WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Политическая свобода: проблема формирования дискурсивного пространства в Модерне

Автореферат докторской диссертации по политике

 

Мюрберг Ирина Игоревна

Политическая свобода: проблема формирования дискурсивного пространства в Модерне

Специальность 23.00.01 – теория политики, история и методология политической науки

А в т о р е ф е р а т

диссертации на соискание ученой степени

доктора политических наук

Москва

2011


Работа выполнена в секторе истории политической философии

Института философии РАН

Официальные оппоненты:

Доктор политических наук, профессор

Ильин М.В.

Доктор политических наук, профессор

Бойцова О.Ю.

Доктор философских наук, профессор

Махлин В.Л.

Ведущая организация:                             Московский государственный институт международных отношений (Университет) МИД Российской Федерации

Защита состоится 28 июня 2011г. в 16.00 на заседании диссертационного совета  Д.002.015.05 в Институте философии РАН по адресу: 119991, г.Москва, ул.Волхонка, д. 14, стр. 5.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке ИФ РАН

Автореферат разослан

Ученый секретарь

диссертационного совета


Общая характеристика работы

Актуальность темы Новое время не случайно называют эпохой Свободы: раннеевропейский Модерн сделал свободу важнейшей политико-этической добродетелью, таковой она остается и поныне. Политическому восхождению свободы сопутствовал также другой соизмеримый с ним по важности процесс: занятие политикой стало постепенно утрачивать прежний элитарный характер и, в эпоху революций, достигло максимальной степени демократизации. В настоящее время политическая свобода Модерна –  как теория и как практика - представляет собой в высшей степени неоднозначное, многоплановое и противоречивое явление, область приложения талантов многих и многих умов современности. Отечественная политическая мысль находится в этом плане в сравнительно невыгодном положении: 70-летнее пребывание в условиях идеологического «карантина», не отбившее у нас вкуса к свободе, вместе с тем, обусловило заметное сужение теоретического кругозора как профессиональных теоретиков, так и потенциальных практиков политической свободы.

В частности, до сих пор остается теоретически неотрефлексированной та непропорционально большая роль, которая отводилась советской версией марксизма т.н. коллективистской свободе; относительно этой последней утверждалось, что она составляет реальную альтернативу «буржуазному индивидуализму». Идеология коллективизма создает для отечественного восприятия многозначности политической свободы одно из тех затруднений, которое не устраняется простой заменой знаков – с плюса на минус и наоборот. Дело в том, что проблема, олицетворяемая исторически эволюционирующими буржуазно-индивидуалистическими теориями свободы, все так же реальна в наше время, как реален факт существования в современной политической мысли холистически-коллективистских (главным образом, коммунитаристских) способов критики их. Но не в рамках этой частной оппозиции, а в пространстве, образованном всем богатством сегодняшних практик свободы - и современным теоретическим дискурсом свободы как составной частью этих практик - обретают свое актуальное разрешение теоретические коллизии такого уровня.

В целом, в условиях нередуцируемого многообразия способов делания политики, первоочередное значение обретает перспектива вхождения в пространство политического дискурса, овладения его методами и всем объемом необходимых для этой цели знаний. В этом контексте задача адекватного владения проблематикой, заключенной в пространстве дискурса современной свободы, видится нам одним из императивов модернизирующейся отечественной политической теории.

Степень разработанности проблемы В исследовании автор опирается на теоретические разработки тех из отечественных специалистов в области современной политической теории, работы которых сознательно преследуют цель модернизации политического знания в России. Имеется в виду теоретический вклад таких исследователей как И.К.Пантин, Б.Г.Капустин, М.В.Ильин, Т.А.Алексеева, А.А.Филиппов, В.С.Малахов, В.Г.Федотова, О.Ю.Малинова, И.А.Ерохов, Бойцова О.Ю. .

Говоря об отечественном вкладе непосредственно к теорию политической свободы, необходимо отметить, что первые публикации на эту тему, нацеленные на возрождение в нашей стране традиций политико-философской культуры исследования, появились уже в середине 90-х годов прошлого века Самые ранние опыты разработки проблемы свободы применительно к новым социально-политическим условиям, равно как и первые попытки популяризации современных западных концепций политической свободы, в первую очередь связаны с именами Б.Г.Капустина, М.М.Федоровой, М.А.Абрамова .

Помимо работ названных авторов, несомненно достойны упоминания отечественные публикации начала XXI в., содержащие углубленный философский анализ понятия свободы и ставшие образцом современных  этико-философских подходов к ныне существующим теориям. Сюда относятся исследования В.М.Межуева о сущностной взаимосвязи понятий «свобода» и «культура», работы Э.Ю.Соловьева, А.А.Гусейнова, П.П.Гайденко, А.А.Столярова .

Обращаясь к современным западным исследованиям, отметим, что философски наиболее релевантными теме настоящего исследования являются, с одной стороны, развиваемые И.Берлиным и Й.Шумпетером идеи о важности для свободы Модерна принципов ценностного плюрализма (этим принципам созвучно понятие «плюриверсума» К.Шмитта), а с другой, положения Х.Арендт о «совпадении» свободы и политики и о том, что политическая свобода в первую очередь являет себя в действии . Кроме того, существенным значением для сегодняшних дискуссий в области теории свободы обладает предложенное И.Берлиным понимание позитивной и негативной свобод: осуществленный им анализ стал в настоящее время исходным пунктом целой серии работ, из авторов следует упомянуть здесь Г.Руджеро, Дж.МакКеллэма, К.Скиннера . Необходимо отметить также, что отнюдь не все теоретически значимые публикации о свободе работают на упрочение политических позиций либерализма: заметный вклад в теорию свободы на протяжении ХХ века вносили, в частности, мыслители консервативной политической ориентации (ярким примером являются в этом отношении идеи М. Оукшота ).

Чрезвычайное разнообразие идей и подходов, характеризующее современные зарубежные исследования политической свободы, позволяет вместе с тем выделить ряд школ и направлений, образующих на сегодняшний день тот концептуальный мейнстрим, наличие которого и создает опорные точки для дискурса современной свободы. Так, большое значение имела в этом смысле начатая в 20-е годы ХХ в. в рамках осмысления марксистского идейного наследия дискуссия «гуманистов» (Д.Лукач, К.Корш) и «структуралистов» (Л.Альтюсер, М.Фуко, в наше время - А.Бадью). Позже вклад постмарксизма в разработку концепции политической свободы был дополнен критическими подходами Франкфуртской школы (М.Хоркхаймер, Т.Адорно, Э.Фромм, Г.Маркузе, Ю.Хабермас); своеобразное развитие получила тема свободы в творчестве экзистенциалистов (Ж.-П.Сартр, А.Камю), в особенности, у С.Киркегора.

В последней трети ХХ в. на первый план вышли новые теоретические направления. Речь идет о таких школах, как развивающаяся в русле кантианского понимания свободы делиберативная либеральная теория Дж.Ролза, Р.Дворкина, Ю.Хабермаса ; названной деонтологической концепции как главному на сегодняшний день воплощению индивидуалистического понимания свободы противостоит коммунитаристская теория, представленная именами Ч.Тейлора, М. Уолцера, М.Сендела, У.Кимлики . Определенное развитие получает заложенная британским утилитаризмом традиция «квантификации» свободы (А.Сен, Й.Картер, М.ван Хеес, Р.Сагден) . На фоне этого многообразия направлений особого внимания, с точки зрения настоящего исследования, заслуживает концептуальный подход к проблеме политической свободы, развиваемый такими представителями современной агонистической теории, как Ш.Муфф и Э.Лаклау .

Предмет исследования составляет выявление элементов единого дискурсивного пространства, установление значимых связей между, с одной стороны, имеющимися теоретическими позициями, а с другой, теми срезами действительности, где на сегодняшний день не удается обнаружить ничего, кроме хаотичных столкновений «политических акторов». Реализация общей цели исследования (цели обустройства дискурсивного пространства современной политической свободы) связана с решением следующих трех задач:

  1. Определение основных типов политической свободы Модерна. Речь идет о двух принципиально разных и, вместе с тем, исторически взаимосвязанных типологиях. Первая, ведущая свое существование в Модерне примерно от Т.Гоббса, предписывает исследователям классическое деление имеющихся пониманий свободы на позитивные и негативные концепции. Вторая, возникшая  позже, с началом институционализации в политике принципов свободы, фактически отождествляет понятие политической свободы и либерализма. В последнем случае типология практически занимается описанием как исторически сформировавшихся, так и продолжающих складываться «либерализмов». Очевидно, что две столь разные типологии по сути относятся к непересекающимся между собой отраслям политического знания. Парадокс, однако, заключен в том, что эти теоретически далекие способы упорядочения имеющихся знаний о «политическом», в реальной истории последних двух столетий находились в отношениях самого непосредственного взаимовлияния - факт, ставший одним из объектов изучения в представляемом исследовании.
  2. Анализ исторически сложившихся практик свободы через призму понятия «политического». Таким образом, знакомство с имеющимися типологиями привело к выводу о целесообразности рассмотрения  действующих в современной политике «образов свободы» в более тесной привязке к тем конкретным властным конфигурациям, в которые откристаллизовались наблюдаемые с XIX в. известные всем политические движения освобождения. Опыт такого анализа (в центре его, естественно, находился процесс эволюции либерализма – в нашем случае, классического, британского) привел к уточнению – под углом исследования свободы – возникшего в начале ХХ в. понятия «политического»: последнее стало замыкать собой пространство стихийно демократизирующихся политических практик, которые все более утрачивают связь с институционально-процедурным «скелетом» официальной политики. Именно представление о  «пространстве политического» сыграло в настоящем исследовании роль методологически ключевого понятия, позволившего определить дискурсивный характер современной политической свободы, уловить подвижность ее пространственно-временных границ.
  3. Описание способа интеграции дискурса свободы в современную политическую теорию. Говоря о «пространстве политического» как совокупности наличных политических практик, далеко выходящих за рамки привычных институциональных образов политики, предлагаемое исследование акцентирует внимание на том факте, что современная политическая свобода в принципе не может быть редуцирована к политическим институтам – с тем, однако, уточнением, что применительно к подлинным событийным контекстам норму политической жизни составляет периодически возникающая ситуация, когда за осуществление практик свободы реально отвечают те или иные формальные политические инстанции. Динамика схождения и расхождения практик политической свободы и ее институциональных обличий наиболее адекватно отслеживается при помощи принципов агонистической модели Лаклау-Муфф, согласно которой нормой политического отношения является не консенсус, а противостояние разных позиций. При этом указанная модель проводит различие между политическим соперничеством и враждой, настаивая на нормативном смысле выдвигаемой этой моделью задачи трансформации антагонизма в агонизм.

Описанная динамика политического отношения позволяет сделать вывод, что современным практикам свободы в любом случае адекватна позиция неприятия фазы, известной как «покоящееся господство». Последнее, однако, представляет собой состояние, столь же неизбежное (и политически целесообразное), как и противоположный по направленности процесс смены «политических парадигм».  Таким образом, агонистическая методология исходит из представления о «мерцании» свободы в политическом процессе.

Методологические основания  Реализуемый в диссертации набор методологических ценностей, идей и процедур (все то, что охватывается понятием «методологическая установка» ) в основном следует отнести к методологическим средствам постмодерна. Стремление к освобождению от авторитета сложившихся форм знания, характерное для критических методов разных эпох, в ситуации постмодерна обретает системную завершенность; как писал М.Фуко, ожидание другого мира распространяется субъектом действия  (в данном случае, практически-познавательного) также и на самого себя, обретая форму готовности быть совершенно другим в новом мире. Специфику этой методологии можно проиллюстрировать следующим сравнением: если понимать политологию только как науку, то принцип единства теории и практики остается для нее незыблемым в своей фундаментальности. В то же время, для политологии как разновидности философского освоения мира имплицируемый этим принципом идеал соответствия теоретических утверждений эмпирическим фактам оказывается лишенным смысла; в частности, факт политический рассматривается современной философией как сконструированный, т.е. заведомо несущий в себе некий комплекс установок. Иными словами, изначальная цель достижения единства теории и практики подвергается здесь  проблематизации и выглядит уже как задача поиска новых концептуальных опосредований, например, между фактами и ценностями. Отсюда потребность современного политического знания в нетрадиционном методологическом инструментарии.

Соответственно сказанному, важнейшей методологической процедурой постмодерна следует считать деконструкцию , в составе которой выделяется ряд специфических методов, таких как археологизация знания и критический дискурсивный анализ. Явившись порождением «лингвистического поворота» (Л.Витгенштейн и др.), аналитическая процедура деконструирования объекта познания заняла к началу XXI в. прочное место в социально-политических исследованиях, все более оставляя позади свою исконную неопозитивистскую привязку к такому эмпирическому объекту, как язык.

В диссертации деконструкция имеет своим объектом морально-политический (событийно-институциональный - в большей степени, чем лингвистически-вербальный) дискурсивный «контекст» эпохи, точнее, историческую последовательность разных «контекстов», анализ которых (как и самой составляемой ими последовательности) позволяет работать с темой современной политической свободы. В процессе деконструкции интерпретируемого таким образом политического «объекта» концепт свободы выделяется из прочих объектов анализа проективно-организующей ролью, которую он привносит также в саму процедуру анализа. К тому же присущий современной политической свободе эвристический компонент преобразует классическое понятие критического дискурсивного анализа, усиливая его конструктивный смысл.

Вместе с тем, осуществляемый в диссертации дискурсивный анализ построен как сознательная оппозиция крайним выражениям антиэссенциализма (С.Фукс), исключающим из социально-политической теории моральный дискурс и имплицируемое им культурно-историческое содержание. В этом смысле методологически существенной является принимаемая в исследовании гипотеза о функциональности современной политической свободы как средства политико-практического преодоления пропасти между сущим и должным («гильотина Юма»).

Теоретическая и практическая значимость исследования Предпринятая в диссертации попытка целостного осмысления феномена современной политической свободы предлагает концептуальные средства преодоления отечественным политическим сознанием известной инерции, ощутимой в оценке специалистами  и российским общественностью в целом многообразия современных практик политической свободы. В чисто практическом плане  полученные выводы и разработанная в ходе исследования методология могут быть использованы при подготовке учебных вузовских курсов по философии, политологии, социологии политики и смежных с ними дисциплинам.

Новизна исследования может быть сформулирована в следующих положениях:

- осуществленный в исследовании анализ такого явления, как современный политический дискурс позволяет уточнить, какие из определений свободы, встречающихся в теоретическом обиходе Модерна, имеют отношение к политике, а какие – нет. Так, остающееся популярным определение свободы как состояния отсутствия/устранения препятствий , возникающих на пути достижения политических целей, отвергается как не отражающее специфики предмета и заменяется в настоящем исследовании определением свободы как процесса соперничества политических субъектов («политических воль»); вопрос о том, что делает соперничество политическим, решается в зависимости от характера ценностей, воплощенных в объекте соперничества;

- понимание свободы как борьбы воль делает теоретически неактуальным образ обезличенной власти. Коль скоро анонимность власти/насилия не есть их отсутствие, перед теорией встает задача выявления субъекта «системного насилия»;

- новым является группирование современных теорий политической свободы в три макроконцепции с  особым вниманием к сложившейся в XIX в. антиметафизической теории свободы. Последняя отличается доминирующей в ней чрезвычайно актуальной для современности идеей эмерджентности, усвоение которой ведет к отказу от сохраняющейся в политологии практики сведения концепции политической свободы к понятию «освобождения», коему эмерджентность как таковая чужда.

Положения, выносимые на защиту

  1. Политическая свобода Нового времени характеризуется, с одной стороны, беспрецедентным разнообразием практик свободы – способов человеческого совместного бытия в мире, над которыми все более утрачивают свою власть системы «покоящегося господства», а с другой – стремлением формировать новое самосознание субъекта свободы при помощи «лезвия Оккама». Иными словами, современность свободы обнаруживает себя, прежде всего, как активное конструирование антиметафизической концепции свободы. Морально-практическим основанием этой свободы служил, по нашему мнению, буржуазный индивидуализм, первые идейные посылы к которому были заданы Возрождением и Реформацией, тогда как эпоха политико-философской зрелости индивидуализма настала значительно позже – в ходе последовательного утверждения этики утилитаризма, ее бентамовской и миллевской разновидностей.
  2. Становление нового типа свободы характеризуется ведущим положением политической практики по отношению к политической теории. Эта тенденция особенно заметна на начальных стадиях утверждения философии западноевропейского либерализма: теория возникала здесь одновременно как обобщение спонтанно складывавшихся новых устоев общества (институциональных, равно как и философско-мировоззренческих), и как поиск выхода из исторических тупиков, порождаемых этими современными практиками. Указанный вариант современной свободы, постулируемым истоком которой является личностная неповторимость индивидуума, не боится признать другим важным источником отличающего ее своеобразия «внешнюю реальность». Последняя оставила свой отпечаток на идее свободы, исподволь придав «неповторимой индивидуальности» Модерна черты homo economicus.
  3. Отвечая на вопрос о том, почему «экономическому человеку» до сих пор не удается полностью поглотить «человека свободного», выскажем предположение, что антиметафизический тип политической свободы во многом обязан своей жизнеспособностью сохранению в европейской культуре хотя и специфически современных, но метафизических по своему характеру (и оппонирующих ему) пониманий политической свободы. Последние можно подразделить на 2 вида:

(а) утверждающий индивидуальную субъектность способ философского вопрошания, выдержанный в традициях просвещенческого рационализма (традиция, инициированная И.Кантом и мощно представленная в современной политике деонтологическим либерализмом Дж.Ролза, Р.Дворкина и Ю.Хабермаса);

(б) идущую от Б. Спинозы принципиально холистическую тенденцию, согласно которой истинная свобода может быть атрибутирована только всеобъемлющему целому (субстанции, природе, богу); в этом контексте общая этико-политическая задача человечества сводится к систематическому познанию той необходимости, которая порождается деятельностью субстанции и одновременно является проявлением ее, субстанции, свободы. Французский структурализм постмарскисистской ориентации выступает лидером модной тенденции позднего Модерна, согласно которой политическая свобода, «субъектность» может быть представлена только как нечто, спонтанно возникающее в «зазорах» социально-политических структур, поскольку этим последним не чуждо саморазвитие и возникающие в этом процессе сбои. Наиболее последовательно данный инициированный Л. Альтюсером тренд развили М.Фуко в 60-е годы ХХ века, а в наше время – А.Бадью: первый предположил отмирание в будущем самого концепта «человек», второй исключил из своей политической теории понятие индивидуальной субъектности как концептуально некорректное. Структура/cубстанция замкнулась на самое себя.

  1. Таким образом, как видно из сказанного, даже в теоретически отрефлексированном виде политическая свобода Модерна являет картину «соединения несоединимого»: метафизики и антиметафизики, холизма и индивидуализма, рационализма и иррационализма и т.д. Такой итог начальной типизации заставляет нас говорить о том, что следующим необходимым шагом в освоении проблемы современной свободы должно стать «обустройство» единого дискурсивного пространства, а точнее - творческое артикулирование его как чего-то де факто уже существующего и развивающегося в рамках единой (пост)христианской цивилизации. Едва ли стоит уточнять, что понятие дискурсивного пространства предполагает представление о субъектности, не омраченное перспективной отмирания понятия «человек» и – в нашем случае – исходящее из исторически доминирующего понимания субъектности именно как индивидуальной свободы.
  2. С осознанием этих преференций мы вступаем в пространство политического, образованное демократическим размыванием исторически фиксированных «каст» наследственных политиков. Сами отношения власти, утрачивая ранее присущую им жесткую связь с политическими институтами и процедурами, все чаще описываются теперь как игра не вполне прозрачных и до конца не рационализируемых воль политических акторов. Последние демонстрируют в этом пространстве широкий спектр этико-мировоззренческих установок: от убежденных «ястребов» (таковы представители гоббсовской «войны всех против всех» в либеральном модусе, либо шмиттовской вражды «своих против чужих» - в модусе консервативном) до не менее убежденных «голубей», искателей публичной сферы и рационального консенсуса. На кону здесь - принцип моральной автономии личности, чей теоретико-политический камень преткновения был обнаружен еще А.Шопенгауэром, описавшим его в виде невозможности практического осуществления индивидуальной свободной воли. Но, кажется, сама политическая практика ощутимым образом реализует эту теоретически непостижимую индивидуальную свободу.
  3. В качестве яркого порождения Модерна пространство политического есть арена развивающегося дискурса, главное содержание которого составляет, перефразируя И.Берлина, спор о том, «что есть в жизни людей специфически человеческого и почему» . Анализ вопросов такого уровня заведомо не может находиться в компетенции социологии, политологии, либо каких-то других дисциплин одного с ними уровня, поскольку самим своим существованием эти дисциплины утверждают какое-либо одно решение, один ракурс. Это означает, что в режиме дискурса центральным участником столкновения несоизмеримых данностей политического бытия объективно становится понятие свободы.
  4. Важным моментом «обустройства» пространства политического представляется прояснение непростых взаимоотношений политической свободы и политической морали. Соглашаясь с Б.Г.Капустиным в том, что политическая философия, именно потому, что она является философией свободы, способна решать классическую проблему непреодолимости пропасти между сущим и должным, нужно однако уточнить, что переходы сущего в должное и обратно осуществляются конечно не за письменными столами, а все в том же пространстве политического как сфере историко-практической par excellence деятельности. Агонистический характер этой деятельности, по нашему мнению, проявляется не только в классической модели преобразования вражды в политическое соперничество, но и в изначально мирных состязательных ситуациях – в той мере, в какой они затрагивают политически значимые ценности.

Апробация результатов исследования  Основные положения и выводы диссертации легли в основу подготовленного и читаемого студентам ГАУГН РАН курса лекций «Классический британский либерализм конца XVIII – начала XX вв.», кроме того, результаты исследования были апробированы на следующих научных конференциях:

«Проблемы российского самосознания» 1-я Всероссийская конференция. Орел, 26-28 окт. 2006 г. («К вопросу о целях и задачах исследования российского самосознания: политико-философский аспект»); «Человек и культура в становлении гражданского общества в России.» Материалы 2-й Всероссийской конференция. Тамбов, 21-23 мая 2007 г. («Культура и политика как категории политической философии»); Международная конференция ЮНЕСКО, посвященная 150-летию выхода в свет работы Дж.-С.Милля «О свободе». Париж (Франция), 19 ноября 2009г. («Работа Дж.-С.Милля «О свободе» как процедура истины для либерализма»); Советско-британский семинар «Этика гражданского общества». Кингстон-апон-Халл (Великобритания) 24-27 сентября 2010г. («Гражданское общество и проблема современной свободы»).

Структура и основное содержание работы

Диссертация состоит из введения, трех глав, заключения и списка публикаций по теме исследования.

Во Введении содержится обоснование актуальности темы, показывается степень ее изученности, новизна, теоретическая и практическая значимость, формулируется предмет исследования, его цель и задачи, дается обоснование применяемых в диссертации методологических принципов и развернуто излагаются положения, выносимые на защиту.

Первая глава «Идея современной свободы в поисках социально-философской идентичности эпохи» состоит из 4-х параграфов, центральной темой которых является этап превращения свободы из нормативной идеи в политический институт; в главе прослеживается эволюция, претерпеваемая коллективистской идеей свободы при переходе от традиционного, средневекового состояния европейских стран к обществам раннего Модерна.

Глава открывается параграфом «История идеи свободы перед лицом политической истории», в котором делается выбор между социологическим и этико-философским подходами к изучению политической свободы. Первый описывается на примере развивающейся ныне антиэссенциалистской тенденции (С.Фукс). Утверждается, что социология с ее эмпирико-аналитическими методами посеяла далеко идущие сомнения в здравости предшествующего – метафизически-эссенциалистского – подхода к пониманию человека и общества. К XXI в. эти сомнения превратившись в отчетливую философскую позицию – позицию растворения всех имеющих отношение к свободе понятий, как то: субъект, актор, деятельностная способность (agency), свобода воли, личность – в специфических социологических понятиях (сети, силовые поля, узлы отношений, случайность событий, непредсказуемость, реверсивность). Продуцируемое социологическим реляционизмом революционное видение мира («Не существует натуральных видов, сущностных качеств или вещей-в-себе. Существует лишь сеть, способная создавать сгущения и схождения в виде родов и свойств, кажущихся естественными, сущностными») в определенном смысле облегчило формулировку собственной методологической задачи исследования, предстающей в данном контексте как задача выбора и удержания некоторых из основополагающих понятий, отброшенных указанной научной дисциплиной, но сохраняющих свое значение в культуре. Первыми в ряду таких понятий несомненно являются свобода и мораль. Позиционирование этих понятий в качестве основополагающих категорий политико-философского знания несет в себе вызов теоретическим неологизмам наших дней, и обнажает стремление к альтернативной интерпретации их значения для современного общества.

Благодаря отмене телеологического вопроса «зачем?» и выдвижению на первый план вопросов «почему?» и «каким образом?» социологии удалось радикально обновить способ отношения к миру современного человека – но сделано это было ценой временного вытеснения из социально-политического дискурса ряда вопросов, важнейший из которых – вопрос о смысле жизни –оказался в числе праздных, «нефункциональных». Продемонстрировать, что это не так, что вопросы такого рода не уходят из жизни сообществ и реально влияют на нее, какими бы ни были осознанные интеллектуальные преференции той или иной эпохи, можно лишь при методологическом последовательном признании свободы частью человеческой реальности, качественно не сводимой ни к одному из новых понятий и не заменимой ими.

Тезис о примате культурной ипостаси Свободы послужил отправной точкой для решения вопроса о специфике политической свободы. В исследовании возникновение данной специфики связывается с Реформацией, ознаменовавшей утрату религией политически господствующего положения. Этот поворотный процесс означал (если верить А.Ф.Лосеву, считавшему фигуру божества исторически первым «субъектом» свободы) начало расставания с коллективистскими практиками свободы. Средневековье описывается в главе как период подспудной подготовки почвы если не для самой политической свободы, то для определившего ее понятия индивидуума как потенциального носителя свободной воли. Дискуссии о свободе воли, продолжавшиеся с V по XIII вв. (от Августина до Аквината, т.е. практически на всем протяжении Средних веков), как и породивший их контекст неограниченных властных притязаний религии на души подданных, высветили неуничтожимость свободы как антипода подчинению, доказав (пока только в сфере идей) системно-связанный характер самого понятия свободы. Одновременно с Реформацией преображающее воздействие на Европу оказало движение Ренессансного гуманизма, цель которого («ревностное изучение всего, что составляет целостность человеческого духа» ) формулировалась первыми гуманистами как сознательно выдвигаемая альтернатива религиозной схоластике.

Реформация, подытожившая попытки поддержания единовластия (духовного и политического), значима для исследования как первое масштабное политическое воплощение начавшегося разочарования в самом идеале моновласти, важнейшим идеологическим следствием которого стала замена коллективистского нормативизма свободы индивидуалистическими моральными устоями. Данное преобразование не замедлило заявить о себе первыми проявлениями мировоззренческого плюрализма, в частности, инспирированным У.Оккамом интересом к неметафизическим трактовкам свободы. Уже Просвещение, эпоха индивидуалистического «повзросления» свободы, взрастило философских оппонентов себе самому в лице деятелей Контрпросвещения – мыслителей, не отрицавших факт восхождения «общества индивидуумов», но выступавших с альтернативными интерпретациями этого факта.

Важные примеры плюрализации политических картин мира дает второй параграф первой главы «Т.Гоббс, Дж.Локк: разнонаправленность попыток гармонизации нового общества посредством политической теории». Одной своей стороной концепция Т.Гоббса относится к политико-философской классике Просвещения, так как сознательно примыкает к теориям общественного договора и естественного права. В то же время, предмет договора получает у философа весьма любопытную трактовку. Примечательно, что в качестве самых «верных» (читай: политически легитимных) страстей Гоббс выделяет рациональное стремление индивидов к самосохранению и страсть к приобретательству, а самой пагубной (далекой от «естества») страстью называет честолюбие. Таким образом, уже в учении Гоббса налицо переворачивание иерархии ценностей, заложенной в средневековой морали. Страсти, некогда считавшиеся возвышенно добродетельными и ассоциируемые с представлениями о чести и достоинстве, едва ли не приравниваются им к «перверсии». «Человеческую жизнь, - пишет он  с пафосом нравственного осуждения, - можно сравнить с состязанием в беге, и хотя это сравнение не может считаться правильным во всех отношениях, оно все же достаточно для того чтобы дать нам наглядное представление почти обо всех страстях…  надо только представить себе, что единственная цель и единственная награда  каждого из участников этого состязания – оказаться впереди своих конкурентов.»   Соревнование честолюбий достойно осуждения хотя бы потому, что оно ассоциируется с уходящим миром, наполненным хаосом, бессмысленными и жестокими кровопролитиями. Эта часть «послания» Гоббса может рассматриваться как чисто идеологическая, поскольку она преследует задачу подтверждения и усилении определенного духовно-интеллектуального настроя. Именно этот настрой в полную силу проявился веком позже, в учениях Шотландской школы «здравого смысла», ставшей носителем чисто английской традиции недопущения любых проявлений скептицизма и парадоксализма в сферу социально-политической мысли.

Далее утверждается, что ведущих политических философов Британии связывал - поверх их актуальных идеологических пристрастий - интерес к поиску новых оснований политики.. В отличие от абсолютиста Гоббса, классик XVII в. Дж. Локк – либерал; мало того, он - «отец либерализма». При всем различии их политических теорий, в них имеются концептуальные пересечения, в частности, в отношении к собственности, владению. Оба философа чрезвычайно «доверяют» собственности и собственникам, хотя и по-разному. Для Гоббса, как мы видели, «страсть к наживе» является средством усмирения, вытеснения худших, опаснейших страстей человеческих; индивидуум, которому гарантировали право безоглядно предаваться именно этой страсти, становится вполне безобидным объектом управления со стороны государства-левиафана. Локк трактует тему собственности гораздо более идеалистично. Право индивидов на частную собственность оказывается в его концепции либерального государства чем-то вроде архиправа, включающего в себя право собственности на самого себя, т.е. права контролировать свои вожделения,быть морально-разумным существом. Для Локка наличие у индивидуума морального разума есть не ограничение его свободы, а ее «цель  и польза». Такая свобода имеет единую природу с политическими законами. Только максимально расширительное толкование собственности, которое мы находим у Локка, пишет Б.Г.Капустин, делает возможным требование неотчуждаемости индивидуальной частной собственности .

В третьем параграфе «Утилитаризм Бентама как первый опыт антиметафизической свободы» анализ политических взглядов, выразивших изменение самих социально-политических практик, распространяется на период, ставший переломным для Модерна. В XIX в. дух новизны – в этическом, политическом и социальном плане – впервые оформился в реальное политическое движение, сумев противопоставить всем прежним политическим силам собственные принципы политической легитимации. Естественно, это должны были быть этические принципы. Их и дал Европе британский утилитаризм - несмотря на то, что создатель утилитаризма И.Бентам так и не вошел в когорту философских звезд первой величины (в пантеоне классиков Модерна за ним закреплено место экстравагантного аутсайдера). У сегодняшних исследователей этическое учение  Бентама вызывает постоянный соблазн излагать его в биологических терминах: человек в сущности – животное, и как всякое животное, он не в силах и пальцем пошевельнуть, если к тому не будут подталкивать его «естественные» импульсы. Поскольку же импульсов всегда более одного, любое (физическое, интеллектуальное, моральное) действие индивидуума представляет собой результат сложения, равнодействующую разнонаправленных сил. Описанная «механика» применима как к процессу принятия решений отдельным человеческим индивидуумом, так и к коллективному действию – в последнем случае «равнодействующая» составляется из столкновения импульсов, исходящих от отдельных людей. Бентам подчеркнуто порывает с любыми намеками на коллективистскую свободу. Эти специфические черты бентамовского учения о морали и сегодня заставляют многих соглашаться с мнением, что «его понимание человека очень грубо, его моральная теория наивна и столь же субъективна, как те, которые он опровергает, его онтология примитивна, его анализ основных правовых и политических понятий  - путанный и поверхностный» . Из всего сказанного об утилитаризме легко заключить, что учение Бентама свидетельствует, в первую очередь, о приверженности основателя утилитаризма детерминистической картине мира, абсолютно не оставляющей места для свободы. Однако, такой вывод совершенно не объясняет ни чрезвычайно важной роли, сыгранной утилитаризмом в становлении политики либерализма и, в целом, в формировании морально-политической атмосферы Модерна. Кроме того, остается неотрефлексированным беспрецедентный по своей политической значимости идейный тандем: И.Бентам – Дж.-С.Милль. Все это заставляет искать объяснение «феномену бентамизма» характере оказываемого им долговременного влияния - не только на политику Модерна, но и на культурный облик современной европейской цивилизации.

Соглашаясь с тем, что ни один отдельно взятый элемент системы Бентама не обладает особой оригинальностью, исследование предлагает заострить внимание на одном из таких элементов – несомненно присущих бентамизму, но остающихся за сценой в роли основы дальнейших суждений. Речь идет о понятии индивидуума (от латинского individuum - неделимый). В этой постулируемой неделимости заключена суть антиметафизического понимания человеческой свободы: каждый индивидуум потому «неделимый», что является уникальным и непрозрачным в своей «штучности»; последняя и делает неизбежным привнесение нового в мир людей каждым из участвующих в нем индивидуумов. Соответственно, пришедшее с бентамовским либерализмом представление о неметафизической свободе есть указание на нечто такое, что изначально атрибутируется описанной логикой человеку как индивидуальности:  существование индивидуальности в мире сопряжено с феноменом, именуемым  в современной науке эмерджентностью (возникновением новых свойств в системе, составленной из «старых» элементов). Без этого свойства хорошо знакомое Модерну понятие «неповторимой индивидуальности» не имеет смысла – как и присущий классическому либерализму пафос культивирования личностного начала.

Автор подхода к человеку как, par excellence, «индивидууму» - коллективный (практически, это весь мейнстрим современности). Привнесенный этим подходом новый ценностный строй вполне очевиден уже у Локка. Но в локковском XVII веке это пока еще только философия.  Бентам же - в начале века XIX – встает перед необходимостью выстраивания ценностных приоритетов для новой политики и обнаруживает, что локковский акцент на пользе как верховной ценности социального поведения нуждается в дальнейшем осмыслении. Так он приходит к теории, призванной решить проблему опосредования между единичным и общим, приватным и публичным. В левой части его уравнения - движимый гедонистическими импульсами индивидуум (его уникальность этизирована новой ценностной шкалой), в правой – общая польза (также, согласно новой нормативности, понятие этическое). Опосредующим звеном между тем и другим является представление о возможности количественного измерения Блага  - в период триумфального утверждения «коммерческого общества» это представление особенно уместно, т.к. напрямую связано с повышением интереса ко «всеобщему эквиваленту» - деньгам. Здесь и заключено решение проблемы: Бентам находит возможным помыслить отношения между уникальными человеческими созданиями в терминах количественного измерения результатов их «трансакций» потому именно, что всякое «вмешательство в индивида» как такового мейнстрим современности считает объективно невозможным в этическом смысле. Количественный метод измерения этичности отношений между людьми используется Бентамом как максимально радикальный способ оградить личность от вмешательств извне . Подтверждаемый утилитаризмом (атеистический по сути) принцип неприкосновенности индивидуального в человеке выражает типичный для Модерна протест против средневековых теистических практик редукции свободы к свободе «выбора» и в целом против религии, мнящей себя уполномоченной, с одной стороны, вторгаться внутрь индивидуума и командовать там, а с другой, ограничивать индивидуальное деятельностное начало способностью выбирать из предзаданного.

Таким образом, оказывается, что Бентам, как и Локк (а вслед за ним Кант), высоко чтит тезис об индивидуальной автономии, правда, делает это с гораздо большей прямолинейностью – и практической ориентированностью. Думается, в этом он, лидер «философских радикалов» (первого в истории либерального движения), не менее адекватен своей социально-политической, чем кенигсбергский отшельник – своей общефилософской миссии. Бентам конечно же выступает как позитивист от морали, но его позитивизм заканчивается там, где начинается сфера собственно личности, главного действующего лица восходящего капитализма, той самой личности, которая лишь позже кристаллизовалась (в немалой степени благодаря бентамовскому утилитаризму) в  «экономического человека». Что касается homo economicus, то современникам зарождения либерализма «свободы рук» он поначалу кажется окружающим вполне безвредным, ибо воспринимается как всего лишь мыслительная абстракция от «полного» (и человечного в своей полноте!) индивидуума. Сам ранний либерализм с «философскими радикалами» Бентама в роли его главных героев совершенно не предвидит того поворота событий, когда «внешнее» в человеке начнет поглощать его «сакральное» внутреннее содержание, принцип неприкосновенности которого утилитаризм чтит, как и любая индивидуалистическая доктрина. 

Между тем, в Англии это поглощение дает о себе знать очень рано. Завершающий параграф первой главы «Британский XIX век и развитие либеральных практик свободы» содержит описание событийной истории становления и трансформации завоеванной «философскими радикалами» либеральной свободы Главный обличитель капитализма К.Маркс едва успевает появиться на свет, когда преемник Бентама Дж.-С.Милль переживает глубокий духовный кризис, связанный с разочарованием его, в ту пору молодого человека, в бентамовском «количественном» решении этической проблемы. С начала XIXв. политическая победа «философских радикалов», принесенная ими реформа действовали в обеспечение принципа «свободы рук» для предпринимателей. И то, каким образом сказалась эта победа и эта реформа на общей моральной атмосфере в промышленных центрах Великобритании, заставило Дж.-С.Милля укрепиться в мысли о необходимости отказаться от главенства количественного принципа в этике. Абстрактный лозунг политической свободы, не сходивший с повестки дня с момента первых буржуазных революций, явил теперь свое зловещее обличье: в стране неукротимо росло число людей, считавших свободу, подобно Р.Оуэну, главным злом и главной ложью эпохи, источником всех бед обездоленной части общества. В подобной духовно-политической обстановке и появилось на свет главное политико-философское произведение Милля «О свободе». В концептуальном плане эту работу практически никогда не сопоставляют с бентамовской версией утилитаризма, ограничиваясь скупой констатацией произведенной Миллем замены бентамовского «количественного гедонизма» гедонизмом качественным. А между тем, перед нами две концепции, только в сопоставлении друг с другом получающие свой полный смысл и значение.

В эссе «О свободе» роль философски центрального концепта играет понятие индивидуальности. Милль даже не считает нужным говорить о свободной индивидуальности: для него это такой же плеоназм, как, например, «свободная воля» для Т.Х. Грина. Сам набор смыслов понятия «человеческая индивидуальность», выявленных в эссе, свидетельствует о том, что 1) в своем учении об индивидуальности Милль всего лишь артикулирует то представление о тождестве понятий «индивидуальность» и «субъект свободы», которое имплицировано в утилитаризме Бентама; 2) автор эссе «О свободе» данной артикуляцией не ограничивается и безошибочно определяет главную угрозу, которую несет современной политической философии утилитаризм, решающий проблему восстановления социетальной связи между автономизированными индивидуумами методом «математизации» человеческих отношений, превращения их в нечто нейтральное с т.з. этико-политического содержания.

В истории учений о мироздании понятия и принципы математики часто вводились в канву философских теорий. Древние и средневековые философы любили усматривать в них потаенное знание об истинной сущности бытия; в эпоху просвещенческого рационализма более всего приблизился к этой традиции Б.Спиноза, использовавший математическую форму изложения в качестве гарантии от философских ошибок; в наше время А.Бадью выдвинул противоположный по смыслу тезис о неадекватности математического знания в качестве основания любых онтологических концепций (примечательно, что этот тезис служит у Бадью отправным пунктом создания собственной онтологии, опирающейся на понятие свободы). В этом контексте миллевская концепция качественного гедонизма представляла собой далеко идущее начинание: Милль-Младший первым из философов Модерна затронул тему «нематиматизируемости» свободы. К этому подводит нас представленная им совокупность описаний свободной  индивидуальности: свобода индивида, какой ее видит Милль, заявляет о себе в нашей повседневной жизни, прежде всего, как источник всяческой новизны. Бентамовский количественный метод - контрастируя в этом отношении с этическими принципами Милля -  ограничивает круг объектов этического рассмотрения тем, что уже известно (ведь только «уже известное» может быть узнано как качественно однородное с чем-то другим, и только качественно однородное может быть объектом количественного исчисления). Таким образом, получается, что бентамовский утилитаризм постулирует отношение к социуму как сфере, в которой исключено появление нового - непредвиденное для основателя утилитаризма теоретическое следствие!

В аспекте политической истории либерализма проведенное сравнение «двух утилитаризмов» все расставляет по своим местам. Осуществленный в Англии во второй половине XIX в. переход от «классического» к социально ориентированному либерализму – переход, которому воспоследовали другие западноевропейские страны - опирался на очень серьезную, подробно разработанную европейскими политиками теоретическую основу. Однако, как это всегда бывает в политике, реально осуществленной смене ориентиров было далеко до заданной теорией планки преодоления наметившихся еще при Милле социально-политических проблем. Социальный либерализм обеспечил населению западноевропейских стран новое качество жизни, но одновременно с этим позволил бентамовской модели социальных отношений превратиться в реальную подоснову жизни общества, его рядовых членов. Этот факт прекрасно отразили в своих теориях два выдающихся мыслителя конца XIX – начала ХХ вв. – Ф.Ницше и Й.Шумпетер. Оба известны крайне резкими суждениями о типичном современном индивидууме как существе, начисто лишенном политической субъектности. Шумпетер полагал, что экономический человек, будучи вполне адекватным пространству, в котором все решает обмен эквивалентов, в политической сфере, напротив, показывает себя существом даже более приземленным и недееспособным, чем раб в античности. По утверждению Шумпетера, социум, последовательно строящийся на принципах бентамовской этики, не в состоянии позиционировать себя в качестве политической общности; для осуществления подобной цели он нуждается во вливании в него «внесистемных сил».

Вторая глава «Модерн и проблема «политического»: философские оппоненты антиметафизической теории и либеральных практик свободы» состоит из четырех параграфов. В параграфе «Расколдовывание» Платона: теоретическое предисловие» эта задача решается исходя из понимания, что хотя философский вклад Платона, оцениваемый, в первую очередь, в терминах моральной теории, никогда не рассматривался в отрыве от его политической составляющей. Однако, признаваемая причастность мыслителя к политической теории традиционно раскрывалось исключительно через указание на присутствующие в его произведениях специфические объекты философского исследования (как то: государство, его формы и типы управления им), а также на те из анализируемых им понятий, пользование которыми наиболее характерно для современной политической науки (справедливость, демократия и пр.). Вместе с тем, соответствующий подобным объектам изучения предмет исследования трактовался и продолжает трактоваться в общефилософском (дисциплинарно недифференцированном) смысле. Неудивительно поэтому, что любое рассмотрение концептуальной стороны политических опусов греческого мыслителя оставалось целиком редуцируемым к набору понятий, свободных от какой-либо политико-философской специфики. В связи с этим предпринятый анализ решал задачу выявления в работах Платона некоего второго плана - оставшегося «невозделанным» проблемного поля, на котором в последующем произрастало все богатство представлений о сущности политического. Что касается первого плана, то он представлен темой наилучшего устройства человеческого общества (поиск которого даже в наше время некоторые известные теоретики продолжают считать главной целью политической философии), т.е. категорией блага в его предельно широком, этическом понимании. Но именно с категорией блага, с его конституирующей бытийственной функцией, связано глубинное противоречие платонизма. По своему сущностному определению, благо не может не быть самым сильным, все преодолевающим фактором бытия. А коль так, то косность, неподатливость благу «материи» (включая в нее и человеческое бытие) есть некий алогизм – то, что Платон видит, но чего он не понимает и потому ограничивается простым постулированием этого как данности. Подобное затруднение присуще не только платонизму, но и большинству теологических систем, исходящих из всемогущества божественного начала, где само представление о всемогуществе, казалось бы, должно исключать наличие чего бы то ни было, этой силе не подвластного, между тем как на деле в любой из традиционных мифолого-религиозных систем постулирование бесконечной мощи оказывается, в лучшем случае, обещанием одолеть нечто, до сих пор не побежденное. Отсюда внутренний конфликт идеи всемогущества, своим бытием отрицающей самое себя. Этот конфликт и обусловливает необходимость появления внерелигиозных, чисто теоретических построений, изначальное предназначение которых состоит в том, чтобы, так сказать, «осветить путь» к заявленной цели. Так возникают философские концепции, объясняющие, как возможно всемогущество. Наиболее традиционная из них трактует всемогущество - способность тотального подчинения одной силой всех прочих включенных в наличный мыслительный контекст  сил и сущностей - как способность обеспечить  полное «упорядочивание», наделение высшим смыслом всего и вся.  Идея «благости» так понимаемого всемогущества оформляется в противопоставлении его с господством, реализуемым в форме грубого подавления, порабощения, сокрушения. В этом противопоставлении утрачивается понимание того, что  «упорядочивающее» всемогущество также представляет собой форму господства. Запрограммированное этим противопоставлением неосознавание властной составляющей, вытеснение ее из профессионального дискурса, есть существенный смысловой элемент религиозных практик, в контексте которых даже такие откровенные выражения, как «раб Божий» оказываются лишенными своего репрессивного «жала». О том, что платоновские идеи представляет собой некий концептуальный аналог божественного, писалось не раз. Решение противоположной по смыслу задачи - развернуть это понятие в направлении будущего (последующей истории) и, выяснить, какой смысл сохраняет учение об идеях, будучи очищено от религиозных коннотаций, позволяет сделать вывод о том, что в подоплеке платоновской картины «правильного» государства лежит концепция покоящегося господства, обеспечиваемого абсолютной истинностью поддерживающей его идеи. Но именно это не выявленное основание первым было поколеблено сменой времен, легко опрокидывающей любые концепты господства и возвращающей политическую мысль к более фундаментальной категории, какой является для нее  власть.

«Государство», главное политико-философское произведение античного мыслителя, в определенном смысле может считаться первой и наиболее наивной попыткой помыслить политическое. Наивность попытки заключена в том, что, как тонко подметил Б.Уильямс, благодаря учению об идеях, политика в философии Платона оказалась разведена с понятием власти – хотя, казалось бы, где и искать власть, как не в политике! Реальную политику греческий мыслитель не готов наделить достоинством носителя власти; ей он приписывает «силу» (способность принуждать). Между тем, в его идеальном государстве власть несомненно присутствует, правда, невидимо. «Невидимой» она становится вследствие того же способа восприятия, который позволяет верующим не сознавать всемогущество божества как разновидность власти. Данная составляющая античного философского наследия содержит важное прозрение относительно природы власти – прозрение, основательно утраченное Модерном: власть, когда она абсолютна де факто, попросту не осознается ее объектом как власть (в терминологии позднего модерна, отмеченной печатью всеразъедающей рефлексии, нечто подобное терминологически фиксируется как «харизматическая власть», «харизматическое правление»).

Констатируя, что под влиянием философии Платона добродетель ратной доблести уступила место добродетели самообладания, ряд исследователей видят в этом сдвиге наступление очередной новой стадии эволюции понимания политического, важнейшей составляющей которой явилось «рождение личности». Теперь, если сопоставить с платоновскими идеями концепцию И.Канта (в качестве предельного случая интериоризации добродетели), то мы увидим, что даже кантовское понимание – в той степени, в какой оно делает внутреннюю интенцию личности достаточным, не зависящим от внешнего действия основанием для признания правильности индивидуальной позиции - представляет собой прямое продолжение инициированного Платоном метафизического способа философствования о политике.

В параграфе «И. Кант: метафизика морали как альтернатива утилитаризму» отмечается, что Кант, несмотря на то, что ему не довелось стать свидетелем политического восхождения «этики пользы», оказался первым  крупным мыслителем, всерьез озаботившимся угрозой узурпации утилитаризмом статуса нового нормативного основания человеческого общежития. Кантовскому понятию свободы суждено было стать предметообразующим для всей эпохи Модерна - во многом благодаря тому, что философ первым сумел оценить парадигмальное значение для Нового времени возникавшей утилитаристской морали (при его жизни еще не ставшей идеологией) и попытаться предложить альтернативу ей. Для Канта несостоятельность утилитаристских этических принципов формулируется в терминах «гильотины Юма», исключающей возможность взаимоперехода между дескриптивными и прескриптивными суждениями. Порочный круг, в котором вынуждена вращаться этика утилитаризма, обусловливает тщетность усилий по выходу из состояния гетерономии (зависимости от «низменного»). В ракурсе факта нет перехода в ракурс долга. Главный долг человека – пересилить в себе  «естественное», в этом же – главная потребность человека. Религиозное происхождение такой позиции несомненно, но не оно составляет суть кантовской этики. Для Канта феномен самопреодоления детерминирует человеческое, этическое начало. Последнее в принципе безразлично к конкретике своего исторического происхождения. Подобное вынутое из культурно-исторического контекста «самотрансцендирование» и есть поступок, порождающий свободу. Он же – главное моральное действие. В той мере, в какой человек возвышается над собой природным, он обретает возможность самоопределения, самокаузации. Это - автономия, единственное возможное основание морали.

Разъяснение этой мысли дается Кантом в плане выявления разных степеней «самопринуждения воли». В самом акте желания, вожделения к чему  бы то ни было, убежден Кант, нет еще никакой связи с моралью. Желание должно стать волей, автономность которой собственно и наделяет человеческое действие достоинством моральности. Но подобной трансформации в реальности противостоит множество повседневных поступков человека, фактически наделенных разными степенями императивности. Так, руководствуясь оценкой степени императивности воления,  Кант стремится выделить среди объектов воли тот, который явит собой безусловную моральную ценность. Конечным результатом его усилий становится формула категорического императива: «поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой, ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом» . Иными словами, безусловно морально то воление, которое мог бы признать таковым любой из людей. Следовательно, свою моральность (автономию) индивидуальное воление может окончательно удостоверить только в акте подчинения ей других воль!

С позиций современной ментальности достигнутая Кантом формула определения степени моральности действия выглядит даже чересчур открытой для грубо политических толкований. Однако, эта «рискованность» кантовской мысли тщательно затеряна в сложном хитросплетении выработанных им понятий и уточнений. Работу «Основоположения метафизики нравов» (можно сказать, специально посвященную разъяснению понятия категорического императива) Кант открывает тезисом: законы - постольку поскольку они есть предмет «содержательной философии» - могут быть либо законами природы, либо законами свободы . Таким образом весь «интеллигибельный»  мир распадается в его учении на собственно природу и человечество как некую двойственную сущность. Чувство долга, выполняемые человеком обязанности - вот тот особый элемент жизни каждого индивида, который, ничего не давая (а порой и вредя) ему в аспекте «личного счастья», обеспечивает общество в целом необходимыми скрепами. При этом исследовательский интерес философа возбуждает не тот факт, что человеку свойственно  изменять чувству долга (как раз для этого, доказывает Кант, у каждого имеется предостаточно личных оснований), а то, что столь часто предаваемое понятие оказывается все же неистребимым, благодаря чему общество в целом никогда не скатывается в состояние «войны всех против всех» и, находясь порой на краю пропасти,  все же избегает (очевидно, с помощью представлений о долге) окончательного распада. Сделать понятие долга менее загадочным и призвана теория, постулирующая существование разных типов принуждения индивидуальной воли, сильнейшее из которых имеет внеопытное происхождение; этому типу принуждения воли соответствует «понятие безусловной и притом объективной и, стало быть, общезначимой необходимости» , способной пересиливать личные склонности. Случаи подобного принуждения и подводятся Кантом под понятие категорического императива. С его помощью, говорит философ, «мы, хотя и оставляем нерешенным вопрос, не пустое ли понятие то, что называют долгом, можем по крайней мере показать, что мы мыслим посредством этого понятия и что хотим им выразить»

Приведенными рассуждениями очерчена проблема, ставшая центральной не только для философии самого Канта, но и для открытой им эпохи «этики нового типа». О масштабах произведенной Кантом революции в этике можно судить уже по тому факту, что оппонентом кенигсбергского мыслителя изображается тут не кто иной, как сам Аристотель, олицетворяющий господство в морали принципа эвдемонизма.  Вопрос же о возможности синтеза данных этических теорий специалисты относят к числу главных вопросов современной европейской этики. Согласно А.А.Гусейнову, сложность этой задачи проистекает из противоположности исходных этических позиций этих философов: «По Аристотелю есть моральные поступки, но нет общего морального закона. По Канту напротив, есть моральный закон, но нет моральных поступков». В философии Канта действительно не находится места моральным поступкам, несмотря на то, что ее исходный постулат («человек, живет лишь из чувства долга, а не потому, что находит какое-то удовольствие в жизни» ) казалось бы взывает к действию. Отмеченная  особенность служит поводом для политико-философского комментирования данной противоречивой составляющей кантовского наследия: ведь если этическая мысль может позволить себе до поры до времени ограничиваться развитием одного из двух аспектов (закон или поступок), то для мысли политической рефлексивное соединение того и другого в рамках единого учения является конституирующим моментом всякой политической теории, коль скоро она желает быть современной.

Тема «чистоты» практического разума, заставляющая Канта определять человека как одного из «разумных существ», призвана отделить в человеке его индивидуальное (антропологическое) от в человеке же воплощенных всеобщих законов нравственности. Человек как существо эмпирическое не имеет отношения к «объективной необходимости из априорных оснований». Но столь жесткое противопоставление Кантом «миров» - эмпирического и сверхчувственного, делающее необходимым абстрагирование человека до статуса одного из «разумных существ» - нельзя объяснить потребностями этической теории как таковой. Доказываемый Кантом тезис состоит здесь не в том, что мораль, выделяющая человека из прочих объектов чувственного мира, относится к сфере сверхчувственного, умопостигаемого, напротив, сама сфера умопостигаемого постулируется Кантом для того, чтобы служить объяснением феномена человеческой морали.

С момента постулирования области сверхчувственного главной заботой Канта-теоретика становится обеспечение по возможности безупречного взаимосогласования  уже имеющихся в его арсенале понятий. Но новых смыслов эта напряженная работа практически не производит. Теория Канта буксует на месте, увязая в необходимости прояснять тонкости взаимоотношения элементов собственной понятийной конструкции, чрезмерная сложность которой требует от ее создателя непомерных интеллектуальных усилий, почти не оставляющих места для иного. Постулирование двойственности бытия человека как существа одновременно природного и надприродного не несет здесь никаких новых смыслов по сравнению с известными богословскими трактовками, уделяющими человеку в системе мироздания место, промежуточное между существами плотскими и божественными

В свете сказанного, роль Канта в формировании современной свободы можно резюмировать следующим образом: сделав понятие личной свободы (автономии, самозаконодательства) ключевым для современной секуляризированной этики, мыслитель не более чем приоткрыл «ящик Пандоры», который тут же и попытался захлопнуть, придавив крышку ящика пудовым авторитетом Разума. С просочившимися из-под крышки чудовищами с разным успехом сражались философы типа И.Г.Фихте и Ф.В.Й.Шеллинга – до тех пор, пока не настало время бунтарей (А.Шопенгауэра, Ф.Ницше), поведших атаку на сам Разум. Многое из того, что было сделано для политической философии этим  «постклассическим» поколением немецких классиков, по сей день остается неосвоенной рефлексией областью

Параграф «Значение Г.В.Ф.Гегеля для современной  политической философии свободы» сконцентрирован на проблематике, лежащей в стороне от извечных споров кантианцев с гегельянцами, признавая их нерелевантными настоящему исследованию. Вместо этого на первый план  выводится тот аспект гегелевской философии, в котором немецкий мыслитель осуществляет развитие деятельностной стороны политической философии Модерна, т.е.привносит в политическую философию новацию, невозможную в рамках кантианской системы. Противопоставив кантовской этизации Разума установку на то, чтобы мыслить «ставшее», Гегель совершает важное движение в направлении социологизации политической теории. Этот ракурс становится заметным, если принять, что значение гегелевского идеализма  следует интерпретировать не только как откат (по некоторым вопросам) на докантовские  позиции, но и как преодоление  некоторых ограничений кантианства. Анализируя «самую политико-теоретическую» из гегелевских работ - «Философию права» -  исследование уделяет особое внимание ее главному философскому  тезису: человек свободен «в качестве духа». Анализ этого тезиса показывает важность гегелевского ассоциирования понятия индивидуальной свободы именно с «духом», а не с разумом: по Гегелю, реальность человеческого бытия с моральным дискурсом не совпадает. Поставленная Гегелем важная философская задача исполнена пафоса преодоления Канта в части поиска выхода из тупика индивидуализма: постичь «процесс, назначение которого состоит в том, чтобы поднять их [индивидов - ИМ] единичность и природность через естественную необходимость и через произвол потребностей до формальной свободы и формальной всеобщности знания и воления». Именно процесс восхождения к всеобщему способен «формировать субъективность в ее особенности». Отвергая присутствующий в этом суждении телеологизм учения о Духе, представленный в диссертации анализ предлагает рассматривать предлагаемые Гегелем  теоретические ходы как уникальную попытку связывания индивидуальной свободы с той всеобщностью, которой выступает по отношению к ней общечеловеческая реальность бытия.   В этом смысле истина, аутентичность бытия состоит отнюдь не в простом соответствии тем или иным моральным нормам; она – в «ставшем», в том, что дух знает как наличное (самоочевидное). Если у Платона идея всегда выше (=моральней) своего реального воплощения, то у Гегеля «все действительное разумно» как стадия развивающегося духа. Свобода в таком случае достигает стадии действительности лишь одним путем – через устранение той природной простоты, т.е. непосредственности и единичности, «в которые погружен дух и чтобы… эта его внешность обрела разумность, на которую она способна, а именно форму всеобщности, рассудочность». Достигая формы всеобщности, которой является рассудочность, дух тем самым «чувствует себя в этой внешности как таковой в своей стихии и у себя. Его свобода имеет, таким образом, в ней наличное бытие, и он становится в этой в себе чуждой его назначению к свободе стихии для себя, имеет дело лишь с тем, на что наложена его печать и что произведено им». Свобода «духа» – коль скоро мы можем представить ее вне гегелевской телеологии -  понимается как объективированная социально-политическая свобода Модерна, которая в реальной жизни то противостоит индивидууму, то полностью сливается с его личной свободой. Это один из примеров точного схватывания Гегелем проблематики Модерна, когда при всей  казалось бы, невнятной игре масок (абсолютный дух) и условностей, описываемый Гегелем modus vivendi данных сущностей воспринимается как нечто совершенно достоверное и актуально важное. Таким образом, следует признать, что в своей эпохе Гегель один «видит и осязает» некую реальность, движущую всеми нами, но «схватываемую» только им самим – хотя и им , видимо, тоже лишь отчасти. Сравнительно с анализируемым ракурсом, не столь актуальной в  качестве объекта исследования оказывается такая знаменитая часть гегелевской философии свободы, как диалектика господина и раба: главное о ней уже сказано теоретиками ранга Д.Лукача и В.Кожева.

Четвертый параграф «Социализм, Р.Оуэн и эволюция коллективистской свободы» открывается описанием политических взглядов Р.Оуэна.Период расцвета оуэнизма совпал с политическим триумфом «философских радикалов». Получив власть, движение Бентама и Милля-Старшего продемонстрировало неспособность  заниматься упрочением своих позиций; их главное дело уже было сделано: допущенные в политику предпринимательские слои населения были объединена приверженностью к разработанную ими либеральной идеологии. В этот период брошенный Оуэном-практиком вызов идеологически монопольному положению экономического либерализма, ставя под сомнение картину процветания и прогресса, обладал несомненным потенциалом в плане дальнейшей либерализации общества. В частности, он создавал предпосылки к пересмотру самого содержания понятия либерализации и к переоценке стоявших за этим понятием реальных процессов. Протест против идеологии, способной видеть наличное общество «в целом», но игнорирующей бедственное положение его отдельных «частей» (в том числе, таких значительных, как трудящиеся классы), признание «иррациональным» общественного устройства, при котором увеличение общей массы богатства происходит за счет обнищания и моральной деградации «низших слоев населения, труд которых создает эти богатства», объективно ставили Оуэна в позицию критика утверждавшейся утилитаристской этики. «Ни в одном сумасшедшем доме нельзя теперь найти таких представлений расстроенного воображения, которые были бы зловреднее и безумнее представления, что тысячи и миллионы наших собратьев должны оставаться безработными, жить в бедности и невежестве, а многие положительно умирать с голоду вследствие недостатка в предметах первой необходимости» . Подобные разоблачения стали этическим протестом против реальных воплощений принципа максимизации «общей» пользы, показали, чем на деле обернулось осуществление этого принципа для многих категорий населения.

Между тем, по линии критики философии утилитаризма теоретическая мысль Оуэна не пошла. Наоборот, идеал наибольшего счастья для наибольшего числа людей был «сохранен и преумножен», переформулирован как цель достижения «всеобщего» благосостояния. Следуя по стопам У.Годвина , другого английского предшественника социализма, также как и он опиравшегося на наследие шотландского контрпросвещения,  Оуэн однако совершенно не вдохновился главным в учении Годвина - политическим либертаризмом. Объектом его политико-философской критики стал отнюдь не утилитаристский идеал, а наличное состояние общества, при котором он не находил условий для внедрения идеала, для распространения его на всех. «Спасительную» теорию избавления от зол современного ему общества Оуэну подсказала собственная практика руководителя промышленным предприятием, в которой он проявлял себя весьма авторитарным образом. Любая картина мира, коль скоро ее автор - политик, несет в себе то или иное «послание» обществу, цель которого не столько информировать современников, сколько подтолкнуть их к определенному образу действия. Смысл «послания» Оуэна лежит на поверхности: «Существуют лишь два начала, которые могут управлять человеческим родом, - добро и зло… Начало добра состоит в «знании, что человек создается без его согласия природою и обществом». Начало зла состоит в «предположении, что человек сам создает себя»… Исходя из этого начала, никогда нельзя будет достигнуть истины, доброты, единения, милосердия и любви. У всех народов земного шара эти добродетели известны только по названию» . Отвергая понятие свободы как вредное заблуждение, Оуэн объявлял себя носителем вечных истин, внушенных ему «самой Природой». В результате, собственный волюнтаризм облекается им в обличье вечных истин, политика оказывается не нужна и заменяется «образованием»: будущее общество «станет управляться исключительно при помощи образования, так как все прочие виды правления станут тогда бесполезными и ненужными» . Но применительно к обществу людей, лишенных в системе оуэнизма свободной воли, образование возможно представить себе только как воздействие, осуществляемое внешними обстоятельствами. По замыслу Оуэна, «обстоятельства» должны быть подготовлены таким образом, чтобы искоренять в людях рознь, соперничество, своеволие и насаждать единомыслие, согласие, равенство. Последняя из перечисленных добродетелей с необходимостью оказывается таким же емким понятием, как и «образование», соединяя в себе функцию уравнивания с представлением об одинаковости как некоем социальном идеале, достигаемом в результате уравнивания. Соответственно, оуэновская программа нацелена на постепенное изживание современных институтов неравенства – прежде всего, частной собственности, а также профессиональной, религиозной, семейной и других видов индивидуальной и групповой обособленности.

На фоне последующей, куда более масштабной и драматичной по своим практическим последствиям, разработки социалистического идеала в рамках марксизма и родственных ему социал-демократических движений второй половины XIX в.- а также метаморфоз «реального социализма» в ХХ в. - описанная "доморощенная" философия, пугающая своей одномерностью и анахроничностью, кажется, не способна вернуть себе давно угасший интерес исследователей. Вместе с тем, отказ от свободной воли, предпринятый Оуэном-практиком, с особой силой высветил то, что трудно разглядеть за постоянными реверансами в адрес свободы более искушенных и более современных доктрин как либеральных, так и социалистических: индивидуальная свобода есть тот концепт, присутствие которого ощущается тем настоятельней, чем больше усилий прилагается политическими мыслителями для доказательства его ненужности.

Отвлекаясь от отмеченных особенностей учения Оуэна, следует подчеркнуть, что социализм периода зрелого Модерна разделяет с социал-либерализмом проблематику «условий свободы». В этом аспекте европейские либералы конца XIX в. отличаются более рефлексивным подходом к собственным политическим достижениям: они периодически констатируют факт исчезновения свободы из перечня собственных морально-политических приоритетов. В отличие от них, признающий ценность свободы (не-оуэнистский) социализм склонен игнорировать проблему индивидуалистической свободы простым противопоставлением ей коллективистской свободы.

См.: Пантин И.К. Россия и мир: историческое самоузнавание. М.: УРСС, 2000; Пантин И.К. Судьбы демократии в России. М.: ИФРАН, 2004; Капустин Б.Г. Современность как предмет политической теории. М.: РОССПЭН, 1998;  Ильин М.В. Очерки хронополитической типологии. Проблемы и возможности типологического анализа политических систем. М.:МГИМО, 1995;  Алексеева Т.А. Современные политические теории. М.: РОССПЭН, 2000; Филиппов А.Ф. Социология пространства. СПб.: Владимир Даль, 2008; Малахов В.С. Национализм как политическая идеология. М.:КДУ, 2007; Федотова В.Г. Хорошее общество. М.: Прогресс – Традиция, 2005; Малинова О.Ю. Россия и «Запад» в XX веке: трансформация дискурса о коллективной идентичности. М.: РОССПЭН, 2009; Ерохов И.А. Современные политические теории: кризис нормативности. М.: Праксис, 2008;  Бойцова О.Ю. Власть нормы и норма власти: О специфике нормативизма в западной политической науке XX в. - М.: Современные тетради, 2004.

См., напр.: От абсолюта свободы к романтике равенства (Из истории политической философии). М.: ИФРАН, 1994; О свободе. Антология западноевропейской классической либеральной мысли. М.: Прогресс-Традиция, 1995; О свободе. Антология мировой либеральной мысли (1-я половина ХХ века). М.: Прогресс – Традиция, 2000.

См.: Межуев В.М. Идея культуры. М.: Прогресс-Традиция, 2006; Соловьев Э.Ю. Категорический императив нравственности и права. М.: «Прогресс-Традиция», 2006; Гусейнов А.А. Ценности и цели: как возможен моральный поступок? // Этическая мысль. Вып. 3. М.: ИФРАН, 2002; Гайденко П.П. Прорыв к трансцендентному. Новая онтология ХХ века. М.: «Республика», 1997; Столяров А.А. Свобода воли как проблема европейского морального сознания. М.: «Греко-латинский кабинет Ю.А.Шичалина», 2000.

  См.: Берлин И. Подлинная цель познания М.: Канон+, 2002; Шумпетер Й. Капитализм, Социализм и Демократия. М.: Экономика, 1995. Arendt H. What is Freedom? // Between Past and Future: Eight Exercises in Political Thought. New York: Viking, 1968. P. 149, 151. Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии, 1992, № 1. С. 54.

См.: Ruggiero G. Negative Freedom and Positive Freedom // The History of European Liberalism. Boston, 1969. P. 350-370; MacCallum G.C. Negative and Positive Freedom // Phil. Review, 76, 1967. P. 312-334; Skinner  Q. A Third Concept of Liverty // Proceedings of the British Academy 117, no. 237, 2002. P. 237-268.

См.: Оукшот М. Рационализм в политике и другие статьи. М.: Идея-Пресс, 2002.

См.: Современный либерализм. М.: Дом Интеллектуальной Книги, 1998. С. 19-75; Дворкин Р. О правах всерьез. М.: РОССПЭН, 2004; Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. М.: «Весь Мир», 2003

См.: Современный либерализм. М.: Дом Интеллектуальной Книги, 1998. С. 108-247.

См.: Freedom. A Philosophical Anthology / ed. Carter I., Kramer M.H., Steiner H.  Oxford: Blacwell, 2007.

См.: Муфф Ш. К агонистической модели демократии // Логос, № 2, 2004;  Лаклау Э. Невозможность общества // Логос. 2003. № 4-5.

См.: Бермус А.Г. Введение в гуманитарную методологию. Гл. 6. Истоки методологии Модерна. М.: Канон+, 2007. С.  180-212.

См., напр.: Рыклин М.К. Деконструкция и деструкция. М.: Логос, 2002.

См. об этом : Skinner Q. A Third Concept of Liberty // Proceedings of the British Academy 117 (2002). P. 242-243.

См.: Berlin I. Does Political Theory Still Exist? // Concepts and Categories. L.: Pimlico – Random House, 1999. P. 157.

См.: Fuchs S. Against Essentialism. A Theory of Culture and Society. Cambridge (Mass.) – London: HUP, 2001. Р.338.

Баткин Л.М. Итальянское возрождение: Проблемы и люди. М.: Изд-во РГГУ, 1995. С. 48.

Гоббс Т. Человеческая природа. // Избранные произведения в двух томах. Т. 1.  М.: «Мысль», 1964.- С.490.

Капустин Б.Г. Джон Локк // Очерки истории западноевропейского либерализма /Институт философии РАН. М., ИФ РАН: 2004. С. 29-30.

Parekh B. Introduction // Bentham’s Political Thought. L.: Croom Helm, 1973. P. 44. Цит. по: Бентам И. Введения в основания нравственности и законодательства. Предисловие редактора. М.: РОССПЭН, 1998. С.6.

См.: Бентам И. Введение в основания нравственности и законодательства / Под ред. Б. Г. Капустина. - Москва.: РОССПЭН. – 1998. - С. 25.

Особенно знаменита в этом плане Германия, в которой соединение марксизма с социал-либерализмом дало мощнейшее социал-демократическое движение. См.: Марксистская философия в международном рабочем движении в конце XIX – начале XX века. М.: Наука, 1984.

Кант И. Основоположения метафизики нравов // Собрание сочинений в восьми томах. М.: «Чоро», 1994. Т. 4. С.195.

Там же, с. 154.

Там же, с.190.

Там же, с.195.

См.: Гусейнов А.А. Ценности и цели: как возможен моральный поступок? // Этическая мысль. Вып. 3. М., 2002. С. 4.

Кант И. Критика практического разума // Собрание сочинений в восьми томах. М.: «Чоро», 1994. Т. 4, с.479.

См.:  Гегель Г.В.Ф. Философия права. М.: Мысль, 1990. с.231.

Гегель Г.В.Ф. Указ. произв., с.232.

Оуэн Р. Из книги о новом нравственном мире // Там же, т. 2, с. 202.

См. : GodwinW. Enquiry Concerning Political Justice and its Influence on Modern Morals and Manners (1793);  Годвин У. О собственности // "Исследования о политической справедливости" Годвина: Москва, Издательство АН СССР, 1958.

Оуэн Р. Из книги о новом нравственном мире // Избранные сочинения в 2-х тт. М.-Л., 1950., т.2, с. 131-132.

“Mr. Owen’s Discourse on a New System of Society” // New Harmony Gazette, August 23, 1826.

В третьей главе диссертации «Дискурс свободы на этапе освоения пространства политического» говорится о важных трансформациях дискурса политической свободы, большинство из которых ассоциируется с наступлением «постмодерна». Три параграфа данной главы последовательно прослеживают исторически сформировавшиеся стадии формирования концепта «политическое».

Главу открывает параграф «Постклассическая философия и политический постмодерн», в центре которого – идейный конфликт, сформулированный наследником  немецкой классической философии А.Шопенгауэром. Считая себя учеником Канта, Шопенгауэр отдал центральное место в своей философии понятию воли. Последняя не случайно заменила кантианскую вещь-в-себе: воля, как она понимается  Шопенгауэром, не подлежит переносу в мир явлений - так же, как вещь-в-себе у Канта. Вместе с тем, отмеченный паралеллизм позволил предельно обнажить проблему бытования «в миру» политических воль индивидуумов, вплотную приблизиться к формулировке проблемы политической свободы как свободы интерсубъективной. В целом значение «постклассического поворота» оценивается в диссертации в терминах начала перехода к наиболее адекватной Модерну политической свободе. Соответственно, часть политической философии этого периода (Ф.Ницше) отражает неудовлетворенность практиками свободы, сводящимися к возврату к традиционалистски-коллективистскому идеалу. Благодаря тому развитию, которое получает проблематика политической воли в философии Ницше, возрожденный идеал коллективистской свободы оказывается поколеблен. Теория политической свободы переходит от стадии постулирования индивидуальности как центрального концепта теории современного общества к проблеме трансформации уникально-единичных свобод в массовые практики свободы и институты свободы.

Параграф «Проблема политического от Ф.Ницше до Ч.Тейлора» содержит описание постмодернистского переворота в политическом мышлении, начало которому положила философия «воли к власти» Ницше. Эволюция дискурса свободы в ХХ в. определяется разочарованием социал-демократическими практиками, центрированными на политике создания «условий свободы» для всех членов общества, приведшей, в частности к выходу на первый план идеологий «общества потребления» с перспективой возникновения «массового общества» и тоталитарного сознания. Подобный вектор политико-культурного развития ставит на первое место негативистски-бунтарскую свободу экзистенциалистов, а позже – Франкфуртской школы. Далее, развитие процессов глобализации порождает потребность в трансформации определенных черт этико-политического сознания Запада, в лоне которого формируется ряд мультикультуралистских направлений, несущих новую волну созвучного с иммигрантским влиянием интереса к коллективистско           й (коммунитаризм) составляющей дискурса политической свободы. Это, в свою очередь, стимулирует оппонирующую ей индивидуалистическую философию свободы (деонтологический либерализм), а также тенденцию к агонистическому этико-политическому видению современности.

В параграфе Основные участники политического дискурса свободы в XXI в. рассматриваются наиболее влиятельные в наше время теоретики свободы и «политического» (И.Берлин, С.Киркегор, Ю.Хабермас, К.Шмитт, Ш.Муфф и др.), а также общественные процессы, определившие новые, постмодернистские подходы к разработке проблематики политической свободы (глобализация, мультикультурализм и т.п.).

В Заключении сформулированы основные выводы диссертации, излагаемые ниже в соответствии с тремя сформулированными во Введении задачами исследования.

Первое. Исследование дает вариант группирования всего разнообразия сформировавшихся в Новое время типов политической свободы в три макроконцепции и обосновывает функциональную ценность такой классификации:

Три представленных типа современной свободы не просто соединяют в некие рубрики большое множество исторически сложившихся вариаций, но позволяют увидеть в каждой из них родственные попытки освоения тех этико-политических задач, которые поставила перед христианским миром эпоха Модерна:

  1. Все разнообразие коллективистских представлений о свободе (начиная с учений утопического социализма, через постмарксистский структурализм и вплоть до теории известного современного католического философа Ч.Тейлора) условно именуются «спинозистской» трактовкой свободы: именно Б.Спинозе принадлежит аналитически ясная формулировка, согласно которой единственным «истинным» субъектом свободы является Субстанция, превосходящая в своей реальности все единичные сущности и детерминирующая их. В диссертации утверждается, что подобная макроконцепция свободы по существу воспроизводит традиционную (религиозную) понятийную парадигму.
  2. Современные учения о политической свободе, берущие свое начало в философии И.Канта (делиберативные теории Дж.Ролза, Р.Дворкина, Ю.Хабермаса) объединены в диссертации под рубрикой кантовского понимания свободы, характеризующегося, с одной стороны, концепцией полной автономизации индивидуума, а с другой – связывающих отдельных личностей в социетальное целое посредством универсального Разума.
  3. Антиметафизическая концепция свободы (введена в политический менталитет И.Бентамом, философски ясно сформулирована Дж.-С.Миллем), отвергающая представления о любых – моральных, политических и иных - абсолютах и связывающая представление о политической (как, впрочем, и любой другой) свободе с индивидуальной уникальностью каждой личности. Любые надындивидуальные формы человеческой жизни интерпретируются этой философией как результаты взаимодействия индивидуумов.

Данная классификация проливает свет на тот факт, что политическая свобода является ценностно функциональным духовным «продуктом» нашей цивилизации и одновременно фактором ее «роста». В диссертации прослеживается историческая динамика развития свободы в рамках европейской культуры, демонстрирующая культурно-историческую тенденцию движения от коллективизма к крайнему индивидуализму и далее – к поиску теоретически адекватных концепций соединения по-современному свободных индивидуальностей в общественное целое. В частности, развивается теория институционализации политической свободы в ситуации невозможности идентифицировать ту или иную часть политической реальности в качестве «постоянного» института свободы.

Второе. Выявляется связь между возникновением антиметафизической разновидности политической свободы и эволюцией европейской политики, ведущей к формированию «пространства политического». Последнее определяется как пространство конкурентной борьбы («игры свобод») индивидуумов и объединений, структурируемое наличием общественно значимых целей-ценностей. Так понимаемое пространство политического существенно отличается от традиционной сферы политики необязательностью привязки к наличным политическим институтам и размытостью границ между политикой в узком смысле и неполитической областями человеческой жизнедеятельности, усиливающейся в результате демократизации общественной жизни. Эта недетерминированность институтами власти может рассматриваться в качестве переходного состояния к очередной политико-институциональной и этико-правовой конфигурации.

Третье. Постмодернистская методологическая основа получает в диссертации существенное ограничение в виде установки на историческое исследование политической свободы как, в первую очередь, развивающиеся этико-культурные практики. Это позволяет а) по-новому подходить к такому сугубо современному явлению, каким предстает в диссертации дискурс политической свободы; б) поддержать гипотезу о функциональности политической свободы как процесса разрешения исторически самовоспроизводящегося конфликта (Д.Юм) между сущим и должным.

Основные положения и выводы диссертации нашли отражение в следующих публикациях (объем 36 п.л.)

Монография:

Свобода в пространстве политического. современные философские дискурсы. М.: Идея-Пресс, 2009. (15 п.л.).

Публикации в ведущих рецензируемых научных журналах, включенных в Перечень ВАК

  1. Бернард Уильямс: преобразование этики в политическую философию свободы // История философии. 2010. № 15. С. 102-110 (0,5п.л.).
  2. Дискурс насилия: К.Шмитт против Х.Арендт // Власть № 5, 2010. С. 42-46 (0,5 п.л.).
  3. Карл Поппер, свобода и дискурс «политического» // Вопросы философии № 11, 2010. С. 25-36 (1 п.л.).
  4. Либерализм и проблема современной свободы: между утилитаризмом и кантианством // Философские науки. 2010. № 11. С. 64-77 (0,75 п.л.).
  5. Ницше Ф. Состязание у Гомера. Пер. с нем. // Вопросы философии. 2009. № 5. С.61-65 (0,5 п.л.).
  6. П.В.Рябов. Философия классического анархизм (Проблема личности). Рец. // Вопросы философии. 2008. № 6. С.177-179 (0,4 п.л.).
  7. Политика – свобода – мораль: опыт связывания понятий политического // Вопросы философии. 2007. № 4. С.24-36 (1 п.л.).
  8. Ф.Ницше о современном человеке в пространстве политического // Вопросы философии. 2009. № 5. С.47-60 (1,5 п.л.).
  9. Уильямс Б. От «свободы вообще» к политической свободе. Пер. с англ. // История философии. 2010. № 15. С 111-131 (0,5 п.л.).

Главы из коллективных монографий:

  1. Великобритания: от либерализма экономического к социал-либерализму (с М.А.Абрамовым) // Европейская политическая мысль XIXвека. – М.: Наука, 2008. С.67-144 (4 п.л.).
  2. Карл Поппер: теория социальной инженерии // Философия политического действия. Из истории левой политической мысли ХХ века. – М.: Идея- Пресс, 2009. С. 235-254 (1,5 п.л.).
  3. Роберт Оуэн. Оуэнизм как предвосхищение британского социализма // Европейская политическая мысль XIXвека. – М.: Наука, 2008. С. 204-219 (1 п.л.).
  4. Фабианский социализм // Европейская политическая мысль XIXвека. – М.: Наука, 2008. С. 220-237 (1 п.л.).
  5. Чарльз Тейлор и коммунитаристская трактовка политического // Политическое как проблема. Очерки политической философии ХХ века. – М.: Идея-Пресс, 2009. С.166-188 (1,5 п.л.).

Прочие публикации

    • Абрамов А.М. Два Адама. Классики политической мысли. Предисловие. – М.: ИФРАН, 2008. С.3-7 (0,4 п.л.).
    • В поисках политического: набросок феноменологии власти  Философский журнал № 1 (4)\2010. С.119-136. (1 п.л.).
    • «Другой субъект» Алена Бадью: к проблеме политической свободы  / Irina Myrberg «L’autre sujet» chez Alain Badiou et le probleme de la liberte politique // «L’univers de l’homme/ Вселенная человека»  № 1, 2010, с. 215-223. (1 п.л.).
    • К вопросу о целях и задачах исследования российского самосознания: политико-философский аспект // Проблемы российского самосознания. Материалы Первой ежегодной конференции Института философии РАН и регионов России октябрь 2006 года – М.: ИФРАН, 2007. С.171-176 (0,3 п.л.).
    • К вопросу о целях и задачах исследования российского самосознания: политико-философский аспект» - тезисы выступления на Первой ежегодной конференции Института философии РАН и регионов России «Проблемы российского самосознания» октябрь 2006 г. С. 171-176 (0, 25 п.л.).
    • Категорический императив Иммануила Канта и понятие политического // Политико-философский ежегодник. Вып. 1. - М.: ИФРАН, 2008. С. 3-20. (0,8 а.л).
    • Культура и агрикультура: политико-философский аспект // Духовные основания хозяйственной деятельности / отв. ред. С.А. Никольский. – М.: ИФРАН, 2007. С. 24-35 (1 п.л.).
    • Культура и политика как категории политической философии  Человек и культура в становлении гражданского общества в России. Материалы 2-й Всероссийской  конференции 21-23 мая 2007 г . – М.: ИФРАН, 2007. С. 76-82 (0,5 п.л.).
    • Т.Х.Маршалл и концептуальная история режимов гражданства // Политико-философский ежегодник. Вып. 3. - М.: ИФРАН, 2010. С. 82-95. (0,8 п.л.).
    • «Один весьма простой принцип»: к 150-летию выхода в свет работы Дж.-С.Милля «О свободе» // Политико-философский ежегодник. Вып. 3. - М.: ИФРАН, 2010. С. 186-192. (0,3 п.л.).
    • Политология. Программа для студентов политологических факультетов.(в соавт. с Пантиным И.К., Цымбурским В.Л., Глинчиновой А.Г.) М.: ИФРАН-ГУГН, 2005. (1,5 п.л.).
    • Свобода воли в политической философии: проблема метода // Журнал политической теории. 2010, № 1. (1,5 п.л.).
    • Уильямс Б. Политика и нравственная личность. Пер. с англ. //  Мораль в политике. - М.: Изд-во МГУ, 2004. 479 с. С. 423-449 (1,5 п.л.).
    • Фергюсон А. Опыт истории гражданского общества. Пер. с англ. - М.: РОССПЭН, 2000. (20 п.л.).
    •  Экономика как высшая точка индивидуализма // Философские исследования, 2003, № 3 С. 277-289 (0,8 п.л.).



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.