WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

РЕДУПЛИКАЦИЯ В ЛЕЗГИНСКИХ ЯЗЫКАХ

Автореферат докторской диссертации

 

      На правах рукописи

 

Алисултанов Алисултан Султанмурадович

 

РЕДУПЛИКАЦИЯ В ЛЕЗГИНСКИХ ЯЗЫКАХ

10.02.20 – Сравнительно-историческое, типологическое и сопоставительное языкознание

 

 

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук

Махачкала 2012

Работа выполнена в Федеральном государственном  бюджетном образовательном учреждении высшего профессионального образования «Дагестанский государственный педагогический университет»

Официальные оппоненты:  доктор филологических наук

профессор ДГУ Керимов Керим Рамазанович;

                                      доктор филологических наук профессор

гнс ИЯЛИ ДНЦ РАН Абдуллаев Иса Халидович;

доктор филологических наук профессор  КБГУ                                                                                                                                                                                                                                  Бижева Зара Хаджимуратовна.

Ведущая организация     -  Институт языкознания

Российской академии наук (г. Москва).

Защита состоится 6-го июля 2012г., в 14ч., на заседании диссертационного совета Д.212.051.01 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора и кандидата наук в ФГБОУ «Дагестанский государственный педагогический университет» по адресу: 367003, Республика Дагестан, г. Махачкала, ул. М. Ярагского, 57, ауд. 78.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке ФГБОУ «Дагестанский государственный педагогический университет».

Автореферат размещен  на сайте  ВАК РФ (www.referat-vak@ministry.ru) 21-го  марта  2012 г.

Автореферат разослан « 29 » декабря 2011 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

кандидат филологических наук                                                М.О. Таирова

 Общая характеристика работы

Реферируемая работа посвящена исследованию структурных и функ­циональных особенностей редупликации в системе лезгинских языков. Хотя данное явление активно разрабатывается  в современной  лингвистике, все же  многие аспекты редупликации до конца не получили своего истолкования. Так, если обратиться к материалам лингвистических словарей, можно обнаружить отсутствие исчерпывающей классификации типов редупликации, как с формальной, так и с содержа­тельной стороны. Более того, сам термин, отражающий данное языковое явление, до последнего времени не был устоявшимся, поскольку само понятие редупликации, а  так  же и связанные с ним проблемы находятся на периферии лингвистических исследований.

Для более адекватной интерпретации морфологического статуса реду­пликации необходимо определение ее основных дифференциальных признаков посредством соположения со смежными понятиями. Ряд параметров демонстрируют, например, сходство редупликации с таким морфонологическим явле­нием, как сингармонизм и  вообще вариантность аддитивных морфем, имеющих распределенные фонетически алло­морфы (ср. формы эргативного падежа некоторых лезгинских существительных: цIар ‘линия’ > цIарцIи; чар ‘бумага’ > чарчи;   чIар ‘волос’ > чIарчIи;   жин ‘джинн’ > жинжи). Подобные явления не могут быть квалифицированы как реду­пликация, поскольку, здесь достаточно очевидно вычленяется исходный вид морфемы, видоизменяющейся под влиянием опреде­ленных фонетических условий.

Удвоение целого слова (ср. рус. еле-еле, белый-белый), по характе­ристике В. А. Виноградова [ЛЭС 1990], смыкается со слово­сложением. Логически такое удвоение может быть детерминировано как частный случай словосложения, при котором компоненты сложного слова оказываются тождественными.

В диссертации принята точка зрения, согласно которой линию демаркации между композитами и редуплицированными комп­лексами можно проводить на основе соответствия редупли­кации тем или иным моделям образования сложных слов.

Адекватная квалификация редупликации затрагивает также отношение повторов к фразеологизмам. Кроме того, важным представляется и тот факт, что не всякое удвоение можно рассматривать как действительную редупликацию.  Так , например, нельзя относить к редупликации, например, удвоенные формы рефлексива некоторых союзов типа лезг. гагъ..., гагь ‘то..., то’, я..., я ‘либо..., либо’, гьам…, гьам ‘как…, так (и)’ и т.п.

Объектом исследования в данной диссертационной работе являются  речевые произведения с редуплицированными единицами в дагестанских языках, и, главным образом, в лезгинских языках.

Предметом исследования стали, во-первых, формальные, функциональные и семантические характеристики редупликации в лезгинском, табасаранском, рутульском, агульском, цахурском, арчинском, будухском, крызском, хиналугском и удинском языках; во-вторых, выявление возможной классификации редуплицированных языковых единиц в исследуемых языках;  в-третьих диагностика грамматической и лексической продуктивности редупликации в  дагестанских языках вообще и в лезгинских языках в особенности.

Актуальность избранной темы диссертации обусловлена необходимостью выявления сущности реду­пликации в ее различных проявлениях, что требует привлечения к исследо­ванию материала различных языков мира с учетом не только «прототипических», хрестоматийных случаев, но и всего диапазона поверхностных реализаций с целью четкого разграничения исследуемого явления и смежных категорий. Нельзя не отметить также ту роль, которую играет проблематика способов проявления редупликации в таких областях лингвистики, как психолингвистика, особенно в связи с изучением специфики детской речи, процессов овладения языком в детском возрасте. Такое свойство редупликации, как иконичность, делает ее весьма важным компонентом в исследовании знаковых систем. Это свойство увязывается в лингвистической литературе, прежде всего, с характерными для редупликации функциями выражения множественности.

Актуальность названной проблемы в дагестанском языкознании под­тверждается отсутствием публикаций по данному вопросу, с одной стороны, и, с другой –  нерешенностью целого ряда задач  грамматики и лексико­графии. К числу которых относится неопределенный статус форм, образованных путем эхо-редупликации: во-первых,  в грамма­тиках им практически не уделяется внимания, если не считать беглого обзора в разделе «Словообразование», во-вторых,, словари практически не фиксируют эти формы, даже если это касается их нестандартной семантики. Адекватная интерпретация редупликации в диссертации  представляется также существенным фактором верификации сравнительно-исторических постро­ений, особенно в связи с теорией моноконсонантизма кавказского корня. Особого внимания требует исследование редупликации при наличии семантических и  значительных фонетических изменений, которые требуют идентификации привлекаемых к анализу лексем и их компонентов, что предполагает проведения комплекса операций, увязываемых со сравни­тельно-историческим исследованием материала, равно как и с семантиче­скими и типологическими процедурами.                                   

Цель и задачи работы. Основной целью работы является сравнительное изучение различных видов редупликации в лезгинских языках с точки зрения выявления как ее структурных типов, так и  выражаемой ими семантики.

При достижении этой цели в диссертации были поставлены следующие конкретные задачи:

1. Исследование особенностей редупликации в лезгинских языках на основе их сопоставления со смежными структурами как в рамках словоизменения, так и в пределах словообразования.

Как показывает анализ современных лезгинских языков, сфера функ­ционирования в них редупликации весьма широка. Основным подраз­делением различных видов редупликации с функциональной точки зрения является разграничение формообразовательной и словообразователь­ной редупликации.

2. Определение возможностей классификации типов редупликации с  точки зрения формальной, семантической и функциональной.

3. Выявление элементарных типов семантических отношений, передаваемых отдельными редуплицированными комплексами.

4.  Диагностика функций редупликации в дагестанских языках.

5. Определение общелезгинского наследия в грамматической системе лезгинских языков в области редупликации.

Научная новизна работы, прежде всего, заключается в выборе объекта исследования: изучение типов редупликации как с формальной, так и с семантико-функциональной позиции до сих пор не являлось  предметом монографического исследования на материале лезгинских языков, равно как и в дагестановедении в целом. Таким образом, в настоящей работе впервые в изучении дагестанских языков всесторонне исследованы в сопоставительном аспекте формальные и содержательные типы редупликации; представлена их классификация, выявлены и подробно описаны все типичные случаи их функционирования, осуществлено детальное их сопоставление в синхронии и диахронии.

Теоретическая значимость диссертации определяется  сравнительным анализом различных типов функционирования редупликации, существенным вкладом в изучение теории морфологии кавказских языков  в теоретическом отношении, для разработки принципов их описания. Осуществленный в работе комплексный анализ проблем, связанных с функционированием редупликации в языках различной морфологической структуры, во многом восполняет имеющийся до настоящего времени пробел в исследовании морфологической структуры лезгинских и других дагестанских языков, обогащает методику сопоставительной морфологии результатами, полученными на новом языковом материале.

Практическая значимость  состоит в выявлении новых фактических данных. Результаты исследования могут стать основой для сопоставительно-типологического изучения морфологии лезгинских и родственных дагестанских языков, особенно в аспекте морфологической типологии.

Выводы и наблюдения, содержащиеся в настоящей диссертации, могут найти практическое применение при составлении научных, вузовских и школьных грамматик, словарей, учебных пособий по исследуемым языкам для учителей дагестанских школ, и др.

Разработка проблемы редупликации обогащает также  практические рекомендации, касающиеся орфографии.

Методы исследования. Приемы и методы исследования, использованные в настоящей диссертации в целом квалифицируются, как характе­рологические с учетом не только схождений в сопоставляемых структурах, но и различий в средствах выражения тождественных значений, что является оправданным как в теоретическом, так и в учебно-методическом плане. В работе использованы описательный, сравнительно-исторический и сопоставительно-типологический методы.

Гипотеза исследования.   Исследование должно позволить выявить новые закономерности в структурной, функциональной и семантической интерпретации редупликации в лезгинском, табасаранском, рутульском, агульском, цахурском, арчинском, будухском, крызском, хиналугском и удинском языках. Редупликация проявляется как грамматическое и лексическое средство.

 Методологической основой послужили исследования отечественных и зарубежных лингвистов, исследовавших проблемы редупликации в языках различной генеалогии и структурного устройства. В основу диссертационной работы положены идеи и мысли таких исследователей, как П.К. Услар, В.И. Абаев, А.Е. Кибрик, М.Е. Алексеев, С.М. Хайдаков, И.А. Мельчук,  Ф.И. Рожанский, В.А., Гигинейшвили Б.К., Ибрагимов Г.Х., Мейланова У.А. Плунгян,    Р.И Гайдаров., А.Г. Гюльмагомедов, И.Х. Абдуллаев, Г.Т. Бурчуладзе, Н.Д. Сулейманов, Д.С. Самедов, К.К. Курбанов, З.Г. Абдуллаев, Г.И. Мадиева, Ч. Хоккет, М. Моор, Е.А. Моравчик, Е.У. Хопкинс, А.Ф. Потт и др.

Материалом и источниками исследования  послужили словари лезгинских языков: лезгинско-русский [Талибов, Гаджиев 1966], табасаранско-русский [Ханмагомедов, Шалбузов 2001], агульско-русский [Сулейманов 2003; Рамазанов 2010], рутульско-русский [Джамалов, Семедов 2006], цахурско-русский [Ибрагимов, Нурмамедов 2010], арчинско-русский  [Кибрик и др. 1977], будухско-русский [Мейланова 1984], удинско-азербайджанско-русский [Гукасян 1974] и хиналугско-русский [Ганиева 2002], а также работы дагестановедов, посвященные рассматриваемому явлению. К сожалению, специалисты по дагестанским языкам не так много внимания уделяли данной проблеме. В силу этого многие вопросы  в диссертации  исследуются на материале, собранном автором в ходе полевых исследований, а также в результате анализа произведений художественной литературы на лезгинских языках.

На защиту выносятся следующие основные положения диссерта-

ции:

  1. Редупликация представляет собой морфонологическое языковое явление, в основе которого лежит полное или частичное повторение корня, основы или  целого слова без изменения  их звукового состава. В то же время различаются  разновидности эхо-редупликации.
  2. В лезгинских языках редупликация характеризуется полифункциональностью. Она выступает в виде словоизменительного и словообразовательного средства, а в определенных случаях она исторически присуща ряду лексем  исследуемых языков. Она объединяет случаи грамматической и лексической редупликации.
  3. Процедура сравнительного анализа редупликации в лезгинском, табасаранском, рутульском, агульском, цахурском, арчинском, будухском, крызском, хиналугском и удинском языках открывает новые перспективы изучения морфологии и лексики  лезгинских языков.
  4. Системное исследование редупликации в лезгинских  языках позволяет установить семантику, характерную для отдельной   редуплицированной части речи в каждом из сравниваемых языков.
  5. Степень  мотивированности редупликации в процессе номинации позволяет представить структурную, семантическую, функциональную, а также лексико-тематическую классификацию звукоизобразительной и звукоподражательной лексики в исследуемых языках

        Апробация и публикации. Основные положения, изложенные в данном исследовании, были обсуждены  на  международных, всероссийских, региональных,  внутривузовских  научных и научно-практических конференциях. Проблемы, связанные с темой диссертационного исследования, были изложены в серии публикаций  общим объемом   более 25 п.л., в том числе в журналах «Известия ДГПУ», «Вопросы филологии», «Искусство и образование»,  и трех монографиях.

Структура и объем исследования. Данная работа структурно состоит из введения, трех глав, заключения, списка сокращений, списка источников и списка использованной литературы.

Диссертация изложена на 272 страницах.

Основное содержание работы

Во введении сформулированы объект, предмет, цели и задачи исследования, а также обоснованы актуальность темы, научная новизна, теоретическая и практическая значимость. Описаны методы исследования, материалы и источники, использованные в данном изыскании, а также основные положения, выносимые на защиту, и определяется методологическая основа. Подчеркивается полифункциональный характер редупликации, приводится ее рабочее определение.

В первой главе «Редупликация как грамматическое средство» последовательно анализируются редуплицированные формы в словоизменении различных частей речи. Среди множества разновидностей редупликации существительных в современных лезгинских языках выделяется модель, выполняющая функции «дистри­бутивного множественного», которая в грамматических описаниях лезгинских языков относится, как правило, к словообразованию наречий: лезг. твар-твар ‘по зернышку, помалу’ (из твар ‘зернышко’); стІал-стІал ‘по капельке’ (из стІал ‘капелька’); таб. тки-тки ‘по кусочку, по немногу’ (из тки ‘кусочек’); литIан-литIан ‘по капельке’ (из литIан ‘капля’); будух. даста-даста ‘группами’;  пилте-пилте ‘хлопьями’;  лака-лака ‘пятнами’ (ср. лака ‘пятно’);  удин. кІотІор-кІотІор ‘кусками, по кускам’ (кІотІор ‘кусок, часть, ломтик’); рут. маьхь-маьхь пригоршня, маьхь-маьхьне пригоршнями (из маьхь) ‘ горсть’,  кIабал-кIабал ‘группами’ (из кIабал ‘группа’);  агул. джут-джут ‘попарно, парами’ (джут ‘пара’) и т.п. Имеющиеся разновидности рассматриваемого типа редупликации касаются: во-первых, наличия/отсутствия в редуплицированных комплексах адвербиального показателя; во-вторых, использования этих комплексов в качестве наречий или же в качестве компонентов сложных глаголов.

Несколько иная роль выявляется у редуплицированных имен с абстрактной временной семантикой, т.е. у имен, обозначающих временные отрезки, не определенные с точки зрения длительности и т.п. Здесь редуплицированный комплекс приобретает значение множественности, неоднократности (рут.  кIыб-кIыб  ‘часто’,  ара-араиногда, временами’ при ара ‘про­межуток, интервал...’).

Случаи употребления редуплицированных комплексов в иных значениях довольно редки. Все они могут рассматриваться как результат определенного преобразования исходной дистрибутивной семантики (ср. буд. дама-дама суьъуь ‘играть в шашки’ при дама ‘шашка’).

Возникновение повторов названного типа увязывается в диссертации с тюркским влиянием. В частности, многие из рассмотренных выше лексических единиц являются непосредственно заимствованными, хотя наличие редуплицированных комплексов, образованных от исконных лексических единиц, говорит о том, что заимствованы не готовые лексические единицы, а редупликация как грамматическое (словообразовательное) средство. К тому же в кумыкском языке выделяются формы, связанные с экспрессивным выражением множественности.

Второй тип редупликации существительных, получивший в диссертации именование «эхо-редупликация», достаточно хорошо представлен не только в дагестанских, но и во многих других языках Востока (с формальной позиции рассматриваемая модель характеризуется как “неточная редупликация”). В качестве основного значения рассматриваемой модели редупликации выделяется значение “Х и подобное”, что, на наш взгляд, адекватно вписывается в  определение репрезентативной множественности. С точки зрения плана выражения, наиболее распространена модель именно такого рода повтора с изменением начального согласного второго компонента на м: лезг. верч-мерч «куры и другие домашние птицы» (из верч «курица»); як-мак «мясо и другие мясные продукты» (из як «мясо»); агул. gur ‘чашка’ – gur-mur ‘чашки или другая посуда’, kan ‘одежда’ – kan-man ‘одежда и другие подобные вещи’.

Анализ семантики подобных комплекcов позволяет выделить класс употреблений со значением пейоративности (презрение, пренебрежение и т.п.: лезг. ахпа ада кьежей пекинал суфрадилай фан, хуьрекдин кІус-мус кІватІ хъувуна  [А.А.] ‘потом она мокрой тряпкой со скатерти хлеба, еды остатки (кусок и т.п.) собрала’). В данных примерах репрезентативное значение модели «множество объектов, подобных Х» выявляется достаточно рельефно.

Еще одна группа примеров выражает включение в совокупность не только объектов, подобных выраженному исходной формой, но также и тех объектов, которые присущи описываемой ситуации: лезг. Назлуди исятда чай-май гъида, ичкини  [А.А.] ‘Назлу сейчас чай и т.п. (т.е. то, что положено к чаю) принесет, и выпивку’.

В ряде случаев редуплицированная форма подчеркивает разнообразие объектов, описываемых ею: лезг. … инсан-минсанни гзаф аквазвай [А.А.] ‘… и разных людей много было видно’.

При именах обобщенной семантики редуплицированные формы приобретают прономинальное значение. В положительных предложениях такие формы выполняют роль неопределенных местоимений: лезг. ам аялриз затІ-матІ къачуз туьквенриз фена [А.А.]‘он детям что-нибудь купить по магазинам пошел’). В отрицательных предложениях эти формы, естественно, выступают в роли кванторных отрицательных местоимений.

Отмечен ряд случаев, где редупликация приобретает идиоматический словообразовательный характер. Ср. уд. кІакІулла-макІулла — название детской игры в "чижики". При отсутствии самостоятельной мотивирующей основы семантическую структуру данного комплекса анализировать сложно.

В плане формального варьирования  в лезгинских языках отмечены и иные  виды неточной редупликации. В первую очередь, здесь можно отметить наличие других согласных, выступающих в качестве субститута начального согласного исходной основы, охватывающих практически весь диапазон вариативности по месту образования: рут. уен-бу'ен ‘то-сё; то да сё’; чІаІраІкь-пIаІраІкь выъыын ‘галдеть’; руг-дуг гьыъын ‘разбивать вдребезги’; ихр. даІваь-шаІваьдрака, скандал, нелады’; гьаІпыр-чаІпыр ‘хлам, барахло’; рутІ-кьутІ гьаькьынизнашивать, износить, разорвать в клочья’ и т.д. В ряде случаев в силу отсутствия самостоятельного функциони­рования какого-либо из компонентов рассматриваемого редуплицированного комплекса можно считать, что редупликация здесь имеет левосторонний характер, хотя, как мы полагаем, нет оснований отступать здесь от общего правила правосторонности редупликации.

Второй разновидностью неточной редупликации являются чередования гласных. Редуплицированный компонент при этом может приобретать носовой признак гласного: буд. гьай-гьуй ‘шум, гам’; рут.  тарап-туруп ‘шум, скандал;  шей-шуй ‘всякое барахло, всякая всячина’; буд. гІайел-гийeл ‘ребенок, дитя’;  и т.д.

Поскольку функциональная нагрузка различных формальных типов эхо-редупликации практически совпадает, в языках функционируют разного рода дублеты, например, рут. гада-гуди ‘мальчишка, несерьезный че­ловек’ и гада-бада (значение то же). Кроме того, семантика редуплицированных комплексов и их нередупли­цированных коррелятов не всегда дифференцируется.

В диссертации проводится мысль, согласно которой от собственно эхо-редупликации следует отличать неточную редупликацию в звукоподражаниях и идеофонах, особенно в тех случаях, когда ни один из компонентов самостоятельно не используется. Данный тип редупликации также формируется в дагестанских языках под влиянием тюркских языков  на фоне: во-первых, всего контекста тюрко-дагестанских контактов (в дагестанские языки рассматриваемое явление могло проникнуть именно с многочисленными лексическими тюркизмами); во-вторых, широкого распространения этого явления в обеих семьях языков.

Редуплицированные прилагательные, проявляющие свойство иконич­ности, обычно выражают идею множественности, разнообразия. Среди них можно выделить прилагательные, образованные от существительных и имеющих значение «обладающий множеством…; покрытый множеством…»: буд. чилчил ‘веснушчатый’; уд. зол-зол ‘полосатый’; рут.  хар-хар йишид ‘крупчатый (о масле)’ и др.

Непродуктивной в лезгинских языках является модель редупликации со значением слабой степени качества. Она представлена в буд. чиг-чиг ‘сырой, сыроватый’ при чиг ‘сырой, несваренный’; уд. кедже-кедже кисло-сладкий, кисловатый’ при кедже кислый’.

В ряде случаев редупликация сопряжена с множеством соответствующих референтов: уд. гъуй-гъуй ‘толстые, потолще’ при гъуй ‘толстый’; лезг. гъвечIи-гъвечIи ‘маленькие, самые маленькие’.

В рутульском языке выделяется нетривиальный тип редупликации, заключающийся в повторении начального согласного в исходе основы: хьуьлуьхь-ды ‘полный, толстый’; хуIлаIх-ды ‘длинный’. В плане семантики обращает на себя внимание выражение обоими прилагательными большого размера.

Тюркские языки обладают специфической моделью, так в кумыкском имеем «модель частичной редупликации с повторением первого слога прила­гательного, ср.: кап-кара «черный-пречерный», кижи-кажы «всякие люди».

В некоторые лезгинские языки проникла тюркская модель префиксальной (левой) редупликации прилагательных с редупликатом – слогом типа CVP, где P – губной согласный. Ср. уд. кедже кислый’- кепкедже ‘очень кислый’.

Путём редупликации основы простых количественных числительных образуются в рассматриваемых языках распределительные числительные.

Особенности функционирования распределительных числительных в отдельных языках тесно связаны с морфологическими и функциональными особенностями соответствующих коли­че­ственных числительных. Так, в лезгинском, агульском и удинском языках для числительных не характерна категория классно-именной дифференциации, присущая осталь­ным анализируемым языкам. Ср. лезг. са(д)-сад (по одному; по одиночке; поочередно’ (из сад ‘один’);  кьве(д)-кьвед ‘по два; попарно’ (из кьвед ‘два’); пуд-пуд ‘по три’ (из пуд ‘три’); цІуд-цІуд ‘по десять’ (из цІуд ‘десять’); цІусад-цІусад ‘по одиннадцать’ (из цІусад ‘одиннадцать’); цІерид-цІерид ‘по семнадцать’ (из цІерид ‘семнадцать’); къад-къад ‘по двадцать’ (из къад ‘двадцать’);  виш-виш ‘по сто’ (из виш ‘сто’) и др.; агул. са(д)-сад (по одному; по одиночке; поочередно’ (из сад ‘один’); кьве(д)-кьвед ‘по два; попарно’ (из кьвед ‘два’); пуд-пуд ‘по три’ (из пуд ‘три’); цІуд-цІуд ‘по десять’ (из цІуд ‘десять’); цІусад-цІусад ‘по одиннадцать’ (из цІусад ‘одиннадцать’); цІерид-цІерид ‘по семнадцать’ (из цІерид ‘семнадцать’); къад-къад ‘по двадцать’ (из къад ‘двадцать’);  виш-виш ‘по сто’ (из виш ‘сто’) и др.

В других языках при наличии классно-именной категории сам набор именных классов, арсенал классно-именных формантов, а также порядок их размещения в структуре числительных специфичны для каждого языка.

В диссертации обращается внимание на то, что русским словосочетаниям «предлог по + числительное + существительное» с распределительным значением, выступающим в объектной функции, соответствуют в лезгинских языках два члена предложения: существительное в объектной функции и распределительное числительное в обстоятельственной. Ср.: таб. Керимдира шилар ю-юкьубди хруган, ... [А.Дж.] ‘Когда и Керим приносил по четыре снопа (букв. «приносил снопы по четыре)...’

Функционально дистрибутивные числительные аналогичны дистрибутивным формам имен существительных. По этой причине, в литературе выдвигаются предложения объединять отнумеративные и отсубстантивные формы в единую категорию распределительных наречий. Поскольку в редупликации существительных отмечаются очевидные параллели дагестанских и тюркских языков, в поисках истоков этого явления также целесообразно обратиться к данным последних языков. Между тем, в тюркских языках основной способ образования данного лексико-граммати­ческого разряда – суффиксальный, в то время как реду­пликация (причем суффигированной формы) носит вспомогательный, допол­нительный характер. Последний способ в дагестанских языках является практически един­ственным, хотя при этом имеет место ряд морфологических процессов, что позволяет думать о развитии этого явления на собственно дагестанской почве в единой системе с существительными, где, впрочем, семантика распредели­тельности не получила категориального оформления. На этом фоне нельзя не обратить внимания на предположение, что однотипное образование разделительных числительных посредством редупликации во всех дагестанских (и кавказских) языках есть отражение праязыковых особен­ностей этого разряда числительных.

Как было показано выше, редуплицированные наречия со значением распределительности (дистрибутивности) могут быть получены в результате редупликации существительных. Кроме того, в лезгинских языках имеется и редупликация собственно наречий, имеющая несколько иные условия ее функционирования. Семантика же рассматриваемых редуплицированных форм проявляется в различных языках по-разному.

В отдельную группу можно выделить наречия времени, образованные от соответствующих прилагательных, с кванторным значением всеобщности: таб. йишван-йишван (< йишван ‘ночной’), агул. тпиг. ъ'ушaн-ъ'ушaн; лезг. йифен-йифен ‘еженощно, каждую ночь’. Можно предполагать, что значение всеобщности в этих лексемах является развитием значения дистрибутивности.

Пространственные редуплицированные наречия представлены примерами типа уд. хъош-хъош ‘назад, вспять’ (хъош ‘сзади, позади’).

Широко распространено в лезгинских языках функционирование редуплицированных качественных наречий, образо­ванных от адъективных основ, ср. таб. цIи-цIибди (цIиб-цIиб­ди) ‘мало-помалу, по­немногу’ от цIиб ‘малый; мало’; буд. дыхта-дыхта ‘быстро, спешно’ (ср. дыхта ‘часто’; спешный, безотлагательный, срочный’); рут. къуру-къурунаь ‘сухо’ (// къурунаь то же); агул. йавaш-йавaшмедленно, тихо’; уд. айах-айах // айех-айех ‘без соли, совсем пресно’ (ср. айах // айех несоленый, без соли, пресный’) и т.п.

Редупликация деепричастий широко распространена в собственно лезгинском языке. Характер ее проявления позволяет, с одной стороны, рассматривать ее на фоне редупликации наречий и, с другой стороны, не увязывать ее с фактами редупликации глагольных основ. Кроме того, редупликация деепричастий играет далеко не последнюю роль в дифферен­циации собственно деепричастия и целевой формы в лезгинском языке.

В целом истоки редуплицированных деепричастных форм в лезгинскомязыке  достаточно очевидны: они обусловлены азербайджанским влиянием.  В  азербайджанском языке «деепричастия на –а/-? употребляются только попарно; они служат не только для выражения длительности действия, но и для указания на манеру и сам характер протекания действия, например, Биз инсанлар бирбиримизи ?jр?н?- ?jр?н? го?алырыг ‘Мы, люди, изучая друг друга, стареем’; О ??л?- ??л? данышырды ‘Он, смеясь, говорил’ [Гаджиева 1966: 82].

В других лезгинских языках рассмотренное выше явление представлено не столь широко. В табасаранском языке, как и в лезгинском, редупликация деепричастия, по-видимому, имеет факультативный характер, поскольку не обладает функциональной нагрузкой.

В остальных лезгинских языках можно обнаружить лишь единичные примеры деепричастных по происхождению редуплицированных наречий с дистрибутивным значением.

Редупликация глагольных основ в той или иной степени представлена практически во всех лезгинских языках, хотя условия ее функционирования, равно как и семантика редуплицированных форм проявляется в различных языках по-разному.

В лезгинском глаголе редупликация имеет место в формах повелительного наклонения. В некоторых лезгинских диалектах редупликация не ограничивается конкретной глагольной словоформой, но характеризует глагольную основу во всей парадигме словоизменения: фийск. кьуркьу ‘сохнуть’ (лит. кьурун), хурху ‘ткать’ (лит. хурун), чурчу ‘жарить’ (лит. чурун), джабинск. хырхын ‘вязать’, кьуркьун ‘сохнуть’, гыргын ‘варить’ (лит. ругун), докузпар. хутхун (лит. тухун) ‘отнести’, хырхын ‘вязать, ткать’, гыргын ‘варить’, кьыркьын ‘вялить, сушить’.

В табасаранском и агульском языках редупликация не отмечена, хотя в агульском имеется несколько глаголов с редуплицированной основой, которая достаточно хорошо мотивируется семантикой этих глаголов, предрасполагающей к звукоизображению.

В рутульском языке зафиксирован ряд глаголов с исторически редуплицированной основой: кьалкьас ‘дрожать’, джирджес ‘жарить’ (ср. мухад. йидже-гъыъын 'жарить'), гыргас ‘вести’ – борч.-хн. кыркас (мухад. тж. йиргас, мюхр. гьыггас), гъургъвас ‘гулять’ (борч.-хн. рудгъун, ср. тж. ругъвас ‘быть круглым’), хурхвас ‘вязать’– мюхр. хырхас, – борч.-хн. хырхын, хырхас ‘ткать’. [ср.: Алексеев 1985: 87]

В цахурском языке к редуплицированным глаголам можно отнести, например, лексемы ухьuхьанес ‘пасти’ и выггыггAас ‘чесаться’. Кроме того, в ряде глаголов, число которых весьма ограниченно, с помощью редупликации противопоставляются некоторые видовые основы, причем активные (переходные) глаголы имеют редуплицированную основу несовершенного вида (дуратива), а стативные – основу совершенного вида (терминатива).

Наиболее разнородны примеры редупликации в арчинском языке. Здесь регулярно редуплицируются формы дуратива, императива и масдара.

В крызском языке редуплицируется основа несовершенного вида (дуратива) нескольких глаголов с основой CVR. При редупликации конечный VR усекается : джир-идж ‘жарить’ — дур. джидж-ри, зым-ыдж ‘мыть’ — дур. зыз-ни, шил-идж ‘прясть’ — дур. шиш-ли и др.

Что касается сравнительно-исторической интерпретации перечи­сленных выше фактов, в работе находит подтверждение предположение о связи редупликации со специфической корневой структурой целым рядом межъязыковых соответствий: лезг. импер. чуруж, фийск. чурчу; рут. джирджес; арч. импер. чуреча, крыз. дур. джидж-ри «жарить». Этот глагол имеет редуплицированные формы и за пределами лезгинской группы, ср. бежт. зизAл, гунз. жежа ‘жарить(ся)’ < общедаг. *=i??m??Ё?r [Nikolayev, Starostin 1994: 643] и др.

Во второй главе «Лексическая редупликация» отмечается, что лексическая редупликация в отличие от грамматической мотивируется семантической природой слова, не будучи противопоставленной соответствующей нередуплицированной форме. Признаки, позволяющие говорить о редупликации в подобных случаях, вытекают из самого характера номинации, когда «основой наименования может быть не только четкое представление именуемого объекта действительности, но и чувства, эмоциональное состояние именующего субъек­та» [Языковая номинация 1977: 34].

В связи с мотивированностью редупликации в процессе номинации, в первую очередь, обращают на себя внимание звукоподражания. При этом совсем не обязательным оказывается требование точного копирования с помощью звукоподражания того звука, который копируется, чем, в частности, объясняются многочисленные расхождения в передаче одних и тех же звучаний в разных языках. Следует также учитывать, что в звукоподражании может быть выделен лишь один из комплекса признаков естественного звучания.

Существующие классификации звукоподражаний опираются, с одной стороны, на их формальную выраженность, т.е. структурные особенности, и, с другой – стороны, на природу копируемых звучаний. Одна из формальных классификаций [Гайдаров1966: 131-132] включает следующие группы редуплицированных комплексов собственно лезгинского языка:

1. Комплексы CV(R)C-CV(R)C;

2. Комплексы CV(R)CV-CV(R)C;

3. Комплексы CаCаC-CуCуC;

4. (а) CVC-рVC;

4. (б) CVCVC-мVCVC;

4. (в) CVC(VC)-PVC(VC);

5. CVC-CVрVC;

5. Подражания музыкальным ритмам (с разнообразной структурой двойной редупликации).

Эти же модели фиксируются в рутульских звукоподражаниях. При этом практически все звукоподражательные и звукоизобразительные глаголы в рутульском языке образуются сочетанием звукоподра­жательного (изобразительного) комплекса со вспомогательным глаголом (в подавляющем большинстве случаев выъын ‘делать’, реже гьухьун, в единичных случаях – хъуІвчІун ‘раздаться’, либхьун ‘подняться’, ветин ‘производить’, йывхыІн ‘выделывать’, хъийбхьун ‘издать’). Звукоподра­жательный  (-изобразительный) комплекс при этом может иметь следующую структуру:

Нередуплицированные модели:

1. VC:

аІъ выъын - кричать; орать; ыгь выъын - стонать

2. CVC (без конечных сонорных):

баІъ выъын – блеять; киш выъын - отогнать птицу; гьах выъын – отхаркиваться; гьаІх гьухьун - осознать; дойти до кого-либо; къагъ ветин – каркать; тІикь выІын - молвить; разговаривать; чІыІгъ выъын – скрипеть; чІыхь выъын - навалиться скопом; шаІкь выъын - бить; ударять (по рукам и т.п.); жаІкь выъын – треснуть; кьыІгъ хъуІвчІун/либхьун - сопротивляться; пройти (о слухе); джаІгъ гьухьун – промокнуть; мугь выъын — мычать; тап гьухьун - грохнуться; упасть; тахъ гьухьун - стукнуть; удариться; суьт выъын/ветин/йывхыІн – свистеть; рытІ ветин/йывхыІн - прохлаждаться; бездельничать; паІхъ выъын - стучать; стрелять; гьаІх выъын/ветин - проясниться

3. CVR (с конечным сонорным):

гур гьухьун - сорваться с места; гьаІр выъын/ветин - реветь (об осле); гьаІм гьыъын – съесть; дыр выъын - остановить коня; дзер выъын - звенеть (о разбитом стекле); хыр выъын/ветин – задыхаться; цІар выъын - ёкнуть

4. CVCC, где срединный -C- не является сонорным. Комплексы этого типа встречаются редко: бавх выъын – выстрелить, кыштІ кывхыІн - погнать овец, бист выъын - отгонять кошку, дашт выъын - отогнать овец, гьовкь выъын – останавливать (о быках).

5. CVRC со срединным сонорным: баIргъ выъын – сообщить плохую новость.

Помимо структуры и значения, звукоподражания характеризуются и с точки зрения их функций в составе предложения-высказывания. Наиболее очевидно использование звукоподражаний в качестве междометий, выступающих вне состава предложения. Обычным для звукоподражаний является также употребление со вспомогательными глаголами, в роли которых могут выступать и полнозначные глаголы (как правило, «делать»). При этом довольно часто встречаются случаи повторов звукоподражаний, не являющихся, строго говоря, редуплицированными комплексами.

Звукоподражания легко образуют сложные глаголы со вспомо­гательным глаголом “делать”.

Перечисленные синтаксические свойства выводят звукоподражания за рамки междометий, которые, как известно, не включаются в состав предложения.

Рубрикация звукоподражаний с точки зрения семантики фактически основывается на классификации объектов, производящих те или иные звуки: в настоящее время классифицировать собственно звучания не представляется возможным, в отличие, скажем, от цветообозначений.

По признаку сопряженности с тем или иным субъектом-производителем звука в звукоподражаниях выделяется несколько довольно однородных групп, хотя некоторые звуки при этом могут ассоциироваться с достаточно разнородными объектами, ср. агул. кош. ишвишв (хьуьртІ) ‘свист’. Данное звучание может относиться как к человеку, так и к птице или же пролетающему предмету (напр., пуле).

1. Наиболее отчетливо выделяется группа, объединяющая подражания звукам, издаваемым животными. В этой группе может быть выделено несколько подгрупп [Рашидов1988]:

а) слова, воспроизводящие голос того или иного животного;

б) слова, передающие непроизвольные зву­ки, издаваемые животными;

в) слова, передающие звуки движения;

г) слова, которые являются воспроизведением звуков столкновения при со­прикосновении, касании и т. д....

2. Весьма разнообразны звукоподражания, передающие звуки, издаваемые человеком  с помощью голоса, ударом руки или движением ног.

3. Не менее многочисленной является группа звукоподражаний, копирующих звуки движения неодушевленных предметов.

Цах. варх-вурх ‘грохот; рут.  шир-шир - звукоподр.  журчанию; шир-шир выъыын ‘журчать’;

В ряде звукоизобразительных и звукоподражательных слов редупликация является основой многократности или длительности обозначаемого действия: дзер ваъас «(про)звенеть» - дзер-дзер ваъас «звенеть». Аналогичная семантика выявляется в уд. марчамарч ‘продолжительное чмоканье’ (ср.: марч ‘поцелуй’).

В лезгинских языках редупликация не является единственным средством передачи интенсивности или продолжительности звучания: для этой цели могут быть использованы и формы множественного числа.

4. В отдельную группу могут быть выделены звукоподражания, в которых звукоподражательная семантика осложняется наличием смысловых оттенков экспрессивного характера: рут. ихр. васва'сболтов­ня; разговоры без толку’; цах. лагьлагь ‘болтовня’ и т.п.

Звукоизобразительная лексика или идеофоны, довольно разнообразна по своей семантике. В дагестановедении исследование идеофонов имеет сравнительно недавнюю историю.

В диссертации выделено несколько семантических групп звукоизобразительной лексики:

1. Близко к собственно звукоподражаниям стоят звукоизобразительные комплексы, передающие световые эффекты, как правило, достаточно сильно воздействующие на воспринимающего, ср.:  таб. рапрап ‘блик, блеск, сверкание’ (также рут. рапрап в том же значении), рачІврачІв ‘отблеск, блик’, чІварчІвар ‘блеск, сияние, сверкание’; рут. ихр. цІалцІа'лаь: цІалцІалаь гьаь­кьынделать бле­стящим, сверкающим’; цах. гургур ‘пламя’.

2. Комплексы, передающие характер различного рода движений, перемещений, изменений, напоминающих дви­жения, ср.: арч. lap'-q'aІp'-bona ‘лениво покачиваясь из стороны в сторону’, k'ut'-k'ut'-bona ‘быстро и изящно (обычно о детях)’, daІmp-daІmp-bona ‘медленно, тяжело ступая ногами’, xep-qІep-bona ‘медленно, лениво, волоча ноги’ …

Особую группу здесь составляют образные слова, обозначающие характер вытекания воды из различных сосудов: k'ur-k'ur-bona ‘при вытекании воды тонкой струей’ (но k'ur-k'ur-bona koe?is ‘быстро вращаться’), qIoar-qI9ar-bona ‘при вытекании воды из сосуда с широким горлышком', cir-cir-bona ‘при вытекании воды тонкой, но сильной струей’ [Кибрик и др. 1977: 84].

3. Весьма распространены редуплицированные комплексы среди лексических единиц, выражающих различные эмоции и ощущения (в т.ч. болевые) человека, а также связанные с ними физиологические реакции: уд. тІутІу ‘дрожь, озноб’; чІичІи ‘боль, мурашки’, агул. тпиг. вичІв?чІар ‘щекотка’; рут.  дзыз ‘зуд’; арч. k'ur-k'ur-bona arxmus ‘быстро скатиться (о слезах)’, с'ар'-c'ap'-bona a?'is exmus ‘почувствовать ноющую боль’, warx-warx-bona eІmmus ‘горько заплакать’ …

4. Можно выделить и семантическую группу идеофонов, передающих семантику разрушения: уд. хаъхаъхпсун ‘ломать, разбивать’ и др.

5. К звукоизобразительной лексике можно отнести также лексические единицы с очевидной экспрессивной пейоративной семантикой, ср. лезг. гъулгъула ‘ропот; волнение брожение’; агул. тпиг. вара-зара акьас, кош. фана-зана акьас ‘транжирить, разбазаривать’; уд. кІупкІуп ‘легкомысленный, несерьезный человек’, цах. варварайдушевноболь­ной’,  ут. ихр. саьрсаьраь' ‘дурак, олух, балда; безумец, чудак’.

Редупликация отмечается и в междометиях, не являющихся звукоподражаниями, но по ряду признаков (главным образом, своей экспрессивностью) сближающихся с ними. В целом лексико-семантическая квалификация междометий остается неопределенной. Лексикографические источники выделяют в лезгинских языках следующие редуплицированные единицы данной лексико-семантической группы: лезг. ай-ай(выражает упрек) ай-ай-ай!’, таб. гьайгьай ‘ай-ай! (выражает удивление, сожаление и т.п.)’; агул. кош. гьа-гьа // aгьрай(выражает удивление) ой-ой!’; буд. ай-ай ‘ай-ай-ай! (выражает упрек)’; рут.  бай-бай ‘(выражает удив­ление) ой-ой!’; цах. вай-вай ‘ну- ну, ой, ой-ой (выражает удивление)’, уд. пІаьгь­пІаьгь! пех­пех! (для выражения похвалы и восторга)’.

Значительное место уделено в диссертации редупликации в именах, образованных от звукоподражательных (и звукоизобразительных) комплексов.

Редуплицированные имена с точки зрения их лексико-тематической принадлежности и мотивированности подразделены в диссертации на следующие группы:

1. Прямые звукоподражания:

а) Названия лиц, которые обычно связаны с особенностями воспроизведения речи: буд. лагълагъ ‘болтун, болтунья’; уд. лагълагъи ‘балагур, пустомеля’ (< азерб. ла?ла?ы); другая разновидность слов этой группы маркирует особенности произношения, дефекты речи и т.п.: буд. ныгьныгь ‘говорящий в нос, гнусавый’; рут. ныIгъныIгъъыIй `гнусавый`; агул. тпиг. ъ'абaб, кош. ъ'абaб (гІабaб)немой; глухонемой’;

б) Названия музыкальных инструментов, а также предметов, издающих характерный звук: лезг. гъаргъар ‘трещотка (игрушка из грецких орехов)’; агул. кош. гаргaрколокольчик’; буд. балабандудук; балабан (музыкальный инструмент напоминающий флейту)’; цах. гыргырколокольчик’; уд. симси ‘свирель пастушья’; рут. сипси ‘свирель’ и т.п.

2. Названия птиц. В силу своей существенной привязанности к звукоподражаниям (как правило, имеются в виду слова, передающие характерный крик или пение птиц), а также относительной многочисленности эта группа слов заслуживает выделения из общей массы названий животных: буд. джив-джив ‘птичка певчая’; цах. цІинцІилий ‘синица’; уд. гуъгеъл сова’; рут. къукъуй ‘вяхирь’; агул. бидбидиндюк, индейка’ и т.п.;

3. Названия животных.

В данной группе имен выделяется достаточно большое количество оснований, мотивирующих появление редупликации.

Существенную группу среди названий животных составляют названия насекомых, мотивация редупликации у которых объясняется следующими причинами: (а) большинство насекомых очень мелкого размера; уд. пампалукІ // паьпаьлаькІ ‘бабочка’; рут. дзыдзаІх ‘муравей’; (б) многие насекомые вызывают отрицательные эмоции (прежде всего, пренебрежение и отвращение): агул. гадрaд ‘клоп’; и (в) несколько в меньшей степени – это звукоподражания:  лезг. бугъубугъ ‘слепень’; буд. пырпыра ‘майский жук’;

Из других названий животных в наших материалах представлены: буд. джаджу ‘еж’; рут. ихр. заь'заьй ‘корова небольших размеров, дающая немного молока’; хьуьтхьуьл | наІкьыІваІкь ‘ящерица’;   бакьукь ‘медвежонок’ и т.п.

4. Названия растений (в том числе частей растений и т.п.)

Анализ имеющегося в нашем распоряжении материала показывает, что редупликация в этой лексической группе мотивирована несколькими причинами, в основном: (а) обилием мелких цветов, плодов или же косточек в плоде, (б) звукоподражанием шелесту листьев и т.д.: лезг. бубу ‘полевой мак’; буд. джоьъджоьгIуьдушистый горошек’; уд. гъогъ алыча’; рут. гІаьргІаьловсюг’; агул. кІучІкІучІай (гІучІгІучІай)шиповник’; цах. пырпырай ‘хворости­на; тонкая ветка сосны’; арч. кьвеІкь?Іла ‘кустарник, растущий около рек’;

5. Названия частей тела и болезней.

Многие лексемы этой группы могут быть отнесены, по крайней мере, по своему происхождению к детской лексике: лезг. бубух ‘борода (у петуха)’; агул. бадбад / базбаз (гъавгъав) ‘гребешок (петуха)’; цах. цІамцІамай ‘судороги, дрожь’; буд. хытхыт ‘хрящ’; уд. зизам селезенка’; рут. хихетІ ‘бородавка’ и т.п.;

6. Названия мелких предметов. В именах этой группы нередко выражается также экспрессивная (пренебрежительная и т.п.) семантика: агул.  кІутІкІyтІай / багІдyдай (дугъдyгъай, будгъyдай) ‘сосулька’; рут. хырхытI ‘сосулька’; цах. цырцыр ‘самодельная лампа с закрученным фитилём’; буд. кІетІ­кІетІ ‘комочек теста’; уд. ц’оц’икІ ‘бахрома’ и др.

К этой группе отнесены также названия артефактов, различных по размеру и соответственно имеющих иные основания для номинации звукоизобразительного характера.

7. Названия двигающихся предметов.  В данной группе имен можно констатировать в отдельных случаях и номинацию по характерному звучанию: буд. ноьнуь ‘люлька (висячая)’.

8. Названия больших, длинных и т.п. предметов: Лезг. кварквацI ‘булыжник’; уд. горгор ‘шест для бобовых растений, жердь’; рут. тентене ‘большой дом, хоромы’.

9. Названия жидких и сыпучих веществ: рут. шириш ‘клейстер, клей для склеивания разбитой посуды смесь яичного белка и извести)’ ;

10. Названия природных объектов и явлений: лезг. гур-гур ‘водопад’; цах. хархар ‘гремучий во­дяной поток’; уд. дамдам ‘утро’; рут. заьлзаьлаь        ‘зем­летрясение’; агул. турут ‘шуга’.

11. Обозначения вкусовых ощущений: рут. чIырчIымый ‘яблоко (дичок)’; агул. кьулкьyнф ‘горький’ и др.

12. Названия предметов, выражающих семантику парности: агул. кь'амкь'  ‘грабли; вилы’ (по наличию двух зубцов).

Помимо лексико-тематической классификации рассматриваемых имен возможно их распределение по отношению к исходной основе. По признаку наличия или отсутствия самостоятельного лексического значения у повторяющегося фонетического ком­плекса сложные слова-повторы делятся на две группы:

1. Сложные слова, повторяющаяся часть которых может употребляться как самостоятельная лексическая единица.

2. Сложные слова, повторяющаяся часть которых само­стоятельно как лексическая единица не может употребляться.

Звукоподражательный и звукоизобразительный характер некоторых лексем, равно как и наличие в них редупликации подтверждается размытостью семантики комплекса, ср. буд.

ЧIичІ1 IV  ворс, шерстинка; ЧIичI2 III  саранка (однолетнее растение с высоким стеблем, употребляемым в пищу); ЧIичI3 IV жало; ЧIичI4 IV  ботва; ЧIичIек III лук. Наличие у приведенной основы нескольких значений с очевидным экспрессивным компонентом дает основания полагать, что лексемы образованы путем редупликации.

Другим признаком редупликации является параллельное функци­онирование редуплицированной и нередуплицированной форм. Ср. уд. Гор, Горгор — шест для бобовых растений, жердь и т.п.

Среди звукоподражаний можно отметить также наличие фонетических вариантов, которые, с одной стороны, возникают в результате субституции отдельных фонем. Ср., например, рут. ихр.

Фыч-фыч ІІІ ше­пот и Фыт-фыт гьаьпIын а) шушукать, шептать б) перен. подстрекать, подби­вать, толкать кого-л. на что-л.; провоцировать что-л., натравли­вать друг на друга.

С другой стороны, вариативность может заключаться в изменении структуры слова. Ср.: рут. Хурх = Хур-хур звукоподр. 1) храп 2) мурлыканье; хур-хур выъын а) храпеть б) мурлыкать.

Идеофонические комплексы могут служить основой для суффиксаль­ного образования имен существительных.

Достаточно хорошо развита в лезгинских, как и в других дагестанских языках, междометная лексика, характеризующая общение человека с животными, что естественно для традиционно животноводческих культур народов Кавказа. Лексемы такого рода, полученные путем редупликации, прежде всего, выполняют функцию подзываний: буд. Бачи-бачи межд. возглас, которым погоняют коз; Голи-голи межд. возглас, которым подзывают собак и т.д.; цах.  бацІи-бацІи III. подзывание козленка; уд. Були-були! межд. были-были! (так зазывают индейку); Егье­егье! межд. эге-эге (так подзывают корову) и др.

В ряде случаев один и тот же звуковой комплекс в редуплицированном и нередуплицированном виде используется соответственно, чтобы отгонять или подзывать животное: уд. Баъд-баъд! межд. бад-бад (так подзывают утку), ср. Баъд! межд. бад, кыш (утку).

Детские слова, хотя и выделяются исследователями в особую группу, обнаруживают тесную связь со звукоизобразительной лексикой. В дагестановедении нет однозначного подхода к интерпретации этого слоя лексики, поскольку признанию за ними права полноценной редупликации препятствует отсутствие отношения производности.

К детской по своему происхождению лексике следует отнести прежде всего некоторые термины родства, ср. лезг. диде мать; агул. тпиг. баб   кош. бав мать; буд. биби 1) сестра отца;  2) дама (в картах); 3) (Б прописное) Биби (имя собств. женское); джуьджуь тетя (жена дяди с отцовской стороны); уд. баба//бава (­ух//­ох) — отец, папа, предок; рут. гыгый дядя (брат отца или матери),  ихр. ба'баьй ласкат. Старуха и т.п.

В рамках данной группы в диссертации рассмотрена этимология  лезгинской лексемы паб 1) женщина; 2) жена, супруга, восходящей, по нашему мнению, к общелезгинской основе со значением «мать».

Вторую подгруппу детских слов образуют слова, обозначающие предметный мир ребенка: игрушки, еда, одежда и т.п. Ср. названия блюд: лезг. кака яйцо; качIкачI затирка обл., мелкие мучные комочки; цах. хъахъу III. густая каша из пшена; буд. хьихьи III 1) молочный суп (с рисом или вермишелью);   2) похлебка; уд. куькуь  — яичница, омлет из зелени и яиц; мижмиж — холодец; агул. тпиг.ккуккaлай  круглый пирог; арч. баІппаІй, сущ. мясо и т.п. Другие лексемы данной группы: рут. гугалый  ‘лепешка’ дзиций кукла; агул. кош.джимджим матрац, предназначенный для люльки; цах. папыш IV детская обувь.

Третья группа включает мир ощущений ребенка: цах. ваава IV боль, ушиб, травма.

Четвертая группа обозначает действия ребенка или же действия взрослых по отношению к ребенку: лезг. баабагь бай-бай; уд. куркур1 — ласкать; цах. аІтІатІай III – наказание и др.

В третьей главе «Роль редупликации в развитии лексики лезгинских языков» анализируются редуплицированные основы, привлекаемые в качестве рефлексов в общедагестанских сравнительно-исторических исследованиях

Роль редупликации в историческом развитии лексики лезгинских языков до настоящего времени оставалась совершенно не исследованной, хотя дагестановеды в своих комментариях нередко прибегают к этому понятию. Сопоставление редуплицированных форм отмечено уже в работах основоположника северокавказской компаративистики Н.С.Трубецкого. В частности, в число 100 северокавказских изоглосс включены следующие: адыг. ze 'терновник'.— Авар. zaz, табас. ?а?, лезг. cca? 'терн' (уд. сас 'колючка'?), лак. ссасс 'плод шиповника', рут. ziza 'брусника' (?), агул. zaz 'пряжка'; адыгейск. kkankke (шапсуг. kkaekke, абадзех. ??an??е) 'яйцо'. — Лак. kkunuk, арч. genuk 'яйцо' или лезг. kkakka, бацб. gaga 'яйцо'; убых. zaza 'почка', каб. zezej 'легкое, печень, почка'.— уд. zizam 'селезенка'; абх. z(?), убых. zeze, адыг. zez? 'желчь'.— авар. ccin, анд. ssim, лак. ssi, арч. ssam 'желчь' ; адыг. z?z?(убых. bzabza?) 'дрожать'. — арч. assas, лезг. zurzun 'дрожать'; отсюда же авар. siri 'лихорадка', откуда, в свою очередь, произведен глагол авар. soroze 'дрожать'. Как показывает проведенный анализ, из 100 лексем основного словарного фонда северокавказских языков редупликация охватывает около 5% списка.

Сопоставление редуплицированных и нередуплицированных форм встречается и в работах Е.А. Бокарева [1961; 1981]. Активно прибегают к понятию редупликации при объяснении звуковых соответствий в общедагестанском лексическом фонде авторы коллективной монографии «Сравнительно-историческая лексика дагестанских языков»[1971]. Так, по  их мнению, редупликацией корневого *кьв образована основа «колено» в даргинском и лезгинских языках, ср. дарг. кьукьа, кьвакьва, табас. кьамкь, агул. кьвакьв, рутул. кьвакь, цахур. кьараца, удин. каькаьп (варт.), ккаьккаб (нидж.), хотя в данном ряду удинская основа не связана генетически с другими формами.

В сравнительно-сопоставительном словаре С.М. Хайдакова [1973] многие словарные статьи содержат указание на наличие повторов в той или иной форме. Например, в словарной статье «бабочка» автор пишет: «Есть основание думать, что мы имеем здесь дело с повторами, которые следуют друг за другом или же соединены слогом с сонорным согласным. Ср. чIи-мир-чIа; цIи-цIим-кала, пи-рин-па; па-зи-пен-ди; гин-ги-лиш» [Хайдаков 1973: 14]. В данной лексеме имеется двойная мотивация для редупликации: во-первых, слово означает мелкое насекомо;, во-вторых, здесь возможно звукоизображение частого мелкого движения крыльями (ср. внешнее сходство некоторых лексем с обозначением ресницы).

В сравнительно-историческом исследовании Б.К. Гигинейшвили [1977] мы встречаем несколько пометок «редупл.», причем большинство из них касается лезгинских языков: ав. c?ut „ящерица": анд. ?onc?u: ахв. ?anc?ara: лак. ?urs?ala: арч. unsala: таб. cur-cul (редупл.): цах. хоcа „змея" [Гигинейшвили 1977: 96].

Исследование фонетики лезгинских языков, осуществленное Б.Б. Талибовым, также содержит комментарии, связанные с редупликацией, например:  удин. гъу <* гъур  (варт.) — ср. нидж.  гъоІгъ (< *гъоІр — конечный гъ результат редупликации корневого согласного) 'заяц', ср. лезг. къуІр, табас. къуІр, гъуІр, агул. гъуІр (ус., цир., фит.), гІур (тп., дул.), рутул. гъыІр, цахур. къиІйе, хиналуг. кІизаь (< *кІираь). [Талибов 1980: 197] Б.Б.Талибов объясняет наличие редупликации сугубо фонетическими причинами, хотя здесь нельзя исключать семантику: заяц – быстрое относительно мелкое животное, что может служить стимулом для редупликации.

Осуществленный в диссертации обзордетерминирует тот факт, что исследователи говорят о редупликации только при сопоставлении редуплицированных и нередуплицированных форм, а это сужает сферу функционирования данного явления. В диссертации проведен анализ редуплицированной лексики лезгинских языков, восходящей соответственно к общедагестанскому (восточно­кавказскому)  и общелезгинскому лексическому уровням.

Общедагестанский (восточнокавказский) хронологический уровень.

Названия птиц:

кукушка: лезг. кукупІ, таб. ккуккум, агул. ккекку, рут. гиггуб, цах. гукки, арч. гикку, крыз. гугу, буд. гугутІ, уд. ккуппккуп ~ ав. гагу, анд. гигу, ботл., год., кар. гугу, ахв. гвгу, багв. гиго, дарг. гегут, лак. ччекку, хин. гукку, бежт. куккутІо, хвар. куку. См. Бокарев 1961, 62; Лексика 1971, 154; Хайдаков 1973, 16; Гигинейшвили 1977, 78; Загиров 1987: 20. Лексема образована от звукоподражания. В некоторых языках основа осложнена вторичным экспрессивным суффиксом (лезг. -пІ, буд. -тІ и т.п.). О распространении данной звукоподражательной основы в других языках Кавказа см., например, Абаев 1958: 506. р. также лексемы Журавль и Дятел.

Названия насекомых:

          муха: лезг. тІветІ, агул., буд. тІутІ, рут. дыд, цах. тІотІ «пчела», арч. тІантІ то же, крыз. тІытІ, удин, ттатт ~ авар., цез., хварш., гин. тІутІ, анд. тІантІа, ботл. тІунтІ, год., тинд. тІунтІу, кар. тІутІу, ахв. тІитІи, багв. тунтІв, чам. тІунтІ, бежт., гунз. тІотІ, дарг. тІентІ. См. Лексика 1971, 156; Хайдаков 1973, 20; Климов Г. А., Алексеев М. Е. 1980: 285; Загиров 1987: 21-22. С чеч. тІод бацб. тІутІ ‘овод’ возводят  к правост.-кавк.*®??m®? [Nikolayev, Starostin 1994: 998-999]. Ср. также кузнечик, саранча; муравей; комар; жук.

Из названий частей тела редуплицированными обычно оказываются

(а) выражающие идею парности:

колено: таб. кьамкь, агул. кьвакьв, рут. кьвакь ~ дарг. кьукьа, кьвакьва, цез. кьаIнкьу; гин. кьакьу ‘трубчатая кость’. См. Лексика 1971: 114; Загиров 1987: 28.  Возводится к прасев.-кавк. *?a?m?(w)a? (¬ -??) [Nikolayev, Starostin 1994: 908] на основе сопоставления с абх. a-??a???a; абаз. ??a??a. Ср. также ляжка; берцовая кость; яйцо, testiculus;

(б) детские слова:

грудь (женская): лезг. мам, таб. меме (тин.), неней (гум.), арч. мам, крыз. маьм, буд. м?м ~ авар., дарг. мама, бежт. момола, гунз. момла. См. Лексика 1971: 108; Талибов 1980, 270; Загиров 1987: 28.  С чеч. мамаг возводится к правост.-кавк.  *mZmV [Nikolayev, Starostin 1994: 806]. Налицо вариативность, характерная для звукоизобразительной и детской лексики. Не ясно, каково соотношение двух синонимичных основ, равным образом обнаруживающих общевосточнокавказское происхождение (ср. ав. кеке и т.п.). См. также зрачок.

(в) звукоподражательные и звукоизобразительные основы:

горло, глотка: таб. кьаркьар, агул. кьуркь, рут. къакъаъарый, удин. къокъ, арч. кьакьара ~ лак. кьакьари, дарг. кьакьари, анд. кьванкьа, год. кьванкьватІил, ботл. кьванкьватІир, багул. кьункьа, чам., тинд., кар. кьван-кьва, гин. кьекь. См. Бокарев 1961: 64; Лексика 1971: 106; Загиров 1987: 29. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 909] восстанавливают общесеверо­кавказскую редуплицированную основу *?a??ari / *?a?ra?i, привлекая к сопоставлению также абх.a-??r???; абаз. ??r??; адыг.ps?a-g??rq:; каб. ps?a-k??q:?. См. также веснушка; слюна.

Среди названий растений более подвержены редупликации названия злаковых и травянистых растений, мелких цветов. Все они имеют звукоизобразительный характер: бук: лезг. пип-ин ттар, таб. пирп-ун гьар, крыз. пып, буд. пип, уд. пуп, пуп-на ход ~ дарг. пиpnu, кайт. пупе, анд. пипи «чинара». Ср. тж. чеч. поп. См. [Хайдаков 1973: 53; Мусаев 1978: 82; Загиров 1987: 33]. Природа редупликации в данной лексеме (< *pi?rpi  [Nikolayev, Starostin 1994: 872-873]) остается неясной. Ср. также колючка; ветка.

В других лексико-семантических группах редупликация отмечается обычно в словах, обозначающих мелкие предметы, их совокупность. В некоторых из них легко усматривается «детское» или звукоизобразительное происхождение:

носик (чайника, кувшина): лезг. ?u?; крыз. ?—?; чеч. цІузам < правост.-кавк. *?o??V [Nikolayev, Starostin 1994: 367]: Налицо экспрессивный корень с исходным значением «кончик». Редупликация налицо также в хурр. zizzi 'женская грудь', zizz-u/o»»?, zuzz-u/o»»? 'кувшин с носиком' [ Diakonoff-Starostin 1986: 44].

Мелкие камни: лезг. хирхем, таб., рут. хаІхаІл — авар. хахи «гравий» и др. Ср. Загиров 1987: 45; Nikolayev, Starostin 1994:1073 (<  He?r»V). В лезгинских языках основа осложнена позднейшими аффиксами различной функциональной природы.

Булка, лепешка: таб. ккикк, агул. ккуккал-ай, рут. гугал-ай, арч. герге-бос «раскатывать тесто», удин. ккокком «кусок выпеченного хлеба» —дарг. герг «круглый хлеб», авар. гурга «небольшой круглый хлеб», кар. гьинго «хлеб». Ср. Хайдаков 1973: 67; Загиров 1987: 48. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 474] восстанавливают общевосточнокавказскую нередуплицированную основу *‘imgwV(lV), отмечая возможное влияние основы *grgwV«круглый». На наш взгляд, редупликация в данном слове могла быть обусловлена его принадлежностью к «детской» лексике.

Яйцо: агул. гъаІгъаІ, рут. гъылыгъ, удин. хъохъла — гунз. хъонхъла. См.  Загиров 1987: 48; Nikolayev, Starostin 1994: 906 (< *qwVsV?V  / *qwV?VsV) с привлечением дарг. чираг. q:ul?e  «жареное зерно». Как и предыдущую, данную лексему, по-видимому, можно причислить к детской лексике и в связи с этим семантический сдвиг «яйцо - жареное зерно» представляется нам более вероятным.

Релупликацию можно обнаружить и в некоторых общедагестанских прилагательных, возможно, первоначально принадлежавших к детской лексике:

желтый: агул. хъуІхъе-ф, таб. гъатху, арч. хаха ~ лак. хъахъисса, авар. хъахІаб «белый», дарг. бухъутІа; круглый: таб. гергми, агул. гилген-ф, рут. ихр. гыргыны-д, цах. гылгылен, крыз. гургун, буд. гунгур-тІи, удин. ккакканикк, кканккорой, арч. гукки (возможно, < лак. ккуркки) — авар. гургина-б, ахв. гигада, кар. гиргануб, тинд. кІоркІалуб, чам. кІоракІуб, баг. гургинаб, год. гирг'аму, анд. горгома, бежт. гомордийо, хварш. кІоркІолол, гин. гургели, гунз. герду, лак. ккурккисса; мягкий: лезг. пурппу, таб. пурпу, уд. поп «гребень петуха» — анд. папа, ботл. папа, ахв. гьвагьвада, тинд. папа-б, чам. папа-б, багв. папа-б, год. папа «легкий, мягкий», бежт. баб, гин. баб «борода.

Экспрессивный характер некоторых основ может препятствовать восстановлению исконной семантики. Характерной чертой редупликации является то, что она по сути своей представляет собой разновидность словосложения. В то же время гомогенный состав компонентов позволяет редуплицированной лексической единице реализовывать не только функцию словообразования, но и словоизменения, иными словами диапазон ее использования охватывает как сферу словообразования, так и формообразования.        

Диапазон употребления редупликации в лакском языке охватывает случаи словообразования, а также выражения разнообразных модальных оттенков.

При этом первичную номинацию, в виде повторов корневого согласного, как в лакских глаголах гъагъан «сломался», зизин «посыпаться», ккаккан «увидеть», кьукъин «отрезать» и др. можно относить к явлениям исторического порядка, в то время как остальные случаи использования редупликации причисляются к явлениям словообразовательного и формообразовательного порядка.

В аварском и лакском языках редупликация функционально обслуживает не только сферу словообразования, но и формообразования. В частности, в системе глагола редуплицирование способствует передаче одного из способов глагольного действия (акционс-арт), выражающего многократность, множественность действия, ср.  в  аварском  языке  ц1а-ц1а-зе «тянуть многократно», и лакского языка, типа чич-ла-чи «пишите часто».

Кроме того, в аварском языке редуплицированные звукоподражания, типа xIuxIu«ржанье», мими «мяуканье» + суффикс длительности - д служат основой для образования редуплицированных звукоподражательных глаголов, ср.: хIихIидизе «ржать», мимидизе «мяукать».

В исследуемых языках исторически первичная редупликация в качестве словообразовательного средства встречается, в основном, в именах существительных и глаголах, ср.: авар, зурзудизе «стонать», гургур «индюк», булбул «соловей», лезг. куркур «пузырь», к1ак1ам «ресница», кьакъа «высокий», лакск. ккаккан «увидеть», къакьан «высохнуть», татан «скиснуть, свернуться»; рут. дебдебил «бабочка», халхалаг «серьга», mIamIал «палка», халхалаг (устар.) «мелкий камень», дадал «петух», баба «дедушка» и.т.п.

В аварском языке редупликация в качестве словообразовательного средства используется в системе имен существительных, числительных (распределительных), глаголов, ср.: цо-цо «по-одному», анцIила цо-цо «по-одиннадцать», нус-нус «по-сто» и.т.п. бахъ-бахьмзе «снимать что-л.» «быстро разбирать» «разобрать что-л.».

В указанном языке редупликация не менее активно проявляется и в сфере словоизменения, прежде всего в системе глагола. При этом глаголы с редуплицированной основой в аварском языке могут выражать следующие способы глагольного действия:

1. Многофазное действие многократного типа, ср.: цIцIа-

цIцIазе     «тянуть,     тащить»,     «водить»,     «весить»; 

2. Дробное  фрагментарное  действие,  ср.:  дос къунцI-

къунцIула лемак «он стрижет овцу отдельными местами».

Редупликация также может выступать в качестве средства словообразования при формировании синонимических рядов  некоторых глаголов аварского языка. Подобного рода ряды могут содержать от трех до четырех членов, ср.: хъвезе «резать» «зарезать», забить» «заколоть» (скот, птицу), хъвехъаризе «заниматься убоем (скота, птицы), хъве-хъвезе «резать» «забивать» «колоть» (скот) и др.

При помощи редупликации в аварском языке могут образовываться и формы имперфекта глагола. В оппозиции перфект-имперфект, маркированным членом, как правило, выступает редуплицированная форма имперфекта., ср.: цIцIана «протянул» - цIцIа-цIцIана «многократно тянул».

В парадигме аварского глагола выделяются и аналитические временные формы, ядерными компонентами которых выступают редуплицированные инфинитив, презентное причастие, позитивная форма имперфектного причастия, позитивная и негативная формы имперфектного деепричастия, а также синтетическая презентная форма.

При этом сочетания редуплицированных основ и вспомогательного глагола буго образуют два варианта аналитического презенса, ср.: цIцIа-цIцIалеб буго и цIцIа-цIцIала буго «тянет»; два варианта аналитического имперфекта цIцIа-цIцIараб буго и цIцIа-цIцIан буго «тянул» и один вариант аналитического футурума - цIцIaIацIазе буго «будет тянуть».

В   даргинском   языке   редупликация   проявляется   также   на словообразовательно-словоизменительном уровне.   Так распределительные числительные в даргинском языке образуются удвоением одной и той же основы исходного количественного числительного, ср.: ца-ца, «по одному» кIи-кIел «по два», хIяб-хIябал «по три».

Редуплицированные распределительные числительные в даргинском языке служат базой для образования распределительных наречий, путем замены суффикса числительных -(а)л суффиксом наречия -ли, ср.: ца-цали «по одному», кIи-кIили «по двое», хIяб-хIябли «по трое».

Основным средством образования кванторных наречий в даргинском языке  выступает редупликация, ср.: имцIа-имцIали «несколько больше», кам-камли «несколько меньше», бахъ-бахъал «слишком много», и.т.п.

Путем редупликации в указанном языке образуются и сложные формы совершенного вида, а именно - запретительного или запретительно-оптативного вида, типа вак1-мавакI«пусть не придет», вебш-ма-вебш «пусть не убежит (сейчас».

Выявлена также еще одна из характерных особенностей анализируемых дагестанских языков – функционировании в них особого рода распределительных наречий, образованных путем удвоения исходных именных основ-названий, обозначающих единицы меры, количества, веса, ср.: авар. caxl-сахIккун «по саху» (мера сыпучих веществ; дарг. мехl-мех1ли «по горсточке»; лезг. мике-микедал «по горсточке», лакск. хаьппа-хаьппали «по горсточке»; рут. маьхь-маьхь-не «пригоршнями».

       Общелезгинский хронологический уровень.

Этот слой лексики включает, с одной стороны, общелезгинские инновации, не имеющие параллелей в других дагестанских языках, и, с другой стороны, общедагестанские основы, подвергшиеся редупликации на общелезгинском уровне. Возможно также  наличие лексем, подвергшихся дередупликации.

Куница: таб. цІурцІул, лезг. цІуцІул, агул. цІуцІул, арч. цІуцІул, цах. сюлецІма, рут. сырыцІал. См. Хайдаков 1973, 12; Загиров 1987: 73. Изменение структуры основы, вероятно, произошло в рутульско-цахурской подгруппе. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 909] отмечают редуплицированные корреляты и в других северокавказских языках (чеч. ?eca-joqqurg; инг.cicolg, авар.zazi?-?un™:, хин.  ?-za-«»er, абх.a-p«-?a?; абаз. ????-c; адыг. c?za; каб. ???a; уб.c?aca, что позволяет им восстанавливать общесеверокавказскую редуплици­рованную основу *?E?rcV.

Сова: таб. гугунай, гугу тІипп (канд.), агул. (бурш.) ккукк-багІв, удин. гуІгеІл. См. Загиров 1987: 74. Редупликация обусловлена звукоподражательным характером основы, обычно означающей кукушку. В табасаранском (кандикском) сложное образование со вторым элементом – общедагестанским названием совы.

Сорока: таб. къяркъяр, агул. къяракъял, рут. къаІракъаІл. См. Хайдаков 1973: 41; Загиров 1987: 74. Редупликация обусловлена звукоподражательным характером основы. С. Л.  Николаев и С. А. Старостин [1994: 921] отмечают редуплицированные корреляты и в других северокавказских языках (гунз.?al?ala; абх.a??-??ar??ar; адыг. t?-’?r?’??; каб.d?-’?r?’?, что позволяет им восстанавливать общесеверокавказскую редуплици­рованную основу *?HV?rV?V. Там же отмечается фонетическая близость с лезг. керекул, крыз. кІераьІел «сорока».

Перепелка: лезг. пІапІиш «жаворонок», таб. пІаІмпІуІгъ, арч. пІаІрпІ?ла. См. Загиров 1987: 74. Основа осложнена различными словообразовательными суффиксами. Внешних соответствий не имеет. Редупликация обусловлена звукоподражательным характером основы.

Петух: таб. датт, цах. дадал, рут., удин. дадал (?). В составе слова вычленяется суффикс косвенной основы -ал- [Алексеев 1985:40]. Возможно, лексема является по происхождению «детским» словом. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 397] отмечают редуплицированные корреляты в даргинских идиомах, восстанавливая с долей сомнения общедаргинско-лезгинскую редуплици­рованную основу *dadV, указывая одновременно на картвельскую параллель *deda-l- «курица» [Климов 1964: 72]. По Климову, в картвельских языках лексема является производной от *deda- «мать».

Червь: лезг., рут. квак, таб. камк, агул. кабк, крыз. квак, цах. кок «личинка». Редупликация обусловлена звукосимволическим характером основы, передающей идею «нечто мелкое (и неприятное)». С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 206-207] сопоставляют  с нередуплицированными формами аваро-андийскских языков (ав.nu?ka; ахв.?unka), восстанавливая, соответственно, восточнокавказскую нередуплици­рованную основу *€??mkV. Таким образом, восточнокавказская основа подверглась редупликации на общелезгинском уровне.

Овод, слепень: лезг. бугъбугъ, таб. бугъбугъ «пчела», агул. (кур.) бугъбугъай «шмель», рут. гъубагъ «пчела»,крыз. бугъбугъу. См. Загиров 1987: 73. Внешние соответствия не обнаружены.

Угол, колено: лезг., таб. nlunl«угол», арч. пІомп «колено», крыз. пип, будух. пеп. См. Загиров 1987: 83. Внешние соответствия не обнаружены. Как и в лексеме общедагестанского уровня (см. выше), здесь налицо идея парности.

Ресница: лезг. кІакІам, цах. (гельм.) кІак, крыз. кІвакІ «веко». См. Загиров 1987: 74. В лезгинском идея множественности передается также с помощью окаменелого суффикса плюралиса -ам (о пралезгинском суффиксе *-ым см. Алексеев 1985: 58).

Шкура: лезг. кьицикь, таб. гъидикь, агул. кьядикь, рут. къыдыкь, арч. кьонкь, буд. кьинджекь «бурдюк». См. Загиров 1987: 74. Возможно, что редупликация здесь возникла случайно – в результате совпадения экспрессивного суффикса -кь с анлаутным согласным.

Череп: лезг. куг, таб. гуг, агул. гуг «череп», рут. гугуй (с уменьш. -ласк. суффиксом -й) «макушка». См. Загиров 1987: 77. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 450-451] находят параллели за пределами лезгинских языков: авар. g?ang?a?ra, бежт. gog?; гунз.gogor, лак. k:ark. Налицо фонетическая и семантическая близость с лексемой «круглый».

Зоб: таб. гъюдгъюд, цах. гъоІтІ, буд. кьатІкьатІ «книжка (часть желудка)». См. Загиров 1987: 77. Цахурская лексема подверглась дередупликации. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 468] находят параллели за пределами лезгинских языков: лак. q:i®i, дарг. q:udq:udi. При этом отмечается близость данной основы с основой *qwi. Вторичность нередуплицированной основы в цахурском подтверждается наличием редуплицированного варианта: ГъыргъыІтІ'.

Мушмула: лезг. киццик, агул., бурк. кирик, тпиг. киттик, кош. кидик, цах. кыдык, крыз. ктик, буд, кидик, удин, кенекк. См. Талибов 1980: 279; Бокарев 1981: 65; Загиров 1987: 78. Возможно, что редупликация здесь возникла случайно – как результат использования экспрессивного суффикса -к.

Лук (растение): лезг. чичІек, агул., тпиг. чІичІакІ, крыз. чІичІек, буд. чІичІек. См. Загиров 1987: 78. Суффиксальное образование от экспрессивной основы *чІичІ ‘ворс, бахрома’  (см. ниже).

Вершина: лезг. кІукІ, таб. кІакІ (и кончик), агул. кІекІв, кІукІ (бурш.), рут. кІаь', кІекІ (шин.), буд. кІекІ «кончик». Ср. Талибов 1960; 300; Бокарев 1961: 74; Лексика 1971: 179-180; Загиров 1987: 81. Слово имеет звукоизобразительную природу. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 733] сопоставляют с чам.uun; абх.a-™?a?™«угол»,восстанавливая, соответственно, северокавказскую редуплици­рованную основу *™we?™e?. Это значение передается редуплици­рованной основой и в картвельских языках, ср. *dud [Климов 1964: 75]

Большой камень, валун: лезг. хвах, рут. (мюхр.) хвах «горб», арч. хонх. Ср. Хайдаков 1973: 71; Загиров 1987: 81. Экспрессивная лексема, обозначающая предмет большой величины. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 1070] сопоставляют с абх. »aw, абаз. aqw? «камень»,восстанавливая, соответственно, северокавказскую нередуплици­рованную основу emqwV? ( ¬ *»wemqV?)?. Если принять данную реконструкцию, редупликация в лезгинском материале оказывается результатом фонетических изменений.

Песок: таб. (хив.) симс, цах. соц, арч. сарси. Ср. Загиров 1987: 87. Лексема, обозначающая сыпучее вещество, состоящее из мелких фракций, имеет звукоизобразительную природу (не исключено, впрочем, и звукоподражание шуму сыплющегося песка). Внешних соответствий не имеет. В цахурском языке произошла дередупликация (диссимиляция).

Грязь, жижа: лезг. хурх, арч. xІepxІ «слизь», рут. (хнюх.) хурх. Лексема имеет экспрессивную звукосимволическую природу, отражая неприятные ощущения. Внешних соответствий не имеет.

Волдырь: лезг. курккур, агул куркур, крыз. гыргыр «нарыв». См. Загиров 1987: 86. Звукоизобразительная основа, передающая идею «круглый».

Ворс, бахрома: лезг., таб. чІичІ «ворс», рут. чІичІ «перья лука», крыз., будух. чІичІ «вид растения», удин, чъчъочъик «бахрома» (?). См. Загиров 1987: 87. В удинском (экспрессивный) суффикс . Экспрессивная звукоизобразительная основа.

Лепешка: рут. кІикІер, арч. кІуркІуни «хлеб в виде калача», крыз. кІукІ, буд. кІукІ. Ср. Талибов 1980: 289; Загиров 1987: 84. Как и общедагестанское название булки, лепешки (см. выше), слово первоначально относилось (и относится?) к детской лексике. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 736] сопоставляют с хин. uu, абх.a-™?a™?a?r,восстанавливая, соответственно, северокавказскую нередуплици­рованную основу *™w—?™wV.

Седло: лезг. пурар, таб. пирпйир, агул. пуІрар, рут. папыр, пыІпыІир (хнюх ) (?). Ср. Хайдаков 1973: 88; Талибов 1980: 277; Загиров 1987: 85. Редупликация вызвана семантикой слова: налицо ярко выраженная идея парности, которая также передается формантом множественного числа -ар, -йир, -ыр. В лезгинском и агульском, видимо, произошла дередупликация. Редуплицированный характер основы подтвеждается наличием редупликации в другом слове с тем же значением, отмеченным в андийских и цезских языках: анд. кьІекьІил, бежт. кьаркьен (тляд.) и др.

Чашка, блюдо: лезг., таб. кІвакІа «деревянный поднос», арч. кІокІ «длинное глубокое деревянное блюдо», крыз. кІукІай «большая глиняная чашка». См. Загиров 1987: 85. В крызском (экспрессивный) суффикс -й.

Шептание: лезг., агул. кушкуш, рут. хьушхьуш, цах. кушгьуш. Ср. Талибов 1980: 316; Загиров 1987: 86. Лексема имеет очевидный звукоподражательный характер (ср. рус. шушукаться).

Груз, ноша: таб. гъагъ, агул. бурщ. гІагІ, арч. хъохъ «спина». С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 921] сопоставляют лезгинскую изоглоссу с хин. кьагъа «спина и плечи», цез.кьоІг, гин., хварш. кьог, лак. къахъ-ла, лак. гъагъ,восстанавливая восточнокавказскую нередуплици­рованную основу *?o?gV. Соответственно, редупликация в даргинском и лезгинском материале оказывается вторичной, обусловленной фонетическими изменениями (ассимиляцией). Этим же обусловлена редупликация в хин. кьакъа-л «спина» (с вторичной суффиксацией), восходящем к той же основе.

В общедагестанском словарном фонде имеются случаи обратного соотношения, когда нередуплицированной основе лезгинских языков в других языках соответствует редупликация. Ср.:

Пустой: лезг. кьери, таб. кьяр, агул. кьяре-ф, рут. кьаІр-ды, цах. кьаІра-н. Ср. Магометов 1966: 340. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 921] сопоставляют с цез.кьоІкьоІру, гин. кьокьору, инх. кьоІкьоІру,восстанавливая восточнокавказскую нередуплици­рованную основу *?Ho?rV. Таким образом, редупликация в цезском материале оказывается вторичной, характерной, по их мнению, для адъективных основ.

Редупликация вторичная имело место в развитии отдельных лезгинских языков (несмотря на общедагестанский характер некоторых основ). Помимо случаев, рассмотренных выше, к подобного рода  явлениям,  можно отнести также и следующие примеры:

в восточнолезгинских языках:

лезг. ттуьд (также производное  ттуьттуьх), таб. дуьд (также производное  дуьдуьх), агул. дуьтІ, тут «горло», рут. дуьдуьъ ‘глотка’. Звукоподражательное (?), ср. рус. дудка. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 736] сопоставляют с авар.  дад (> арч.  дад), ахв. дади, кар. диду, багв. дарв «маслобойка; кувшин; колесо», лак. дюду «мегафон», дарг. дяд «труба», восстанавливая, соответственно, восточнокавказскую основу *dw?dw?. В то же время отмечаются и внешние параллели: груз. duduk 'вид флейты' (> гунз. duduk). На наш взгляд, ближе к лезгинскому материалу азерб. duduk ‘дудка, рожок, свирель’ (> уд. тІуьтІаьй, цах. дютІдякІ, рут. туьтаьг);

лезг. кек, таб. карк, агул. карк, кирк «ноготь». В основе редупликации здесь лежит идея множественности. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 689-690] сопоставляют с ахв. кеке, дарг. кек «десна», восстанавливая, соответственно, восточнокавказскую основу *k?rkV;

лезг. кьетІкъетІ, таб. кьятІкьятІ, агул. кьятІкьятІ «коник, деталь мельницы». Название дано по характерному звучанию (стуку);

лезг. кІукІуш, таб. кІукІуш, агул. кІукІ «вершина горы, макушка». В данном случае восточнолезгинской инновацией является использование экспрессивного суффикса –ш;

лезг. цІалцІам, таб. цІалцІам, агул. цІалцІам «гладкий, лощеный». Ярко выраженная экспрессивная семантика;

таб. кьюркь, агул. худ.  кьуркь «узел». С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 936] сопоставляют с лак. къурхъ (> арч. хъерхъ «узел»), восстанавливая основу *?werqV;

в лезгинском языке:

гъуьлаьгъ (< уьлаьгъ) «змея» ~ таб. мяляхъв, агул. малуІхъ, рут. мулуІх, цах. мыІхъ, арч. милихуІ, буд. мулаъ, уд. мехъ, а также дарг. миликъ, хин. мок «червь». См. Хайдаков 1973: 11; Гигинейшвили 1977: 97; Загиров 1981: 21; 1987: 18; Nikolayev, Starostin 1994: 817;

фурфулар «ежевика» ~ таб. урхьар «калина», агул. чІула мехьер, рут. хьур, цах. хьура «малина». См. Загиров 1987: 78; Nikolayev, Starostin 1994: 1065 (с привлечением бежт. лъен, лак. *швай < *xw—?rV);

в агульском языке:

агул. кьуркь ~рут. кьыркІ «лишай», арч. кьаркІа-ч: «оборванец». М.Е. Алексеев [1985: 112] предложил вычленять в арчинском слове экспрессивный суффикс : «оборванец» < *«паршивец; плешивый, облезлый». Судя по рефлексам в других языках, агульская редупликация – результат фонетических процессов;

агул. кьабкь «моль» ~дарг. чир. кьикІв «моль», лак. кьачІи «личинка, червь»; авар. къвекІ, анд. къикІа «червь (в мясе)» [Nikolayev, Starostin 1994:  912]. Агульское слово может быть даргинским заимствованием с вторичной редупликацией;

в рутульском и цахурском языках:

рут. чІирчІим-ды, цах.чІырчІымаІн ~ лезг. уьмцІуь «соленый», таб. учІвру, агул. гІуьчІе-ф, лак. кьурчІи- «кислый» (с преф. кь-), ахв. чІчІикІкІуда кислый. См. Загиров 1987: 59;

рут. бичил, цах. беберчын ~ таб. псинчІ, бисимчІи (дюб.), агул. бишикІ, удин. (варт.) бач’ана ‘ласточка’. Редупликация в рутульском и цахурском (на проторутульско-цахурском уровне), как можно полагать, является своеобразным результатом упрощения основы, т.е. некоторой цепочки морфонологических преобразований;

рут. хыных ‘ребенок’. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 1063] находят за пределами лезгинской группы: чеч., инг. ховхар, авар. х:ух: ‘ягненок’, цез. хех-би, гин. хех-бе ‘дети’, хварш. гьигьа, инх. гьугьо‘молодой (о животных)’, восстанавливая редуплицированную вост.-кавк. основу  *»—n»wV. Следовательно, по их мнению, рутульская форма является не новообразованием, а общедагестанским наследием, утраченным в других лезгинских языках;

в цахурском языке:

цах. тІетІ ‘цветок’ ~ арч. тІе, лак. тІутІи, ав. тІегь. См. Лексика 1971, 168; Хайдаков 1973, 65; Загиров 1987: 38. Видимо, редупликация в цахурском и лакском – результат параллельного развития. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 1006] отделяют лакско-цахурскую изоглоссу (< V®V ; сюда же уд. цциццикк) от рефлексов вост.-кавк. *dVwV (авар. > арч., бежт.) .

в шахдагских языках:

крыз. хьаьхь «жидкость», буд. хьи-хьи «суп». Как и многие другие названия пищи, принадлежит к детской лексике. С.Л.Николаев и С.А.Старостин [1994: 1063] находят параллели в лезг. , таб. хьахь, арч. ламлъ (< *лъамлъ), уд. хохо-песун, лак. хьама, дарг. хьамхьа «пена», восстанавливая *xwamV / *xwamxwV. Редупликация, по их мнению, имела место на уровне даргинско-лезгинской общности;

крыз., буд. кьирикь «понос». Не исключено, что редупликация здесь возникла случайно – как результат использования экспрессивного суффикса -кь. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 911] включают нередуплици­рованную основу в широкий ряд соответствий, восходящих к сев.-кавк. ?„?r? «грязь, земля»;

крыз. чІерчІур «болото», буд. чІирчІир «заброшенное место». Лексема имеет очевидный экспрессивный характер. С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 555] включают будухскую основу с крыз. чІераь «пещера» в число отражений вост.-кавк. *H??Vr? / *HrV???. На наш взгляд, связь между редуплицированной и нередуплицированной основами существует, однако редупликация имело место на протошахдагском уровне;

в крызском языке:

крыз. тІаьтІаьх «папаха» (с экспрессивным суффиксом). Возможно, построено по модели азерб. papaq «папаха, шапка» (> цах. папах, лезг. бапIах). С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 997] находят параллели в год. тІатІа, хварш. тІитІар (< вост.-кавк.*®?®V);

в арчинском языке:

арч. кьваІкьваІр-тту ~  агул. кьуьІре-ф «узкий». С.Л. Николаев и С.А. Старостин [1994: 736] сопоставляют с авар. къвара-, къокъа-, кар.  къора-, ахв. къварада-, чам. къора-, тинд. къвара-, бежт. къакъало, дарг. къакъа-си, восстанавливая восточнокавказскую нередуплицированную основу *?warHV. В то же время наличие в аварском как редуплицированного, так и нередуплицированного коррелятов заставляет актуализировать вопрос о грамматической (лексико-семантической?) корреляции двух типов основ на общевосточнокавказском уровне.

В диссертации исследованы также случаи параллельного развития редупликации в нескольких языках. Так, в следующих примерах имеет место вторичная редупликация в табасаранском, агульском и крызском языках:

горький: лезг. туькьуьл, таб. кьутІли, кьуркьли (дюб.), агул. кьулкьулф, рут. дыкьыIлды, крыз. кьаьтІкьул, арч. кьала. Ср. Талибов 1960: 301; 1980: 307; Лексика 1971: 219; Гигинейшвили 1977: 103; Загиров 1987: 89; Nikolayev, Starostin 1994: 912 (< сев.-кавк. *?e?”lV). Налицо семантическая мотивация экспрессивной редупликации: обозначение неприятного вкуса. С.Л. Николаев и С.А. Старостин считают общелезгинскую основу производной от *?„l «соль». Если табасаранский и агульский языки могли унаследовать общую редуплицированную основу, то в сравнении с крызским мы имеем параллельное развитие. Редупликация отмечена также в даргинском языке.

Анализ языкового материала в диссертации показал, что  не всегда «поверхностная» редупликация является действительной редупликацией: в ряде случаев совпадение различных частей основы может вызываться фонетическими (обычно ассимилятивными) процессами или же морфологическими в случае фонетического совпадения суффикса с корневой фонемой.

Другой источник «поверхностной» редупликации, также не имеющей ничего общего с действительным удвоением, – заимствование. Исходная форма в языке-источнике при этом может являться редуплицированной, однако на соответствующую квалификацию основы в заимствующем языке данное обстоятельство не влияет, ср.:

арч. чІачІа “чача”, цах. чІечІейбы “жмых” < груз. ???? “виноградные выжимки”. М.Ш. Халилов [2003: 299]указывает на грузинский источник для чеч. чIачIа “выжимки”;

цах. гог IV, -ана, -ан; -ани; мн. -бы. 1. Зелень (растительность). Сувабы гоган аляатІу Горы покрыты зеле­нью. 2. Зелень нивы, зеленая нива, хлеба. Югун гогбы вод Хорошие хлеба. Заимствовано из азерб. goy. 1) небо; 2) синий; 3) зелень.

Таким образом, анализ специфики функционирования редупликации в дагестанских языках, вообще, и в лезгинских языках, в частности,  показывает, что данный лингвистический феномен     представлен    в    них     в    трех  различных функциональных ипостасях:

  1. как средство исторически первичной номинации;
  2. как средство вторичной номинации;
  3. как средство словоизменения.

Материал исследованных языков также свидетельствует о том, что первые две, из приведенных выше функциональных возможностей редупликации, одинаково характерны практически всем упомянутым дагестанским языкам, а третья, являясь по природе своей атрибутом глаголов, в исследованных языках и функционально и семантически проявляется по-разному.

В заключении формулируются основные выводы осуществленного исследования, в ходе которого было установлено широкое распространение в этих языках различных видов редупликации. Данное явление во многих своих аспектах не получило адекватного описания как с точки зрения синхронии, будь то грамматическое описание или словарные материалы, так и с точки зрения диахронии. Как выявлено в диссертации, причины этого кроются уже в неопределенности самого понятия редупликации и ее разновидностей, в частности, в  отношении редупликации к некоторым смежным понятиям, отдельными характеристиками, напоминающими редупликацию: словосложение, фразеологизм, сингармонизм и некоторым другим.

Положения диссертации изложены в следующих публикациях:

Список работ, опубликованных в ведущих научных изданиях, рекомендованных ВАК:

1.  Дифференциальные признаки редупликации //  Известия Дагестанского государственного педагогического университета.  Общественные и гуманитарные науки, № 1, Махачкала, 2012, с.

2. Морфологический статус редупликации в дагестанских языках //  Известия Дагестанского государственного педагогического университета.  Общественные и гуманитарные науки, № 4,  Махачкала, 2011, с. 89-91.

3. К определению редупликации //  Искусство и образование, № 7, М., 2009, с. 189-194.

4. Сложное слово и редупликация // Искусство и образование, № 11, М., 2008, с. 146-150.

5.  Об одном уникальном способе именного словообразования в рутульском языке // Вопросы филологии, № 6, М., 2006, с. 107-109. 

6. Редупликация в лезгинских языках //  Вопросы филологии, № 4, М., 2006, с. 53-55.

7. Число в рутульском языке // Вопросы филологии, № 5, М.,2006, с.118-120

Монографии:

  1. Редупликация в лексической системе лезгинских языков. Махачкала, ДГПУ, 2012, 7 п.л. (140 с.).
  2. Редупликация как грамматическое средство в лезгинских языках. Махачкала, ДГПУ, 2011, 7 п.л. (142 с.).

3.  Словообразование в рутульском языке Махачкала, 2007, 11 п.л., (257 с.). Монография (в соавторстве с  Султанаевой К.А.).

                                         Статьи и тезисы:

    • Редуплицированные наречия в рутульском языке // Вопросы дагестанских языков и литератур. Вып. 1, Махачкала, ДГПУ, 2003,  с. 37-41.
    • Об одном способе образования прилагательных в цахурском,  агульском и крызском языках // Актуальные проблемы лингвистики. Махачкала, 2004, с. 5-8.
    •  Структура и семантика звукоподражательных глаголов рутульского и цахурского языков // Актуальные проблемы лингвистики. Махачкала, ДГПУ, 2004, с. 12-16.
    •  Редупликация глагольных основ в лезгинских языках // Лексико-семантические особенности тюркских и кавказских языков. Махачкала, ДГПУ, 2004, с. 16-22.
    •  Историческая редупликация в системе глагола рутульского, лезгинского и агульского языков // Лексико-грамматическое развитие тюркских и нахско-дагестанских языков. Махачкала, ДГПУ, 2005, с. 23-27.
    • Особенности редупликации превербных глаголов в рутульском и цахурском языках// Сопоставительные исследования в разносистемных языках. Махачкала, ДГПУ, 2006, с. 32-36.
    • Редупликация как средство выражения дистрибутивного множественного в лезгинских языках // Кавказский лингвистический сборник. Вып. 18, M., Academia, 2007, с. 23-25.
    •  Эхо-редупликация в лезгинских языках // Кавказский лингвистический сборник. Вып. 19. М., 2007, с. 3-20.
    • Редупликация в  мухадском и ихрекском  диалектах рутульского языка // Сопоставительные исследования в разносистемных языках. Махачкала, ДГПУ, 2009, с. 17-21.
    •  Структурно-семантические особенности редупликации в языках лезгинской группы // Актуальные вопросы общего и кавказского языкознания. Материалы международной научной конференции. Махачкала 2010, с. 33-35.
    •  Диагностика функций редупликации в дагестанских языках // Обучение иностранным языкам в многоязычной и поликультурной среде. Сборник научных трудов. Пятигорск, 2010, с. 28-35.
    •  Редупликация как средство образования форм дуратива, императива и масдара в арчинском и крызском языках // Кавказский лингвистический журнал. Вып. I-II, Махачкала, 2010, с. 14-18.
    •  Структура и семантика редуплицированных звукоподражаний в будухском и удинском языках // Кавказский лингвистический журнал, Выпуск I-II, Махачкала, 2010, с. 18-24.
    •  Особенности функционирования редуплицированных междометий в лезгинском и табасаранском языках // Кавказский лингвистический журнал. Выпуск III-IV, Махачкала, 2010, с. 19-24.
    •  Особенности использования редуплицированных звукоподражаний в образовании сложных глаголов // Кавказский лингвистический журнал.  Выпуск III-IV, Махачкала, 2010, с. 24-30.
    •  Звукоизобразительные комплексы в лезгинских языках // Кавказский лингвистический журнал. Вып. I-II, Махачкала, ДГПУ, 2011, с. 16-21.
    • Редупликация в звукоподражательных номинациях в дагестанских языках // Материалы конференции молодых ученых «Языки Дагестана». Махачкала, ДГПУ, 2011, с. 15-18.
    •  Звукоизобразительные комплексы в лезгинских языках // Кавказский лингвистический журнал. Вып. I-II, Махачкала, ДГПУ, 2011,с. 16-21.
    •  Редупликация как способ словообразованиядеепричастий в лезгинском и табасаранском языках // Дагестанская литература: история и современность. Вып. 6, Махачкала 2012, с. 27-29.
    •  Об одном способе выражения дистрибутивного множественного числа в лезгинском, табасаранском и будухском языках // Дагестанская литература: история и современность. Вып. 6, Махачкала 2012, с. 30-32.
    •  Роль редупликации в образовании деепричастных наречий в системе  лезгинских языков.// Материалы международной научно-практической конференции «Родные языки: проблемы и перспективы развития». Махачкала 2012, с. 23-27.
    • Редупликация в именовании в лезгинских языках//Научный мир. Журнал научной общественности Республики Дагестан, № 5, Махачкала 2012.
     



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.