаского диалекта постепенно вытеснил собою соединительный падеж [Санжеев 1953, с. 173]. В летописных памятниках бурят форматив соединительного падежа употребляется довольно часто, например: qa?an tusimel-luge jol?uju ‘встретился с императором и сановниками’, 1712 on-du 150 blam-a-nar ireju celengge-yin ba qori-yin jon-lu?-a neyileju ‘В 1712 году прибыли 150 лам и соединились с селенгинским и хоринским народом’ и др. Доминирующим является показатель -tai / -tei: aqamad-un batulal?-a-tai dacang busu tula ‘поскольку этот дацан не был утвержден властями’ и др.

Исходный падеж имеет показатели -аcа / -еcе, присоединяющихся к основам с любым конечным согласным и гласным, например, dacang-ud-аcа ‘из дацанов’, angqan-aca ‘издавна’, qa?an-aca ‘от хана’, kobegud-ece ‘от сыновей’ biden-ece ‘от нас’, jug-ece ‘со стороны’. В текстах летописей употребляются двойные падежи. Первым их компонентом выступает родительный или совместный падеж, а вторым – винительный, орудный или соединительный падежи. В текстах встречаются следующие случаи употребления двойных падежных форм: 1) совместного и винительного падежей: qara?ul-tai-yi ‘с караульными’, keuked-tei-yi ‘с детьми’, jebceg-ud-tei-yi ‘с орудиями’; 2) родительного и орудного падежей: jodba dorji-yin-iyar ‘Зодбо Доржиевым’; 3) совместного и исходного падежей: negudel-tei-ece ‘из-за кочевий’. Спорадически наблюдается употребление одного падежа вместо другого, например, 11 juyil-un kudoge polojiin-i jokiyol?aju abu?ad ‘заставил составить степное уложение в 11 пунктах’. В разговорном бурятском языке juyil звучало бы более естественно в совместном падеже, нежели в родительном: 11 з?йлтэй х?д??гэй уложени ‘степное уложение в 11 пунктах’.

Отмечается, что парадигма склонения имен классического языка в основе своей соблюдалась бурятскими летописцами. Имеющиеся в летописях отклонения рассматриваются как следствие влияния разговорной стихии халха-монгольского и бурятского языков.

4.2. Глагольные формы. В языке старописьменных текстов употребляется более 40 глагольных форм: повелительно-желательные, изъявительные, причастия и деепричастия, залоговые и видовые образования. Эти формы не имеют существенных отличий от соответствующих форм классического монгольского языка. От форм разговорного бурятского языка они отличаются лишь звуковым оформлением суффиксов.

4.2.1. Повелительно-желательные и изъявительные формы. Формы повелительно-желательного наклонения часто употребляются в разговорном языке и художественном стиле, но в таком жанре, как летопись встречаются реже по сравнению с другими глагольными формами. В бурятских летописных текстах часто употребляется повелительно-желательная форма с суффиксом -tu?ai / -tugei, когда передается воля высокопоставленных лиц: obesusud-un torugsen nitu? busatu?aini kemegsen-iyer ‘поскольку было сказано, чтобы они вернулись в свои родные кочевья’.

4.2.2. Причастия. В языке бурятских летописей представлены различные формы причастий: 1) форма причастия будущего времени с суффиксами -qu / -ku, -qui / -kui; 2) форма причастия прошедшего времени с суффиксом -?san / -gsen; 3) форма причастия настоящего времени с суффиксом -?a / -ge; 4) форма многократного причастия с суффиксом -da? / -deg; 5) форма однократного причастия (по существу – многократное) с суффиксом -?ci / -gci: qamu?-i ayiladu?ci. Причастия настоящего времени с суффиксом -?а / -ge в наших текстах употреблены только в отрицательной форме с частицами edui, ugei ‘нет, не, не-’: delgerege-ugei ‘не распространилось’, sonusqu?-a-edui ‘не оповестили’ и т.д.

Глагольность причастий проявляется в том, что они, как правило, с вспомогательными глаголами выступают в качестве простых и составных глагольных сказуемых или финитных форм: boge anu uridu metu kurgegdeku yosutai ‘шамана полагается провожать так же, как было описано раньше’, tere qori-yin stipnui dume-du iriged: obu?-a bumqan abqa?ula?san ba: tere ilegegdegsen dobiirnui-yin ucira mordulge kigsen amui: ‘произвел следствие относительно снятия обо и бумханов, а также тех посланных доверенных’.

Причастия склоняются так же, как имена существительные. Яркой особенностью языка бурятских летописей является то, что в них активно употребляются падежные формы причастий, главным образом, для связи и распространения ССК. Используются все падежные формы причастий.

Выражая наряду с глагольными признаками и именные признаки, причастия в исходных формах могут употребляться как определение и подлежащее: angqan-u ?urban ribiije-du bicigdegsen anu coqum medegdenem-ugei boged ‘To, записанное в первые три ревизии, неизвестно’.

4.2.3. Деепричастия. В текстах бурятских летописей употреблены следующие деепричастные формы: 1) соединительное деепричастие с аффиксом -ju / -ju (после гласных и согласного l: a?saju ‘надев’, asaraju ‘принеся’, a?uljaju ‘встретившись’, aldarsiju ‘прославившись’и др.; с аффиксом -cu / -cu (после согласных b, d, r): ayiladcu ‘соизволяя’, аbcu ‘взяв’, ?arcu ‘выйдя’ и др.; с аффиксом -ji: batula?daji ‘утвердив’, bayirijiji ‘обосновавшись’, tusalaji ‘помогая’ и др.; 2) слитное деепричастие с аффиксом -n: ba?alan ‘заставив’, boru?udan ‘убежав’, daqa?ulan ‘увлекая, ведя за собой’, qabsur?an ‘присоединяя’ и др.; 3) разделительное деепричастие с аффиксом -?ad / -ged: aldarsi?ad ‘прославились’, ?aru?ad ‘выйдя’, olu?ad ‘найдя’ и др.; 4) продолжительное деепричастие с аффиксом -?sa?ar / -gseger: bayi?sa?ar ‘продолжая быть’, daba?sa?ar ‘переваливая’, da?un ?aru?sa?ar ‘издавая крики’ и др.; 5) предельное деепричастие с аффиксом -tala / -tele: bogetele ‘пока есть’, bayitala ‘пока есть’, deguurtele ‘пока не наполнится’, onggurtele ‘пока не пройдет’, kurtele ‘пока не достигнет’ и др.; 6) предварительное деепричастие с аффиксом -ma?ca / -megce: busalama?ca ‘как только вскипел’, dutulemegce ‘как только подошел’, deguurgemegce ‘как только закончил’ и др.; 7) уступительное с аффиксом -bacu / -becu: bayibacu ‘хотя и (есть) существует’, bolbacu ‘даже если и стал’ и др.; 8) условное с аффиксом -basu / -besu: ayiladqabasu ‘если соизволит’, kemebesu ‘если скажет’ и др. Такие конвербиальные формы как целевая, «цитатная» (приготовительная), а также условная II с аффиксом -qula / -kule, условная III с аффиксом -bala / -bele в бурятских летописях не отмечены.

Следует отметить, что деепричастные формы обладают высокой частотностью употребления в текстах бурятских хроник. Они образуют различные деепричастные обороты, или зависимые предикативные единицы (ЗПЕ), которые логически связаны между собой и образуют одно целое – сложные синтаксические комплексы (ССК).

4.2.4. Вспомогательные глаголы и их эволюция. В старописьменном монгольском языке формы архаичных глаголов a-, bo- ‘быть’ с давних пор употребляются в качестве вспомогательных глаголов. Отмечено, что в современном бурятском языке некоторые из этих форм превратились в частицы. Спорадически встречаются в качестве вспомогательных глаголов отдельные формы глаголов bol- ‘становиться’, ki- ‘делать, производить’, keme- ‘именовать, называть’, ge- ‘сказать, называть’. Таким образом, различные формы архаичных вспомогательных глаголов *а-, *bo- (a?ad, a?san, aqui, amui, bui, boluge) бытуют в современном литературном языке в виде предикативных частиц (hэн, аад, ха, юм, бии, болоо, бэлэй).

4.3. Служебные слова (союзы, послелоги, частицы). В текстах бурятских летописей употреблены следующие союзы: присоединительные (bа, boged, kiged, bolun), разделительные (buyu, yu, esebesu), условные (bogesu, ker-bey-e). Например, tegun-ece ?a?ca okin torugsen boged ner-e anu alung-?ova kemeku boluge ‘от нее родилась одна дочь, и звали ее Алун гоа’. Из разговорного бурятского языка изредка употребляются противительные союзы juger, a?ad и некоторые союзные слова. Кроме того, в текстах употребляются следующие послелоги: inadu, ina?si ‘по эту сторону’, kurtele ‘до’, selte ‘c, вместе с’, tus ‘относительно’, cinadu, cina?si ‘по эту сторону’, emun-e ‘перед’, qo?ordumdu ‘между’, dergede ‘возле; при, у’, metu ‘подобно’, ogede ‘вверх; на’, tula, tulada ‘для, за’, tuqai ‘около, о, об’, qoyina ‘после, сзади, за’, ildar-a ‘при случае, во время, попутно’, ?adna ‘кроме’, deger-e ‘над, на’, qamtu ‘совместно с, с’ и другие.

Встречаются разговорные формы бурятского языка: tursi / tursi-dur ‘в течение’, urida ‘перед, до’, qoyisi ‘после’, tusiy-а ‘о, про’, siqam ‘почти, примерно’, tedui ‘около’, teyisi ‘в направлении к’, ?arun ‘свыше, более, после’. Отмечено, что в летописях употреблены все частицы отрицания, употребляемые в классическом монгольском языке, кроме частицы bitegei. Анализ служебных слов в текстах бурятских летописей показал, что состав и употребление не только знаменательных, но и служебных частей речи в языке летописей совпадает с таковыми классического монгольского языка.

4.4. Архаичные лексико-морфологические элементы. В языке бурятских летописей выделяется большой пласт архаичных глаголов. К устаревшим словам относим ряд стилистически окрашенных глаголов, относящихся к высокому почтительному стилю: (стп.-монг.) soyurqaqu ‘соизволить, разрешить, пожаловать’, (лит. бур.) соёрхол (уст.) ‘соизволение, позволение, разрешение’; (стп.-монг.) orusiyeku ‘помиловать, соблаговолить, милостиво относиться’, (лит. бур.) ?рш??хэ ‘благоволить, милостиво относиться’, (монг.) ?рш??х ‘помиловать, пощадить, оказать милость, прощать’; (стп.-монг.) anjiraqu ‘узнавать, знать, обращать внимание’, anjiralta ‘усмотрение’, (прич. ф.) anjara?ula?san > (лит. бур.) анжарха ‘замечать, видеть, примечать, понимать; помнить’; (стп.-монг.) ayilatqaqu ‘докладывать, доложить, довести до сведения, донести’, (бур., уст.) айладхаха ‘доводить до сведения, докладывать (уважаемому лицу), рапортовать’, причем, фразеологически связанное – амарые айладхаха ‘посылать приветствие, почтительно приветствовать’; (cтп.-монг.) bara?alqaqu ‘представляться, являться на аудиенцию’, в современном бурятском языке данный глагол в форме бараалхаха ‘быть на приеме, получать аудиенцию’ также относится к словам высокого стиля; (стп.-монг.) debsiguleku ‘возвышать, повышать, поднимать вверх; подносить, представлять’. В текстах использованы архаичные наречия: ?a?ca?ara ‘единый, одинокий, в одиночестве’, (бур. барг.) гагсаараа, ср. (лит. бур.) ‘ганса, гансаараа’; eduge ‘ныне, теперь’, ср. (лит. бур.) м?н?? ‘ныне, теперь’: eduge kurtele ‘доныне’, ср. (лит. бур.) м?н?? х?рэтэр id.; cinagsi ‘далее, дальше, туда’, ср. (лит. бур.) сааша id.; местоимение ober ‘лично сам; особо, иначе, кроме’, ср. (лит. бур.) ??р?? id.; nijiged ‘по-одному’ (разделительное числительное от nigen ‘один’), ср. (бур. эхир.-бул.) нэжээд id; kerkiju ‘как, каким образом’, ср. (лит. бур.) хэр, хайшан гээд id.

Таким образом, рассмотренные в бурятских летописях архаичные лексические единицы с точки зрения современного бурятского языка, их функционирования в активной лексике, представляют собой: 1) лексические архаизмы: yamun (министерство, управлени), jakiru?ci (даагша, эрхилэгшэ или управляющи, заведующий) ‘руководитель’, kergem (нэрэ зэргэ) ‘звание’, motur (гар) ‘рука’, punglu (салин, пенси) ‘зарплата, пенсия’, busutorelten (ондоо яhатан) ‘люди иной национальности’, bara?alqaqu (уулзаха) ‘встречаться’, siba (тэмдэг) ‘знак, метка в виде обоо, сложенного из аргала, на месте, выбранном для перекочевки’и др.; 2) семантические архаизмы: ta?alal ‘любовь, воля, желание, удовольствие, приятность; мнение, мысль’ > (лит. бур.) тагаалал ‘кончина’ (вежливая, почтительная форма); 3) лексико-фонетические архаизмы: kurtele (х?рэтэр) ‘до’,cinagsi (сааша) ‘далее, дальше’,?a?ca?ara (гансаараа) ‘только один, в одиночестве’ и др.

В бурятских хрониках наблюдается большой пласт историзмов, касающихся делопроизводства и культового обслуживания. Эти слова вышли из активного употребления в связи с исчезновением конкретных реалий объективной действительности, которые они обозначали. Выявлена достаточно большая группа терминов, относящихся к деловому стилю. К лексико-семантической группе (ЛСГ) «Делопроизводство» относим следующие термины: 1) термины, обозначающие должностные лица: galavnui rodunacilni? pridsidatil ‘главный родоначальник председатель’, diputad ‘депутат’, uneker ilegegdegsen ‘действительный полномочный’, itigemjitu tusimed ‘доверенные сановники’, tituliirnui sobiitni? ‘титулярный советник’, misioniir-nud ‘миссионеры’ и др. 2) канцеляризмы, обозначающие присутственные места: a?uyin galavnui inorodnui uprava ‘главная агинская инородная управа’ и др.; 3) имена и титулы царских властей: tede yeke degedu ejin imperaturica nigeduger yekaterina qatun qa?an ‘Ее величество государыня императрица Екатерина I’, aqala?ci tayisa / ?alavnui tayisa ‘главный тайша’, did tayisa ‘заместитель тайши’ и др.

ЛСГ «Религия» включает в себя религиозные термины, относящиеся к буддизму: названия степеней и санов лам, служителей дацана (тибетские заимствования).

К историзмам также следует отнести названия должностных лиц, титулы высокопоставленных особ, а также слова, связанные с административным управлением, заимствованные из китайского, маньчжурского языков. Данные заимствования проникли в монгольские языки, в т. ч. и в бурятский, в период эскпансии маньчжуров в Центральную Азию (1616-1694): tayiji ‘княжич, наследник князя или хана, (бур.) тайжа ‘князь, дворянин’ < кит. tai-zi ‘наследник престола, царевич’; dayiqung tayiji ‘старший сын князя’, (бур.) дайхун тайжа id. < кит. daquangtaizi ‘великий цесаревич’ [Дондокова 2004, с. 127]; tayisa ‘родовой правитель, председатель степной думы’, (бур.) тайшаа id. < кит. taishi ‘великий учитель; почетный титул, жалуемый первостепенным вельможам’; yamun ‘официальное учреждение, присутственное место’, (бур.) яаман ‘министерство’ < кит. yamen‘приказ, присутствие’; janggi ‘невысокий феодальный чин, введенный в период маньчжурского господства’, (бур.) занги ‘предводитель рода’ < маньч. jangin ‘начальник, штаб-офицер, командир полка или рода, начальник отдела министерства, (бур.) ш??лингэ id. – титул маньчжурского происхождения (шуленгой в феодальный период в Халхе называли сборщика податей); jasa?ul ‘управитель, урядник’, (бур.) заhуул ‘есаул’; jayisang ‘управитель отока, родовой глава’, (бур.) зайсан / зайhан ‘младший административный чин в дореволюционной Бурятии’ – древний титул, известный со времен Юаньской империи (зайсаны стояли во главе отока, иногда улуса, в качестве наследственных владений) < кит. zaixiang ‘канцлер, великий визирь’ [Баскаков 1987, с. 83].

Таким образом, основные именные и глагольные формы, употребляемые в лексике, совпадают с таковыми классического монгольского языка. В большинстве случаев сложные правила правописания классического монгольского языка соблюдаются. В современном литературном бурятском языке все архаичные грамматические формы перестали употребляться.

Глава V «Синтаксические особенности бурятских летописей» посвящена рассмотрению старомонгольской синтаксической конструкции, большей, чем предложение, которая доминирует в синтаксисе бурятских летописей.

В параграфе 5.1. «Сложный синтаксический комплекс как основная единица синтаксиса бурятских летописей» показывается, что синтаксические конструкции летописей состоят из аналогов тесно взаимосвязанных законченных предложений, образующих особую синтаксико-стилистическую единицу – сложное синтаксическое целое (ССЦ) или сверхфразовое единство (СФЕ). Синтаксические конструкции бурятских летописей более близки к СФЕ или ССЦ ввиду того, что они состоят из множества распространенных частей, которые при их расщеплении и соответствующем оформлении могут составить несколько тесно связанных самостоятельных предложений. Существует целый ряд синонимов для выражения этого понятия, но все они имеют одно инвариантное значение – единица, более крупная, чем предложение, в которой само предложение выступает в качестве конституэнта. Более употребительны в частотном плане термины СФЕ и ССЦ. В бурятском языкознании для выражения понятия СФЕ употребляется термин ‘?г??лэл’ < (стп. монг.) ‘изречение, сказание’. Однако безоговорочно признать старомонгольские конструкции СФЕ или ССЦ не представляется возможным, т. к. эти конструкции состоят не из самостоятельных законченных предложений, а из зависимых предикативных единиц с одним финитным сказуемым, которое придает им формальную завершенность. Подобные полипредикативные конструкции названы сложными синтаксическими комплексами (ССК) с монофинитным синтаксическим механизмом построения. Текст же представляет собой объединение нескольких простых и сложных предложений. Такие отрезки объединяют слова и предложения тематически.

При изучении текста существенны такие характеристики автора, как мировоззрение, теоретический и практический опыт. Необходимо учитывать и особенности получателя информации – адресата, реципиента с его социальным положением, мировоззрением, видом трудовой и общественной деятельности, с образованием. В связи с этим исследователи оперируют понятием пресуппозиции. При исследовании текстов бурятских летописей в этом плане вырисовывается следующая картина. Летописи относятся к историческим сочинениям, которые составляли один из важнейших жанров бурятской дореволюционной светской письменной литературы. Составителями летописей, кроме устного народного творчества, личных наблюдений или услышанных от старых людей, широко использованы документальные материалы бурятских канцелярий и личных архивов тайшей, хамбо-лам, архивные документы бурятских дацанов, а также материалы монгольских летописей, в частности “Erdeni-yin tobci” Саган Сэцэна и анонимной летописи “Алтан Тобчи”, изданной Галсан Гомбоевым в 1858 г.

Особенно положительное влияние на них оказали традиции русской исторической науки. Это проявилось в том, что, восприняв форму и композицию монгольских летописей, бурятские авторы стали делать ссылки на сообщаемые ими факты, указывая дату и номер документов. Ввиду этого многие из летописей по своему содержанию, исполнению и композиции не стали укладываться в понятия «летопись» или «хроника», а представляют историко-этнографические очерки, разделенные на главы по тематическому, а не хронологическому принципу. Таким образом, с точки зрения коммуникативной задачи эти летописи относятся к классу информирующих текстов с элементами активизирующих текстов, в частности, к текстам научно-популярного характера, знакомящих читателя со знаниями, добытыми путем исследования и анализа, отчасти путем прагматических умозаключений. В бурятских текстах доминирует фактуальная информация, лишь иногда присутствует концептуальная информация.

Бурятские летописцы историю бурятского народа излагают в свете тех событий, которые действительно имели место в истории, поэтому бурятские летописи представляют собой ценнейшие источники знаний по истории Бурятии. В целом же, в языке бурятских летописей доминирует реалистический аспект. Тема «История бурят» является семантической базой текста бурятских летописей, которая деагрегируется на следующие подтемы: 1) происхождение бурят, 2) вероисповедывание, 3) управление, 4) землевладение, 5) нравы, б) образ жизни, 7) официальная служба. Каждая подтема состоит из семантически более конкретных элементов – субподтем. Процесс раскрытия данной темы представлен в виде иерархии подтем и субподтем, появление которых дополняет, насыщает тему текста, позволяет более достоверно раскрыть ее. В качестве основного признака иерархии выделяются самостоятельность и соподчиненность отдельных подтем текста.

Таким образом, смысловая целостность текста, тесная органичная взаимосвязь его семантических компонентов (подтем) обеспечивает восприятие темы как единого целого. Тема реализуется в виде развертывания подтем текста, которые представляют собой динамику субподтем. Каждая субподтема в синтаксическом плане оформлена в виде ССК – единства, состоящего из множества компонентов – зависимых предикативных единиц, с финитным сказуемым. Такое единство рассматривается как единица сверхфразового уровня. Эти речевые построения выражают взаимосвязанные языковые явления действительности на ярусе более высоком, чем суждение. О. А. Нечаева считает единицы сверхфразового уровня особыми функционально-смысловыми типами речи, этими типами речи являются описание, повествование и рассуждение [1975, с. З]. Сложные синтаксические комплексы бурятских летописей по своей конкретной структуре отличаются от сверхфразовых единств, изучаемых русистами, но по своему содержанию в языковой организации они относятся именно к этому классу явлений.

По функциональному признаку ССК бурятских летописей принадлежат, в основном, к повествовательному типу. Например, teyin bayitala: tede yeke degedu ejin imperatur nigeduger ila?sangdur qa?an ber: arad amitan-i angqaran orsiyeju: tedeger-iyen eldeb budu? ba icirgene ning qala?un taqul-nud-aca arsilaqu-yin tulada: 1808 on-du qori-yin medel-un jon doturaca: 19 boged uqa?an ba sidal-tai ni?ur-nud-i sung?a?ulan: tedeger-un ros emci-ner liikar-nud-un sur?a?ulin-a abcu: abural-tu uker ceceg tariqu-yin tula sur?a?ad: teden-dur sang-aca salin ogcu: teden-u alba pobinosti eldeb egeljiyen-nud-i kungguleju: jon doturaca moris-ud-i unaju sa?ad-ugei yabuqu-yin ulu?an-u jakirulta-nudi qayiralan: jon-dur yabu?ulaju: abural-tu uker-un ceceg-i cimda?ulan tari?ula?san-iyar uriduni boludu? budu?-a taqul anu jo?soju: arad ber tegun-ece ayuqu-ugei amura?ad: tedeger ceceg tari?cid anu: abural-tu uker ceceg-ud-un usinig kemen nerelegdedeg bui: [ЛХБ 1935, с. 154-155]. – ‘Тем временем его величество государь император Александр I оказал внимание и милосердие к людям и приказал в 1808 году, в целях охранения их от оспы и различных сыпей, горячек и поветрий, выбрать из среды хоринского народа 19 умных и способных лиц и, приняв их в русские лекарские школы, обучать их производству предохранительных прививок коровьей оспы, дать им казенное содержание, освободить их от повинностей и соблюдения всяких казенных нарядов. Он соизволил издать распоряжение насчет подвод на предмет беспрепятственного передвижения их верхом на конях, (которые предоставлялись бы им народом), послал их к народу и приказал производить предохранительные прививки коровьей оспы, благодаря чему прежде появлявшиеся эпидемии оспы приостановились, народ перестал их бояться, и получил покой. Что же касается тех, прививающих оспу, то они называются оспопрививательными учениками’ [ЛХБ 1940, с. 85].

Этот ССК представляет собой довольно подробное информационное повествование, т. к. в нем сообщается о расчлененных, хронологически последовательных действиях или состояниях одного и того же или нескольких субъектов в данной конкретной обстановке в пределах одной микротемы («Оспопрививание»). Этот состоит из 4 блоков, в первом подлежащее – ila?sangdur qa?an, во втором – taqul anu, в третьем – arad ber, в четвертом – ceceg tari?cid anu. Опустив несущественные второстепенные члены, ССК можно трансформировать в ряд самостоятельных предложений, связанных по смыслу: nigeduger ila?sangdur qa?an ber uker-un ceceg-i cimda?ulan tari?ulabai (tegun-ece) budu?-a taqul anu jo?sobai. arad anu amurabai. tedeger ceceg tari?cid anu usinig kemen nerelegdedeg bui.

Трансформация свидетельствует о том, что инфинитные формы в этих блоках функционируют в роли финитных форм. Таковыми здесь являются: tari?ula?san-iyar (прич. прош. вр. в орудн. пад.), jo?soju (соединит, дееприч.), amura?ad (раздел. дееприч.). Эти формы, функционируя в роли сказумемых, не зависят от конечного сказуемого nerelegdedeg bui. В отличие от них инфинитные формы внутри этих блоков зависят от субъекта и сказуемого этих блоков. Например, к субъекту ila?sangdur относятся orsiyeju (соед. деепр.), arsilaqu-yin tulada (буд. прич. в род. п. с предлогом tulada), abcu (соед. деепр), sur?a?ad (разделит. дееприч.), ogcu (соед. деепр), kungguleju (соед. дееприч.), qayiralan (слит. деепр.), yabu?ulaju (соед. деепр.). Все они, по традиционной терминологии, образуют простые деепричастные и причастные обороты. Следует отметить, что сказуемые блоков выполняют функцию связи между блоками.

Все4 блока, хотя их предикаты и не являются конечными формами, соответствуют по структуре и содержанию простым предложениям. 2 и 3 блоки производят действия, которые предшествуют результату, представленному в 1 блоке, то между ними и 1-м блоком можно усмотреть причинно-следственное отношение. Так, 1, 2, 3 блоки представляют собой сложную полипредикативную конструкцию, в которой 1-я часть является зависимой, а 2, 3 части – главными. Конечный предикат ССК выражен многократным причастием в форме страдательного залога nerelegdedeg с глагольной связкой bui, являющейся формой причастия настоящего времени вспомогательного глагола bo- ‘быть’.

ССК имеет общий связующий элемент – teyin bayitala ‘тем временем’. В качестве когезивных элементов выступают формы указательных местоимений: tegun-ece (3 блок), tedeger (4 блок). Кроме повествований встречаются описания и, реже, рассуждения, а также контаминированные функционально-смысловые типы речи.

В параграфе 5.2. «Структура сложного синтаксического комплекса (ССК), модели ССК» рассмотрены структура и модели ССК. Дан анализ одного из распространенных в текстах бурятских летописей ССК [ЛХБ 1940, с. 66-67].

Комплекс делится на две части в зависимости от грамматических основ. Выделяются 2 грамматические основы односоставных глагольных предложений: 1) tabiqu, tukiyereku, jalbariqu, ?uyuqu; 2) kurgedeg yosutai bui. Эти предложения осложнены многочисленными деепричастными оборотами и придаточными в виде прямой речи, поэтому они в то же время являются сложными предложениями. Эти две части соединены между собой бессоюзной связью. В придаточной части в форме прямой речи имеются однородные члены, выраженные причастиями будущего времени на -qu /-ku (uskeku, sa?uqu-yin tulada), причем последнее причастие оформлено родительным падежом с послелогом tulada ‘для, ради, из-за’; придаточное предложение «aru-yin 13 noyad-i qatun keuqed-tei kibe bide» завершено изъявительной формой настояще-прошедшего времени на -ba / -be с личным местоимением kibe bide ‘мы’ (ср. бур. хэбэбди). Придаточные предложения соединены с последующими деепричастными оборотами дицендиальным глаголом kemen.

В большинстве деепричастных оборотов ведущими являются соединительные деепричастия, лишь изредка – разделительные. В морфологическом плане обращает на себя внимание оформление вининительного падежа в форме полной основы: mal ada?usun olan bolju uskeku, degesun-i, olan to?on-i quriyan, что чередуется с винительным падежом в неполной основе с аффиксом: boge-yi, ada?usu-yi, miq-a-yi. Каждый деепричастный оборот с зависимыми частями осмысливается как самостоятельное предложение, что позволяет этот ССК рассматривать как сверхфразовое единство.

Новосибирские языковеды ввели понятие полипредикативной конструкции (ППК) в бурятском языке [Скрибник 1980, с. 194]. Главный структурный, конституирующий компонент ППК – это сказуемое зависимой части. Ядро всей системы сложного предложения в монгольских языках составляет подсистема синтаксических конструкций. Именные глагольные формы выступают в роли сказуемых в управляемых и некоторых других зависимых предикативных единицах (ЗПЕ). В роли определения и сказуемого определительной ЗПЕ выступает собственно причастие. Присоединение послелога позволяет существенно расширить диапазон временных отношений, выражаемых падежными показателями.

Зависимый инфинитный предикат не способен организовать простое автономное предложение. Деепричастия (с притяжанием) в функции зависимых предикатов сохраняют важнейший признак собственно глаголов: они способны не только вступать в сочетание с субстантивной или прономинальной формой, представляющей субъект данного действия, но и спрягаться, т.е. передавать грамматическое лицо и число субъекта.

В бурятском языке субъект зависимой предиктивной единицы с инфинитным сказуемым более или менее регулярно принимает форму родительного падежа. При этом зависимый предикат выступает в деепричастной, причастно-падежной и причастно-послеложной формах. Неопределенный падеж субъекта характерен лишь для некоторых деепричастных зависимых предикативных единиц. Вхождение конечной формы, чаще глагольной, делает любое предложение – простое, монопредикативное предложение или полипредикативное, сложное – законченным. В сложных предложениях кроме конечного сказуемого, есть ещё одно или несколько конечных сказуемых. В этой функции используются деепричастия, восходящие к причастно-падежным формам. Возглавлять блоки ССК могут инфинитные формы глагола – деепричастные, причастно-падежные, причастно-послеложные формы. В роли инфинитных сказуемых используются всего около 15 деепричастных форм, около 10 причастных форм, многие из которых выступают в сказуемостной функции с падежными показателями или служебными словами.

Итак, блоки – это моносубъектные конструкции с единым для всех частей подлежащим. Есть конструкции с собственным подлежащим. Внутри блоков в ППК представлены все 3 типа конструкций: синтетические, аналитико-синтетические и аналитические. Первые два типа конструкций – ведущие. Отличия от СП состоят в следующем: сложное предложение – это, особая синтаксическая форма, предназначенная выражать отношения между двумя событиями, представленными её предикативными составляющими. В ССК эти последние могут быть равноправными, не зависеть друг от друга.

ССК приобретает формально законченный характер лишь с вхождением конечных форм. В отличие от СП в нем есть предикативные блоки, со своими подлежащими, как правило, в прямом или орудном падежах, сказуемыми, в роли которых выступают нефинитные формы, не зависящие от конечного сказуемого. Поскольку свойство быть законченным предложением синтаксическая конструкция обретает только тогда, когда завершается финитной формой, блоки ССК старописьменного монгольского языка нельзя называть простыми или сложными предложениями в истинном смысле слова. Блоки формально лишены свойства финитности. Предикативные единицы с таким сказуемым конструктивно не самостоятельны, поэтому они называются с добавлением слова «квази»: квазипростое предложение, квазисложное предложение. Слово «квази» подчеркивает неподлинность, ущербность этих предложений. Вместе с тем ППК как единица языка – бинарная структура, бином; «многочленность» характерна для речевых построений, к которым относятся и тексты бурятских летописей. Таким образом, ССК или периоды, являющиеся смысловым и структурным элементом текстов бурятских летописей, представляют собой полипредикативные конструкции с зависимыми предикативными единицами и монофинитным механизмом построения.

Основные признаки ССК как синтаксической единицы, отличающие его от других синтаксических единиц: 1) ССК состоит из предикативных единиц или их контекстуальных эквивалентов, не способных к самостоятельному функционированию, но при опоре на контекст всего ССК, имеющие свой модально-временной план; 2) Блоки ССК соединены в его составе по определенной схеме; структурные модели ССК различны; 3) ССК, подобно простому предложению, представляет статическую структуру, функционирующую в качестве одной коммуникативной единицы.

В летописных текстах средством когезии выступают местоимения, аналитические скрепы от местоименно-указательных глаголов, аффиксы личного и субъектного притяжания, которые структурируют текст на макроуровне, обеспечивая связи между отдельными текстовыми блоками и тем самым, маркируя разрыв тематической прогрессии, границы блоков и переходы между ними. В качестве элементов когезии, соединяющих ССК в цепь последовательных повествовательных и описательных сообщений, выступают местоимения и местоименные слова близкого (ene ‘этот’, ende ‘здесь’ egunu ‘его, её’) и дальнего (tere ‘тот, он, она, оно’, tegun-u ‘его, её, того’, tede ‘они, их’, tedeger ‘они, те’) указания, которые являются генеральным средством когезии между ССК в летописных текстах и типологически универсальным языковым средством связи. Также когезивными средствами выступают причастия и деепричастия с аффиксами личного и субъектного притяжания, которые связывают между собой инфинитные единицы внутри ССК и представляют собой уникальные языковые средства когезии в старописьменных текстах бурят. Указанные элементы когезии располагаются в абсолютном начале ССК, образуя динамичный континуум текста

В составе ССК насчитывается до 10 и более предикативных звеньев. Общее количество инфинитных предикатов достигает нескольких десятков. В качестве инфинитных сказуемых выступают соединительное, слитное, разделительное деепричастия, причастия прошедшего времени, будущего времени, прилагательные, а также различные аналитические формы.

В функции финитных сказуемых выступают причастия прошедшего времени, многократные причастия, более активно в частотном плане употребляются глагольные формы настояще-будущего времени (-mui / -mui, -nam / -nem), формы настояще-прошедшего времени неожиданного действия (-juqui / -jukui). Причастия прошедшего времени и многократные причастия, как правило, сопровождаются предикативными частицами: aji, a?san, amui, bui, boluge, bolumui, bolai, которые являются различными формами архаичных вспомогательных глаголов *а- и *bo- ‘быть’.

Таким образом, ССК бурятских летописей можно рассматривать как аналоги современных СФЕ, поскольку предикативные блоки компонентов легко трансформируются на ряд простых предложений. В современном бурятском языке данные ССК бытуют как ряд простых или сложных предложений, соединенных между собой союзами харин ‘однако, но, а только’, теэд ‘но, однако же, и все же, впрочем’, з?г??р ‘но, однако же’.

В Заключении отмечается, что бурятские летописные тексты, сохранившие архаичные формы монгольской летописной традиции и вобравшие новые формы традиции русской исторической науки, содержат мощный заряд национальной памяти о своей истории. В них получили подробное освещение история, традиционная культура и другие стороны жизни бурят дореволюционной эпохи.

Основу словаря данных летописей составляют слова, унаследованные из общемонгольского лексического фонда. Широко и детализированно представлены шаманские, буддийские, юридические и канцелярские термины, а также лексические единицы, относящиеся к управлению, быту и хозяйству. Тексты содержат и богатый ономастический материал. Обзор общей лексики бурятских летописей показывает, что многие из отмеченных терминов присущи только бурятскому языку. Наблюдается большой пласт русских заимствований, калькированных слов и выражений (usinig ‘ученик’, diputat ‘депутат’, gineral-porusi? ‘генерал-поручик’, tituliirnui sobiidni? ‘титулярный советник’, somolul?u ‘снаряжение, обеспечение’, tere ondur erkim-i debcegulegci ‘его высокопревосходительство’). Наличие русизмов является одной из главных лексических особенностей бурятских летописей. В языке исторических хроник отражены проявления стихии разговорной речи (qaril qaltaril-ugei ‘неотступные и непоколебимые’, arai geju ‘еле-еле, едва, с трудом’), фольклорные элементы.

В настоящее время перестройка всех структур культурной, социально-политической жизни обусловили кардинальные изменения, среди которых – процессы лексической деархаизации и возвращения в активный речевой обиход некоторых устаревших слов. Лексика, некогда вышедшая из употребления и возвращенная в наше время, в основном, относится к тематическим группам «Социальное устройство, идеология», «Религия, верования».

Лексическая деархаизация отличается от употребления архаизмов в современных текстах тем, что вернувшееся в употребление слово (губернатор, губерни, дума, хурал, гулваа) достаточно быстро теряет экспрессивную окраску и временную отмеченность, хотя обозначает похожую, но другую реалию. Реалия попадает в иную культурную ситуацию, а слово – в новый контекст.

Обзор морфологических форм имен и глаголов показывает, что парадигма склонения имен и изменения глаголов в своей основе соблюдена авторами в соответствии с правилами классического монгольского языка. Архаичные грамматические формы (некоторые показатели числа, падежные аффиксы, глагольные формы, служебные слова) вышли из употребления в современном литературном бурятском языке. Различные формы архаичных вспомогательных глаголов *а-, *bo- (a?ad, a?san, aqui, amui, bui, boluge) бытуют в современном литературном языке в виде предикативных частиц (hэн, аад, ха, юм, бии, болоо, бэлэй).

Характерной особенностью синтаксиса бурятских хроник является наличие в них длинных конструкций, больших, чем сложное предложение. Синтаксические конструкции бурятских летописей более близки к СФЕ или ССЦ ввиду того, что они состоят из множества распространенных частей, которые при их расщеплении и соответствующем оформлении могут составить несколько самостоятельных предложений. Данные конструкции состоят не из самостоятельных законченных предложений, как в СФЕ или ССЦ, аиз зависимых предикативных единиц; завершенность всей конструкции придает финитное сказуемое. Подобные полипредикативные конструкции названы «сложными синтаксическими комплексами» (ССК), тем самым, отличая их от СФЕ или ССЦ. В работе проведен анализ структуры ССК, которая чрезвычайно разнохарактерна и вариативна, что свидетельствует о том, что это не столько языковые модели, сколько речевые образования. Компоненты ССК связываются между собой не только логически, семантически, но и формально. В результате исследования выявлено, что генеральными средствами когезии в старомонгольских текстах выступают местоимения (типологически универсальное языковое средство связи), аналитические скрепы от местоименно-указательных глаголов, аффиксы личного и субъектного притяжания, присущие только бурятским летописным текстам (уникальные языковые средства когезии), которые структурируют текст на макроуровне, обеспечивая связи между отдельными текстовыми блоками и тем самым, маркируя разрыв тематической прогрессии, границы блоков и переходы между ними. Указанные элементы когезии располагаются в абсолютном начале ССК, образуя динамичный континуум текста. Неотъемлемым признаком бурятского летописного текста является его связность, когезия проявляется в сцеплении отдельных блоков текста между собой. В результате этого сцепления образуется формально-смысловое единство, именуемое текстом.

Основными свойствами бурятских старописьменных текстов являются связность, цельность и завершенность. Тексты заключают в себе три вида информаций: фактуальную, концептуальную, подтекстовую. ССК тесно связаны с типами речи: имеются ССК повествовательного, описательного вида, а иногда и ССК-рассуждения.

В итоге рассмотрения летописных памятников Бурятии можно сделать вывод о том, что характер языка данных текстов в своей основе не отошел от системы классического монгольского языка, вместе с тем имеются довольно существенные отклонения в сторону разговорного бурятского языка. Наличие летописных памятников у бурят показывает, прежде всего, высокую стадию письменной культуры, которой еще в XIX в. достигло бурятское общество Забайкалья.

Исследование языка бурятских летописей в аспекте грамматической нормы однозначно показывает об ориентации бурятских авторов на нормы старописьменного монгольского языка. Фактический материал летописных текстов XIX-нач. XX в. свидетельствует о том, что они написаны на старописьменном монгольском языке сниженной нормы, сочетающей в себе старомонгольскую основу и влияние народного языка бурят. Язык бурятских летописей представляет собой переходную гибридную форму книжного языка, сложившуюся в результате смешения письменного монгольского и разговорного бурятского языков, поскольку в то время нормы создания письменных текстов не были кодифицированы.

В целом языковой фон бурятских старописьменных текстов представляет собой промежуточный письменный вариант между классическим монгольским письменным языком и разговорной формой бурятского языка. Статус идиома определяется как бурятский извод старописьменного монгольского языка, который охватывал период c XVII-нач. XX вв.

Основные публикации по теме диссертации

Статьи в журналах, рекомендованных ВАК для публикации основных положений докторской диссертации:

  1. Бадмаева, Л. Б. Летописные памятники Бурятии / Л. Б. Бадмаева // Восток (Oriens). – М., 2006. – № 2. – С. 18-27. – 1 п.л.
  2. Бадмаева, Л. Б. Сложный синтаксический комплекс как единица текста бурятских летописей / Л. Б. Бадмаева // Вопросы филологии. – М., 2006. – № 1. – С. 108-113. – 0,5 п.л.
  3. Бадмаева, Л. Б. Баргу-бурятские языковые связи / Л. Б. Бадмаева // Вестник Бурятского университета. Серия 6: Филология. Вып.11. – Улан-Удэ : Изд-во Бурятского госуниверситета, 2006. – С. 29-38. – 0,7 п.л.
  4. Бадмаева, Л. Б. Летопись Бодонгут Абиды «Buriyadmong?ul=untobciteuke» (Краткая история бурят-монголов) / Л. Б. Бадмаева // Восток (Oriens). – М., 2007. – № 6. – С. 22-29. – 0,5 п.л.
  5. Бадмаева, Л. Б. Особенности языка исторического сочинения Бодонгут Абиды «Buriyadmong?ul-untobciteuke» / Л. Б. Бадмаева // Гуманитарные науки в Сибири. – Новосибирск, 2007. – № 4. – С. 45-48. – 0,4 п.л.
  6. Бадмаева, Л. Б. «С. Д. Бабуев, Ц. Ц. Бальжинимаева. Буряад зоной урданай hуудал байдалай тайлбари толи (‘Тематический толковый словарь традиционного быта бурят’)». – Улан-Удэ : Изд-во «Бэлиг», 2004. – 352 с., ил. (Рецензия) / Л. Б. Бадмаева, В. Э. Раднаев // Восток (Oriens). – М., 2007. – № 4. – С. 204-205. – 0,2 п.л.
  7. Бадмаева, Л. Б. О синтаксических особенностях летописи Ц. Сахарова / Л. Б. Бадмаева // Сибирский филологический журнал. –  Новосибирск : НГУ, 2009. –  № 2. – С. 144-151. – 0,5 п.л.
  8. Бадмаева, Л. Б. Текст селенгинской летописи как лингвистический источник / Л. Б. Бадмаева // Ученые записки Забайкальского государственного гуманитарно-педагогического университета им. Н. Г. Чернышевского. Серия «Филология, история, востоковедение». – Чита, 2009. – № 3 (26). – С. 48-53. – 0,4 п.л.
  9. Бадмаева, Л. Б. Бурятские летописи как источники социальной информации // (0,5 п.л.) от 13.01.2009 г. www.globecsi.ru / Articles /2008/Badmaeva2.pdf.
  10. Бадмаева, Л. Б. Старописьменный монгольский язык и современный бурятский язык / Л. Б. Бадмаева // Гуманитарный вектор. – Чита, 2010. – № 2 (22). – С. 202-207. – 0,4 п.л.
  11. Бадмаева, Л. Б. Бурятский летописный текст и вопросы его перевода на русский язык / Л. Б. Бадмаева // Вопросы филологии. – М., 2010. – № 2 (35). – С. 57-64. – 0,5 п.л.
  12. Бадмаева, Л. Б. Категория притяжания как средство когезии в летописных текстах бурят / Л. Б. Бадмаева // Искусство и образование. – Уфа, 2010. – № 8. – С. 121-125. – 0,3 п.л.
  13. Бадмаева, Л. Б. Принципы построения старомонгольского текста [текст] / Л. Б. Бадмаева // Ученые записки Забайкальского государственного гуманитарно-педагогического университета им. Н. Г. Чернышевского. – Чита, 2011. – С. 27-32. – 0,4 п.л.

Монографии:

  1. Буряадай т??хэ бэшэг??д – Бурятские исторические летописи / Сост. Ш. Б. Чимитдоржиев. – Улаан-Yдэ, 1992. – 240 н. – 13, 95 п.л. /авт. 22 стр./ – 1 п.л.
  2. Бадмаева, Л. Б. Язык бурятских летописей / Л. Б. Бадмаева. – Улан-Удэ : Изд-во Бурятского научного центра СО РАН, 2005. – 215 с. – 12,6 п.л.
  3. Бадмаева, Л. Б. Летопись Вандана Юмсунова – памятник письменной культуры бурят XIX в. / Л. Б. Бадмаева. – Улан-Удэ: Изд-во Бурятского научного центра СО РАН, 2007. – 394 с. – 23 п.л.
  4. Бадмаева, Л. Б. Языковое пространство бурятского летописного текста / Л. Б. Бадмаева. – Улан-Удэ : Изд-во Бурятского научного центра СО РАН, 2012. – 297 с. – 17,2 п.л.

Статьи в научных сборниках и журналах

  1. Бадмаева, Л. Б. Формы множественного числа в языке летописи Вандана Юмсунова / Л. Б. Бадмаева // Грамматическое своеобразие бурятского языка. – Улан-Удэ, 1987. – С. 121-135. – 0,9 п.л.
  2. Бадмаева, Л. Б. Топонимические названия в летописи Вандана Юмсунова / Л. Б. Бадмаева // Исследования по ономастике Бурятии. – Улан-Удэ, 1987. – С. 55-74. – 1 п.л.
  3. Бадмаева, Л. Б. Лексические особенности языка летописи Вандана Юмсунова / Л. Б. Бадмаева // Лексикологические исследования монгольских языков. – Улан-Удэ, 1988. – С. 93-103. – 0,5 п.л.
  4. Бадмаева, Л. Б. Антропонимы в бурятской летописи Вандана Юмсунова / Л. Б. Бадмаева // Исследования по ономастике Прибайкалья. – Улан-Удэ, 1990. – С. 83-89. – 0,4 п.л.
  5. Бадмаева, Л. Б. Сложный синтаксический комплекс в языке бурятской летописи В. Юмсунова / Л. Б. Бадмаева // Исследования по синтаксису монгольских языков. – Улан-Удэ, 1990. – С. 37-50. – 1 п.л.
  6. Бадмаева, Л. Б. Структура текста анонимной хоринской летописи / Л. Б. Бадмаева // Актуальные проблемы бурятского языка, литературы, истории (к 10-летию кафедры бурятской филологии ИГУ). – Иркутск, 2000. – С. 7-9. – 0,4 п.л..
  7. Бадмаева, Л. Б. О специфических синтаксических конструкциях бурятских летописей / Л. Б. Бадмаева // Проблемы истории и культуры кочевых цивилизаций Центральной Азии. Язык. Фольклор. Литература. – Улан-Удэ, 2000. – С. 17-21. – 0,4 п.л.
  8. Badmayeva, L. B. Qori buriyad-un teuke bicilge-yin tuqai / L. B. Badmayeva // Mong?ol kele udq-a jokiyal. – Huhhot, China, 2003. – № 4. – P. 65-74. – 1 п.л.
  9. Бадмаева, Л. Б. «Сокровенное сказание монголов» и его переводы на бурятский язык / Л. Б. Бадмаева // «Монголын нууц товчоо» зохиолын гадаад орчуулга. – Улаанбаатар, 2006. – С. 93-102. – 0,5 п.л.
  10. Бадмаева, Л. Б. Летописи Ц. Сахарова как письменные памятники бурят / Л. Б. Бадмаева // Диаспоры в современном мире : мат-лы Междунар. Круглого стола. – Улан-Удэ : Изд-во БГУ, 2007. – С. 148-156. – 0,4 п.л.
  11. Бадмаева, Л. Б. Новое в истории изучения летописного наследия бурят / Л. Б. Бадмаева // История и культура народов Центральной Азии: наследие и современность. Часть I. – Улан-Удэ : Изд-во БНЦ СО РАН, 2008. – С. 68-74. – 0,5 п.л.
  12. Бадмаева, Л. Б. Летопись Д-Ж. Ломбоцэрэнова как памятник письменной культуры бурят / Л. Б. Бадмаева // Традиционная система  управления кочевых сообществ Южной Сибири. – Улан-Удэ, 2008. – С. 123-127. – 0,4 п.л.
  13. Бадмаева, Л. Б. Бурятские летописи как памятники письменной культуры бурят / Л. Б. Бадмаева // Языковая картина мира Байкальского региона. – Улан-Удэ : Изд-во БГУ, 2009. – С. 77-84. – 0,4 п.л.
  14. Бадмаева, Л. Б. Летопись селенгинских бурят как лингвистический источник / Л. Б. Бадмаева // Историческая лингвистика. Алтаистика. Тюркология : мат. междунар. конф., Москва, 4-7 июня 2009 г. – М., 2009. – С. 92-96. – 0,3 п.л.
  15. Бадмаева, Л. Б. Роль старомонгольской письменности в развитии современного бурятского языка / Л. Б. Бадмаева // Тувинская письменность и вопросы исследования письменностей и письменных памятников России и Центрально-Азиатского региона : мат-лы междунар. науч. конф., посвященной 80-летию создания тувинской письменности, Кызыл, 1-4 июля 2010 г. Абакан : Хакасское книжное изд-во, 2010. – С. 57-61. – 0,4 п.л.
  16. Бадмаева, Л. Б. Бурятские летописи как памятники истории языка / Л. Б. Бадмаева // Глобализация и монгольский мир : Сб. статей по мат. Междунар. науч. конф., проведенной 15-18 июля 2010 г. – Улан-Удэ : 2011. – С. 272-275. – 0, 4 п.л.
  17. Бадмаева, Л. Б. Структура сложных синтаксических комплексов бурятских летописей / Л. Б. Бадмаева // Актуальные проблемы монгольского языкознания. Вып. 4. – Улан-Удэ : Изд-во БНЦ СО РАН, 2011. – С. 76-87. – 0,7 п.л.

Публикации летописных текстов

    • Востриков, А. И., Поппе Н. Н. Летопись баргузинских бурят. Тексты и исследования. / Подготовка к изданию, вступ. ст., транслитерация, комментарии Л. Б. Бадмаевой. / А. И. Востриков, Н. Н. Поппе. – Улан-Удэ : Изд-во Бурятского научного центра СО РАН, 2007. – 120 с. – 7 п.л. / авт.42 стр./ – 2,3 п.л.
    • Галзут Тубшиннима. Bar?ucud-un teuken irelte – История происхождения баргутов (транслитерация, перевод, примечания). / Ввод. ст. и прим. Д. Д. Нимаева, Л. Б. Бадмаевой; транслит., перевод со старомонг. Л. Б. Бадмаевой, Ю. Д. Бадмаевой / Галзут Тубшиннима. – Улан-Удэ : Изд-во Бурятского научного центра СО РАН, 2008. – 186 с. – 11 п.л. – / авт. 72 стр./ – 3,7 п.л.
    • История бурятской книги [Электронный ресурс]: справочно-библиографический CD. – Улан-Удэ, 2009. - 2 эл.опт. диска (CD-ROM). (Соавторы – Д. В. Базарова, Н. Г. Лубсанова, И. Д. Хобракова, А. И. Лященко).

    См.: Juha Janhunen. Endagered Languages: Northeast Asia: report // UNESCO Red Book on Endangered Languages. P. 25-30.

    Цифры в скобках указывают порядковый номер предложения в составе СФЕ. Чтобы  показать, насколько совпадают проставленные в старомонгольском тексте знаки препинания с тем, как принято в бурятском литературном языке, после знака в скобках дается его современный эквивалент.

     



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.