WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Героический миф в конструировании политической реальности России

Автореферат докторской диссертации по политике

 

ЩЕРБИНИНА Нина Гаррьевна

ГЕРОИЧЕСКИЙ МИФ В КОНСТРУИРОВАНИИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ РЕАЛЬНОСТИ РОССИИ

Специальность 23. 00. 01 – Теория политики, история и

методология политической науки

автореферат диссертации

на соискание ученой степени

доктора политических наук

                                                     Москва, 2008

Диссертационная работа выполнена на кафедре политического анализа факультета государственного управления Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова.

Научный консультант -    Соловьев Александр Иванович,

доктор политических наук, профессор.

Официальные оппоненты:     Шестопал Елена Борисовна,

доктор философских наук, профессор

Глебова Ирина Игоревна,

доктор политических наук

Завершинский Константин Федорович,

доктор политических наук, профессор

Ведущая организация -                         Московский авиационный институт

(технический университет)

Защита состоится  17 декабря 2008 г., в 16.00  часов на заседании диссертационного Совета  Д.501.001.27 при Московском государственном университете им. М.В.Ломоносова по адресу: 119991 г.Москва, Ломоносовский проспект, д.27, корп.4, ауд. А-611.

         С диссертацией можно ознакомиться в читальном зале научной библиотеки МГУ имени М.В.Ломоносова (1 корпус гуманитарных факультетов)

Автореферат разослан  ………. … ….  2008 г.

Ученый секретарь                                                   Г.В. Пушкарева

диссертационного совета,

доктор политических наук                        

I. Общая характеристика исследования



Актуальность темы исследования. Политическая теория сегодня направляет свои аналитические интенции на мир политики, который заметно усложнился и трактуется более широко, чем институциональная сфера государства и власти. Такой подход к объекту политической теории задан артикуляцией общей исследовательской антитезы «понимающая»/«объясняющая» позиция. Потому в дополнение к объективистскому видению политики в XXI веке получает распространение субъективистский научный политологический дискурс, репрезентирующий особое научное знание на основе базового представления о политическом обществе-конструкте. Так постигаемое общество это тоже своего рода реальность, но конституированная не фактами, поддающимися верификации, а смыслами, которые можно понять. Потому в центре внимания сегодня оказываются политическое сознание, ментальные феномены, символотворчество, представления, ценности, образная сфера и даже миры фантазий человека политического. Именно о таком обновлении политической теории пишет Д. Хелд, подчеркивая роль интерпретаций в оформлении самой науки о политике: «В ходе дискуссии о позитивизме установились альтернативные методологические позиции. Она вытеснила самоуверенно бихевиористскую симпатию к созданию теории, основанной на наблюдениях и проверке гипотез, открыла новые пути подхода к политическим сообществам и традициям, как активным вместилищам и осевшим формам значения, наполняемого и возрождаемого новыми поколениями, значения, требующего срочной интерпретации. Новые философии поставили на повестку дня проблему понимания интерпретирующих схем и символических миров субъекта в его или ее окружении» . Таким образом, политическая наука переставила акцент на субъективные интерпретирующие структуры как существенные и основным научным подходом в данной связи является «понимающе-историографическая позиция», когда политические знания получаются с помощью выявления смыслов: «Притязание понимающей позиции на познание является историографически-феноменологическим» .        

Понимающая позиция в политической науке неразрывно связана с семиотическим представлением о политике как политической коммуникации, в процессе которой совершается интерпретация значений и передача смыслов в знаковом контексте политической культуры. Сегодня очевидно, что политическая коммуникация выражает сущность политики, ее бытие. Единственной реальностью остается символическая репрезентация (власти, государства, общества и т.п.), не отражающая объективной действительности: «Мы познаем мир только через язык, т.е. все, что мы встречаем, испытываем, знаем, информационно. Все сконструировано в языке и должно быть понято через язык. Мы не живем в мире, о котором у нас есть информация, наоборот, мы населяем мир, который является информационным. Современная культура – это культура знаков» . Потому политика все более виртуализируется и политику сегодня смотрят как спектакль, искусственно срежиссированный и поставленный по законам драмы. В такой политике приобретают особую значимость некоторые моменты. Во-первых, виртуальная реальность политически и социально конструируется, т.е. представления о ней навязываются реципиентам-зрителям. Тем самым политическая власть осуществляет управление коммуникацией, информацией, смыслом, политикой, зрителями. Во-вторых, образуются симулякры. Так, можно сконструировать практически все: электорат, лидера, общественное мнение, политическую повестку дня, социальные проблемы, войну, нацию, партию, имидж и т.п. При этом зрители относятся к данным конструктам как к реальным живым образам, отражающим действительность. В-третьих, в качестве основных конструкторов реальности выступают политические лидеры и СМК, которые играют знаковую медийную роль.

Политическое конструирование реальности осуществляется за счет символических форм и наибольшим конструктивистским потенциалом обладает политический миф, сохраняющий архаические смыслы. Именно с помощью политического мифа архетипы прорываются в политику вообще и постсовременную в частности. И самым политически влиятельным архетипом является Герой, который становится формой для репрезентации политического лидерства и власти в любой культуре и во все времена. Но особое значение героический миф имеет для России в ее переломные эпохи. В каждый момент символического разрыва именно героический политический миф семиотически моделирует новую Россию, т.е. означивает ее как нацию-конструкт и оформляет российскую идентичность. Потому ментальный феномен героизма в российской политической культуре превалирует в виде особого когнитивного стиля, конституирующего фантастический мир «настоящей» власти, и сама схема героического мифа  выступает матрицей политического дискурса этого лучшего порядка.

Степень научной разработанности проблемы. Сфера политической теории артикулирует для нас универсум теоретико-методологических подходов и точек зрения на предметное поле политологии. На сегодняшний день очевиден возросший потенциал политической теории в проработке теоретических подходов к общим проблемам исследования политического мира. Именно в данном теоретическом контексте мы и должны определиться и затем конкретизировать нашу собственную объектную и предметную область. В этой работе мы будем опираться на современный теоретико-методологический багаж. Потому для нас представляют особое значение следующие наработки по теории политики: К. Шмитта, Д. Хелда, К. фон Байме, Б. Пареха, А.М. Янг, Н. Конегена, К. Шуберта, Х. Вельцеля, Р. Бонзака, Т.А. Алексеевой, Ж. Рансьера .

         Для современной общественной науки, и политологии в том числе, свойственен интерес к изучению символических форм, среди которых особо значимым полагается мифо-политический символизм. Так, разработкой проблем политического мифа занимаются  Г. Бранд, М. Паренти, К. Флад, А.Н. Савельев (Кольев), А. Цуладзе, В.С. Полосин, Н.И. Шестов, В.Д. Нечаев, И.И. Кравченко, Т.В. Евгеньева, И.Н. Ионов, Е.И. Шейгал и др. . На сегодняшний день, по нашему мнению, четко выражены две интенции в исследовании политической мифологии. Первая идет от отца-основателя теории политического мифа Ж. Сореля и ее условно можно назвать «идеологической». В базисе данной трактовки политического мифа лежит, по сути, объективистское понимание символизма как образного отражения  действительности. В данном контексте происходит отождествление политической мифологии и политической идеологии (К. Флад, Н.И. Шестов, Е.И. Шейгал и др.). В социологии знания такого рода понимание восходит к феномену «ложного сознания», когда мировоззрение не творит, но выражает реальность, хотя и не всегда адекватно. Тем не менее, объективная действительность как бы «говорит» о себе самой посредством естественных коллективных образных эмоциональных посланий. Тем самым политический миф (упрощенное представление) мотивирует политическую действительность и включается в нее. Вторая интенция берет свое начало от высказывания Э. Кассирера относительно современных политических мифов как искусственных технологических форм, которые он противопоставляет естественному архаическому мифотворчеству. Потому данную исследовательскую интенцию можно назвать «технологической» (А. Цуладзе, В.С. Полосин, А.Н. Савельев-Кольев). Сторонники «технологического» направления интересуются политическим мифом и изучают его теоретический аспект для того, чтобы использовать мифологию как практическое средство для продвижения партийной идеологии или создания защитного руководства от манипулятивного воздействия политического мифа на массовое сознание. То есть рассматривают политический миф в формате ценностной дихотомии блага и зла. В любом случае «технологическое» понимание политического мифа восходит к синтетическому представлению о нем и технике создания мифологизированных образов, продвигающих символический товар на политическом рынке.

Сегодня политическую мифологию принято соотносить с архаической мифологией, под которой чаще всего подразумевается повествовательная форма. Сама форма сказания предполагает такие непременные атрибуты как драматизация повествования, яркая образность сакральной истории и наличие центрального героя (герой мифа, сказки, легенды, былины, исторической повести). Потому закономерно, что среди архаической мифологии выделяется героический миф как особая значимая и смыслонесущая образно-символическая структура. Исследование же героического мифа привлекает многих авторов, таких как: Д. Кэмпбелл, О. Ранк, А. Синявский, В.Я. Пропп, К.Г. Юнг, К. Наранхо, Е.М. Мелетинский, А. И. Кирпичников, А.Н. Веселовский, А.В. Рыстенко, Б.М. Гаспаров, Н.Г. Щербинина, Н. Горин, А. Ашкеров, Л. Абрамян .

Характеристика архаического мифа, этого сакрального образного повествования, углубляется за счет понимания его как особого сознания и воображения, которые конституируют сакральную мифореальность, претендующую на статус «лучшего» мира. Причем на сегодняшний день, очевидно, что архаические компоненты присутствуют в сознании и современного и постсовременного политического общества. Исследованием данного базового для феномена политической коммуникации мифомышления и мифической ментальности занимаются следующие ученые: Э. Кассирер, М. Элиаде, Д. Кэмпбелл, К. Кереньи, К.Г. Юнг, К. Хюбнер, Р. Кайуа, Р. Барт, Ю.М. Лотман, Б.А. Успенский, О.М. Фрейденберг, В.В. Иванов, В.Н. Топоров, Н.И. Толстой, М.М. Бахтин, Ю. Миролюбов, Е.Я. Режабек, Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков .

Если архаический миф это повествование, то современный политический миф может интерпретироваться как «текст», понимаемый в широком семиотическом значении. Миф как текст, то есть закодированное лидером мифопослание, которое можно «прочитать», рассматривают в своих работах У. Доти и С.П. Бэйт .

Архаический миф обретает бытие посредством ритуала, а ритуал, в свою очередь, имеет конститутивное значение в оформлении мифореальности. При этом сущностную роль для власти играет феномен ритуала перехода, утверждающий героическую инициацию. Именно в данном ключе понимают архаический ритуал А. ван Геннеп, В. Тэрнер, М. Элиаде, Д. Кэмпбелл, Д. Фонтенроуз, К. Клакхон, Л. Мамфорд . Общее понятие ритуала распространяется и на политические феномены перехода, конституирующие осмысленную политику. Проблемы  политического ритуала поднимают У. Уорнер, Д. Кертцер, В.В. Глебкин .

В современной политической мифологии выделяется феномен тоталитарного мифа о вожде, характеризующийся архаической смысловой выраженностью и интенционной политической целостностью. Тоталитарный миф о герое и смоделированную им сакральную политическую реальность описывает ряд авторов: Р. Такер, Н. Тумаркин, В. Боннелл, К. Вашик, Н. Бабурина, Н.Г. Щербинина, Б. Эннкер, Е. Добренко, С. Коэн, И. Сандомирская .

Героический миф, сохраняющий архаические значения и смыслы, актуализируется в универсальном контексте феномена героического. Совершенно различные интерпретации феномена героизма мы встречаем в работах Т. Карлейля, А. Рено, Й. Хейзинги, С.Н. Булгакова, П.А. Сапронова, И.М. Суравневой, В.В. Федорова. По нашему же мнению, наиболее полно сущность феномена героизма раскрыл Э. Кассирер в своей работе «Миф государства», когда анализировал лекции Т. Карлейля о героях в контексте истории. Согласно Кассиреру, герой это не конкретный человек, но героический образ, в форме которого подлинно великий лидер является людям или кто-то обычный старается притвориться героем. А с другой стороны, масса простых людей ждет своего героя. Потому образ героя всегда дан для поклонения, и во все времена образ тот же самый – героический: «Кроме того, он не признавал любые различия в героическом образе. Этот образ один; он всегда такой же. От скандинавского Одина до англичанина Сэмюэля Джонсона, от божественного основателя христианства до Вольтера, герою поклонялись в той или другой форме» . То есть герой это «универсальный человек», символизирующий цельное бытие. Кроме того, герой, согласно Карлейлю, воплощает сакральную продуктивную и конструктивную силу морали: «Великие люди были для него инспирированными говорящими и действующими текстами этой божественной книги поклонений, из которой образ завершается от эпохи к эпохе…» . Итак, Карлейль отводит для героя значимую роль действующей силы истории. Именно данное обстоятельство, по мнению К. Шмитта, привело Сореля к открытию феномена политического мифа: «Способность к действию и героизму, вся активность мировой истории заключена для Сореля в силе мифа» . Другими словами именно героические представления были выделены Сорелем как энергийный архетип, формирующий политическую действительность, и данный метафизический феномен нашел свое воплощение в политическом мифе России, где вели борьбу два образа – героический пролетариат сражался с буржуазией-врагом . В качестве резюме можно подчеркнуть, что герой представляет собой архетипический прообраз, который схематически и структурно задает образ лидера, в том числе и политического. И такого рода образ воспринимается как секулярная форма персонификации сакрального. А мифологизированный образ героя становится моделью для конституирования цельного мира политики. Данное общее положение нашло свое конкретное подтверждение в работах о лидерах-героях, написанных М. Виноком, М. Озуф, А. Труайя, Д. Бурстином, Б. Майрофом и др.

Итак, исследовательский интерес к политической мифологии и феномену героизма довольно заметно выражен, однако роль и значение героического мифа в конструировании политической реальности сегодня не только не определены, но даже не проблематизируются. Тем не менее, теоретические и методологические аспекты социального конструирования реальности нашли свое решение в русле феноменологической традиции: Э. Гуссерль, А. Шюц, П. Бергер, Т. Лукман, П. Бурдье . Что же касается постановки и решения конкретных проблем социального конструирования реальности, то они ограничиваются одним, хотя и важным, аспектом социального конструктивизма. Так, о конструктивистском потенциале средств массовой коммуникации пишут: Е.Г. Дьякова, А.Д. Трахтенберг, И.Г. Ясавеев .

Социальное и политическое конструирование реальности осуществляется как смыслонесущее символотворчество. Потому очень важными категориями (помимо «героического политического мифа», «политической реальности» и «конструирования реальности») является «символ» и «символическая репрезентация». Проблемы символизма и символической референции, релевантные для нашей темы, поднимают Э. Кассирер, А. Шюц, П. Бергер, Т. Лукман, П. Бурдье, Л. Бенуас, Э. Сепир, М. Элиаде, С.П. Поцелуев, Б.И. Колоницкий, А.Н. Ковачев .

В конструктивисткой работе, ставящей проблемы интерпретации символических сущностей, научным «углом зрения», обеспечивающим смысловой контекст самого исследования, выступает семиотика. Семиотическое понимание, тем самым, распространяется на политику, политическую культуру, политический героический миф и т.п. политологические категории. Из совокупности семиотических концепций и теорий мы артикулировали следующие адекватные нашим целям авторские точки зрения: К. Гирца, Ю.М. Лотмана, Б.А. Успенского .

Семиотическое видение научной проблемы дополняется коммуникационным пониманием феноменов героического политического мифа, политической власти, символической репрезентации реальности и др. Среди многочисленных теоретических концепций коммуникации мы выбрали только те, которые способствуют концептуальному оформлению нашей точки зрения: А. Шюц (феноменологическая интерпретация коммуникации как символического обмена); Э. Лич (идея о коммуникационной сущности культуры); М. Маклюэн (тезис о собственной значимости средства коммуникации и телегенности современной коммуникации); А.И. Соловьев (понятие политической коммуникации и определение российской специфики медиакратии); Г.В. Пушкарева (идея тесной взаимосвязи процесса политического управления значениями и рыночного контекста) .

Наше исследование не является политико-культурным, но понятие политической культуры очень важно для нас как фоновое, ведь политическая культура – самый широкий смысловой контекст для символических политических сущностей и форм. Потому в первую очередь мы опирались на те работы, которые артикулируют два подхода к исследованию самой политической культуры (поведенческий и интерпретационный, релевантный для нас): Н. Петро, М.М. Назаров, О.Ю. Малинова, К.Ф. Завершинский. Далее следует отметить новое видение политической культуры России как смыслового мира или значимых ориентирующих образов: Ю.С. Пивоваров, И.И. Глебова. И, наконец, мы будем базироваться на нашей собственной теории политической культуры России как традиционно-архаической .

Среди феноменологических и конструктивистских понятий одно из главных это «реальность», интерпретируемая как замкнутый смысловой мир. Ряд авторов фактически описал такого рода реальности или миры, такие как мир магических представлений первобытного человека (Л. Леви-Брюль), мир средневекового воображаемого (Ж. Ле Гофф), театр русской монархии (Р.С. Уортман), мир карнавала (М.М. Бахтин) или смеховой мир пародии на русскую власть (В.М. Живов, Д.С. Лихачев) .

Для нас же основной разновидностью мира воображаемого является сакральная политическая реальность, которую репрезентирует властитель. В истории политического общества выделяется описанная антропологами архаическая сакральная реальность, конституированная первобытной ментальностью (Л. Леви-Брюль, К. Леви-Строс, Б. Малиновский, Дж.Дж. Фрэзер, В. Тэрнер). По сути, сходна с ней и средневековая ментальность, порождающая сакральную власть монарха. О средневековой сакральной ментальности написали многие известные зарубежные и отечественные исследователи: М. Блок, Э. Канторович, П.М. Бицилли, Н.А. Хачатурян, Л. Мамфорд, Д.Б. Рассел, Б.А. Успенский, М.Б. Плюханова, С.С. Аверинцев, Г. Флоровский, Д.С. Лихачев, Н.В. Квливидзе, Н.В. Синицына . И, конечно современную сакральную политическую реальность формируют коллективные представления, что убедительно продемонстрировали в своих работах Г. Лебон, С. Московичи, Б.В. Дубин, Е.В. Николаева.

Особый политический мир являет собой постсовременное общество-спектакль, характеризующееся виртуализацией политического и информационного. Многочисленные исследователи постсовременности подчеркивают, что политические симулякры не отражают объективной действительности и единственной реальностью остается мир образов: Г. Дебор, М. Маклюэн, Ж. Бодрийяр, Ф. Уэбстер, П. Вирилио, Т.Х. Эриксен, З. Бауман, Ж. Рансьер, М. Фуко, А.И. Соловьев, В. Емелин, С. Медведев, О.Н. Вершинская, И.А. Мальковская .

Итак, вместо лидера и властителя в политической коммуникации с народом участвуют и всегда участвовали лишь их образы. Проблеме образной репрезентации власти вообще и российской в частности посвящены работы: А. Бергера, Э. Аронсона, Э.Р. Пратканиса, Е.Б. Шестопал, А.В. Захарова, М.А. Корзо .

Очень часто политический лидер репрезентирует себя в пространстве политической коммуникации как герой и ему противостоит образ врага. Но образ врага носит конститутивную роль, т.е. именно он изначально моделирует политическую реальность. Потому образ политического врага и находится в центре внимания различных по своим научным подходам  исследователей, таких как К. Шмитт, З. Бауман, Б. Вальденфельс, В. Боннелл, К. Вашик, В.В. Колесов, Б.В. Дубин, Л. Гудков, А.Н. Савельев, Г. Зверева, О.А. Костерева .

Итак, мир политики вообще и сакральная политическая реальность это мир искусственных образов и так было всегда. Но в постсовременности ставится технологическая проблема конструирования эффективного образа лидера. Именно постсовременной технологией является репрезентация как стиль или лидерский бренд, на что указывают М. Марк, К. Пирсон, Э. Райс, Дж. Траут, Ж. Сегела, Т.Ю. Лебедева, П.Е. Родькин, И.Л. Недяк . Другими словами сконструированный мир виртуальной политики это, в частности, мир имиджей. Потому мы обращаемся и к литературе по политическому имиджу лидера, где дается понимание имиджевых репрезентаций: С.Н. Пшизова, Д.В. Ольшанский, С.Ф. Лисовский, Е. Егорова-Гантман, И. Минтусов, Ф.Н. Ильясов, А.А. Максимов, Г.Г. Почепцов, Т.Г. Каменская .

Таким образом, анализ широкого круга литературы показывает, с одной стороны, научный интерес к теоретическим проблемам мифо-символизма в сфере политического, но, с другой, подтверждает необходимость и важность исследования темы, связанной с конструктивисткой ролью героического мифа в формировании политической реальности в целом, и в России, в частности.

Объектом исследования являются субъективные феноменальные миры или виртуальные реальности, социо-культурно объективированные схемами интерпретации и представленные политической властью-конструктором для восприятия и понимания. 

Предмет диссертационного исследования – феноменальный мир политики России или политическая реальность, символически сконструированная посредством героического мономифа. 

Цель диссертационного исследования состоит в обосновании сущностного значения героического мифа в конструировании политической реальности России. Цель диссертационного исследования определила постановку и необходимость решения следующих задач:

  1. сформулировать   на основе феноменологического подхода концепцию символического конструирования мифо-героической политической реальности;
  2. обосновать базовый легитимирующий характер героической символической репрезентации политической власти;
  3. рассмотреть героический мономиф как интерпретационную схему;
  4. проанализировать мифологические инварианты политического смыслового порядка репрезентации российской власти;
  5. показать моделирующую роль в отношении политической реальности России мифо-конструктов «Герой/Антигерой» и «Герой-Враг»;
  6. обосновать технологические возможности героического мифа в конструировании виртуальной политической реальности России.

Теоретико-методологическая основа.  В нашем исследовании конструктивистской роли героического мифа в отношении политической реальности России мы будем опираться на широкую феноменологическую традицию изучения процесса конституирования политического знания как субъективного творческого процесса осмысления мира: «Следует помнить, что существуют различные философские направления социальных и политических исследований, и обычно такие философские направления связаны политическими феноменологиями и  политическими теориями…» . Именно феноменологический подход обеспечит нас теоретическими и методологическими основами для теоретического синтеза и описания фундаментальной смысловой структуры легитимации власти в России.

Теоретическую базу нашего научно-исследовательского подхода образует конститутивная феноменология Э. Гуссерля, ориентированная на выявление структуры смыслов жизненного мира и указывающая на конструктивный характер феноменальных реальностей. Но главной основой авторского теоретического конструкта стала социальная феноменология А. Шюца, наука о смысле социального мира. Она обеспечила нас такими понятиями социологии знания как субъективный и объективный смысл, традиционный запас знания и интерпретация. Из общего феноменологического наследия Шюца основополагающее значение для нас имеет его теория конституирования множественных реальностей, согласно которой реальности как феномены жизненного мира конституируются особыми когнитивными стилями. Мир героического политического мифа, по нашему мнению, и является такого рода замкнутым смысловым миром (одним из миров воображаемого). С помощью когнитивного стиля героического политического мифа конституируется сакральная политическая реальность, которая репрезентируется «политическим телом» лидера в различные исторические эпохи.

Феноменологическое конституирование смысла взаимосвязано с символизмом. И здесь опорной теорией для нас выступает феноменология символических форм Э. Кассирера, утверждающая конститутивное назначение символа. В ходе символотворчества человек, по Кассиреру, создает символический универсум, особый феноменальный мир значений. Определение символа как аппрезентационного отношения, выходящего за пределы повседневности, мы берем у А. Шюца и связываем его с феноменологическим пониманием коммуникации, предполагающим образование интерсубъективного сконструированного мира.

         В пределах общей феноменологической научной позиции и традиции социологии знания, идущей от А. Шюца, П. Бергер и  Т. Лукман создали свою теорию социального конструирования реальности, составляющую теоретический базис нашего конструктивистского подхода. В основе их рассуждений лежат понятия объективной и субъективной реальности, а социальное конструирование реальности, по их мнению, происходит по мере объективации (сигнификации). С процессом означивания связано и их определение легитимации, смысловой объективации, обоснования институтов с помощью символического порядка. Согласно Бергеру и Лукману, смысловая интеграция достигается на высшем уровне формирования символического универсума, когда весь мир творится. Таким образом, символические миры выстраиваются в иерархии и, по нашему мнению, героический политический миф оказывается на ее вершине в случае успешной для российской традиционно-архаической культуры легитимации власти. Тем самым героический политический миф служит для нас паттерном политического смысла, а другие символические способы обоснования власти, как нам представляется, не являются релевантными. Данной символической политической практике сущностным образом способствует такой феномен как символическая власть (П. Бурдье), которая политически конструирует реальность, т.е. навязывает свое определение реальности и «сверху» формирует картину мира (у нас героецентрическую). 

Героический политический миф как сконструированный смысловой мир нами отождествляется с архаической феноменологией мифического сознания. Основанием для данной аналогии служит теория мифического мышления Э. Кассирера. Согласно Кассиреру, миф является концептуальной формой, которая отличается иррациональностью интерпретаций. Потому в мире мифа и не различаются имя, образ и человек. Миф как феномен сознания сходным образом определяют также Ю.М. Лотман и Б.А. Успенский, подчеркивая особый тип мифологического семиозиса – номинации. Будучи формой непосредственного созерцания, по Кассиреру, миф утверждает тварную природу  пространства и времени. И, наконец, ритуал является мифической формой жизни. М. Элиаде подчеркивает моделирующую роль мифа: онтология архаического человека такова, что он воспроизводит сакральную реальность по образцу действия богов и героев, и именно повторение героического архетипа легитимирует действия людей.

         Мифомышление как символотворчество связано с семиотическим концептом культуры. И здесь релевантным подходом для нас выступает интерпретативная антропология К. Гирца. Наше понимание политической культуры основано на определении культуры Гирцем как знакового системного контекста. Кроме того, мы опираемся и на его идею культурного моделирования, когда программа (моделирующий образ) выступает символической  репрезентацией и одновременно задает конституцию реальности. Итак, интерпретационная научная парадигма инвариантно сочетается с семиотическим видением культуры. Согласно Ю.М. Лотману, языки семиосферы конституируют образ мира, т.е. совершается языковое конструирование образов мира. Семиотическим является и наш подход к коммуникации, дополняющий ее прежнее феноменологическое толкование. В данной связи для нас важно не значение, а сообщение. По мнению Б.А. Успенского, язык коммуникации кодирует значения «текста», который читает социум, коллективный субъект. Другими словами язык семиотически моделирует коммуникацию. Для нас очевидно, что героический политический миф можно понимать как семиотический язык коммуникации, который моделирует (конструирует) политическую реальность. Понятие политической коммуникации мы интерпретируем по А.И. Соловьеву, что дает нам представление об однонаправленной передаче информации, понимаемой как релевантное для воспринимающей аудитории смыслонесущее символическое послание.  Потому политический миф для нас это не только героическая образно-символическая репрезентация власти в России, но и культурно релевантный способ ее легитимации.

Итак, мы должны были разработать теоретико-методологический базис для феноменологического анализа оснований политического знания о легитимности и изучения мифо-героической символической объективации субъективных смыслов, с помощью которой конструируется политический мир России. Потому мы достроили авторский теоретический конструкт таким образом, чтобы он предоставил нам метод изучения универсального субъекта, поскольку субъектом нашего исследования выступает коллективная российская личность с ее архетипами, типизациями, стереотипами и т.п. И в диссертационной работе мы доказываем, что такого рода типизацией, служащей рамкой для интерпретации и понимания легитимной власти в России, выступает российский героический политический мономиф (российская универсалия, определяемая нами в классической парадигме Д. Кэмпбелла). Если трактовать культуру как систему значащих «текстов», то можно артикулировать особенность традиционно-архаической политической культуры России, состоящую в ее конструктивистской склонности к рассказыванию историй о политическом герое. Героический мономиф как интерпретационная схема вообще и дает нам «ключ» к структуре архаических смыслов генезиса власти, символически репрезентированных архетипическими фигурами.

Представление о феноменальной структуре архетипических прообразов  мы составили на основе мифологической феноменологии К.Г. Юнга. Опираясь на работы Юнга, мы реконструировали архетипику героического мифа: Герой/Антигерой, Младенец, Спаситель, Мать, Возрождение, Дух, Трикстер и др. Данная феноменология, по нашему мнению, конституировала «исторический» архетип российской власти как символическую форму ее смыслополагания. Символическим репрезентантом этого архетипа смысла и выступает легитимный политический лидер России.

Схема сюжетного героического архетипа Д. Кэмпбелла или героический мономиф представляет собой типичный путь мифогероя как феноменологически конституированную смысловую матрицу, осажденную в коллективном архаическом опыте и входящую в универсальный социальный запас знания. Эта схема подается Кэмпбеллом в двух планах: символическом и ритуальном. В символической ипостаси она представляет собой формулу космогонического цикла по схеме смерть/возрождение и смысл путешествия героя состоит в его триумфальной победе, преображении и спасении мира. Символика путешествия Героя образует, по нашему мнению, линейно-дискретный «код возрождения» или героический шифр, кодирующий переживание опыта становления легитимной власти в России. Во втором – ритуальном плане, по Кэмпбеллу, перед нами героический обряд перехода (исход, инициация, возвращение). Политический ритуал героической инициации играет конституирующую роль в моделировании сакральной политической реальности, которую и репрезентирует лидер. Смысл обряда перехода состоит в выходе из одной реальности и во вхождении в другую (из политического мира мы переходим в героический мир мифа). Согласно Д. Кэмпбеллу и М. Элиаде, героическое посвящение воплощено в ментальном феномене трансформации Героя в демиурга нового мира, и онтологическое видение героического политического мифа заключается в том, что миру политики нет конца. В целом же схема героического путешествия, по нашему мнению, оформляет смысловой порядок российской политики и потому является интерпретационной рамкой для восприятия и понимания власти как легитимной.

Таким образом, мы сформировали оригинальный конструкт теоретических оснований нашей работы, представляющих собой синтез социальной феноменологии и социального конструктивизма (Шюц, Бергер, Лукман, Бурдье) с мифологической феноменологией архетипов и мономифической методологией (Юнг, Кэмпбелл). И мы можем обозначить собственный научно-исследовательский подход как политический конструктивизм.

Помимо общего теоретического синтеза в работе проводится и конкретный феноменологический анализ, представляющий собой реконструкцию фундаментальных смысловых структур политического знания в отношении феномена легитимности российской власти. Тем самым в индуктивной логике, свойственной понимающе-историографической позиции,  мы от методологии научного синтеза переходим к феноменологическому анализу, но также оригинально интерпретированному. Классический феноменологический анализ недостаточен для нашей работы ввиду нескольких сущностных причин: 1) мы исследуем не мир повседневности, но сакральную политическую реальность как героический мифомир; 2) наш субъективный метод изучения человека должен быть направлен не на индивидуальное сознание, но на коллективное и мифологическое, т.е. архетипически типизированное обыденное сознание универсального субъекта. Потому нами и была использована адекватная архетипическая структурная схема мономифа, позволяющая отбирать и классифицировать «мифо-тексты», данные для «чтения» в пространстве политической коммуникации в различные исторические переломные для власти эпохи (в контексте историографическом). Да и сам теоретический синтез авторского научно-исследовательского подхода предполагает тоже авторское конструирование адекватного синтетического метода – феноменологического и мономифического анализа сакральной политической реальности героического типа. Данный метод и позволяет нам описывать именно объективации субъективных смыслов, т.е. артикулировать коллективный смысловой феномен или российскую традицию понимания того, какая власть является легитимной. При этом имеется в виду, что осмысленное восприятие мира политики идентично коллективному матричному представлению о нем, а последнее  оформлено в России лидерским феноменом героической символической репрезентации сакральной реальности. Мономиф как интерпретационная  рамка эксплицирует смысловое и конституционное подобие символического поля моделируемых им же сакральных политических реальностей различных эпох при их фактологически-конструктивной вариабельности. Конечно, такого рода управляемое властью понимание и политическое знание является заведомо архаическим и воспроизводит стереотипные конструкты отложенного культурного опыта, что свидетельствует о консервативной «внутренней» традиции политического сознания. Но, с другой стороны, феноменологический и мономифический анализ вскрывает именно конструктивные символические формы, релевантные для  российской политической ментальности.

Эмпирическую базу работы составили тексты, подтверждающие схему пути российского мифогероя, актуализирующуюся в различные политические эпохи – от архаики до наших дней. К числу таких источников относятся:

  1. тексты Библии (Исход, Книга Иисуса Навина, Апокалипсис Иоанна Богослова), христианских легенд (Чудо Георгия о Змие и др.);
  2. официальные биографии политических деятелей, речи и публикации к юбилеям;
  3. политические тексты, лозунги, речи и послания государственных деятелей;
  4. фольклор  и вторичные материалы из исследований отечественных и зарубежных авторов фольклора;
  5. стихи и песни советских поэтов о Родине, героизме и советских вождях;
  6. очерки, статьи о героизме советских людей в годы войны и мирное время, включая и воспоминания самих участников событий;
  7. вторичный материал по исследованию плаката как массового канала политической коммуникации в тоталитарную эпоху, презентирующему героический миф (работы Е. Боннелл, К. Вашика и Н. Бабуриной).

Основная гипотеза исследования. Мы исходим из предположения, что героический миф играет значимую конструктивистскую роль в символическом (смысловом) оформлении политической реальности России.

Научная новизна диссертационной работы определяется авторским подходом к исследованию:

  1. диссертантом  осуществлена новая постановка теоретической проблемы;
  2. разработаны оригинальные теоретико-методологические основания для феноменологического анализа политической героической мифологии России;
  3. с помощью авторского феноменологического и мономифического метода описывается смысловая структура российского политического мира в ситуации его властной трансформации;
  4. теоретически репрезентирован политический конструктивизм как релевантная объясняющая модель для исследования мифореальности;
разработаны теоретические основы героического брендинга российской власти.

Хелд Д. Введение редактора // Современная политическая теория / Автор-составитель Д. Хелд. М., 2001. С. 29-30.

Вельцель Х. Научно-теоретические и методические основы политологии // Методические подходы политологического исследования и метатеоретические основы политической теории. Комментированное введение / Сост. Н. Конеген, К. Шуберт. М., 2004. С. 112.

См.: Вершинская О.Н. Информационно-коммуникационные технологии и общество. М., 2007. С. 42.

Шмитт К. Понятие политического // Антология мировой политической мысли. В 5 т. Т. II. Зарубежная политическая мысль. XX в. М., 1997; Современная политическая теория / Автор-составитель Д. Хелд. М., 2001; Байме К. фон. Политическая теория: эмпирическая политическая теория // Политическая наука: новые направления / Ред. Р. Гудин, Х.-Д. Клингеманн. М., 1999; Янг А.М.. Политическая теория: общие проблемы // Там же; Парех Б. Политическая теория: политико-философские традиции // Там же; Методические подходы политологического исследования и метатеоретические основы политической теории. Комментированное введение / Сост. Н. Конеген, К. Шуберт. М., 2004; Алексеева Т.А. Современные политические теории. М., 2000; Рансьер Жак. На краю политического. М., 2006 и др.

Brand Gerd. Welt, Geschicte, Mythos und Politik. Berlin – New York, 1978; Parenti Michael. Land of idols: Political mythology in America. New York, 1994; Флад К. Политический миф. Теоретическое исследование. М., 2004; Кольев А.Н. Политическая мифология. Реализация социального опыта. М., 2003; Полосин В. Миф. Религия. Государство. М., 1999; Шестов Н.И. Политический миф теперь и прежде. М., 2005; Нечаев В.Д. Региональный миф в политической культуре современной России. М., 1999; Кравченко И.И. Политическая мифология: вечность и современность // Вопросы философии. 1999. № 1; Евгеньева Т.В. Архаическая мифология в современной политической культуре // Полития. 1999. № 1 (11); Ионов И.Н. Мифы в политической истории России // Полития. 1999. № 1 (11); Шейгал Е.И. Семиотика политического дискурса. М., 2004 и др.

Кэмпбелл Д. Герой с тысячью лицами. К., 1997; Ранк О. Миф о рождении героя. М., 1997; Синявский А. Иван-дурак. Очерк русской народной веры. Париж, 1991; Пропп В. Морфология сказки. Репринтное изд. Л., 1928; Его же. Исторические корни волшебной сказки. СПб., 1996; Юнг К.Г. Душа и миф: шесть архетипов. К., 1996; Наранхо Клаудио. Песни просвещения. Эволюция сказания о герое в западной поэзии. СПб., 1997; Мелетинский Е.М. О происхождении литературно-мифологических сюжетных архетипов // Литературные архетипы и универсалии. М., 2001; Кирпичников А. Св. Георгий и Егорий Храбрый. Исследование литературной истории христианской легенды. СПб., 1879; Веселовский А.Н. Разыскания в области русских духовных стихов // Сборник отделения русского языка и словесности Императорской Академии Наук. Т. 21. № 2. СПб., 1880; Рыстенко А.В. Легенда о Св. Георгии и драконе в византийской и славянорусской литературах // Записки Императорского Новороссийского университета. Т. 112. Одесса, 1909; Гаспаров Б.М. Поэтика «Слова о полку Игореве». М., 2000; Щербинина Н.Г. Герой и антигерой в политике России. М., 2002 и др.

Кассирер Э. Понятие символической формы в структуре наук о духе // Кассирер Э. Избранное: Индивид и космос. М.-СПб., 2000; Его же. Понятийная форма в мифическом мышлении. Исследования библиотеки Варбурга // Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. М., 1998; Элиаде М. Аспекты мифа. М., 1996; Его же. Миф о вечном возвращении. Архетипы и повторяемость. СПб., 1998; Кереньи К., Юнг К.Г. Введение в сущность мифологии // Юнг К.Г. Душа и миф: шесть архетипов. К., 1996; Юнг К.Г. Об архетипах коллективного бессознательного // Юнг К.Г. Архетип и символ. М., 1991; Хюбнер К. Истина мифа. М., 1996; Барт Р. Мифологии. М., 1996; Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Миф – имя – культура: Статьи и исследования // Лотман Ю.М. Семиосфера. СПб., 2001; Фрейденберг О.М. Образ и понятие // Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. М., 1998 и др.

Doty William G. Mythography: The Study of Myths and Rituals. Second Edition. Tusscaloosa, 2000; Bate S.P. Strategies for Cultural Change. Oxford, Boston, Johannesburg, Melbourne, New Delhi, Singapore, 1996.

Геннеп А., ван. Обряды перехода: Систематическое изучение обрядов. М., 2002; Тэрнер В. Символ и ритуал. М., 1983; Элиаде Мирча. Тайные общества. Обряды инициации и посвящения. М.-СПб., 1999; Его же. Шаманизм: архаические техники экстаза. К., 1998; Фонтенроуз Д. Обрядовая теория мифа // Обрядовая теория мифа: Сб. науч. трудов. СПб., 2003. Клакхон К. Мифы и обряды: общая теория // Там же; Мамфорд Л. Миф машины. Техника и развитие человечества. М., 2001 и др.

Уорнер Уильям.  Живые и мертвые. М.-СПб., 2000; Kertzer David I. Ritual, Politics and Power. New Haven and London, 1998; Глебкин В.В. Ритуал в советской культуре. М., 1998 и др.

Такер Р. Сталин: Путь к власти. 1879-1929. История и личность. М., 1991; Тумаркин Нина. Ленин жив! Культ Ленина в Советской России. СПб., 1997; Bonnell Victoria E. Iconography of Power: Soviet Political Posters under Lenin and Stalin. Berkeley – Los Angeles – London, 1999; Вашик К., Бабурина Н. Реальность утопии. Искусство русского плаката XX века. М., 2004; Щербинина Н.Г. «Герой» воспетый (Политологический анализ песен о Сталине) // Полис. 1998. № 6; Она же. Героический миф тоталитарной России. Томск, 1998; Добренко Е. Политэкономия соцреализма. М., 2007; Сандомирская И. Книга о Родине. Опыт анализа дискурсивных практик. Wien, 2001  и др.

Cassirer Ernst. The Myth of the State. New Haven, 1946. P. 195.

Ibid. P. 209.

Шмитт К. Политическая теология. Сб. М., 2000. С. 241.

См.: Там же. С. 252.

Гуссерль Э. Собрание сочинений. Т. 3 (1). Логические исследования. Т. II (1). М., 2001; Его же. Логические исследования. Картезианские размышления. Кризис европейских наук и трансцедентальная феноменология. Кризис европейского человечества и философии. Философия как строгая наука. Мн.–М., 2000; Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом. М., 2004; Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М., 1995; Бурдье П. Социальное пространство и символическая власть: Электронный ресурс. Режим доступа: http://www.politizdat.ru/article/22/ (свободный); Шпигельберг Г. Феноменологическое движение. Историческое введение. М., 2002 и др.

Дьякова Е.Г. Политологическая рефлексия над политематической научной дисциплиной: политология и теория массовой коммуникации // Полис. 2006. № 4; Дьякова Е.Г., Трахтенберг А.Д. Установление повестки дня: теория и технология. Изд. 2-е, перераб. и доп. Екатеринбург, 2005; Ясавеев И.Г. Конструирование социальных проблем средствами массовой коммуникации. Казань, 2004 и др.

Кассирер Э. Опыт о человеке. Введение в философию человеческой культуры // Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. М., 1998; Шюц А. Символ, реальность и общество // Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом. М., 2004; Бенуас Л. Знаки, символы и мифы. М., 2004; Сепир Э. Символизм // Избранные труды по языкознанию и культурологии. М., 1993; Элиаде М. Мефистофель и андрогин. СПб., 1998; Поцелуев С.П. Символическая политика: констелляция понятий для подхода к проблеме // Полис. 1999. № 5; Колоницкий Б.И. Символы власти и борьба за власть: К изучению политической культуры российской революции 1917 года. СПб., 2001; Ковачев А. Н. Символы власти и их интерпретация в различных культурах // Антропология власти. Хрестоматия по политической антропологии: В 2 т. Т. 1. Власть в антропологическом дискурсе. СПб., 2006 и др.

Гирц К. Религия как культурная система // Интерпретация культур. М., 2004; Его же. Этос, картина мира и анализ священных символов // Там же; Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Ч. 2. Семиосфера // Семиосфера. СПб., 2001; Успенский Б.А. Вместо введения. История и семиотика. Восприятие времени как семиотическая проблема // Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб., 2002 и др.

Шюц А. Символ, реальность и общество // Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом. М., 2004; Лич Э. Культура и коммуникация: Логика взаимосвязи символов. К использованию структурного анализа в социальной антропологии. М., 2001; Маклюэн Г.М. Понимание Медиа: Внешние расширения человека. М., 2007; Соловьев А.И. Политическая коммуникация: к проблеме теоретической идентификации // Полис. 2002. № 3; Он же. Политический дискурс медиакратий: проблемы информационной эпохи // Полис. 2004.  № 2; Пушкарева Г.В. Политический менеджмент: Учеб. пособие. М., 2002 и др.

Петро Н. О концепции политической культуры, или Основная ошибка советологии // Полис. 1998. № 1; Назаров М.М. Политическая культура Российского общества 1991-1995 гг.: опыт социологического исследования. М., 1998; Малинова О.Ю. «Политическая культура» в российском научном и публичном дискурсе // Полис. 2006. № 5; Завершинский К.Ф. Когнитивные основания политической культуры: опыт методологической рефлексии // Полис. 2002. № 3; Пивоваров Ю.С. Русская политика в ее историческом и культурном отношениях. М., 2006; Глебова И.И. Политическая культура России: образы прошлого и современность. М., 2006; Щербинин А.И., Щербинина Н.Г. Политический мир России. Томск, 1996 и др.

Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1994; Ле Гофф Ж. Средневековый мир воображаемого. М., 2001; Уортман Р.С. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. (Материалы и исследования по истории русской культуры. Вып. 8), М., 2002. Т. 1: От Петра Великого до смерти Николая I; Живов В.М. Культурные реформы в системе преобразований Петра I // Живов В.М.  Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002; Бахтин М.М. Дополнения и изменения к «Рабле» // Бахтин М.М. Собр. соч. Т.5. М., 1996; Лихачев Д.С. Смех как мировоззрение // Лихачев Д.С. Историческая поэтика русской литературы. СПб., 1997 и др.

Блок М. Короли-чудотворцы: Очерк представлений о сверхъестественном характере королевской власти, распространенных преимущественно во Франции и в Англии. М., 1998; Канторович Э. Два тела короля. Очерк политической теологии Средневековья // История ментальностей, историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах. М., 1996; Бицилли П.М. Элементы средневековой культуры. СПб., 1995; Хачатурян Н.А. Король-sacre в пространстве взаимоотношений духовной и светской власти в средневековой Европе (морфология понятия власти) // Священное тело короля: Ритуалы и мифология власти. М., 2006; Успенский Б.А. Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М., 1998; Плюханова М. Сюжеты и символы Московского царства. СПб., 1995; Аверинцев С. Византия и Русь: Два типа духовности // Другой Рим: Избранные статьи. СПб., 2005 и др.

Дебор Ги. Общество спектакля. М., 2000; Бодрийяр Ж. Реквием по масс-медиа // Поэтика и политика (Сб. статей). Альманах Российско-французского центра социологии и философии Института социологии Российской Академии наук. СПб., 1999; Его же. Фантомы современности // Ясперс К., Бодрийяр  Ж. Призрак толпы. М., 2007; Уэбстер Ф. Теории информационного общества. М., 2004; Вирилио П. Информационная бомба. Стратегия обмана. М., 2002; Эриксен Т.Х. Тирания момента. Время в эпоху информации. М., 2003; Бауман З. Социологическая теория постсовременности // Социологические очерки. Ежегодник. Вып. 1. М., 1991 и др.

Бергер А. Видеть – значит верить. Введение в зрительную коммуникацию. 2-е изд. М., 2005; Аронсон Э., Пратканис Э.Р. Эпоха пропаганды: Механизмы убеждения повседневное использование и злоупотребление. СПб., 2002; Шестопал Е.Б. Психологический профиль российской политики 1990-х. Теоретические и прикладные проблемы политической психологии. М., 2000; Образы российской власти: От Ельцина до Путина /  Под ред. Е.Б. Шестопал. М., 2008 и др.

Шмитт К. Понятие политического // Антология мировой политической мысли. В 5 т. Т. II. Зарубежная политическая мысль. XX в. М., 1997; Бауман З. Мыслить социологически: Учеб. пособие. М., 1996; Вальденфельс Б. Ответ чужому: основные черты респонзивной феноменологии// Мотив чужого: Сб. пер. с нем. Мн., 1999; Bonnell Victoria E. Iconography of Power: Soviet Political Posters under Lenin and Stalin. Berkeley – Los Angeles – London, 1999; Вашик К. Метаморфозы зла: немецко-русские образы врага в плакатной пропаганде 30-50-х годов // Образ врага. М., 2005; Колесов В.В. Древняя Русь: наследие в слове. Мир человека. СПб., 2000; Дубин Б.В. Запад, граница, особый путь. Символика «Другого» в политической мифологии современной России // Дубин Б.В.  Интеллектуальные группы и символические формы: Очерки социологии современной культуры. М., 2004; Гудков Л. Идеологема «врага»: «Враги» как массовый синдром и механизм социокультурной интеграции // Образ врага. М., 2005 и др.

Марк М., Пирсон К. Герой и бунтарь. Создание бренда с помощью архетипов. СПб., 2005; Райс Э., Траут Дж. Позиционирование: битва за узнаваемость. СПб., 2001; Сегела Ж. Национальные особенности охоты за голосами.  М., 1999; Лебедева Т.Ю. Паблик рилейшнз. Корпоративная и политическая режиссура. М., 1999; Родькин П.Е. Визуальная политика. Фирменный стиль России. М., 2007 и др.

Пшизова С.Н. «Два тела» президента (Модели репрезентации власти на пороге третьего тысячелетия) // Полис. 1999. №2; Ольшанский Д.В. Политический PR. СПб., 2003; Лисовский С.Ф. Политическая реклама. М., 2000; Егорова-Гантман Е., Минтусов И. Имидж лидера // Политическое консультирование. М., 1999; Ильясов Ф.Н. Политический маркетинг, или как «продать» вождя // Полис. 1997. № 5; Максимов А.А. «Чистые» и «грязные» технологии выборов: Российский опыт. М., 1999 и др.

Алкер Х.Р. Политическая методология: вчера и сегодня // Политическая наука: новые направления / Ред. Р. Гудин, Х.-Д. Клингеманн. М., 1999. С. 775.

Диссертационное исследование позволило сформулировать и обосновать следующие основные теоретические положения и выводы, выносимые автором на защиту, в которых конкретизирована научная новизна исследования:

  1. российский героический мономиф конструирует сакральную политическую реальность как феноменальный мир легитимной власти;
  2. феноменология политического мифа России представляет собой героическую символическую репрезентацию политической власти;
  3. схема пути мифогероя образует линейно-дискретный смысловой код, сохраняющий и формирующий архетипическое представление об истоках российской власти;
  4. российский мономиф как политический обряд перехода играет конститутивную роль в отношении политической реальности;
  5. змееборческий мифомотив является основной формой репрезентации легитимности политического лидера России;
  6. символический универсум России традиционно-архаически оформляется в виде героецентричной конституции;
  7. героический брендинг является эффективным способом управления значениями в пространстве постсовременной политической коммуникации России.

            Теоретическая значимость диссертационного исследования состоит в том, что ее автором внесен существенный вклад в разработку теории политики, а именно в сфере мифо-символического конструирования политической реальности. Полученные результаты стали определенным вкладом в научную разработку проблем политологии и могут быть использованы для дальнейшего научного анализа теоретических основ политики.            Практическая значимость работы состоит в том, что основные положения диссертации могут быть использованы в учебном процессе при преподавании таких дисциплин, как «Политическая коммуникация», «Политический менеджмент», «Теория политической культуры», «Теории политического лидерства», «Современная политическая мифология». Выводы и рекомендации могут быть применены в таких сферах политики современной России, как стратегический имиджмейкинг и эффективный брендинг власти, а также сценарирование власти в переходных условиях.

            Апробация диссертации. Диссертация обсуждена и рекомендована к защите кафедрой политического анализа факультета государственного управления Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова.

По теме диссертации опубликованы 3 монографии «Политический мир России» (гл. 2,3,4,6); «Героический миф тоталитарной России»; «Герой и антигерой в политике России», статьи, учебные и учебно-методические пособия общим объемом  свыше 77 п.л. Из них в рецензируемых ВАК журналах 7 публикаций. Тема нашла свое отражение в теоретико-методических исследованиях по грантам ИОО, Иноцентра, кредиту НФПК.

Основные положения и выводы диссертации обсуждались на отечественных и международных научных конференциях, в частности, на I, II, III и IV Всероссийских конгрессах политологов; на научно-практической конференции «Становление гражданского общества: возможности, проблемы, перспективы (опыт Томской области)» (Томск, 1997); на «круглом столе» СО АПН и НП «Редакция журнала «Полис» в Новосибирске» «Проблемы преподавания политических наук» (Новосибирск, 1997); на Международной научной конференции ИГУ и СИ МГУ им. М.В. Ломоносова «Технологии власти и управления в современном государстве» (Москва, 1998); на Второй и Третьей научно-практических конференциях «Тоталитаризм и тоталитарное сознание (Томск, 1997, 1998); на VII и VIII Международных симпозиумах «Куда идет Россия?  (Москва, 2000, 2001); на I съезде специалистов Сибири и Дальнего Востока по связям с общественностью (Томск, 2001); на научно-практической конференции «Современная Россия и мир: альтернативы развития» (Барнаул, 2001); на Российском семинаре «Формирование гражданского общества в российских регионах» (Томск, 2002); на научно-практической конференции «Университетское  социально-экономическое образование: связь с наукой и новые методики преподавания» (Томск, 2003); на XV и XVI Духовно-исторических чтениях в честь святых равноапостольных Кирилла и Мефодия. (Томск, 2005, 2006); в рамках проекта «Будущее России: взгляд из центра и регионов» – на конференциях в Москве (2006, 2007), Великом Новгороде и  Ростове-на-Дону (2006).

Структура работы. Диссертация состоит из введения, шести глав, объединяющих двенадцать параграфов, заключения, списка используемых источников и литературы.

II.  ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДИССЕРТАЦИИ

В первой главе «Концепция символического конструирования мифо-политической реальности героического типа», опираясь на феноменологический подход к героическому политическому мифу, мы оформляем собственную концепцию символического конструирования мифо-героической политической реальности для его теоретической рефлексии и феноменологического анализа политических реальностей России. 

Первый раздел «Феноменологический подход к героическому политическому мифу» посвящен теоретико-методологической идентификации исследования. Исходным  понятием здесь служит определение Э. Гуссерлем сознания как субъективно структурированной идеальной реальности интенциональных переживаний. Именно потому героический политический миф и обладает феноменальным бытием, существует как коллективное и индивидуальное представление. Таким образом, диссертант опирается на конститутивную феноменологию, оперирующую понятиями ментальные «конструкты» и «реальность», позволяющую исследовать мифо-героическую конституцию политического в России. Феноменологическое конституирование есть порождение смысла вообще, и героический миф как базовый политический смысловой феномен находится в центре авторского конструктивистского исследования. Понятие объективного смысла берется у А. Шюца и с помощью него анализируется политика России как смысловой структурированный мир. В социологии знания объекты мышления или «факты» являются конструктами сознания, а политическая реальность может конструироваться на обыденном уровне мышления в «формате» героического мифа. В данной связи героический политический миф выступает в виде традиционной схемы объективации и изначально коммуникационного феномена. Потому героический мономиф представляет собой готовый смысловой контекст переживаний особого опыта и рамку интерпретации обновляющегося мира политики.

Идеи феноменологии развиты Шюцем в теории конституирования множественных реальностей, подчеркивающей субъективный генезис миров. В данной связи реальность представляет собой замкнутый мир значений и смысла, конституированный особым когнитивным стилем. Мир же героического политического мифа мы относим к мирам воображаемого. Здесь установка воображения ограничена героическим паттерном, а центром мира выступает самость, переживающая мифологический опыт. Данная абсолютная реальность служит предметом веры и сознание мотивировано потребностью внести смысл в сферу политического. Основной типизацией представления выступает локализация в предвечном времени, отчего политическая коммуникация сведена к символическому обмену по схеме «возрождения мира». Таким образом, героический политический миф это особая форма символического, имеющая свое феноменальное бытие и релевантную конституцию – героецентричный знаковый порядок.

Второй раздел «Символическое конструирование мифо-героической политической реальности» носит базовое для работы теоретическое значение. Для формирования авторской концепции диссертант опирается на конститутивные понятия символа, символической референции, символического универсума  в контексте культуры и человека (Э. Кассирер, А. Шюц, П. Бергер, Т. Лукман). Феноменологическая трактовка символизма (феномен аппрезентации) позволяет описать мифо-героический опыт России как политическую разновидность трансцендентного и уровень двойного конструирования реальности. При этом героический политический миф трактуется как интерпретативная схема, т.е. особый тип коммуникационного контекста. Отсюда феноменологически понимаемая коммуникация представляет собой мир коллективных ментальных образов или конструктов политического мышления. Указанный тип коммуникации отличается моделирующей активностью коммуникатора. Итак, в авторской концепции доминантное положение занимает идея социального конституирования «рамки» переживаний индивидов. Такого рода объективной символической формой и выступает героический политический миф России.

Потому из круга феноменологических идей основополагающее значение для нас имеет концепция социального конструирования реальности (другими словами, символический мир социально конструируется). В данной связи схема мономифа это социально предопределенный феномен «матричного» типа, служащий рамкой интерпретации при конституировании смысла политического, сводящегося, в свою очередь, к феномену героического политического лидерства в России. При этом мир героического политического мифа представляет собой одновременно сакральный символический комплекс и смысловой порядок конструктов обыденного мышления или политических объектов. Именно героический миф здесь поддерживает реальность политически сконструированного мира. Тем самым исследование ориентировано на «объективную реальность», а конструирование мира политики диссертант понимает как его означивание (сигнификацию). В контексте оформления авторской концепции центральной категорией становится понятие «легитимации» и такого рода обоснование с помощью мифо-героического символического порядка рассматривается как архаическая смыслополагающая форма. Конструктивистский же потенциал власти состоит в ее возможности утвердить мир героического мифа на вершине иерархии политических реальностей, что предпринимается российской властью в переломные для нее периоды. Феноменологическое конституирование при этом обеспечивает эффект смысловой политической интеграции. Тем самым теоретические основы авторской концепции можно обозначить как синтез объективизма и субъективизма. Здесь привлекается и идея П. Бурдье о символической власти, и поддерживается его тезис о политической борьбе за монопольное право сформулировать представление о легитимном порядке.

С теорией множественных реальностей типологически схожа концепция Ю.М. Лотмана о языковых конструкциях семиосферы. Потому героический политический миф России можно рассматривать как семиотически понимаемый язык, творящий особую картину мира, когда данный образ мира воспринимается в качестве реальности. Перед нами язык мифологических образов, создающий замкнутый мир символического обмена, где «кодом» служит схема героического мономифа с ее архаической символикой возрождения. Политическая власть способна репрезентировать данный «код» как особо значимый в иерархии культурных «кодов», а репрезентантом выступает политический лидер России. Таким образом, концепция символического конструирования мифо-героической политической реальности представляет собой разновидность политического конструктивизма.

Во второй главе «Понятие героического политического мифа» на основе феноменологического подхода разработаны основные категории диссертации: сакральная политическая реальность, архаический героический миф и политический миф России.

Первый раздел «Архаический героический миф и сакральная политическая реальность» начинается с общей проблемы конституирования сакральной политической реальности посредством стиля героического мифа в архаическом, средневековом и современном мире. Данный символический конструкт имеет репрезентативное значение для моделирования представления об иерархической конфигурации легитимной магической власти лидера-медиатора. Это дает основание считать героический архаический миф вневременной формой сакрализации политического.

Основой для исследования феномена архаического героического мифа в работе служит теория мифического мышления Э. Кассирера, рассматривающего миф в качестве конструктивной формы знания и символической реальности. Миф как форма мысли представляет собой концептуализацию, т.е. структуру опыта. Но мифологический символизм особый, где конститутивное значение имеет отождествление: имени (номинация это власть) и предмета, образа (образ это лидер) и вещи, части и целого (лидер это группа). Миф как форма созерцания мира артикулирует символическую антитезу: свет/тьма, хаос/творение, герой/антигерой. При этом герой всегда демиург, поскольку время и пространство мифа тварны. Миф как форма жизни связан с ритуальным феноменом. Данная теория дополняется идеей Ю.М. Лотмана и Б.А. Успенского, согласно которой миф, этот феномен сознания вообще, актуализируется во все исторические эпохи за счет специфического семиозиса: процесса номинации и способности быть языком имен собственных. Потому Герой одновременно и политическая роль и символическое имя. Итак, архаический миф это, по сути, героический миф.

М. Элиаде (в духе феноменологии)  подчеркивает, что акцент реальности мифу придает именно качество сакральности. Онтологическая же сущность мифа задана архаической ментальностью: восприятие и интерпретация происходит в рамках образцовых действий Героя. Смысл такого символизма в легитимации за счет повторения мифологического архетипа (отсюда схема космогонии). Народная культура, по Элиаде, обладает подобной же матрицей архаической ментальности, а героический миф моделирует значимую для человека реальность. Следовательно, Герой это образцовый, символический и архетипический феномен вообще, а политический Герой существует, но не в обычной реальности, а в сакральном мире. В заключение раздела диссертантом рассматриваются сюжетные героические архетипы (О. Ранк, Д. Кэмпбелл). Методологическое значение для исследования имеет конструкт героического мономифа – история пути Героя. Если Герой есть общекультурный образец (в том числе и политический), то мономиф это нарративная модель. Таким образом, среди феноменов «героического» диссертантом выделяется лишь феномен архаического героического мифа, который, по сути, полагается аналогичным феномену героического политического мифа.

Второй раздел «Понятие политического мифа как героической символической репрезентации политической власти» утверждает авторское определение политической мифологии России, основанное на феноменологическом подходе. Итак, феномен героической символической репрезентируемости релевантен именно сакральной политической реальности, а лидер-герой в России становится знаком осмысленной коммуникации между властью и коллективной личностью. Конституирование смысла здесь связано с феноменом политической легитимности, воспринимаемом как «настоящая» власть. Речь идет о предельной репрезентации архаического типа, когда лидер тождественен социуму. Таким образом, феноменология  политического мифа России диссертантом понимается как героическая образно-символическая репрезентация политической власти. Политическое мифотворчество, в свою очередь, представляет собой символическое конструирование сакральной политической реальности или героического смыслового мира, поскольку других архетипов «порядка» мифофеноменов (кроме героического мономифического паттерна) наукой пока не артикулировано.

Фоновым понятием для диссертанта служит категория «политическая культура», освещаемая в интерпретативной парадигме и рассматриваемая согласно семиотической концепции культуры К. Гирца как знаковый контекст или особая символическая система, координирующая политические интеракции. Отсюда политический миф это культурный комплекс героической символической репрезентации власти, придающий акцент реальности именно политической сфере. От Гирца берется и идея культурного моделирования: программа есть репрезентация или образ конструируемой реальности. Такой моделирующей программой для «упорядоченной» политической реальности России и является героический мономиф. Все смыслосодержащие политические реальности России сущностно тождественны: их конституция героецентрична (отличия касаются конфигурации конструктов).

В контексте семиотически понимаемой политической коммуникации героический политический миф это образный язык коммуникации или смысловой «код», задающий значения «тексту», который «читает» социум. Героический миф России служит семиотической моделью в обмене политическими символами потому, что архетипическое знание не создает проблемы смыслового перевода. При этом конструктивистская роль героического политического мифа состоит в символической легитимации политического порядка через смысловое отождествление его с космическим порядком, что и репрезентирует герой-властитель. А коммуникационные возможности политического мифа определяются как осмысленные символические обмены по поводу данной репрезентации. Такого рода политическая коммуникация носит однонаправленный и конструктивный характер. Данное представление в принципе соотносится с общим определением политической коммуникации А.И. Соловьева, согласно  которому это успешный, направленный и осмысленный случай инфообмена. При этом по Соловьеву, политическим критерием коммуникации служит символотворческая природа обмена, что и характеризует героический политический миф как средство передачи сообщения в контексте традиционно-архаической политической культуры России.

В третьей главе «Героический мономиф как интерпретационная схема»  мы дополняем феноменологию и политический конструктивизм мономифической методологией. Данный методологический синтез дает нам понятие российского героического политического мономифа как схемы интерпретации в двух смысловых планах: символической матрицы и политического обряда перехода.

В первом разделе «Схема пути мифогероя как символическая матрица» реконструируется семиотический ряд (линейно-дискретный код) героического мономифа как смыслового паттерна легитимации российской власти. Основные знаковые элементы или мифомотивы данного ряда символически репрезентированы архетипическими фигурами, которые представлены в мифологической феноменологии К.Г. Юнга. Согласно Юнгу, миф это особая смысловая реальность, поскольку архетипы упорядочены в понятийный контекст. Конструирование мифомира начинается с космогонической мифологемы и базовым архетипом (формой для представления) выступает архетип Младенца. Феноменология Младенца (Спасителя, Героя) представляет собой модель символической трансформации личности в контексте переживания целостности группы и репрезентации порядка (феномен индивидуации, когда самость-герой становится формой Возрождения). Таким образом, архетипика героического мифа включает следующие феномены: Герой, Возрождение, Дух, Мать, Отец, Смысл. Политический Герой/Антигерой это культурно измененная форма, символически репрезентирующая уже в пространстве политической культуры России архетип власти.

Модель героического мономифа Д. Кэмпбелла символически конструирует политический миф России (сюжетный порядок мономифа моделирует порядок политических объектов). Здесь доминирует «формула космогонического цикла»: образ повторяющегося и возрожденного мира как переход от хаоса к форме и порядку. Герой становится демиургом нового мира, а смысл его путешествия в триумфальной победе, обретении мистической силы и преображении в Спасителя. Согласно Кэмпбеллу, есть две модели мироустройства и два типа мифогероев: герой-воин и герой-император. Именно в последнем случае герой становится Отцом и Спасителем. В данной связи конструктивный  потенциал российского героического политического мифа состоит в символической победе над злом, космизации мира и открытии нового феноменального цикла, т.е. коммуникации с политическим макрокосмом.

В разделе также дается обоснование того, что героический политический мономиф является российской универсалией (что относит его к сфере политико-культурных особенностей). С одной стороны, российская власть выступает конструктором, моделирующим сказания о лидере-герое, с другой, народные архетипы власти структурно воспроизводят мифо-героический образец, служащий интерпретационной «рамкой» для «прочтения». Героический смысловой паттерн символически оформляет российский политический опыт смены власти, и образ лидера-героя носит конститутивное значение для придания качества реальности новому миру. Потому наша политическая культура и имеет склонность к «рассказыванию» истории о Герое, а образ русского мифогероя отличает архетипическое упование на силу магии (согласно Юнгу, феномен смысла в мифе производен от феномена магического).

Второй раздел «Мономиф как политический обряд перехода» экстраполирует схему Д. Кэмпбелла на политические переломные ситуации, представляющие символический круговорот профанного/сакрального. Ведущая идея раздела состоит в том, что политический мономиф в своей ритуальной ипостаси играет конститутивную роль в моделировании героического лидерства в России. В основу анализа феномена смены власти положена теория обрядов перехода А. ван Геннепа. Смысл обряда перехода в выходе из прежнего ментального мира и вхождении в новую реальность. Поскольку феномен перехода символизирует «порог», то сакральная персона вступающего в должность приобретает черты лиминальности. Феномен лиминальности лидера сопровождается его ритуальным унижением. В период инициации Герой, преодолев испытания, становится личностью высшего типа и обретает коллективное существование. Данная мифосхема «умирания/возрождения», тем самым, служит моделью для различных символических действий, понимаемых архаически (начало и космизация мира). В мифологии посвящения М. Элиаде выделяет особый сценарий героических посвящений, когда победа достигается с помощью магических средств. Элиаде подчеркивает и парадоксальную природу перехода в трансцендентный мир, ведь Герой/Правитель берет на себя ответственность за связь с Небом/Адом, что позволяет ему вернуть мир к первоначалу и открыть новый космогонический цикл. Таким образом, мифологическая ментальность отождествляет ритуал перехода и архетип трансформации.

Согласно Д. Кэмпбеллу, схема обряда перехода включает три фазы: исход, инициация, возвращение (что в диссертации проиллюстрировано примерами из путешествий политического Героя России). Исход это обряд отделения от повседневного старого мира. На первой фазе Герой слышит призыв к путешествию, получает сверхъестественную помощь от Духа и пересекает первый порог на пути в То Царство. Здесь Герой рождается заново, приобретая в лиминальной зоне магическую силу и знание. Фаза инициации вообще символизирована дорогой испытаний, а ключевой символизм  ее связан с магической помощью. В данной связи основным мифомотивом для репрезентации лидера служит победа над врагом, представляющая собой конструкт двух побед: начальной и окончательной. В нижней точке мифологического круга Герой получает ритуальную награду и вступает в мистический брак с Богиней Мира. Другим символом триумфа Героя служит воссоединение с Отцом (модель преемника) и обожествление для демиургической деятельности. Возвращение Героя есть  включение его в новый мир, т.е. возрождение. Так понимаемый политический мир не имеет конца, а лидер-герой, совершив символическое путешествие, репрезентирует космическую точку зрения на порядок и власть.

Итак, возможно интерпретировать российский героический мономиф как политический обряд перехода или элементарно-дискретный символический ряд, структурированный феноменологией перехода профанное/сакральное, отражающий архаический смысл генезиса политической власти («код возрождения»). А под ритуалом героической политической инициации понимается такое стереотипное символическое действо, семиотически конституированное обрядом перехода, которое, в свою очередь, конституирует сакральную политическую реальность в когнитивном стиле героического мономифа. Тем самым политический ритуал характеризуется сакральной сущностью, для выражения которой У. Уорнер вводит понятие «сконденсированной» символической системы с «эвокативными» символами. Данные системы устанавливают символические отношения между мертвыми и живыми, а также утверждают культ мертвых лидеров-героев. Таким образом, мотив героической битвы и жертвенности соотносится с феноменом легитимности власти. Согласно же Д. Кертцеру, современный ритуал становится образцом политического порядка, поскольку он определяет реальность. Героический мономиф России также  конституирует и репрезентирует коллективные эмоции и память в «формате» политического ритуала. Конкретной сконденсированной формой в путинской России становятся телеритуалы, конструирующие политическую реальность по образцу мифа.

В четвертой главе «Путь политического героя России как смыслонесущий конструкт» с помощью феноменологического и мономифического анализа описывается инвариантный смысловой порядок репрезентации российской власти как легитимной.

В первом разделе  «Значение змееборческого мифомотива в легитимации политической власти в России» обосновывается феноменальная распространенность экономной символической формы репрезентации российской власти как смыслонесущего конструкта. Феноменология змееборчества в России берет свое начало с прасюжета борьбы бога со змеем. Однако ведущим культурным феноменом можно считать отечественный мифо-ритуальный комплекс Георгия Победоносца, который своеобразно (в отличие от христианской парадигмы) интерпретирует подвиг святого. Построенный на основе схемы смерть/возрождение, данный героический мономиф делает акцент на магической помощи в змееборчестве и «физическом» мече как орудии военного поборничества. Народная же версия змееборчества (духовный стих о Егории Храбром) окончательно превращает христианского мученика в русского богатыря. Данная ветхозаветная схема в целом оформляет последующий политический миф: неизбежно справедливое попрание зла сакральной властью, символически репрезентированной героическим лидером. Русские былинные (Добрыня) и сказочные образы (Иван Царевич) змееборцев выступают лишь вторичными версиями модели змееборчества «георгиевского типа».  Таким образом, в диссертации утверждается базовость мифологемы борьбы для понимания и восприятия «правильной» символической конфигурации власти: святой и справедливый царь-воин должен победить змея-зло.

Св. Георгий становится символической фигурой Змееборца на государственном уровне. Феноменология же политического змееборчества прослеживается в работе со «Слова о полку Игореве», воспроизводящего прасюжет борьбы Перуна и Змея, но в контаминации с христианско-народным синкретизмом. Данный символический сплав конституирует сакральную политическую реальность архаического типа: Спаситель-триумфатор въезжает в Политический Центр и женится на царстве, что символизирует воссоединение двух начал власти. Об архаической сущности российской ментальности свидетельствует и значение  для нее образа змееборца Михаила Архангела, архистратига небесных сил в битве со злом, заканчивающейся начальной победой. Но линия змееборчества в Откровении Иоанна выведена как конструкт двух побед в контексте эсхатологического мифа. В данной парадигме строится и тоталитарный миф России, где схема полной и окончательной победы социализма дает основание для интерпретации его строительства в виде эскалации классовой борьбы. В диссертации подчеркивается доминирование мотива змееборчества в политической культуре Московского царства, конституировавшего архетипическую сакральную политическую реальность. В данной связи московский царь символически репрезентируется как герой, и мифологема победы является обоснованием «царения» (казанская победа Грозного). При этом образ героя моделируется на основе особо интерпретируемого прообраза Христа-воина с мечом, т.е. традиционного змееборца по типу Егория. Потому под основной функцией политической власти понимается воинствование ее за веру против змея-ереси, что символически оформляет исторический архетип самой русской власти. В традиционном контексте находится и другой прототип – сказочная версия, когда змееборец заключает союз с Премудростью, что служит символическим основанием для теократической власти. Таким образом, русские властители архаически сакрализуются и тем самым легитимируются через подвиг змееборчества. 

Архетипической ситуацией для змееборчества выступает война, что, как правило, актуализирует проблему перелегитимации власти. Яркий пример тому дает репрезентация Александра I как змееборца: герой, услышав зов к путешествию, пересекает первый порог (Рейн) и получает магическую помощь (богоизбранность) и поражает своего змеевидного врага, согласно предначертанию судьбы-доли. В тоталитарной России репрезентируемый образ лидера приобретает черты иконографические и основной моделью здесь служит Георгий Победоносец (в виде святого воина, поражающего змея и спасающего Революцию, изображаются Троцкий и Ленин). Помимо основной модели советская политическая культура реактуализирует и грозовую метафору (Громовержцами, грозными для врагов, репрезентируются Ленин и Сталин). Итак, сакральная политическая реальность моделируется в виде конструкта двух побед, когда Ленин низвергнул Врага, а Сталин должен уничтожить лже-Мессию (на символическую роль Антигероя был выбран Бухарин). Современную актуализацию георгиевской модели продемонстрировал и Путин, традиционно-архаически легитимировав свою президентскую власть. Таким образом, феномен смысла в российской политике инвариантно и структурно связан с феноменом змееборчества, когда святой властитель свергает врага и утверждает в пространстве политической коммуникации свою власть как «настоящую».

Во втором разделе «Мифологические инварианты политического смыслового порядка репрезентации российской власти» исследуется конструкция презентации героецентричной сакральной политической реальности в виде типичного пути героя (модель спасения мира) и политическая космогония/эсхатология (мотив творения/гибели мира). Полная схема мономифа рассматривается на примере пути тоталитарного героя. Конституция тоталитарного героического политического мономифа инвариантно образует сдвоенный символический ряд сказания о двух вождях (два путешествия и две героические инициации). В данной связи в диссертации проводится аналогия между библейским сказанием о Моисее-патриархе и его преемнике Иисусе Навине и мифе о Ленине-основателе и его продолжателе Сталине. В результате сущностной трансформации или подобия образа первообразу конструируется политическая реальность  двух Революций и двух Побед. Феноменология путешествия Героя изначально конституируется как ленинский «отрезок» пути: призыв к путешествию, магическая помощь Учения, первая победа (Октябрь), мотив жертвенности. Особенность конструкта двух путешествий в том, что Сталин копирует путь Отца-основателя, но сам Ленин уже выступает в роли Духа (отождествившись с близнецами Марксом-Энгельсом) и второй ход мифа конституируется на основании архетипической модели «учитель-ученик». Затем Сталин символически трансформируется во Второго Ленина, который обретает божественное бессмертие. На данном «отрезке» доминирует мотив героической победы, принимающей окончательный характер (Второй Октябрь). Согласно героическому мономифу, вождь-триумфатор заключает мистический брак (Слава, Родина) и становится Отцом своему народу. На этой стадии он обожествляется и превращается в героя-императора, космизирующего мир.

В диссертации проводится мысль, что культ вождей (две кампании семиотической политической пропаганды) производен от феномена мифо-символического конструирования героической реальности. Концепты «Ленин» и «Сталин» конституируют пространство политической коммуникации, что символически оформляло советскую идентичность или ментальную среду восприятия «настоящей» власти в значимых образах вождей. В результате уподобления архетипу сакрального Героя вождь становится живой иконой, Репрезентантом. Феноменология культа развивается в сторону иконографии образной репрезентации Вождя: стандартизации одежды, позы, нарушения перспективы, что визуально и вербально выражает его сакральную сущность. Согласно точки зрения диссертанта, помимо христианских интенций в основе конституции культа лежит архаическая схема мономифа как таковая, т.е. феномен двоеверия (что касается стихийной и официальной мифологизации). В целом речь идет о мифо-ритуальном комплексе Вождя, в основание которого был положен культ политического тела. На данной фазе конструирования сакральной политической реальности Ленин-кумир превращается в абстрактный архаический исток власти героического лидера. Другими словами, образ Ленина в пространстве одного коммуникативного послания сменяется сдвоенным образом, а затем образ Сталина-репрезентанта доминирует, (что подтверждается речью М.И. Калинина). Образ Сталина-победителя в Отечественной войне и установителя мировой гармонии нуждается лишь в самопрезентации: источником смыслового политического миропорядка Золотого Века является божество.

Второй инвариантный образец для феноменологического конституирования смыслового порядка репрезентации власти это модель космогонии/эсхатологии, также служащая конструктивным фактором в отношении политической реальности России. Базовым образцом легитимной власти выступает византийский император, а символическим эквивалентом сакральной реальности является Русское царство, повторяющее христианский космогонический цикл (Владимир Святой – Второй Константин, Москва – Третий Рим). Но Рим – четвертое и последнее царство, однако, образ русского эсхатологизма «светлый», поскольку Мессия-царь, побеждая зло-ересь, продлевает жизнь земного Града-Москвы. Смысл Русской революции, в данном мифологическом контексте, в повторении космогонического цикла Москвы. Таким образом, русский властитель легитимируется как защитник правильной веры. Здесь семиозис передается политическому лидеру, который становится единоличным демиургом нового мира. Так, в основании репрезентации образа Петра лежит мифомотив героической победы (победа под Полтавой повторяет подвиг Константина-победителя) и модель космогонии (например, семиотическое переворачивание порядка вызывает ассоциации с ролью демиурга). Петр I – исток бытия мира, Отец Отечества и устроитель власти. Героический образ Петра-демиурга стал мифоэталоном для легитимации власти в форме просвещенной монархии Екатерины II (разрыв с хаосом, возвращение к благому истоку и порядку Золотого Века). Таким образом, Просвещение выступает в России разновидностью героецентричной сакральной политической реальности.  В подобных схемах главное – инвариантность взаимосвязи эсхатологии и космогонии, ведь в мифе гибель старого мира означает появление героя-творца нового мира. Потому состояние хаоса при Ельцине сменилось правлением Путина-демиурга, воссоздавшего из символической пустоты государство-космос.

В пятой главе «Конструирование символической реальности героическим политическим мифом России» с помощью феноменологического и мономифического анализа описывается конструктивное значение героического архетипа и мифомодели «Герой-Враг».

В первом разделе «Героический архетип как конструктивистский эпицентр политико-символической системы России» рассматривается героецентричность конституции сакральной политической реальности России и утверждается сущностное тождество данных конкретных символических порядков. Под архетипом и первообразом, согласно К.Г. Юнгу, здесь понимается целостное единство двух противоположностей. Итак, архетип двойственен: с одной стороны, в нем явлена антитеза добра и зла (и инвариантно задается их борьба), но с другой, не менее выражена и амбивалентность, т.е. добро соприродно злу (отсюда возможность метаморфоз и «сделки с дьяволом»).

Исторический архетип русской власти представляет собой единство двух полюсов – божественной и дьявольской. Отсюда происходит антитетический феномен царения/самозванчества, артикулирующий проблему «настоящей» власти (праведной, подлинной) и самозванной (ложной, карнавальной). Таким образом, архетип русской власти выражается через героический феномен, конституирующий политическую сакральную реальность: Добро/Зло, Христос/Антихрист, Герой/Антигерой, настоящий царь/самозванец. Согласно традиционной ментальности, «самовластный» государь получает особую власть над добром и злом, т.е. высшую способность произвольно и правильно выбрать между ними. При этом властитель был ориентирован и на борьбу со злом и мог творить зло во имя добра. Так, Иван Грозный репрезентировал себя как «настоящего» Героя-Христа с мечом (амбивалентным символом, положительно направленным против зла и на поддержание мира), возвышающегося над сакральной реальностью. И конструктивные образцы мифо-героической формы русского властителя вообще конституируются в московском средневековье (христианский царь и дьявол одновременно). Смысл такой символической образности в архаической нерасчлененности добра и зла и он противоположен принципу дуализма начал.

Подобный синкретизм добра и зла берет истоки в архаическом космогоническом мифе и фольклорном мотиве взаимосвязи Бога и Дьявола (их сотворчество и товарищество в мире). В мифе прототипом зла выступает змеевидная фигура. Если в христианской традиции, с ее моральной антитезой, змей символизирует Дьявола, то архаический змей воплощает и добро и зло одновременно. Возможность таких противоположных толкований отражает и грозовой миф с его метаморфозой возрождения. В русской волшебной сказке герой, совершая евхаристию от зла, приобретает тем самым мистическую власть и трансформируется. А славянский концепт божественного начала носит характер синкретической двойственности, не противопоставляя фигуры Добра и Зла. Итак, архаический герой сопричастен злому началу и ассимилирует с образом змея. В итоге базовая мифологема борьбы добра и зла лежит в основании конституции единого миропорядка и данная «осевая» конструкция есть архаический способ целостного представления о реальности. Потому наряду с манихейским черно-белым мышлением конститутивную роль в оформлении мира играет символизм трехчленной цветовой классификации, описанной В. Тэрнером. Если белое символизирует благо, а черное – зло, то красное – амбивалентно, это и добро и зло одновременно. Кроме того, в ритуальном контексте черное символизирует ритуальную смерть и возрождение, а пару белому образует красное. В работе делается вывод, что традиционным цветовым архетипом русской власти выступает амбивалентный красно-белый лидер (Грозный, Ленин, Путин), змееборец и попечитель, хотя идеалом остается сакральный Белый царь и герой-император (Сталин).

Таким образом, героический архетип это сущностная политическая целостность, включающая Героя и Антигероя, Добро и Зло. Согласно Юнгу, Антигероем в мифе выступает Трикстер или архетип Тени, злой двойник Героя. Потому героизм (Добро) предполагает героическую Тень, но и задает борьбу со Злом. Отсюда мир света нельзя конституировать без царства тьмы или смехового антимира, где правит шут-самозванец. Суть подобного феномена в героической инициации «настоящего» царя и переопределении ценностного аспекта политической реальности (роль Жириновского-шута в выборах президента). Другими словами, амбивалентный правитель может восприниматься как Христос или Антихрист, но, тем не менее, он репрезентирует и символизирует единый мир политики России.

Второй раздел «Моделирующая роль политического конструкта «Герой-Враг» описывает конститутивное значение данной мифомодели в отношении феномена коллективной идентичности архаического типа и репрезентативность лидера-героя в виду конструирования политической реальности как сакрального целого. Ментальные образы мы/они и герой/враг относительны, т.е. без врага нет героя и наоборот. По К. Шмитту, именно оппозиция друг/враг задает способ бытия политического, а смысл «врага» в его интенсивной чуждости. Итак, понятие врага связано с феноменом «чужого», который и конституирует представление о границе «своего» мира. То есть значение данного символотворчества в российской политической культуре в репрезентации ценности общего мира и мифологизации феномена бинарной антитезы в виде символических фигур (Герой/Враг, Добро/Зло). При этом бинарная оппозиция может переходить в троичную классификацию («перековка чуждых элементов»), но возможен и обратный процесс конструирования антитетичной картины мира. Вообще «осмысленный» чужой в традиционно-архаической культуре России трансформируется во Врага в контексте ситуации смены власти и героической репрезентации лидера. В таком политическом конструктивизме большую роль играет «отзеркаленная» символика пространства: формируемая внутренняя героическая иерархическая конституция (царство света) опрокидывается вовне хтоническим антипорядком (царство тьмы).

В диссертации исследуется конструкция сложной героической системы на примере тоталитарного политического мифа в «формате» двух сказаний: о Сталине-герое и стране героев. В данной связи Сталин репрезентируется как архистратиг армии добра, сама же армия делится на «армию труда» и «Красной Армии героев». Политическое конструирование мифологической реальности проявляется в том, что именно свыше приказано быть героями, и в тоталитарном сказании вообще доминирует мифологема героической жертвенности. Образ Победы при этом конституируется как репрезентация космизации хаоса, и смысл ее состоит в копировании изначального героического архетипа. Иконическими репрезентантами «своего» выступают парные мифоконструкции «Вождь» и «Родина», служащие для архаической коллективной идентификации. Обычный же герой действует как одержимое божественной энергией вождя существо, отождествляясь тем самым и с ценностями коллектива. Героическая структура сакральной политической реальности иерархична и ее феноменальная конституция представлена армией добра во главе с Генералиссимусом, а цвет ее составляют Герои Советского Союза. Другими словами, после героя-лидера второй ярус занимают героические полубоги (типа К.Е. Ворошилова), а третий массовый слой составляют героические «простые» люди (типа летчика А. Ляпидевского). Итак, «настоящий советский человек» – потенциальный и актуальный герой, прошедший инициацию по образцу героического архетипа и ведущий битву за Родину по примеру Вождя. Сущность коллективного советского героизма репрезентирует и политический феномен городов-героев, среди которых особо значимы города Ленина и Сталина. Здесь проводятся символические параллели с начальной победой змееборцев-вождей: Октябрь и оборона Царицына. Все повествование опять же строится на копировании архетипа: первая/вторая оборона города, повторение личного подвига. Таким образом, город-герой представляет собой мифологическую совокупность людей-героев. Военное героетворчество было дискурсивно подготовлено таким феноменом как соцреализм, смысловым ядром которого стала героика труда. И конструктором данной мифореальности выступил Сталин, оформивший своими речами стахановского движение. Таким образом, российский мономиф конструирует всеобъемлющую героическую сакральную реальность, синтезирующую политический и повседневный миры. Смыслонесущей символической формой ее выступает политический Герой, а конструктивной основой – героическое отождествление народа с вождем.

В работе подчеркивается, что конструирование «своей» реальности начинается с обозначения «врага», чей образ играет конститутивную роль в оформлении самой модели «Герой-Враг». В традиционном российском сознании образ врага конституирован архетипически: зло в виде змея (звериная форма символизирует искажение человеческой сути) и феноменология Антихриста как предводителя сил зла. Выделяются два типа врагов: внешний враг, выступающий в двух образах (змея и льва), тогда как внутренний враг –  всегда змей. Сам феномен врага характеризуется постоянством и инвариантным противостоянием герою. Конструкт «враги» в тоталитарном политическом мифе образуют антагонисты изначальных героев Революции, феноменологические типы, репрезентирующие политическое зло. В советской политической культуре вообще преобладающей становится бинарная модель мышления и конструируется антитетическая сакральная политическая реальность. В репрезентации власти проводится граница между героями и врагами, добром и злом и данные бинарные пары образов становятся интерпретационной рамкой в политической классификации мира. Готовые мифо-политические ориентиры того времени содержат пропагандистские штампы (плакатное конструирование реальности). Несмотря на разнообразие стилей репрезентации врагов (карикатурный, типологизация как конструирование политически «верного» образа, обесчеловечивание), символическая форма архаического змея-зла доминирует, что относится и к фашизму-злу. Таким образом, моделирующая роль политического конструкта «Герой-Враг» проявляется в конституировании биполярного образа мира, но конфигурация  сакральной политической реальности остается героецентричной, поскольку иерархия героев «подвешивается» к высшему божественному символу – Герою героев, а отзеркаленный мир зла «прикрепляется» к архаическому змею-Злу. И особенность отечественной политической культуры состоит в конструктивности подобной модели идентификации политического целого, а также базовости мифологемы героической победы для легитимации власти.

В шестой главе «Героический миф как постсовременная политтехнология» обозначается роль героического мифа в конструировании виртуальной политической реальности и в качестве эффективной политтехнологии рассматривается героический брендинг.

В первом разделе «Конструирование виртуальной политической реальности» проводится аналогия между символическим конструированием реальности и виртуализацией политики. Тем самым речь идет о феноменальном характере постсовременной политической реальности вообще. В этом мире образов, не отражающем объективной действительности, отношение коммуникации образуют воспринимающие зрители и лидерские репрезентации, олицетворяющие «стили жизни» (например, когнитивный стиль героического мономифа, конституирующий сакральную политическую реальность). Конструирование подобной виртуальной политики было характерно и для модернистского общества России (мифомир пропагандистских героических образов). В данном контексте героический российский мономиф правомерно рассматривать как эффективную и традиционную технологию легитимации власти (технику «символического кодирования»). Постмодерн же отличается именно виртуальными информационными технологиями, т.е. сам способ передачи информации становится виртуальным. При этом СМК моделируют гиперреальность и преобладает символический массовый способ коммуницирования (Ж. Бодрийяр). В инфоэпоху возникает и медиакратия, конституирующая политическую реальность как медиапроцесс, что в России использует государство для самолегитимации (А.И. Соловьев). Таким образом, под виртуальной реальностью в работе понимается искусственно созданное пространство симулякров, знаков, придающих особый онтологический статус реальности. В политической гиперреальности знаки-симулякры выступают собственными образцами и реферируют сами себя, т.е. имеют замкнутое феноменальное бытие. Другими словами перед нами виртуальный аналог политических интеракций (отношения лидер/последователи), когда симулякры (политические имиджи) вступают в отношения друг с другом. В диссертации делается вывод, что героический виртуальный мир и в постсовременности не утрачивает смысла, поскольку он входит в структуру бытия политического как легитимирующий феномен (конструирование Путиным героической реальности).

Итак, политическое знание принимается реципиентами-зрителями за действительность, тем самым очевиден конструктивно-когнитивный характер политически моделируемой виртуальной реальности. Героический мономиф в данной связи и выступает когнитивной моделью или смысловой рамкой. Центральными символами в пространстве политической коммуникации России остаются образные репрезентации власти. Значит, искусственный мифоконструкт или симулятивный образ оказывается релевантно присущим постсовременной феноменологии коммуникации. В данном феноменальном контексте лидер является рупором смысла, переоформляя границы реальности с позиции коллективно одобренных ее конструкций (С.П. Бэйт). Среди лидерских имиджей героический имидж обладает не только эстетическим превосходством «хорошей» истории, но и технологическим преимуществом «изображения» смысла. Таким образом, основной формой и способом репрезентации политического лидера является имидж, доминирующий симулякр в пространстве виртуальной политической реальности. Политический имидж это искусственно сконструированный образ в целях однонаправленной коммуникации, а героический имидж лидера – смыслонесущее послание такого рода. Политические имиджи лидеров имеют особую онтологию – позиционирование, отличие друг от друга. А феномен политического лидерства это опять же центральный политический конструкт, конституированный с помощью имиджевых технологий. Среди практик мифотворчества и лидерства в постсовременности особо выделяются телегенные коммуникации (телеритуал героической инициации, телерепрезентация героя). Сегодня имидж лидера не только смыслонесущая форма для репрезентации, но и коммуникативный стиль, т.е. «правильный» образ. К таким «правильным упаковкам» относится в России героический имидж лидера, структурирующий сакральную реальность. В пространстве сегодняшней виртуальной политической реальности именно симулякры-имиджи репрезентируют феномен смысла, а поле легитимации предстает в виде лидерских брендов (традиционной лидерской маркой для России остается стиль героической репрезентации). Таким образом, адекватное представление о формировании эффективного имиджа лидера включает стилевую репрезентацию и конструирование марки. То есть лидер сам должен конструироваться в виде марки и героический лидер отвечает данному постсовременному маркетинговому постулату.

Второй раздел «Героический образ лидера в символическом пространстве постсовременной российской политики» подчеркивает, что наиболее эффективным брендом в ситуации смены российской власти является Герой, а релевантной стратегией позиционирования – героическая символическая репрезентация. В целом в разделе утверждается, что продвижение героического имиджа лидера с помощью СМК сводится к брендингу данного образа, сконструированного на основе значимой «позиции» в политическом сознании россиян. Под позиционированием здесь пронимается конструирование релевантной реальности восприятия лидера-товара (для восприятия власти как легитимной требуется создание героической политической реальности). Итак, коммуникативно-медийное бытие героического имиджа лидера в символическом пространстве есть архетипический брендинг. В данной связи М. Марк и К. Пирсон выделяют двенадцать архетипов, систематизированных согласно схеме героического путешествия: архетипы начальной стадии, архетипы превращения и архетипы возвращения. Перед нами ряд универсальных матриц для конструирования реальности восприятия политического товара или двенадцать способов брендинга. При коммуникации потребитель общается именно с брендом, поскольку тот (к примеру, Герой) отвечает глубинной мотивации. Таким образом, под архетипическим брендингом понимается система управления значением. Политический брендинг это политическое конструирование марки или комплекса символических значений, управляющего однонаправленной осмысленной коммуникацией. Политические лидеры-бренды успешны и понятны в силу релевантности их рекламных историй архетипическим значениям (Вашингтон, Кеннеди). В целом же речь в разделе идет о виртуальной реальности или идеальном политическом мире сконструированных брендов. В этом воображаемом мире лидер-символ как продукт брендинга выполняет медиативную функцию между мотивационной сферой и продажей политического товара.

Архетипический бренд политика это тотальная концепция или смысловая замкнутая целостность. К таким смыслонесущим виртуальным телам относятся и героические бренды, а бренды-иконы всегда архетипичны (Ленин, Че Гевара). Политическое конструирование архетипического образа вообще происходит за счет активизации ассоциативного мышления посредством СМИ. При этом смысл истории важен и для постсовременного человека, а феномен сакральности конституируется маркетингом как таковым. Для успешности бренда лидер должен идентифицировать свою архетипическую сущность и не отступать от занятой образной позиции. Так, для легитимирующего эффекта в России релевантно оформление героического бренда. На почве российской политической культуры в коммуникативной практике прижились два архетипа – Герой (Змееборец) и Правитель (Император). Герою противостоит Бунтарь или Шут. Конституирование смысла героического действия в рекламной истории, по сути, совпадает с конструктом пути Героя. Таким образом, в работе утверждается эффективность архетипического маркетинга, который учитывает желание потребителя получить недостающее за счет идентификации с архетипическим брендом: Змееборец преодолевает препятствия, Правитель берет под контроль ситуацию. Эффективность же подобного маркетинга состоит в том, что лидер, использующий архетип для конструирования имиджа, всегда «проданный» товар.

Мир мифа и мир политических имиджей сегодня синтезируются в единое символическое пространство. При этом именно миф конституирует имиджи и составляет глубинную основу рекламной коммуникации. А имидж политического лидера в своих структурных характеристиках совпадает с образом героя. Для репрезентации лидера имеет значение стратегический имидж (конструируемый командой) и объективный (закрепленный в сознании), который и подвергается воздействию стратегической модели. Имидж лидера, в данной связи, рассматривается как симулякр, искусственно сконструированный образ. То есть здесь важен не ценностный (правда/ложь), но технологический (эффективность) взгляд на имидж. В деле же эффективности главное – управление маркетингом. В управляемом политическом маркетинге России коммуникации персонализированы: имидж лидера становится маркой товара (страны, партии). Конструирование имиджа, основанного на архетипе, дает эффект брендинга вообще, а героический архетип (Герой/Шут, Правитель) побеждает в борьбе за управление значениями в России (Путин, Жириновский, Лужков). Технологическая сторона конструирования легитимности президента как референтной фигуры российской политики сводится к коммуникативной методике «персональной марки» (Ж. Сегела), когда лидер выражает подлинные культурно ценные значения. Таким образом, политический имидж и политический миф относятся к миру воображаемого, креативной стороне ментального конструирования. При этом конституирование имиджа героя представляет собой  целенаправленное формирование представлений с помощью транслирования интерпретационной схемы героического мономифа. Именно посредничество имиджа в публичной сфере придает героическому миру эффект реальности, воспринимаемой и сегодня как образ лучшей объективной действительности.

В Заключении подводятся итоги исследования.

Список публикаций по теме диссертации

а) монографии:

  1. Щербинин А.И., Щербинина Н.Г. Политический мир России. Томск: Водолей, 1996. (15,12 п.л.) (авторских –10 п.л.).
  2. Щербинина Н.Г. Героический миф тоталитарной России. Томск: Позитив, 1998. 103 с. (6,5 п.л.).
  3. Щербинина Н.Г. Герой и антигерой в политике России. М., Весь мир, 2002. 114 с. (7,25 п.л.).

б) статьи в журналах, в которых рекомендуется публикация основных результатов диссертаций на соискание ученой степени доктора наук

  1. Российское сегментарное общество как основа коллективистских политико-культурных традиций // Вестник Московского университета. Сер. 12. Политические науки. 1996. № 1. С. 72-86;  № 2. С. 46-55. (2,1 п.л.)
  2. Архаика в российской политической культуре // Полис. 1997. № 5. С. 127-139. (1,6 п.л.)
  3. Политологические спецкурсы и научная работа преподавателя / Проблемы преподавания политических наук («Круглый стол» СО АПН и НП «Редакция журнала «Полис» в Новосибирске») // Полис. 1997. № 6. С. 126-128. (0,3 п.л.)
  4. Политика и миф // Вестник Московского университета. Сер. 12. Политические науки. 1998. № 2. С. 43-54. (0,9 п.л.)
  5. «Герой» воспетый (Политологический анализ песен о Сталине) // Полис. 1998. № 6. С. 103-112. (1,3 п.л.)
  6. Состояние и перспективы развития политологии в России (Опрос журнала «Полис» среди политологов: первые ответы) // Полис. 2000. № 1. (соавт.) С. 142-160. (0,05 п.л.)
  7. Цветовая классификация политических лидеров России, или Лидер белый, красный и черный // Полис. 2000. № 4. С. 94-104. (1,5 п.л.)

в) работы, опубликованные в материалах всероссийских и международных конференций, сборниках статей и коллективных монографиях

  1. Миф о «гражданственности» // Становление гражданского общества: возможности, проблемы, перспективы (опыт Томской области). Материалы научно-практической конференции. Томск, 1997. С. 48-52. (0,3 п.л.)
  2. Политологические спецкурсы и научная работа преподавателя («Круглый стол» СО АПН и НП «Редакция журнала «Полис» в Новосибирске») //«Университетская политология России». Сб. статей. М.: «Полис», 1999. С. 193-195. (0,3 п.л.)
  3. Тоталитарный миф о вождях // Тоталитаризм и тоталитарное сознание. Вып. 2. Томск: Томский областной антифашистский комитет, 1998. С. 119-124. (0,3 п.л.)
  4. Мифологические основы восприятия политического лидера в современной России // Современная Россия: власть, общество, политическая наука. Материалы первого Всероссийского конгресса политологов.  Т. Ш. М., 1999. С. 179-182. (0,2 п.л.)
  5. Триумф мифологического героя как фактор тоталитарной ментальности в России // Тоталитаризм и тоталитарное сознание. Вып. 3. Томск: Томский областной антифашистский комитет, 2000. С. 116-121. (0,3 п.л.)
  6. Эффективные избирательные технологии в ситуации реального выбора: региональный опыт // Россия. Политические вызовы XXI века. Второй всероссийский конгресс политологов. М.: РОССПЭН, 2002. С. 303-306. (0,3 п.л.)
  7. Мифологический компонент регионального избирательного процесса  // Куда идет Россия?.. Власть, общество, личность / Под общ. ред. Т.И.Заславской. Международный симпозиум. М., 2000. С. 217-221. (0,3 п.л.)
  8. Квазипартийность как феномен оппозиционности (на примере избирательной кампании в Томскую городскую думу) // Дневник Алтайской школы политических исследований. № 13/14. Современная Россия и мир: альтернативы развития. Республика Алтай и реформы в экономике и федеративном устройстве России. Материалы науч.-практ. конф. / Под ред. проф. Ю.Г. Чернышова. Барнаул: изд-во «Азбука», 2001. С. 323-328 (соавт. А.И. Щербинин). (авторских - 0,2 п.л.)
  9. Эффективный политический имидж: между теорией и практикой // Материалы. I съезд специалистов Сибири и Дальнего Востока по связям с общественностью. Томск, 2001. С. 132-136. (0,2 п.л.)
  10. «Гражданин» как символ нового общества // Формирование гражданского общества в российских регионах: Сб. материалов росс. семинара / Ред. проф. А.И. Щербинин. Томск: Изд-во Томск. ун-та, 2003. С. 22-26. (0,25 п.л.)
  11. «Теории политического лидерства» как политологическая дисциплина // Университ. соц.-экон. образование: связь с наукой и новые методики препод.: Мат. науч.-практ. конф. / Ред. В.И Канов, М.П. Завьялова, Г.Е. Дунаевский. Томск: ТГУ, 2004. С. 79-81. (0,15 п.л.)
  12. Ценности и политика // Микрополитика. Субъективные аспекты политического процесса в России. М.: Современные тетради, 2004. С.17-19. (0,3 п.л.)
  13. Осмысление средневекового государства на Руси через идеал праведного правителя // Вызовы времени и православные традиции. Материалы XV Духовно-исторических чтений в честь святых равноапостольных Кирилла и Мефодия. Томск: Изд-во Томского ЦНТИ, 2005. С.186-191. (0,3 п.л.)
  14. Христианские корни образа русского властителя-змееборца // Традиционные русские духовные ценности в общественной жизни и государственной политике. Материалы XVI Духовно-исторических чтений в честь святых равноапостольных Кирилла и Мефодия. Томск: Б.и., 2007. С. 98-101. (0,2 п.л.)
  15. Будущее Томской области // Томский регион в начале XXI века: опыт социально-политического сценирования / ред. А.Е. Чирикова, Е.Б. Шестопал. Томск: Изд-во Том.ун-та, 2008. С. 265-273. (Соавт. О.М. Нужная. Лично – С. 266-272.). (авторских - 0,4 п.л.)
  16. Коммуникационная роль современного политического мифа // Политическая психология, культура и коммуникация. М.: Российская ассоциация политической науки (РАПН); Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008. С.306-316. (0,4 п.л.)

г) статьи в научных журналах

  1. Эффективные избирательные технологии в ситуации реального выбора: региональный опыт // Политический маркетинг. 2000. № 4. С.15-20. (0,3 п.л.)
  2. Она же. // Дайджест-маркетинг. 2000. №1. С.63-65. (0,3 п.л.)
  3. Градоначальник «умного города» или томские политические приколы // Политический маркетинг. 2000. № 11. С.10-15. (0,3 п.л.)
  4. Эффективный политический имидж: между теорией и практикой //  Политический маркетинг. 2001. № 12. С. 54-58. (0,2 п.л.)
  5. Ценностный подход к политике // Политический маркетинг. 2003. № 5. С.15-22. (0,4 п.л.)
  6. Ценности, миф и лидер как символические политические формы // Проблемы политических ценностей в условиях трансформации режима: Научн. ежегодник Томского МИОН-2003 / Ред. А.И. Щербинин. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2004. С. 6-46. (1,8 п.л.)
  7. Эффективные избирательные технологии в ситуации реального выбора: региональный опыт // Политический маркетинг. 2008. №2. С.58-62. (0,3 п.л.)
  8. Символическое конструирование мифо-героической политической реальности России // Вестник Томского государственного университета. Философия, социология, политология. 2008. № 2 (3). С. 18-37. (1,4 п.л.)

д) учебно-методические работы

    • Теории политического лидерства: Учебное пособие. М.: Весь мир, 2004. 182 с. (11,5 п.л.).
    • Политический миф России. Курс лекций. Томск: Пеленг, 1997. 95 с. (4,64 п.л.).
    • Политический миф России. Курс лекций. 2-е изд., испр. Томск: Изд-во Томск. гос. ун-та, 2002. 96 с. (6,5 п.л.)
    • Теория элит и бюрократии (программа курса) // Политология. Программы авторских курсов / Под ред. докт. полит. наук А.И. Щербинина. Томск: Изд. центр «Графика», 2000. С. 4-24. (0,3 п.л.)
    • Политический менеджмент (программа курса) // Политология. Программы авторских курсов / Под ред. докт. полит. наук А.И. Щербинина. Томск: Изд. центр «Графика», 2000. С. 65-75. (0,2 п.л.)
    • История отечественной политической мысли (X – первая четверть XIX вв.). Программа и учебно-методические материалы. Томск, 2002. 18 с. (0,3 п.л.)
    • Прикладная политология: Хрестоматия / ред. и составитель. Томск: Б.и., 2002. 126 с. (7 п.л.) (соавт. Щербинин А.И., Агишева О.В. и др.). (авторских - 3 п.л.)
    • Теории политического лидерства. Программа курса // Новации в политологическом образовании. Программы курсов. М.: КДУ, 2003. С. 250-256. (0,45 п.л.)
    • Лидеры ХХ века: Хрестоматия / ред. и составитель. Томск: dart, 2007. 106 с. (10 п.л.).





© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.