WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Социальный генезис права: гештальтсоциологический анализ

Автореферат докторской диссертации по социологии

 

На правах рукописи

 

 

 

 

 

ВАРДАНЯНЦ Григорий Карлович

 

Социальный генезис права:

гештальтсоциологический анализ

 

 

 

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора социологических наук

 

 

Специальность 22.00.01 –

Теория, методология и история социологии

 

 

 

Москва

2008


Диссертация выполнена

на кафедре истории и теории социологии социологического факультета

Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова

Научный консультант:

ДОБРЕНЬКОВ Владимир Иванович

доктор философских наук, профессор

Официальные оппоненты:

ГУБИН Евгений Порфирьевич

доктор юридических наук, профессор

МГУ им. М.В. Ломоносова

МАРШАК Аркадий Львович

доктор философских наук, профессор

Российская академия предпринимательства

ПОПОВ Михаил Юрьевич

доктор социологических наук, профессор

Краснодарский университет МВД России

Ведущая организация:

Южный федеральный университет

Защита состоится 26 декабря 2008 года на заседании Диссертационного совета Д. 501.001.01 по социологическим наукам при Московском государственном университете имени М.В. Ломоносова по адресу: 119 991, Москва, ГСП-1, Ленинские горы, МГУ, 3-й учебный корпус, cоциологический факультет, аудитория № 408.

С диссертацией можно ознакомиться в читальном зале Отдела диссертаций Фундаментальной библиотеки МГУ им. М.В. Ломоносова по адресу: (119 991, Москва, Ломоносовский проспект д. 27, сектор «А», 8 этаж, к.812).

Электронная версия автореферата диссертации размещена в сети Интернет на сайте Высшей аттестационной комиссии Министерства образования и науки Российской Федерации по адресу: http://vak.ed.gov.ru/, а также на сайте электронной библиотеки социологического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова по адресу: http://lib.socio.msu.ru/ 26 сентября 2008 года.

Автореферат разослан «____» _______________ 2008 года.

Ученый секретарь

Диссертационного совета

кандидат социологических наук, доцент                                          Е.Е. Микеладзе


ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность темы исследования

Российский политико-правовой порядок за последние десятилетия пережил целый ряд трансформаций. Сложившийся формат взаимодействия «государство-общество» во многом отличается как от поздней советской, так и от постсоветской модели.

Если советский государственно-правовой механизм, настроенный на формирование «дисциплинированного» народа, даже в последние годы своего существования опирался на тоталитарные принципы формализации общественных отношений, то постсоветский политико-правовой режим, напротив, выступая системой защиты корпоративных интересов отдельных социальных групп, создавал тем самым, благоприятные условия для повышения конфликтогенности и разобщенности российского общества.

Сегодня политико-правовой порядок подвергается реформированию по формуле, которую когда-то описал В. Соловьев: «право есть принудительное требование реализации определенного минимального добра, или порядка, не допускающего известных проявлений зла» . Впрочем, не следует спешить с восторженными оценками происходящих изменений, поскольку развитие последних зачастую подчиняется печально известному принципу – «шаг вперед, два шага назад». Свобода слова, свобода совести, свобода предпринимательства, многие другие права и свободы нашли свое отражение и защиту в официальной политико-правовой доктрине. Однако, ограничение избирательных прав и отсутствие единого, общепринятого цивилизационного вектора развития, коррумпированность чиновничьего аппарата и «лоскутная» структура правового сознания свидетельствуют о том, что государственно-правовое устройство современной России во многом еще носит характер переходного.

Так, современная законодательная практика зачастую приводит к правовому волюнтаризму советского образца, когда право формируется на основе здравого смысла законодателя, подчас имеющего мало общего с реальными потребностями общества, и как следствие, находящее в общественном сознании ничего, кроме возмущения и протеста. Кроме того, отсутствие отработанных механизмов социальной амортизации правовых изменений, ведет к трансформациям правового сознания россиян. Происходит правовая ресоциализация, а подчас и десоциализация общественного сознания, правовая система перестает восприниматься как основной механизм разрешения социальных конфликтов в обществе, и вновь становится лишь механизмом государственного администрирования.

В экономической науке хорошо известно и широко используемо понятие экономического равновесия, означающее состояние экономической системы, характеризуемое наличием сбалансированности, уравновешенности двух разнонаправленных факторов, к примеру, спроса и предложения, доходов и расходов и т.д. «Любая правовая система находится в состоянии эквилибриума, peaлизуя требования, предъявляемые к обществу, государству и праву» , – указывал Л. Фридмен . Действительно, правовая система, будучи общественной подсистемой не меньшего социального значения, а, порой, куда большей социальной сложности, чем экономическая, также находится в состоянии латентной нестабильности: каждую минуту происходит нарушение субъективного права, влекущее возникновение специфически правового интереса – требования защиты права, каждый час проходит работа по защите нарушенного права правоохранительными органами, каждый день совершаются социально значимые действия, направленные на принятие законодательных и иных правовых актов.

Изложенные аспекты позволяют определить стратегическую научную проблему отечественной социологии – проблему устойчивости, сбалансированности правовой системы Российской Федерации. Учитывая в своей деятельности закономерности функционирования правовой системы, закономерности социального генезиса права, законодатель мог бы уберечь себя от справедливой критики, обеспечив общество тем правом, в котором само общество испытывает спрос. А. Смол и Д. Винсент в этой связи писали: «Социология родилась из современной страсти к улучшению общества» . Можно сказать, что социология права родилась из вечной страсти человека к улучшению правового порядка; и именно социальный генезис или социальная причинность права стала основным, главным предметом ее изучения. Как отмечали В.П. Казимирчук и В.Н. Кудрявцев, именно социологический подход становится гносеологической основой выведения социальных закономерностей правового феномена .

Итак, субъекты отечественного законотворчества нуждаются в эффективной социальной формуле правового регулирования, а субъекты социальной реальности – в механизмах социальной амортизации правовых изменений. Тем не менее, проблематика сбалансированности правовых систем еще недостаточно разработана. Методология гештальтсоциологии, где «каждая социальная система есть не просто единичное, отдельное явление, особая субстанция, но и воля к особенному, одним словом – образ, по-другому – гештальт» , открывает новые, доселе не исследованные возможности для социологического анализа феномена права. Перечисленные доводы позволяют констатировать чрезвычайную актуальность проблематики данного исследования.


Степень разработанности проблемы

В развитии социологии права принято выделять ряд основных этапов. При этом единая для научного направления периодизация не сформирована.

Так, Е.В. Масловская выделяет три основных этапа. На первом этапе (конец XIX – начало XX вв.) развитие научного направления определялось созданием европейскими социологами (Г. Спенсер, Э. Дюркгейм, М. Вебер, Е. Эрлих и др.) классических социолого-правовых теорий. Для второго этапа (30-60-е гг. XX в.) характерным было распространение эмпирических и прикладных исследований в данной области, прежде всего, американскими учеными (П. Сорокин, Т. Парсонс, Р.К. Мертон, Р. Паунд, О.У. Холмс, К. Ллевеллин, Дж. Фрэнк и др.). Наконец, на третьем этапе (с 70-х гг. XX в.) происходит переосмысление классического теоретического наследия и разработка принципиально новых концепций права европейскими социологами (Н. Луман, Ю. Хабермас, М. Фуко, П. Бурдье и др.).

В.А. Глазырин выделяет два периода в развитии отечественной социологии права. Так, на первом этапе официальное признание V Международным социологическим конгрессом социологии права в качестве автономного научного направления, стимулировало многочисленные эмпирические исследования и методологические разработки в этой области отечественными учеными-правоведами (С.В. Боботов , А.А. Герцензон , В.П. Казимирчук , М.Э. Казмер , Д.А. Керимов , В. Кнапп , В.П. Кудрявцев , В.В. Лапаева , В.С. Нерсесянц , В.Н. Протасов , Л.И. Спиридонов , В.А. Туманов , Л.С. Явич и др.); кроме того, проводились работы по переводу профильных публикаций зарубежных исследователей (Ж. Карбонье , К. Кульчар , А. Подгурецкий и др.) на русский язык.

Начало второго этапа связано с публикацией в 1995 году В.П. Казимирчуком и В.Н. Кудрявцевым первого отечественного учебного пособия по социологии права . С этого времени начинается период современной социологии права (В.А. Бачинин, В.В. Варчук, В.А. Глазырин, Ю.И. Гревцов, В.Н. Ксенофонтов, В.В. Лапаева, В.М. Сырых, Э.В. Тадевосян и др.).

Следует отметить, что социологической проблематикой правового феномена отечественные ученые профессионально занимались и до официальной институционализации направления. Так, творчество Н.И. Кареева , Б.А. Кистяковского , М.М. Ковалевского , Н.М. Коркунова , С.А. Котляревского , П.И. Новгородцева , Е.Н. Трубецкого , Н.А. Гредескула , П.И. Стучки , Е.Б. Пашуканиса и многих других является признанным наследием отечественной социолого-правовой школы.

Основоположником социологии права сегодня принято считать Е. Эрлиха; именно он в работе «Основы социологии права» заложил фундамент современного научного направления. Его концепция получила название «живого права», поскольку социология права, в отличие от догматической юриспруденции, призвана исследовать право во взаимодействии с социальными явлениями, а не в отрыве от них. Подобный взгляд привел к трансформациям в правопонимании; так, право из совокупности правовых норм превратилось в «живой порядок», систему правоотношений. Концепция Е. Эрлиха получила название еще и теории «свободного права»; так, законодатель не создает, а лишь формирует нормы права на основании тех, что уже найдены юристами (судом) в повседневной практике; таким образом, в вопросе социального генезиса права доминирующее место отводилось свободе судейского усмотрения.

Экономический кризис 1930-х гг. создал в США благоприятные возможности для пропаганды социолого-правовых идей ; главой научного направления здесь становится видный юрист, декан гарвардской школы права Роско Паунд ; он видел задачу социологии права в том, чтобы изучить юридическую систему с функциональной точки зрения, с позиций преследуемых ею социальных целей; в то же время, цель права – достижение компромисса между личностью и обществом, а функция права – социальное регулирование, достижение социальной гармонии. Таким образом, право воспринималось им как «инструмент социального контроля» для согласования компромиссов интересов, а юриспруденция – как «социальная инженерия», призванная обеспечить гармонию социальных интересов.

Указанное направление в социологическом по своей сути изучении феномена права представителями юридического научного сообщества получило название социологической юриспруденции. Впрочем, право как социальный феномен рассматривается также в многочисленных трудах признанных социологов. Так, О. Конт исследовал право с позиций «солидарности общества»; Г. Спенсер рассматривал место права в структурно-функциональном устройстве общества; Э. Дюркгейм анализировал общество как ценностно-нормативную систему и право как ее часть; М. Вебер изучал формы легитимации власти и место в ней права; Т. Парсонс видел в праве средство социального контроля, Р. Мертон – форму социальной адаптации.

Подобное направление в социологическом изучении феномена права, условно именуемой правовой социологией, в качестве отдельной отрасли социологической науки, увы, пока не выделяется. В среде зарубежных исследователей принято различие между социологической юриспруденцией, как отраслью правоведения, и правовой социологией, как разделом общей социологии. Так, еще в 1970-е годы Н. Риффель выделял тех, кто воспринимает социологию права как вспомогательную юридическую дисциплину (А. Нуссбаум, К. Ллевеллин и др.); тех, кто для кого социология права – это разновидность теории права (Э. Дюркгейм, А. Хегестрем, В. Лундштодт, Н. Луман и др.); и, наконец, тех, для кого социология права является отраслью общей социологии или самостоятельной социологической дисциплиной (Е. Эрлих, Ж. Гурвич, М. Вебер, Р. Кениг и др.).

В современной зарубежной социологической практике изучение правовой сферы ведется одновременно с позиций социологической юриспруденции и правовой социологии; впрочем, формируется социология права зачастую как раздел общей социологии. Хотя в научной литературе и ведутся дискуссии о дисциплинарных границах социологической юриспруденции и правовой социологии, однако, само существование правовой социологии права как раздела общей социологии сомнению не подвергается.

В работах российских ученых подобное различение также имеет место. Так, в серии дискуссионных статей, посвященных выяснению предмета социологии права и характере научной дисциплины, одни исследователи (В.А. Бачинин , В.В. Варчук , В.А. Глазырин , Э.В. Тадевосян , В.Н. Ксенофонтов ) рассматривали социологию права как раздел общей социологии; другие (Ю.И. Гревцов , В.В. Лапаева , В.М. Сырых ) – определяли социологию права как отрасль юриспруденции, настаивая на «внесоциологическом» характере социологии права.

Можно сказать, что спор относительно того, какой именно подход – юридико-социальный или же социально-правовой – будет более полно отражать картину социального бытия права, – это спор относительно места того или иного направления в общей теории социологии права. Как видится, на вопросы, касающиеся социального генезиса и социального назначения права, правосознания и правового поведения и пр. призвана ответить общая часть социологии права или правовая социология; на вопросы, связанные с социальными технологиями правового регулирования, повышением эффективности права – особенная часть или социологическое правоведение.

Таким образом, отечественная социология права существует в виде двух разрозненных направлений; их объединение в рамках единого социологического научного знания о праве является исключительно актуальной, первостепенной задачей для социологов права.

В начале XX века Х.Эренфельс в статье «О качестве формы» (1890), посвященной исследованию восприятия, впервые использовал термин «гештальт» ; в частности, он утверждал, что гештальт-качества характеризуются «сверхсуммативностью» (в восприятии системы присутствуют признаки, отсутствующие в восприятии элементов) и «транспозитивностью» (гештальт системы остается, даже если элементы меняют собственную фактуру). Впрочем, специальной теории гештальта ученый не создал; а сущность понятия «гештальт» он раскрывает в своей статье «Экспериментальные исследования восприятия движения» (1912) М. Вертгеймер : «…есть сложные образования, в которых свойства целого не могут быть выведены из свойств отдельных частей и их соединений, но где, напротив, то, что происходит с какой-нибудь частью сложного целого, определяется внутренними законами структуры всего целого».

Эти идеи легли в основу гештальтпсихологии. Представители этого направления утверждали , что живые организмы воспринимают вещи не как изолированные элементы, но как интегрированные перцептуальные паттерны – значимые организованные целостности, которые проявляют свойства, отсутствующие в их частях. Сегодня гештальт-методология с успехом используется также и в иных сферах социально-гуманитарного знания, как, например, в философии науки и философии истории .

У истоков гештальтсоциологии сегодня стоит немецкий социолог Александр Дайксель. Согласно его учению, «социолог направляет свое внимание на замкнутые системы, будь то семья, народ, производство, государство. Профессия социолога состоит в познании систем и управлении ими; это почти всегда социальные системы, которые можно распознать и описать. Однако, если цель “системной теории” Т. Парсонса – описывать системы (а не жизнь), то цель социологии А. Дайкселя – это работа с жизнью и ее явлениями. Каждая социальная система есть не просто единичное, отдельное явление, особая субстанция, но и воля к особенному, одним словом – образ, по-другому – гештальт» .

Как показывает анализ, гештальтсоциологическая методология нуждается в концептуализации и разработке категориального аппарата; в потенциале именно гештальтсоциология может стать объединительной платформой для двух направлений в социологии права – правовой социологии и социологической юриспруденции. Кроме того, современная методология социологической науки требует переосмысления богатого опыта социолого-правовых исследований советского периода.

Цель и задачи диссертационного исследования

Цель диссертационного исследования – создать теоретическую модель социального генезиса права на основе гештальтсоциологической методологии.

Достижение цели исследования предопределило решение следующих задач:

  • уточнить предмет, раскрыть методологию и разработать категориальный аппарат гештальтсоциологической парадигмы;
  • изучить право как нормативную систему общественного пространства устойчивой социальности, определить основной вектор развития феномена;
  • выявить закономерности и выделить этапы социального генезиса права;
  • сформировать теоретическую модель социальной формулы правового регулирования, апробировать ее путем гештальтсоциологического и сравнительно-исторического анализа;
  • разработать механизм воздействия правовой нормы на общественные отношения;
  • дать характеристику общим принципам и наметить оптимальный способ социальной амортизации правовых изменений;
  • рассмотреть патологичность права в ее развитии, охарактеризовать виды патологий права;

Объект и предмет исследования

Объект исследования – общество, как форма устойчивой социальной реальности. Предмет исследования – право, как нормативная система общества, в ракурсе социального генезиса.

Теоретико-методологические основы диссертации

Многогранность объекта и предмета изучения, сложность рабочих гипотез и задач обусловили синтез общесоциологического подхода – с одной стороны, и специально-социологического подхода к анализу исследуемых правовых явлений и процессов – с другой. Теоретическая база диссертационного исследования основана на научных монографиях и научных статьях отечественных и зарубежных исследователей, материалах научных семинаров, симпозиумов, конференций, в той или иной мере, имеющих отношение к решению задач диссертации.

В диссертации применялись принципы общесоциологических теорий М. Вебера, Э. Дюркгейма, К. Маркса, Т. Парсонса, П. Сорокина, Э. Фромма и др.; специальных социологических теорий А. Дайкселя, Р. Дарендорфа, Ч. Кули, Л. Козера, Р. Мертона и др. В диссертации применены результаты междисциплинарных социолого-правовых исследований Р. Давида, Р. Иеринга, Б. Кистяковского, Ж. Карбонье С. Котляревского, Н. Коркунова, К. Ллевеллина, Е. Трубецкого, Р. Паунда, Л. Петражицкого, Э. Росса, Э. Саттерленда, Е. Эрлиха и др. Активно используется методологический инструментарий отечественных социологов права, работавших в советский период. Так, в работе нашли отражение фундаментальные исследования признанных классиков отечественной социологии права – В.П. Казимирчука , Д.А. Керимова , В.П. Кудрявцева , В.С. Нерсесянца , Л.С. Явича и др.Методологической основой исследования послужили общенаучные (системный, сравнительно-исторический), специально-юридические (сравнительно-правовой, формально-логический), а также социологические методы контент-анализа документов, структурно-функционального анализа, гештальтсоциологического анализа и др.

Эмпирической базой диссертации послужили:

  • нормативные правовые акты;
  • официальные статистические данные;
  • результаты социологических исследований, проведенных в разное время Институтом социально-политических исследований РАН, Институтом социологии РАН, Институтом государства и права РАН, Научно-исследовательским институтом законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве РФ, Всероссийским центром изучения общественного мнения, Фондом «Общественное мнение» и ряда других организаций.

Новизна диссертационного исследования

Научная новизна диссертации заключается в том, что в ней обоснована методология гештальтсоциологического анализа социально-правовых явлений, что позволило выявить и сформулировать закономерности социального генезиса феномена права. Кроме того, в диссертационной работе:

  • Уточнен предмет и разработан категориальный аппарат гештальтсоциологической парадигмы (пространство социальности, харизма, гештальт-гравитация, социальная формализация, социальный синтез и др.).
  • Обосновано авторское определение права, выделены три сущности права, определен критерий его социальной эффективности (правовой комфорт).
  • Сформирована теоретическая модель социальной формулы правового регулирования.
  • Обозначены функции социально-правового управления.
  • Определена оптимальная схема механизма воздействия правовой нормы на регулируемые ею общественные отношения.
  • Исследованы глубинные источники правосознания, правовой установки и правового поведения личности (правовой интерес).
  • Типологизированы правовые отношения и правовые интеракции.
  • Детализированы общие принципы социальной амортизации правовых изменений.
  • Выявлены позитивно-юридические, позитивно-социальные и социально-юридические патологии права; проведена классификация позитивно-социальных патологий (деформация права, правовая декомпрессия, бифуркация права, девальвация права).

Основные положения, выносимые на защиту

  • Гештальтсоциология представляет собой систематическое знание о социальных образах (социальных гештальтах), их составе, структуре, функциях и пр. Право – нормативная система, обеспечивающая устойчивость общественного пространства социальности. Гештальт всякого общества является производной величиной от его правовой системы. Право – это соглашение о свободе, обремененной обязанностью, охраняемое властью государственного принуждения. Следует различать три сущности права: предложение права, спрос на права и правовые ожидания. Критерием социальной эффективности права является концепция правового равновесия, основанная на достижении правового комфорта. Правовой комфорт – это справедливость, заключенная в праве и отраженная социальностью.
  • Право возникает в борьбе, являясь средством закрепления социального неравенства. Право, возникая в виде «инфра-права», становится «интересом, отстаиваемым в борьбе» или «прото-правом», и в силу последовательности генезиса права становится «позитивным государственным правопорядком» – «нормо-правом». Однако со временем «борьба за право» утрачивает революционный характер и приобретает эффективную социальную форму, когда защита права не требует излишних затрат социальной энергии, и сменяется эффективными механизмами правореализации и правозащиты. Этот феномен объясняется эволюционностью права. Социальная технология нормотворчества предполагает соответствие позитивной воле законодателя социального интереса, ее несоблюдение ведет к повышению конфликтогенности общества, что происходит в силу третьей закономерности генезиса права – необходимости права. Таким образом, последовательность, эволюционность и необходимость права – это три общие закономерности генезиса права, на которых покоится равновесие правовой системы общества, и от изучения и соблюдения которых зависит эффективность правового регулирования.
  • Оптимальная графическая схема механизма эффективного воздействия правовой нормы на регулируемые ею общественные отношения выглядит так:

где, «O» – правовые ожидания, «N» – правовая норма, «S» – общественные отношения, на которые она воздействует; «R» – отрицательные явления и «Z» – положительные факторы которые влияют на данные общественные отношения, на саму норму и друг на друга, «K» – правовой комфорт.

  • Общественные отношения обеспечивают баланс между неограниченной внутренней и ограничиваемой внешней свободой субъекта социальности, служат своеобразным буфером примирения и согласия на уровне общественного пространства. Они включают в себя правовые отношения, как правовую разновидность нормативных отношений, а также правовые интеракции, как социальные интеракции, имеющие своим источником внутреннюю свободу субъекта социальности формализованную правом. Можно также говорить о позитивных, негативных и нейтральных правоотношениях, а также о положительных, отрицательных и «нулевых» правоотношениях. Общественное сознание создает спрос на права и на правовую динамику в обществе. Оценка права порождает право на основе существующего предложения права и правового комфорта. Следует различать положительную, отрицательную, и «нулевую» правовые установки.
  • Главным интересом субъекта социальности, пребывающего в условиях гештальт-гравитации общественной системы, можно назвать правовой интерес, или закрепленные социальностью гарантии социального комфорта. В то же время, глубинным источником правосознания, правовой установки, а следом и правового поведения личности, становится право на право, как соглашение о свободе иметь субъективное право, обремененное обязанностью признавать объективное право. На основе механизма восприятия социальных явлений и их оценки, в частности, отношения к праву, происходит выбор между «социальным» и «агрессивным», «конфликтным» поведением.
  • Социальный конфликт подразумевает столкновение субъектов социальности, их ценностей, интересов, мнений и пр. Именно конфликты вызывают к жизни потребность субъектов общественного пространства социальности в гарантированных свободах. Правовая форма социального конфликта приобретает существенный признак – связь конфликта с правом. При этом существует различие между правовым конфликтом, возникающим по поводу признания свобод (политико-правовой конфликт), и правовым конфликтом, возникающим по поводу обременения свободных воль обязанностями (юридический конфликт).
  • В современном обществе все чаще возникают правовые нормы, не основанные и никак не связанные с конфликтом; зачастую они становятся источником конфликта. Подобный феномен называется патологией права. Так, в отличие от «позитивно-юридических» патологий права, или нарушений в нормировании, в случае нарушений самих норм права, следует говорить о социально-юридических патологиях права. Позитивно-социальные патологии права – это социальные отклонения, связанные с деформациями самой общественной системы. Когда патологии в нормировании приводят к правонарушениям, иными словами, ошибочная формализация влечет за собой формально неправомерное поведение, мы имеем дело с деформацией права. В обратном случае, когда безошибочная формализация влечет правонарушение, причина кроется в утрате правом статуса социального регулятора, или в правовой декомпрессии общества. Кроме того следует выделять бифуркацию права, как расщепление основной культуры права на основную и субкультуру, а также девальвацию права, как утрату правом собственной нормативной ценности.

Теоретическая значимость и практическая ценность работы

Теоретическая значимость диссертационной работы состоит в том, что ее основные положения и выводы могут быть использованы при разработке политики, направленной на повышение эффективности правового регулирования в Российской Федерации. Концепция равновесия правовой системы, правового комфорта, правовых ожиданий могут быть использованы в процессе дальнейшей разработки самой идеи и принципов построения отдельных национальных моделей правового государства. Целесообразно их использование при разработке нормативных документов, реализующих отдельные меры социального контроля.

Практическая ценность диссертации заключается в том, что материалы исследования могут применяться в учебном процессе при чтении лекций по курсам общей социологии, социологии права, политической социологии, социологии государственного управления и др.

Апробация результатов диссертационного исследования

Основные положения диссертации прошли апробацию в рамках спецкурса «Социология права» и спецсеминара «Устойчивость правового порядка России в зеркале актуальных реформ политико-правовой системы», проводимых автором на протяжении ряда лет на социологическом факультете МГУ им. М.В. Ломоносова. Результаты диссертационного исследования были доложены в рамках таких научных мероприятий, как

  • Всероссийские научные конференции «Ломоносов» и «Ломоносовские чтения» в 2002-2008 гг. ;
  • Всероссийские научные конференции «Сорокинские чтения» в 2004-2007 гг. ;
  • II Всероссийский социологический конгресс «Российское общество и социология в XXI веке: социальные вызовы и альтернативы» (2003) ;
  • Всероссийский социологический конгресс «Глобализация и социальные изменения в современной России» (2006) .

Материалы диссертации были также использованы в ряде научных проектов, выполненных по программам научных исследований РГНФ, РФФИ и других фондов.

Основные положения диссертации нашли отражение в 37 научных публикациях автора, в том числе в трех монографиях (одна – в соавторстве) и девяти статьях в журналах, рекомендованных ВАК, общим объемом более 65 п.л.

Структура и объем диссертации

Диссертация состоит из введения, четырех глав, восьми параграфов, заключения и библиографии. Объем диссертации – 349 печатных страниц.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается актуальность темы исследования, степень разработанности проблемы; определены цель, задачи, объект и предмет исследования; представлены теоретико-методологические основы и эмпирическая база, раскрыта научная новизна и практическая значимость диссертационного исследования. В первой главе «Генезис права: гештальтсоциологическая модель», рассматриваются теоретико-методологические основы гештальтсоциологического подхода и наиболее общие вопросы бытия социального института права. Первый параграф первой главы «Бытие права и бытие в праве: теоретико-методологическая основа гештальтсоциологического анализа правовой действительности» посвящен концептуализации основополагающих категорий, послуживших основой для авторской концепции, в числе которых: гештальтсоциология и социальная физика, социальная сущность и социальный генезис права, правовая действительность и правовая реальность, право как нормативная система общественного пространства устойчивой социальности.

В параграфе установлено, что обозначение одного лишь общества в качестве единого объекта социологической науки создает ситуацию предметного конфликта со смежными обществоведческими дисциплинами. «Социология» в своем буквальном переводе означает учение или знание об обществе, по-другому, обществознание , что вызывает прямую аналогию с естествознанием. Поскольку естествознание не исчерпывается лишь физикой, то, по логике вещей, и «социальное естествознание» (обществознание) помимо социальной физики также должно включать в себя целый ряд социальных наук. Является ли социология «социальным естествознанием» (обществознанием) и являются ли таким образом другие науки об обществе (социальные науки) соответствующими отраслями социологии, или же социология, будучи рожденной на аналогии с физикой, yже обществознания, но, при этом, являет собой ядро последнего, так же как физика общепризнанна ядрообразующей естественнонаучной дисциплиной.

Выделение расщепляющимся атомом урана колоссальной энергии – это информация, которую хранит в себе объективная реальность, иными словами, объективная информация; когда она становится известна ученому, она превращается в протосоциальную информацию; и лишь став информацией об открытом знании, предметом передачи от одного человека к другому, от социальной группы к социальной группе, от общества к обществу, она приобретет форму социальной информации. Структуру социальной информации можно определить как, во-первых, источник (субъект) социальной информации, во-вторых, адресат (объект), и в-третьих, это предмет информационного послания. Это позволяет говорить о различных видах социальной информации – предметной, субъектной и адресной (или объектной) информации.

Социальность по своей сути – это процесс обмена социальной информацией, коммуникативный процесс между людьми, который может носить устойчивый (пространство устойчивой социальности), неустойчивый (пространство неустойчивой социальности), а также пограничный (пространство пограничной социальности) характер. Социальная материя или очевидная телесность социального пространства – личность, социальная группа, социум, общество, цивилизация, человечество – это также форма социальной информации, это совокупность информационных сообщений о данном предмете, коротко говоря, это социальный образ (гештальт). Итак, социально-физический взгляд на социальную реальность, заложенный еще основоположниками социологии, выводит нас на относительно новую, гештальтсоциологическую методологию.

Сегодня у истоков гештальтсоциологии стоит немецкий социолог Александр Дайксель. Согласно его учению, «…профессия социолога состоит в познании систем и управлении ими; это почти всегда социальные системы, которые можно распознать и описать. Однако, если цель “системной теории” Т. Парсонса – описывать системы (а не жизнь), то цель гештальтсоциологии – это работа с жизнью и ее явлениями. Каждая социальная система есть не просто единичное, отдельное явление, особая субстанция, но и воля к особенному, одним словом – образ, по-другому – гештальт» . Социология в ее гештальт разновидности представляет собой систематическое знание о социальных образах (гештальтах), их составе, структуре, функциях и пр.

Предмет гештальтсоциологии предполагает выделение основополагающих потребностей всякого живого человека, а также факторов, способных удовлетворить их: это, во-первых, потребность в безопасности, и сила как фактор, способный удовлетворить эту потребность; во-вторых, потребность в «импортируемой из окружающей среды отрицательной энтропии» и ресурсы, способные ее удовлетворить; в-третьих, это «потребность в деятельности», которую способно удовлетворить созидание или разрушение (креатив); в-четвертых, это потребность в «руководящих идеях, направляющих работу», и знание, как фактор, ее удовлетворяющий. Таким образом, сила, ресурсы, креатив и знания становятся факторами-признаками жизненной энергии, различные сочетания которых образуют структурную упорядоченность, или харизму. Когда факт наполненности человека жизненной энергией становится информацией, доступной другим людям (социальной информацией), человек входит в «состояние социальности», приобретает «очевидную социальную телесность».

Факторы-признаки жизненной энергии в «состоянии социальности» становятся элементами социальной массы субъекта, харизма – собственно социальной массой, а сам человек – очевидной социальной телесностью, целостным образом, социальным гештальтом «одаренности жизнью» в восприятии других людей. В структуре харизмы один из элементов социальной массы (сила, ресурсы, креатив, знания) будет обязательно «лицевым», остальные – «фоновыми». При этом на основе «лицевого» элемента харизмы выделяются четыре основных вида социальных гештальтов – гештальт силы, гештальт ресурсов, гештальт креатива и гештальт знаний. Сообразно критерию соответствия харизмы гештальту выделяются три формы социальных гештальтов: зеркальные, скрытые и пустые. При этом социальные образы, открытые для обмена социальной информацией, связанной с удовлетворением той или иной потребности становятся «открытыми гештальтами»; а те социальные образы, что закрыты для коммуникативного процесса – «закрытыми гештальтами». Удовлетворенные потребности, что составляют структуру харизмы, становятся зоной социального комфорта, те же что пока не удовлетворены – зоной социальных ожиданий. Именно социальные ожидания служат основанием возникновения внимания у данного субъекта социальности к социальным гештальтам с выраженными зонами социального комфорта.

Всякий человек, удовлетворяя потребности, пополняет «жизненную энергию», достигает «материальности» своего организма, или комфорта. Пребывая в «состоянии социальности» он также ищет возможности удовлетворения потребностей, следовательно, прибывает туда в состоянии «физического некомфорта», однако ожидает наступления такового посредством «состояния социальности». Можно сказать, что именно «пробелы» в структуре харизмы, неудовлетворенные потребности приводят к формированию «гештальт-гравитации», притяжению «социальных тел» друг к другу за счет собственной социальной массы. Подобную социальность ввиду ее неустойчивого характера целесообразно называть протосоциальным пространством. При этом гештальт-гравитация – это коммуникативная привлекательность гештальта как предполагаемого источника комфорта, а наиболее привлекательный гештальт обозначим как «центр-гештальт». Таким образом, социальная масса субъекта основывается на притягательности «социального гештальта». Последняя зависит от основного параметра «социальности» субъекта – социального комфорта. Социальным комфортом в первом приближении можно назвать состояние субъекта социальности, когда «социальность» способствует удовлетворению потребностей. Если «жизненный комфорт человека» складывается из удовлетворенных потребностей в их отношении к неудовлетворенным, то «социальный комфорт» – это отношение социальной массы к социальным ожиданиям. Именно социальный комфорт и его отрицательный показатель – социальный дискомфорт – отражают силу «гештальт-гравитации», на основе которой выстраивается классификация социальных пространств. Так, выделяются четыре порядка пространств неустойчивой социальности: метасоциальное, квазисоциальное, несоциальное и протосоциальное пространства, вслед за которым приходит пространство устойчивой социальности. Пробелы в структуре харизмы, неудовлетворенные потребности приводят к возникновению «гештальт-гравитации».

Изначальная социальность неустойчива в силу высокой конфликтогенности. Коммуникативные процессы между субъектами в рамках пространства социальности, основанного лишь на силе гештальт-гравитации, приводит к росту неупорядоченных социальных интеракций, росту неопределенности, понижению уровня доверия. Для того чтобы данное пространство превратилось в пространство устойчивой социальности, «гештальт-гравитация» должна быть закреплена, а социальные интеракции – «отфильтрованы». Именно формализация социальности, или социальная формализация – коммуникативное воздействие на активность субъекта социальности – служит одновременно усилителем «гештальт-гравитации» и фильтром социальных интеракций. Очевидно, происходит формализация тремя основными способами: социальным принуждением, социальным вынуждением и социальным соглашением. И если первый способ основан на принуждении одних социальных тел к подчинению воле других (деспотия), а второй – на вынужденном следовании данной воле (тирания), то третий способ социальной формализации основан на согласии (синергия), и лишь он ведет к социальному синтезу.

Социальный синтез – это процесс нормирования социальных интеракций, результатом которого является слияние ряда социальных (коммуникативных) полей низшего порядка в социальное поле высшего порядка, как итог – образование у социального новообразования собственной харизмы, а, как следствие – социального гештальта.

Социальный синтез представляет собой объединение личностей в рамках социальной группы, социальных групп в рамках социума, социумов в рамках общества, обществ в рамках цивилизации, цивилизаций – в рамках человечества, при этом, основным условием будет появление у новообразования собственного гештальта. Социальные тела, сформированные на соглашении, обладают еще одним системным качеством – они формируются на условиях равновесия. Когда в рамках одной системы существуют несколько «центров тяжести», или несколько одинаковых «по весу» социальных тел (но с различной харизмой), социальное пространство не будет столь неустойчивым во времени, как если система «держится» на «социальной массе» лишь одного субъеста. Подобное различие в структуре создают предпосылки для различения моно- и полицентричных социальных систем. Формы нормирования социальных интеракций – это этика, мораль, право и идеология; помимо прочего, их следует различать в силу масштабов социального поля, формализуемого ими. Так, нормы этики будут работать лишь на уровне социальной группы, нормы морали – на уровне социума, нормы права – в обществе, а идеология на уровне цивилизации. При этом, нормы этики окажутся бессильными при нейтрализации конфликтогенности социального поля в рамках социума, нормы морали – на уровне общества, а нормы права – в рамках цивилизации.

Существенное место в данном параграфе отводится концептуализации социологии права. «Под сущностью права в советской литературе понималась возведенная в закон воля господствующего класса, содержание которой определяется материальными условиями жизни данного класса» , – указывает О.Э. Лейст. Такая позиция была основана на выводе классиков марксизма, сформулированном в “Манифесте Коммунистической партии” , о том, что сущность права – это материально обусловленная и возведенная в закон воля господствующих классов. Действительно, марксистская теория права отрицала позитивную концепцию права и не сводила понимание права к явлению лишь нормативного порядка. Впрочем, как справедливо полагает С.В. Боботов, «...основное существенное отличие нормы права от иных форм социального контроля состоит в том, что она выражает и защищает не общепризнанные, а господствующие социальные ценности <…> с позиций того класса, который осуществляет и нормотворчество, и правоприменительную деятельность, и общий надзор за состоянием законности ».

Традиционно не мыслится право без обязанности. В таком случае наряду с социологией права следует выделять еще и «социологию обязанности». Однако, если право подразделять на правомочие и обязанность, тогда и социология права должна включать «социологию правомочия» и «социологию обязанности». Получается, что право есть правомочие и обязанность в совокупности. Но право без государства – не право вовсе; отсюда третий элемент – контроль со стороны государства. Право – это правомочие и обязанность, контролируемые государством. Таким образом, вырисовывается триединство права – правомочие, обязанность и контроль со стороны государства. Следовательно, право в социологическом смысле, как разновидность социального нормирования, можно определить как соглашение о свободе, обремененной обязанностью, охраняемое силой государственного принуждения.

Л.С. Явич, определяя сущность права как «совокупность всех необходимых, внутренних его сторон и связей (законов), взятых в их естественной взаимозависимости» , выделял сущности права трех порядков. «Возведенная в закон воля господствующего класса есть сущность права первого порядка. Сущность права второго порядка – притязания индивидов, групп, классов на юридическое, т.е. официально-государственное, признание их интересов и потребностей <…> От сущности права второго порядка познание углубляется к сущности третьего порядка, или уровня <…> Тут речь идет, очевидно, о противоречии, выражающемся в том, что каждый член общества не удовлетворяется по потребностям <…> Фактические отношения собственности в их вещном содержании и волевом опосредовании, объективно требующие юридического закрепления и несущие в себе его будущие важнейшие свойства, надо считать глубинной основой права, его сущностью третьего порядка» .

Следует согласиться с правомерностью описанной выше модели, но с тремя ключевыми оговорками. Во-первых, сущностью права первого порядка следует считать возведенную в закон волю не господствующего класса, а властвующего социума, что, как видится, социологичнее, эмпирически достовернее и гораздо аполитичнее употребляемого понятия. Во-вторых, сущностью права второго порядка являются не «притязания индивидов, групп, классов», а спрос на права, предъявляемый «влиятельными» социумами «властвующему» социуму. Так, например, притязания отдельных граждан или даже групп на право заключения однополых браков правом еще не являются, тогда как спрос «влиятельного» (с недавних пор) социума лиц «нетрадиционной сексуальной ориентации», предъявляемый «властвующему» социуму «лиц традиционной сексуальной ориентации» со всей очевидностью признается правом. И, наконец, в-третьих, неудовлетворенность своим положением членов общества – это явление столь же естественное, как увеличение давления при глубоководном погружении. Итак, глубочайшей сущностью права является не фактические отношения по поводу собственности, но, скорее, «ощущение права», возникающее как предпосылка рождения спроса на права, не удовлетворенность или неудовлетворенность материальными потребностями, но правовые ожидания – в целом.

Изложенное выше позволяет сделать два вывода: 1) государственная воля становится полноценным правом только тогда, когда в подобной воле заинтересовано общество (соответствующие социумы); 2) спрос на права со стороны общества первичнее государственной воли, выражающей легитимное предложение права.

В отношении правовой действительности следует сказать, что реальная правовая действительность будет отличаться от мысленной правовой действительности, так же как собственно правовая действительность будет отличаться от правового долженствования. Правовую действительность не следует отождествлять с правовым бытием. Лишь действительная картина правового бытия являет собой отражение правовой действительности. Бытие определит сознание при условии собственной действительности, в нашем случае – правового бытия: ведь является ли право правом, а не, скажем, «квазиправом», и пребывает ли реально субъект права в праве, а не только лишь в мыслях законодателя – отнюдь не данность, но величины переменные. От выявления всех срезов «действительного бытия права» и «действительного бытия в праве» зависит составление действительной картины правового бытия, которую мы называем правовой действительностью.

Первое официальное определение права в Советском Союзе было основано на знаменитом тезисе В.И. Ленина о том, что «диктатура есть власть, опирающаяся непосредственно на насилие, не связанная никакими законами» . П.И. Стучка сформулировал его так: «Право – это система (порядок) общественных отношений, соответствующая интересам господствующего класса и охраняемая организованной его силой» . Иными словами, право представляет собой совокупность правовых норм, выражающих волю господствующего класса и обеспеченных государственным принуждением. Впрочем, уже советские правоведы отмечали внутреннюю противоречивость подобного определения: «…если сущностью права является воля господствующего класса, то уже ввиду этого оно не может характеризоваться лишь статическими признаками, поскольку сама воля, будучи предметным видом сознания, есть уже динамически реализующееся в практических действиях сознание; иначе говоря, право именно потому и является волей господствующего класса, что оно не только формулирует систему определенных норм, обеспеченных государственным принуждением, но и благодаря реализации этих норм практически внедряет их предписания в жизнь» .

Право – это соглашение; основываясь на сформулированном определении права можно сказать, что право на жизнь – это соглашение о свободе жить (п.1 ст.20 Конституции РФ) и обязанности не убивать (п.2 ст.20 Конституции РФ и соответствующие статьи Уголовного кодекса РФ). Право собственности – это соглашение о свободе владения, пользования и распоряжения (п.1 ст.209 ГК РФ) и обязанности добросовестности, разумности и справедливости (п.2 ст.6 ГК РФ). Данные положения позволяют подтвердить вывод Л.С. Явича о том, что если «анализ существующего или существовавшего права в его завершенном виде начинается с внешних явлений права, проникает в сущность первого, а затем и в сущность следующих порядков, то историческое становление (генезис) права шло от сущности третьего порядка к сущности второго и, наконец, первого порядка» . Сам феномен права в его генезисе социален, однако те знания, которые скрывает правоведение – внесоциальны. Следовательно, генезис права может быть социальным и происходить естественно – от генезиса первой стадии к стадии третьей. А может и не быть таковым: в случае нарушений в самом генезисе, в частности, в случае искусственного создания спроса, или столь же искусственного правотворчества право превращается в нечто похожее на право, но глубинной сущностью права не обладающее, одним словом – в квазиправо.

В упрощенном виде социальный генезис права можно обозначить так:

Рис. 1. Социальный генезис права (упрощенная модель)

Во втором параграфе первой главы «Этический императив, моральный дух и правовая установка, или к вопросу о социальной формуле нормативного регулирования», с точки зрения гештальтсоциологической теории, рассматриваются следующие категории: культура права, правовая культура, правовые ценности, ценность права, оценка права, правовые трансформации, правовая социализация, социализация права, конформизм права.

Культура права в наиболее общем виде – это искусственный, созданный человеком жизненный порядок, основанный на технологиях правовой формализации социального поведения, а также сами правовые нормы. И если право – это социальное явление, то культура права – его социальные границы. Право в своем генезисе состоит из двух основополагающих тенденций – спроса на права со стороны гражданского общества и предложение права со стороны правового государства; также и с культурой, ведь она есть граница осуществимости процесса: границей для спроса на права будет правовая культура, тогда как границами предложения права – юридическая культура. И если правовая культура – это механизм ограждения общества от монополизации властвующим социумом регламентации социального поведения в обществе путем сохранения независимых от государства институтов регламентации социального поведения, то юридическая культура в конечном итоге, – это продолжение соционормативной системы властвующего социума. Таким образом, именно культура права может выступить интегрирующим понятием правовой культуры и юридической культуры. В параграфе детально раскрывается диалектика соотношения данных понятий в социальном контексте. Так, высокая юридическая и низкая правовая культура, сопровождаемые преобладанием частных интересов над общественными, повышают риск злоупотребления правами; в противном случае, когда уровень правовой культуры несопоставимо высок в сравнении с владением юридическими тонкостями права, происходит повышение уровня правового нигилизма.

Как правило, список исследовательских направлений социологии правовой культуры включает в себя лишь один элемент правовой культуры – состояние правосознания в обществе, а также вопросы, связанные с его формированием, – изучение механизмов правовой социализации, исследование общественного мнения по вопросам воспитания населения, разработку эффективных методов ресоциализации. В то же время такие элементы правовой культуры, как состояние законности, состояние законодательства и состояние практической работы в области права остаются вне исследовательского внимания. Тем не менее, следует подчеркнуть, что последние со всей очевидностью и насущной необходимостью должны быть включены в область научных интересов социологии правовой культуры в виде соответствующих исследовательских направлений. В то же время, список элементов правовой культуры не должен ограничиваться указанными четырьмя элементами. Он должен включать еще и механизм формирования правосознания. В целом, список должен включать в себя пять пунктов: состояние правосознания в обществе (развитость «правового чувства»); механизмы формирования правосознания (механизмы социализации, десоциализации, ресоциализации); состояние законодательства (стройность системы позитивного законодательства); состояние законности («прочность правопорядка»); механизмы поддержания законности (состояние практической работы в области права). Следовательно, можно говорить о пяти направлениях исследований в рамках социологии правовой культуры: социологии правового сознания, социологии правовой социализации, социологии законодательства, социологии законности и социологии правовой работы.

Не норма права влияет на деятельность индивида в правовой сфере, а правовая сфера влияет на деятельность индивида путем формализации социальной реальности. Прилагать усилия «по созданию импульсов к правомерному поведению» аналогично толканию водителем автомобиля: не водитель должен толкать автомобиль, а автомобиль должен везти водителя. Законодатель не должен стимулировать импульс к правомерному поведению; он должен этот самый импульс уловить и усилить правовой нормой. В случае, когда законодатель создает «специфические внутренние импульсы в психике индивида» мы имеем дело не с регулированием социальных процессов, не с нормализацией социальных интеракций, с целью снижения конфликтогенности социального пространства, но с социальной манипуляцией, когда субъект правового регулирования выступает субъектом правовой манипуляции.

Для утверждения «известных условных норм» (назовем их шире – ценностями) в праве необходимо придать им юридический характер – облечь их в форму закона. Приобретя форму закона правовые ценности придают уже самому закону определенную ценность. Правовые ценности проходят длинный путь, прежде чем становятся источником правомерного поведения. Очевидно, что правовые ценности, изученные законодателем и учтенные в законотворческом процессе становятся ценностями в праве – ценностями, в отношении которых заключается соглашение об их государственной защите и охране от посягательств. Приобретя силу закона эти ценности придают самому праву гештальт-качества, качества целого, не встречающиеся у элементов целого; и именно оно – гештальт-качество права становится ценностью права, охраняемой не только государством, но всеми самими субъектами права. Так, семейное законодательство, помимо ценностей, заключенных в нем, ценностей в праве – защита семьи, материнства, отцовства и детства (см. п. 1 ст. 1 Семейного кодекса РФ) должно в идеале, в случае соблюдения технологии приобрести особое качество – проводить в жизнь ценность права на семейную жизнь, закрепленную в конкретном законе.

Если говорить о категории «оценка права», то это ключевой фактор, если говорить о действии права в принципе. Оценка открытости и функциональности политической системы, профессионализма и порядочности законодателей, грамотности, правильности и справедливости законов, надежности системы правосудия, гарантирующей всеобщность, а не избирательность законов, все эти и многие другие факторы оценки права влияют в конечном счете на ценность права, а следовательно, на его действенность, эффективность, оптимальность.

Право всегда основано на моральных началах. Так, инвестиционное право в условиях советского социалистического, тоталитарного по своей сути режима, со всей очевидностью аморально, поскольку идея свободы предпринимательства не соответствовала, даже противостояла морали властвующего социума большевиков, подразумевавшей соглашение о святом (коммунизм), противостоящем порочному (капитализм). Если говорить о правовой нормативной системе, следует иметь в виду тот факт, что в его основе лежит нормативная система харизматичного социума, поэтому всякая правовая система основана, или включает в себя моральную систему правящего социума. Мораль и право призваны взаимодополнять друг друга. Можно сказать, что право призвано иметь нормирование фактурнее, нежели мораль, за счет совершенства своего аппарата – юридического механизма нормирования, в силу чего юриспруденцию можно сравнить с социальной кибернетикой.

Бытие правовой нормы можно обозначить двояко: существование в виде букв и слов, написанных на бумаге и в виде механизма регуляции социального поведения. Норма написанная на бумаге не имеет никаких шансов предупредить убийство; поведение же человека, имеющее установкой механизм, описанный в вышеуказанной норме, имеет все шансы предотвратить преступное посягательство на жизнь и здоровье, стать «нормой в жизни». Иными словами, норма существующая на бумаге, с правовой точки зрения, вне всякого сомнения, существует, но существует лишь как «чертежи» поведения, тогда как норма в жизни – это реальное поведение субъекта, это «собранный механизм»; в нем норма права приобретает свое новое бытие. Между двумя вышеуказанными мирами существует промежуточный уровень, уровень «правовых трансформаций», на котором происходит трансформация норм права в реально существующий механизм социальной регуляции. И если для сбора механического устройства необходим сборочный цех, то случае с нормой права подобным цехом становится процесс правовой социализации. Пройдя трансформационный уровень, механизм, существовавший в чертежах, трансформируется, например, в ракету, готовую к полету, а нормы права – в непосредственные образцы поведения. Правовая «обработка» естественного поведения человека призвана облегчить последствия социальных интеракций в естественном состоянии, могущих привести и подчас приводящих к нежелательным последствиям для общества.

Для обозначения социализации узкого круга лиц с целью их профессиональной подготовки к правотворчеству и правоприменению используется термин «юридическая социализация». Пример юридической социализации – обучение студентов-правоведов юридическому ремеслу. Однако, юристам сначала приходится проходить правовую социализацию, а затем, уже социализацию юридическую. От глубины первичной, правовой социализации зависит уровень правовой культуры юриста, тогда как юридическая социализация формирует лишь юридическую культуру правоведа. Подобно тому как юридическую культуру следует отличать от культуры правовой, аналогично и юридическую социализацию не следует путать с социализацией правовой. Задачей последней является глубинная интериоризация идей справедливости.

Право и общественная среда находятся на совершенно разных уровнях бытия. Для того, чтобы проявлять активность в общественной среде необходимо существовать на том же уровне, что и сама общественная среда. И если общественную среду следует сравнивать с реальной жизнью, то право – лишь с ее моделью. Право, будучи применяемо к объективной действительности в качестве регулятора, само должно быть прежде приспособлено к общественным отношениям, другими словами – применению права должна предшествовать социализация права.

Правовое регулирование, переходящее границы правовых ожиданий, создающее переизбыток правового регулирования, а также требующее неукоснительного исполнения всех «установлений» формирует тем самым механическое, тоталитарное общество. В таком обществе социальные тела перестают быть «телами», поскольку понятие «тело» подразумевает известную долю свободы, но становятся элементами общества как механической системы. Система биологическая отличается от системы механической именно степенью автономности и заменимости элементов. Мозг не может приказать сердцу остановиться или биться чаще, как не может приказать себе заснуть, при этом, мозг является контролирующим органом в человеческом организме. Подобным же образом, государство не может приказать народу жить сыто и благополучно: для этого должны быть созданы условия для благоденствия общества, одним из которых является сбалансированная правовая система.

В параграфе подчеркивается, что правовой конформизм следует отличать от конформизма права. Если правовой конформизм – это приспособленчество личности к любым правовым условиям, то конформизм права – это приспособленчество самого социального института права к аморальным условиям, – означает недостаточную степень социализации права.

Вторая глава «Гражданское общество и правовое государство: спрос на права? и предложение права», посвящена вопросам, связанным с социальными закономерностями права, а также научному обоснованию последних. В первом параграфе второй главы «Общественный строй и социальный порядок: демократия как форма общественного договора» рассматриваются: общественный договор и право, строй общественных институтов, понятие и виды общественного строя, понятие и виды общественного договора, демократический общественный договор, социальность общества, социально-правовой порядок, полисоциальный и моносоциальный общественный порядок, политико-правовая система.

В зарубежной социологии общепризнанно, что важнейшей социальной функцией права является примирение противоположных общественных интересов, а общественный договор – это соглашение между различными социальными общностями макро уровня (социумами) о потребностях, существование которых вызывает к жизни необходимость к объединению, а также о порядке и приемлемых формах удовлетворения этих потребностей. Таким образом, всякое общество, как форма устойчивой социальности, в своем естественном состоянии является гражданским; оно состоит из множества влиятельных социумов, каждый из которых обладает собственной харизмой и социальной массой. Общество в подобном состоянии называется полисоциальным; обратное подобному, общество, состоящее лишь из одного харизматичного социума – моносоциальным. Последнее возникает всегда искусственно, когда влиятельный социум в полисоциальном обществе, не обладающий необходимой харизмой для удержания социального порядка, стремясь не потерять свое властвующее положение, идет по пути «социального расщепления», физического уничтожения многочисленных социумов, превращая общество в моносоциальное; оно реорганизует правовое государство – в государственный механизм властвования, а гражданское общество превращает в народные массы.

В социологии принято считать, что общество является системой. Общество, если его принимать в виде организованной системы, нуждается в управленческом воздействии, ввиду наличия определенных «высших» целей – будь то «достижение коммунизма», «построение арийского миропорядка» и пр. Здесь общественная система наиболее соответствует механическому восприятию, когда социумы входящие в состав общества, представляют собой лишенные автономии элементы механически «собранной» системы, ориентированной на достижение конечной цели. Тогда как восприятие общества в виде самоорганизующейся системы позволяет взглянуть на него как на космос, в котором тела пребывают, в автономном движении, основанном на известных законах, но никак не на управленческом воздействии. Общество можно сравнить с организмом, который представляет собой систему классической самоорганизации к внешним условиям сообразно одной единственной задаче – сохранению жизни, что соответствует органическому восприятию общества. Как и во всякой органической системе, в обществе существуют определенные институциональные органы, которые отвечают за поступление, приток новой энергии и нового вещества из окружающей среды, определяя в конечном итоге жизнеспособность, и, как следствие, строение данного общества. Жизненно важные для общества институты выделяются на основании критериев социальной массы – силы, ресурсов, креатива и знания.

В зависимости от того, какой именно институт пользуется наибольшей актуальностью в структуре общественной системы, с каким именно строем общественных институтов мы имеем дело, можно говорить о том или ином общественном строе. При этом различение двух понятий лежит в русле разграничения понятий «система» и «образ системы» или «гештальт». Если строй общественных институтов представляет собой порядок институтов, обеспечивающих обществу интегрированность в данных исторических условиях, что вполне отождествимо с самой общественной системой, то общественный строй – это скорее целостный образ системы в глазах наблюдателя.

Так, если в структуре потребностей данного общества преобладает потребность в силе как факторе, обеспечивающем защиту данной формы жизни от внешних посягательств, тогда в строю общественных институтов будет преобладает государство, а подобный общественный строй можно обозначить как «авторитарный» или диктаторский, основанный на жесткой централизации всех усилий общественной системы. Если же элементы, входящие в состав общественной системы – социумы, социальные группы и личности – подают импульсы о насущности ресурсов как важнейшей актуальной потребности, тогда на передний план строя общественных институтов «выходит» экономика, немыслимая без свободной личности – вольного товаропроизводителя; следовательн,о подобный общественный строй можно обозначить как «либеральный» (в современной научной практике подобный строй именуется еще «либерально-демократическим», или же просто «демократическим»). Когда общество удовлетворяет первые две базовые потребности, наступает очередь потребности в созидании, в креативе, что оживляет институт культуры, не признающий рамок и барьеров; такие характеристики говорят о сущности «анархического», или «постлиберального» гештальта общественного строя. Наконец, общество озадаченное сохранением подобного «идеального» жизненного порядка, порядка, когда все получается и все можно, выдвигает на первый план религию, имеющую своим источником желание бытия в уже изведанном в противовес страху перед неизведанным; как следствие, подобный строй общественных институтов формирует «тоталитарный» общественный строй. Таким образом, в зависимости от исторических условий можно говорить о подвижности строя общественных институтов и об изменчивости общественного строя.

Смена потребностей общества в тех или иных социальных институтах приводит к смене строя общественных институтов и, как следствие, к смене общественного строя. Во время «прохождения» общества сквозь тот или иной строй, образ строя запечатлевается в структуре образа общества. Представляется, что это связано с формальным закреплением строя, придания общественному строю устойчивости путем нормирования. Подобным соглашением на уровне общественной системы призван стать общественный договор. Общественный договор можно представить как овеществленную форму строя общественных институтов, отчего образ последнего – общественный строй – запечатлевается в гештальте общества. Основным критерием классификации видов общественного договора является сложившийся строй общественных институтов и соответствующий ему гештальт – общественный строй. Так, на основе уже описанных классификаций выделяются четыре разновидности общественного договора: «авторитаризм» как общественный договор, закрепляющий авторитарный, диктаторский общественный строй; «демократия» как общественный договор, закрепляющий либерально-демократический общественный строй, «анархия» как отражение анархического общественного строя, и наконец, «тоталитаризм» – овеществленный в праве тоталитарный общественный строй.

С течением времени у общества строй общественных институтов, и условия нахождения у власти того или иного социума, будут меняться. В случае, если харизмы для удовлетворения последующей потребности у властвующего социума окажется недостаточно, то на его место придет социум с «нужной» харизмой, и историческое движение продолжится; однако если такового не окажется, тогда общество, обреченное на «безвластие», сформирует «экстренный» строй общественных институтов, включая «память» о первооснове – о том строе общественных институтов, что зафиксирован в Конституции. Так, если у основания общества стоял социум с силовой харизмой, значит именно его образ, именно его мораль, отражена в Конституции и служит первоисточником гештальта общества, и именно с него начинает свое движение историческое колесо эволюции для данного общества в случае исторического «сбоя».

В параграфе подчеркивается, что следует различать «демократию» как общественный договор, по сути означающий стадию развития общества, когда подавляющая своей значимостью на данный исторический момент потребность в ресурсах формирует условия для выдвижения экономических отношений в строю общественных институтов, что вызывает усиление социальной тяги социумов с «ресурсной» харизмой, и демократию как разновидность политической системы общества, как систему, связанную с реальным соревнованием политических партий в борьбе за власть» , обеспечивающую открытый путь к власти «харизматичных» социумов, что можно назвать «естественным» состоянием общества, в противовес деспотии и тирании, когда такой путь по тем или иным причинам закрыт.

Протосоциальная группа становится полноценным социальным телом, наделенным собственной харизмой и, как следствие, собственным гештальтом, лишь пройдя процедуру социального синтеза, социального нормирования. «Жесткие», формализованные социальные интеракции, протекающие в режиме социализации, приводят к социальному синтезу, придают «жесткость» самой социальной группе путем формирования социальных норм, что превращает ее в нечто целостное, обладающее самостоятельной харизмой. Группа как социальное тело – это уже не только лидер (лидеры) группы, но уже каждый из ее членов, ввиду схожести поведенческих установок членов группы. Чем успешнее осуществляется социальный контроль – тем скорее протекает социальный синтез и наступает зрелость группы; чем больше харизматичных личностей в группе – тем эффективнее социальный контроль соответственно чем больше харизматичных личностей в группе – тем быстрее группа достигает своей «целостности». Основываясь на описанной методологии можно сказать, что социальное поле становится социальным образованием благодаря процессу социального синтеза или формированию определенного социального нормативного порядка. По аналогии – в полицентричном обществе наряду с властвующим социумом, для поддержания стабильности общественной системы будут необходимы еще и другие властные социумы. Подобное полицентричное общество называется полисоциальным.

В этой связи отмечается, что Р. Унгер выделял три реально существующие социальные системы. Во-первых, «традиционалистское» общество (отличное от традиционного); олицетворением подобной системы является Япония в период реконструкции. Во-вторых, он называл революционное социалистическое общество; при этом автор в данном случае рассматривал политическую систему Китая; и, наконец, в-третьих, называлась постлиберальное общество, выросшее из либеральных обществ Запада . Так же как общества социалистического «кроя» имеют тенденцию распадаться на удельные княжества при ослаблении ведущего социума, постлиберальные общества, основанные на согласии, проявляют очевидную тенденцию к бюрократизации, к смене вида социальной формализации: отказ от согласия в пользу принуждения. В параграфе проводится условная параллель между данной классификацией и указанной выше классификацией форм социального нормирования. В частности, традиционалистское общество будет «скреплено» социальным вынуждением, социалистическое – социальным принуждением, постлиберальное же общество будет основано на социальном согласии.

Принципиальной основой для долговременного «целостного» существования социальных тел является соглашение. Идеальное соглашение – это соглашение между социумами, обладающими полным набором социальной массы для вновь формируемого социального гештальта. Для идеально устойчивого общества необходимы: социум с «силовой» харизмой, социум с «ресурсной» харизмой, социум с «креативной» харизмой, и, наконец, социум с «религиозной» харизмой (харизмой знаний). В случае отсутствия одного из социумов, общество ожидает неустойчивое состояние внешнего поиска необходимой, но недостающей в собственной структуре харизмы; что заранее означает исключительную зависимость данного общества от других обществ, обладающих недостающим элементом социальной массы, в случае наступления ощутимой потребности в ней. Привнося четыре элемента социальной массы в процесс синтеза нового общества, четыре (или более) социума прежде всего «приходят к соглашению» о преобладании одного из них. Последнее означает, что если у основания общества стоит социум с силовой или ресурсной харизмой, значит именно он является первоисточником общества, именно с него начинает свое движение историческое колесо эволюции для данного общества.

Общество, обратное полисоциальному, состоящее лишь из одного властного социума, будет характеризоваться моносоциализацией – процессом сокращения числа властных, харизматичных социумов общества, стремящийся к единице. Процесс моносоциализации общества рано или поздно приводит к атомизации общества ввиду постепенного разрушения социальных решеток.

В параграфе подчеркивается, что понятие «правовая система», в отличие от понятия «система права», является недоработанным; здесь имеется в виду тот факт, что понятие, отражающее состояние, форму системы (какая? – «правовая»), а не ее принадлежность (система чего?) вводит научное сообщество в заблуждение. Если под правовой системой подразумевать правовую систему общества (система чего?), тогда становится ясно, что государственный механизм правового регулирования – это лишь часть правовой системы, касающаяся лишь властвующего социума и возможностей его властвования, тогда как в стороне остаются социумы, социальные группы и личности, не имеющие формальной власти, как и собственно те рычаги влияния на правовую систему, которыми они обладают. Таким образом, под правовой системой общества (какая система?) следует понимать систему осуществления правового регулирования властвующим социумом, основанную на правовой форме нормирования социального поля. При этом акцент делается не на понятии система, а на форме осуществления субъектом процесса нормирования.

Во втором параграфе второй главы «Порядок прав и правовой порядок, или к вопросу о правовом равновесии общественной системы» рассматриваются следующие категории: правовое равновесие, эволюционность права, социальная обусловленность права, правовые ожидания, последовательность права, правовое государство, правовое моделирование, необходимость права, правовой комфорт.

Вся история человечества свидетельствует о наличии неравноправия: природа не придумала механизма калибровки харизмы социальных тел, в силу чего невозможно найти два социальных тела с одинаковыми социальными возможностями. Социальное пространство – это гравитационное поле, создаваемое социальными телами; социальные тела имеют различную массу, что в конечном итоге определяет их положение к центру тяжести социальной системы. Интеракции между ними носят стохастический характер: во всяком обществе есть кто-то, чьи права оказываются незащищенными перед лицом социальной агрессии. Но обязательно есть кто-то, кто обладает социальными возможностями, нивелирующими риск оказаться бессильным перед лицом подобной социальной опасности. Сумма одних, с одной стороны, сумма других – с другой, создают два разнонаправленных вектора социальной тяги; последняя определяет существование двух разнонаправленных тенденций правового генезиса – спроса на права и предложения права. Если предложение прав отстает от спроса или же происходит обратный процесс, развиваются процессы дестабилизации правовой системы. В первом случае, когда спросу на права соответствует слишком большое предложение, развиваются девальвационные тенденции. В этом случае трепетная забота государства об урегулированности общественных отношений грозит ростом недоверия к государству и подозрениями государства в тоталитарности. Когда же спрос опережает предложение развиваются дефицитные тенденции, и тогда спрос на права может стимулировать квазипредложение со стороны негосударственных структур, что также неизбежно вызовет недоверие к государственным учреждениям и обвинению в неспособности к контролю над ситуацией. Таким образом, правовое равновесие общественной системы – это состояние общественного сознания, при котором достигаются максимальные показатели правового комфорта и минимальные показатели отрицательной оценки права.

Право возникает в борьбе, являясь средством закрепления социального неравенства, однако со временем, вместе со снижением социальной напряженности, «борьба за право» утрачивает революционный характер и приобретает эффективную социальную форму, когда право предполагает справедливость, равноправие и законность, когда защита права не требует излишних затрат социальной энергии, но сменяется эффективными механизмами правореализации и правозащиты. Этот феномен объясняется такой закономерностью генезиса права как эволюционность.

Жизнеспособность социального пространства, «синтезированного» правом, зависит прежде всего от социальной обусловленности права. Социальной обусловленностью права обозначается соответствие права общественным отношениям, самой социальной реальности; иными словами, раз социальность в силу ее неоднородности изначально носит конфликтогенный характер, а право по своей природе выступает шлюзом социальной нормативности, то право всегда должно отражать разрешенный социальный конфликт. Право социально только в той его части, где сталкивается с социальной реальностью, где оно выступает в виде проводника между существующей и необходимой действительностью; тогда как юридические конструкции правовых норм социальными не являются; они представляют собой протосоциальную информацию, собственно человеческое открытие. В этой связи, относительно позитивного права, регулирующего общественные отношения, можно утверждать, что подобно тому, как законы, имеющие внутренние (юридические) противоречия, в силу несоблюдения юридической технологии, считаются браком, таковым же браком должны считаться законы, не нашедшие своего применения на практике, не достигшие социальности в силу волюнтаризма законодателя, в силу нарушений им социальной технологии нормотворчества, предполагающей соответствие позитивной воле законодателя социального интереса.

Традиционно выделяемые теоретико-методологические «срезы» права, основанные на правопонимании – естественно-правовом, социологическом и догматическом – отражают не что иное, как этапы генезиса права. Видение права в «догосударственном» ракурсе, как его понимают представители естественно-правовой школы, – это видение так называемого «инфра-права», права «не вооруженным» взглядом не видимого, но уже фактически существующего. Напротив, догматическое видение права отражает нормативное бытие права, основанное на том, что без государственных гарантий правовая защита не смогла бы выполнить свои функции. Если же уподобить право живому организму, то позитивное право можно считать «телом», а право естественное – «душой» Считать правом только нормы – значит признать его бездушным, а только идеи – бестелесным. Слияние «тела» и «души» – самый благоприятный исход. Но столь благоприятный для общества вариант сравнительно редок в общественной практике. Гораздо чаще естественное и позитивное право не совпадают, находятся в противостоянии» . Эту борьбу, это противостояние, этот клубок противоречий и конфликтов, мешающих и стимулирующих, лоббирующих и бойкотирующих слияние души права с его телом – естественного права с позитивным – целесообразно назвать протоправом, или сутью социологического правопонимания. Право, таким образом, возникая в виде «инфра-права», становится «интересом, отстаиваемым в борьбе» или «прото-правом», и лишь затем становится «позитивным государственным правопорядком» – «нормо-правом». Эта закономерность обозначается как последовательность генезиса права.

С одной стороны, сегодня провозглашается принцип свободы личности как основы существования государства, с другой стороны – существование государства определяется ограничением свободы человека. Очевидно, что обе концепции имеют право на существование, поскольку обе они действенны, но лишь в узком круге случаев. Впрочем, вполне возможно объединение двух противоположных по своей сути концепций в одну единую – концепцию правового государства. Понятие государства несет с собой известную степень деперсонализации, либерализации социальных отношений, на основе которых возникает такое пространство социальности как общество. Таким образом, общество как пространство устойчивой социальности, включает в себя государство и остальную часть – не вошедшую в этот социум; последняя – это гражданское общество. Из этого следует, что личность, будучи частью общества становится частью либо гражданского общества, предполагающего максимально возможное число прав и свобод, либо государства, предполагающего строго формализованное и жестко организованное пространство социальности. В зависимости от этого можно говорить о двух типах личностей – личности частной и личности публичной; существование подобных двух типов личностей создает предпосылки для возникновения «балансира» устойчивой социальности между совокупностью первых (гражданским обществом) и совокупностью вторых (государством). Подобным «балансиром» становится правовое государство как пространство социальности или формат взаимодействия, служащий проводником между гражданским обществом и властвующим социумом. Таким образом, вышеуказанные концепции основ государственности (принцип свободы личности как основы существования государства и ограничение свобод человека как фактор жизнеспособности его) по сути своей отражают дихотомию «гражданское общество – государство», решение которой возможно лишь в рамках концепции «правовое государство».

Правовое моделирование представляет собой создание позитивно-юридических, абстрактных моделей социальности, отражающих ключевые аспекты социальной конфликтогенности. Итак, право юридическое – есть абстрактная модель, тогда как право социальное – это реально существующая в социальной действительности нормативная система общества; от соответствия юридического права праву социальному зависит социальная законность или легитимность права, иными словами, имеет ли то или иное вновь принятое позитивное право (закон, подзаконный акт) право на социальную жизнь.

Современная отечественная законодательная практика зачастую приводит к правовому волюнтаризму, когда право формируется на основе здравого смысла законодателя, подчас не имеющего ничего общего с реальными потребностями общества, и не находящего в общественном сознании ничего кроме возмущения, и, как следствие, протеста. Тогда как, учитывая закономерности в развитии права законодатель смог бы уберечь себя от справедливой критики, обеспечив общество тем правом, в котором само общество испытывает спрос. И даже если субъект правовой формализации – государство – считает необходимым нормировать те или иные общественные отношения, но практика показывает, что подобная формализация имеет явно конфликтогенный характер и приводит к неустойчивости правового порядка.

Если легитимный закон – это закон, который поддерживается гражданами и юридическими лицами (субъектами общественной социальности), легальный закон – это легитимный закон, который претворяется в жизнь, но при этом легальным признается лишь правовой закон, т.е. закон, проводящий и закрепляющий правовую идею (справедливости, свободы, прав человека и др.), тогда можно привести целую плеяду законов, существующих даже в рамках отечественной системы права, которые как бы содержат правовую идею, но подавляющим большинством граждан не поддерживаются (часть уголовно-процессуального законодательства, регламентирующая вынесение смертных приговоров). Получается, что это нелегитимное законодательство. Тогда необходимы конкретные механизмы преодоления подобных деформаций правовой системы. Другим примером, является система права Германской республики фашисткого периода: это законодательство, одобряемое большинством населения, большинством же населения исполняемое, впрочем, совершенно неправовое по своей сути. Как быть в подобном случае? Очевидно, что необходим дополнительный критерий оценки. Таким критерием могла бы стать концепция правового равновесия, основанная на достижении правового комфорта. Правовой комфорт – это соответствие типа социально-экономических отношений, типа правовой культуры и типа личности типу самого права. И если право, по словам Г. Радбруха, это «действительность, ценность которой заключается в том, чтобы служить справедливости» , то правовой комфорт – это справедливость, заключенная в праве и отраженная социальностью.

В третьей главе «Социальный генезис права: от борьбы за права до права на право», рассматриваются вопросы, связанные с исследованием закономерностей действия права, а также с анализом возможностей их использования в законодательной и правоприменительной практиках. В первом параграфе третьей главы «Правовые отношения и социальный контроль, или правовые технологии социального развития» исследуются: право и социальное управление, социальный контроль, правовое регулирование, режим правовой регламентации, правовые интеракции, правовые отношения, структура, виды и механизм правовых отношений.

Существует мнение, что между государством и правом существует причинно-следственная связь: право порождается государством, ввиду того, что именно органы власти издают законодательные акты. Основной целью правового регулирования является «порождение конкретных поступков людей», или социальный контроль, а основной целью социального контроля, а вместе с ним и правового регулирования, является достижение согласия. Право – это проводник социальности общества. Так, пребывание человека в условиях социальности создает социальные ожидания – ожидание того, что социальность поможет человеку в удовлетворении потребностей. Нормативная система социальности, будучи основой формализации устойчивой социальности, призвана создавать устойчивость в удовлетворении потребностей. Так и право, будучи нормативной системой пространства устойчивой социальности четвертого порядка – общества – призвано формировать устойчивый социальный комфорт, одним из базовых показателей которого является правовой комфорт.

Современное понимание социального управления сводится к целесообразному воздействию государства на общественные процессы; но, в отличие от советской традиции, предполагавшей «управление народными массами», сегодня социальное управление можно скорее охарактеризовать как «менеджмент социальных проблем», что указывает на наличие целей у субъекта, а не у объекта социального управления. При этом, осуществление социального управления возможно в двух режимах – управленческом (преобразовательном) и регулятивном (стабилизационном). Управленческий режим социального управления можно обозначить как социальное администрирование, тогда как регулятивный режим – как социальное регулирование. И если управленческий режим будет основан на целеполагании субъекта социального управления (государства) и целедостижении – объекта (общества), то регулятивный режим будет характеризоваться обратной тенденцией: целеполаганием общества (объектом) и целедостижением государства (субъектом).

Любопытно, что В.П. Казимирчук и Х.Х. Шнейдер признавали именно социологию источником, проводником «целостного изучения такого социального явления, как государственное управление» . Советские ученые под социальным контролем подразумевали «конечный пункт в процессе действия правового механизма, когда процесс перевода социального в индивидуальное, нормативного в социальное поведение заканчивается» . Социальный контроль обладает существенным признаком, отличающим его от социального управления: так, если социальное управление представляет собой процесс целесообразного воздействия государства на общественные процессы, то социальный контроль – это по сути своей процесс сохранения целостности социального пространства, в нашем случае – общества. Получается, что в отличие от социального администрирования и регулирования социальный контроль – это не с результат, а, скорее, процессом. Впрочем, социальный контроль может быть представлен в качестве третьего режима, или формы социального управления – в частности, в качестве охранительного режима наряду с преобразовательным (социальное администрирование) и стабилизационным (социальное регулирование), ввиду того, что субъектом социального контроля на уровне общества является именно государство как ядрообразующее начало пространства социальности. Социальное управление, таким образом будет включать в себя три формы (режима): социальный контроль, социальное регулирование и социальное администрирование; а также, определенный набор функций: охранительную, стабилизационную и преобразовательную функции.

Регулирование отличается от управления тем, что оно направлено на упорядочение функционирования системы, тогда как управление обращено к целедостижению самой системой. Это подтверждает сравнительно-филологический анализ двух понятий; так, если «регулировать» означает «упорядочивать, налаживать, направлять развитие с целью привести в такое состояние, которое обеспечивает нормальную и правильную работу» , то «управлять» – значит «руководить, направлять ход, движение, деятельность» . Получается, что управление – внешне ориентировано, тогда как регулирование – обращено внутрь системы. Представляется, что правовое регулирование – это разновидность социального регулирования, характеризующаяся стабилизирующим воздействием на общественную систему; в то же время правовое регулирование представляет собой разновидность социального управления, основанного на правовой формализации социальных интеракций наряду с такими формами социального управления, как социально-этическое, социально-моральное, социально-идеологическое и пр. Таким образом, социально-правовое управление, будет включать в себя правовое администрирование, правовое регулирование и правовой контроль. Социально-правовое управление, разновидность социального управления предполагает использование как правового администрирования, основанного на правовых предписаниях, и правового регулирования, основанного на правовых запретах, так и правового контроля, основанного на правовых дозволениях. Можно сказать, что свобода выбора, когда субъекту предоставляется возможность самому определять границы собственного поведения, и есть тот самый источник равенства людей, ведущего вновь к свободе. Если заменить «равенство» – «действием», можно также сказать, что люди действуют, в силу того что они свободны, а свободны они в силу того, что действуют. Это означает, что ограничивать субъектов в их действиях следует лишь по необходимости, лишь в тех очевидных случаях когда насущность такого ограничения очевидна.

Социальные интеракции, возникающие на основе свободы волеизъявления субъекта, становясь частью общественных отношений, превращаются в поведение, моделируемое социальными нормами, и, таким образом, теряют первоначальную свободу. Противоречие между социальными интеракциями и общественными отношениями существует именно на уровне различения свободы внутренней и внешней: свобода внутренняя является источником социальных интеракций как выбора между дозволенным и недозволенным, а также принятия решения о конкретном действии – позволительном или непозволительном; тогда как свобода внешняя – источник всяких нормативных отношений, в частности, отношений, возникающих в общественном пространстве социальности; от нее, в частности, зависит характер общественных отношений.

Социальные отношения как процесс взаимодействия субъектов социальности подразумевают социальные интеракции как микросоциальные отношения, имеющие основой субъективную свободу принятия решений о социальном действии, а также нормативные отношения как макросоциальные отношения, формализованные социальностью, имеющие основой объективно утвержденную свободу; на уровне общества – это общественные отношения. Социальные отношения на уровне общественного пространства социальности – общественные отношения – будут включать в себя на макроуровне правовые отношения, как правовую разновидность нормативных отношений, а также правовые интеракции, как социальные интеракции, имеющие своим источником внутреннюю свободу субъекта социальности, формализованную правом. Таким образом, общественные отношения обеспечивают баланс между неограниченной внутренней и ограничиваемой внешней свободой субъекта социальности, служат своеобразным буфером примирения и согласия на уровне общественного пространства.

Правовые интеракции – это интеракции субъектов социальности, связанные с признанием или непризнанием права. Именно правовые интеракции являют собой промежуточное звено между социальными интеракциями и правовыми отношениями, поскольку всякие общественные отношения предполагают ограничение внешней свободы субъекта, тогда как правовые интеракции снимают эту напряженность путем достижения соглашения о свободе, ограниченной обязанностями. Следовательно, правовые отношения, как систематические правовые интеракции есть источник систематических социальных интеракций в рамках общества, по-другому, источник общественных отношений.

В параграфе показано, что сегодня элементами правоотношения считаются субъекты права, их субъективные права и юридические обязанности, объекты права, а также юридические факты, или обстоятельства, с которыми связывается возникновение, изменение или прекращение правоотношений . Тогда как ранее в этом списке выделялось еще поведение субъектов (но не выделялись субъекты правоотношения и юридические факты ). Итак, возможно выделить правоотношения, в которых деятельность субъекта отсутствует как необходимый элемент; ввиду этого поведение исключается из состава правоотношения.

Вышеуказанное налоговое правоотношение немыслимо без экономической деятельности субъекта (получения дохода), предшествующего возникновению обязанности уплатить налог, или же деятельность по налоговому планированию, с целью снижения налогового бремени, сопровождающей большинство современных налоговых правоотношений. Теоретически можно представить данное правоотношение как обязанность налогоплательщика уплатить налог, а государства – требовать исполнения этой обязанности. Подобный подход будет чрезвычайно узким и нефункциональным. Расчет налогооблагаемой базы без учета всех факторов получения дохода или вне налогового планирования грозит превратить сбор налогов либо в сбор подаяния, либо в вымогательство.

Существует мнение, что «…правоотношение или функционирует, или дисфункционирует. В других состояниях оно находиться не может, в отличие от субъектов, которые… могут относительно конкретных юридических прав и обязанностей вести себя не только правомерно или неправомерно, но и нейтрально» . На наш взгляд, это не совсем так. Правоотношения также могут быть нейтральными. Так, в случае включения в состав правоотношения поведения субъектов появляется возможность классификации правоотношений сообразно поведению субъекта. В частности, можно выделить правоотношения, эффективно функционирующие (позитивные), неэффективно функционирующие (негативные) и правоотношения, к которым понятие эффективности неприменимо, ибо они находятся в замороженном состоянии (предусмотренные законодателем модели поведения не реализуются на практике, не влекут правового поведения и тем самым замораживают само правоотношение). Примером последних могут послужить налоговые правоотношения в некоторых богатых нефтью арабских странах, где они находятся в «замороженном» состоянии; при этом говорить что их там нет, думается, неверно; налоговые правоотношения там имеются, только находятся они в нейтральном состоянии. Таким образом, наряду с традиционными юридическими классификациями правоотношений можно предложить еще классификацию сугубо социолого-правовую: следует различать позитивные, негативные и нейтральные правоотношения.

Кроме того само правовое регулирование может охватывать общественные отношения, нуждающиеся в таковом, может не охватывать их, а может и охватывать те, что в нем не нуждаются. В этом случае можно говорить о положительных правоотношениях – как общественных отношениях, регламентируемых законодателем, нуждавшихся в подобной регламентации; отрицательных правоотношениях – не предусмотренных законодателем, но должных быть урегулированными правом и, наконец, «нулевых» правоотношениях, или тех которые не нуждаются в правовой регламентации вне зависимости от того, урегулированы они правом или нет. Выделение подобных правоотношений позволит на практике создать карту соответствия правовых отношений правовым ожиданиям.

Во втором параграфе третьей главы «Правовое сознание и сознание права: правовой интерес как мера социальной рациональности» анализируются категории: правовой интерес, правовое сознание, структура правосознания личности, правовой интерес и правовая установка, механизм правовой установки, правовое поведение, виды правового поведения, правовой запрет, отношение к праву, право на право.

Всякий субъект социальности обладает социальными амбициями, соответствующими социальной массе. Социальные амбиции являются определяющим фактором при формировании правовых ожиданий. В конечном счете, уровень амбиций социального тела обратно пропорционален уровню социального страха – страха перед нисходящей социальной мобильностью, иначе говоря, утратой имеющейся социальной массы. Соответственно социальный страх усиливается при нисходящих тенденциях, что снижает уровень социальных амбиций и соответственно правовых ожиданий. И наоборот, восходящие тенденции социальной мобильности ведут к снижению уровня социального страха, повышению уровня социальных амбиций и, наконец, повышению уровня правовых ожиданий. Таким образом, чем выше показатели восходящей мобильности, чем более явны эти тенденции, тем ниже уровень социального страха, тем выше уровень социальных амбиций, тем выше уровень правовых ожиданий, тем выше планка правового комфорта, тем сильнее давление спроса на права, и тем динамичнее развивается общество, и тем острее правосознание. Соответственно чем ниже показатели восходящей социальной мобильности, тем ниже социальные амбиции, тем выше социальный страх, тем ниже уровень правовых ожиданий, тем ниже планка уровня правового комфорта, и намного вероятнее наступление диктатуры. Под правовым интересом следует понимать интерес субъектов социальности в снижении уровня социальной неопределенности.

Особое место в параграфе отведено понятию правового сознаниия. Ю.Г. Ткаченко считает, что : что определение правосознания через право, «через явление, от него гносеологически и логически производное, а исторически – вторичное… могло бы быть правильным в том случае, если бы право могло возникнуть, минуя сознание» . Из этой посылки следует, что без права нет и оценки права, что оценку действующего права определять через само право неверно. На наш взгляд, это не совсем так; не правосознание порождено «потребностью регламентации», а наоборот, именно правосознание порождает потребность в правовой регламентации; в итоге, правосознание предстает в виде явления, порожденного «отношением к действующему праву» и порождающего «потребность в регламентации поведения». Иными словами, правовые ожидания возникают на основе уже существующего правового сознания.

Следовательно, именно оценка права порождает право; ведь именно общественное сознание, создает спрос на права и правовую динамику в обществе на основе существующего предложения права и правового комфорта. В данной связи возникает вполне закономерный вопрос – откуда же появляется само право, как же оно возникает без правосознания, поскольку именно право порождает правосознание? Право порождает правосознание, но и само порождается сознанием, но не общественным сознанием, правовым по своей сути, поскольку общественное сознание само есть порождение права, а сознанием властвующих социумов. Именно коллективное сознание властвующего социума, основанное на нормах морали, становится источником и «фильтром» правового сознания законодателя, а следом и всего общества. Правовое сознание не является порождением «потребности в регламентации»; наоборот, именно правосознание порождает потребность в правовой регламентации. Правовой дискомфорт может вызвать нарушения правовых запретов и тем самым трансформировать правовые ожидания. Выявлено, что правосознание личности включает в себя семь элементов; в частности, (1) правовые представления, (2) знание права, (3) требования, предъявляемые к праву, (4) отношение к действующему праву, (5) отношение к исполнению правовых предписаний, (6), отношение к субъектам права и, наконец, (7) готовность к правовым интеракциям.

Если говорить о соотношении понятий «установка» и «правовой интерес», то установка – это готовность субъекта к активности, а сама эта готовность основана на удовлетворении потребности. Однако, следует заметить, что не всякая потребность влечет возникновение готовности действовать. Раз установка – это готовность к деятельности, для удовлетворения потребностей (но не всяких), а интерес – это осознанная потребность, потребность особого рода, то, очевидно, что установка, имеющая источником не просто потребность, но интерес – это готовность особого рода, привилегированная установка к активности. Интерес – это отношение, основанное на взаимодействии потребностей; в частности, выделялись интересы индивида, коллектива и общества. Думается, что эта классификация неполная; выделение интересов на основе субъектов социальной активности видится достовернее; так, следует выделять интересы личности, группы, социума, общества, цивилизации и пр. Главным интересом субъекта социальности, пребывающего в условиях гештальт-гравитации общественной системы можно назвать правовой интерес, или закрепленные социальностью гарантии социального комфорта. Сообразно данному интересу формируется и особого рода готовность – правовая установка. Попадая в правовое поле, как «магнитное» поле общественной системы, социальные тела, получают новую потребность – потребность в свободе. Потребностям базовым (безопасность, ресурсы, креатив и знания) в условиях социальности противостоит новая потребность – потребность в свободе.

Правовая установка – это готовность к определенной заранее форме поведения как реакции на объект или ситуацию. Следует отметить, что правовую установку личности принято отличать от правовой установки законодателя; если последняя характеризуется константой положительной правовой установки, то в отношении личности этого сказать нельзя. В литературе отмечается, что «проблема исследования эффективности правовых норм может быть, в частности, сведена к тому, чтобы установить, в какой степени действующие правовые нормы входят в структуру личности индивида» , таким образом, если бы установки законодателя и личности совпадали, проблемы эффективности права не стояло бы в принципе. В параграфе выделяются положительная правовая установка, как готовность к правомерному поведению, отрицательная правовая установка как готовность к противоправному поведению, и «нулевая» установка, как поведенческая неготовность к значимому с точки зрения права поведению.

Сообразно такому критерию как мотив, возможно вывести классификацию правовых установок, определяющих неправомерное поведение. Во-первых, это будут принципиальные установки к несоблюдению правовых предписаний, которые будут основаны на неприятии ценностей того правопорядка, в котором личность «вынуждена жить». Во-вторых, это прагматические установки, которые предполагают несоблюдение правовых требований в силу того, что это выгоднее, чем их соблюдение. В-третьих, это конформные установки, характеризуемые привычкой следовать общепринятым требованиям к правонарушению. Наконец, в-четвертых, это вынужденные установки на неправомерное поведение, основанные на страхе. Таким образом, как в случае с правомерной так и с неправомерной правовой установкой, правосознание субъекта права можно считать возрастающим – от вынужденной – к принципиальной установке.

Правовое поведение гораздо yже социального поведения. Ввиду того, что социальное поведение шире правового поведения, закономерно было бы распространить вышеуказанную «системность» социального поведения и на правовое поведение. Правовое поведение подобным образом будет иметь объективную сторону – конкретные правовые действия (бездействия) субъекта, включая способы, методы, достижения, результаты, – правовые интеракции и их последствия. Субъективная сторона правового поведения будет включать в себя мотивы правового поведения, цели и степень их осознания, характер отношения к ним (желание, допущение и пр.). Тогда, основой субъективной стороны правового поведения можно назвать рассмотренную ранее правовой установку. Таким образом, в структуре правового поведения можно выделить правовую установку, собственно правовые интеракции и юридические последствия последних. Именно они определяют наличие признаков правового поведения. Так, правовая установка является определяющей при выделении психологической осознанности правового поведения. Правовые интеракции – источник социальной значимости и юридической формализованности поведения. Наконец, выделение юридических последствий в составе правового поведения влечет за собой наличие у последнего еще двух признаков – государственную опосредованность поведения и собственно юридические последствия.

На основе правовой установки можно выделить правомерное и неправомерное поведение личности. Неправомерное поведение принято подразделять на ситуативно-случайное и внутренне обусловленное неправомерное поведение . Правомерное поведение личности в свою очередь подразделяется на объективно правомерное, ситуационно правомерное и законопослушное поведение. Таким образом, очевидно верная по своей сути классификация оказывается не полной ввиду неучтенности указанных ранее четырех видов правовых установок. Так, если принципиальной установке соответствует объективно правомерное и внутренне обусловленное неправомерное поведение индивида, а прагматической установке – случайно-ситуативное правомерное и аналогичное неправомерное поведение, то последние две установки оказываются «неучтенными». Вынужденная установка может быть источником не только законопослушного поведения, вне рассмотрения оказывается вынужденная установка на противоправное поведение; конформные поведенческие установки, влекущие за собой адаптивное, коллективно-сообразное поведение.

Правовой запрет как фактор правового регулирования начинает действовать в следующие моменты: во-первых, когда он становится фактором правовой установки, и, во-вторых, когда вступают в силу юридические последствия правовой интеракции, нарушающей данный запрет. Следовательно, можно говорить о запрете как факторе правовой установки и юридических последствий правового поведения, но не самой правовой интеракции; тогда как обязывание к совершению активных действий являет собой фактор как правовой установки и юридических последствий (в случае неисполнения обязательных действий), так и самой правовой интеракции, поскольку исполнение обязательных действий, другими словами – сама правовая интеракция, как правило, строго формализована.

Подавая иск в суд и выигрывая процесс, человек не только удовлетворяет собственные потребности, материальные, моральные и пр., но и создает положительную динамику в функционировании правовой системы, чем также действует на пользу общества. С другой стороны получается, что действуя лишь для удовлетворения собственных потребностей, субъекты всегда действуют во благо всех. В действительности, это не совсем так, ведь многое зависит от отношения субъектов к собственной деятельности. Заботясь о себе люди не всегда действуют во благо всех; уходя с работы за три часа до окончания рабочего дня они заботятся исключительно о себе; подавая в суд исковое заявление с требованием признать выписанный инспектором ДПС штраф неправомерным, осознавая при этом полную правомерность штрафа – это забота о себе, только и исключительно о себе, но никак об общественном благе. Таким образом, правовая установка действует не только как готовность субъекта к правовой активности, но и как механизм оценки социальных явлений. Правовая установка, как первичный элемент правового поведения, выступает не только в качестве готовности субъекта к активным действиям; на основе механизма восприятия социальных явлений и их оценки, в частности, отношения к праву, происходит выбор между «агрессивным» или «социальным» поведением.

Право существует для личности. Не правосознание порождено «потребностью регламентации», а наоборот, именно правосознание порождает потребность в правовой регламентации; именно общественное правосознание как разновидность общественного сознания, создает спрос на права и определяет правовую динамику в обществе. В итоге правосознание предстает в виде явления, порожденного «отношением к действующему праву» и порождающего «потребность в регламентации поведения». А глубинным источником правосознания, правовой установки, а следом и правового поведения личности, становится право на право, как соглашение о свободе иметь субъективное право, обремененное обязанностью признавать объективное право.

В четвертой главе «Патологии права: декомпрессия права и правовые бифуркации» анализируются патологии права, возникающие в случае нарушения субъектами общественных отношений социальных закономерностей развития права. Первый параграф четвертой главы «Девиация как норма и норма как девиация, или право как балансир конфликтогенности общества» раскрывает такие категории как: социальный конфликт, политико-правовой конфликт, конфликтогенность права, юридический конфликт, консенсуальная конфликтология.

Анализ современной литературы показал, что понятие «конфликт» и сегодня вполне соответствует собственной этимологии (conflictus (лат.) – столкновение). Социальный конфликт подразумевает столкновение субъектов социальности, их ценностей, интересов, мнений и пр. В случае правового конфликта, социальный конфликт приобретает существенный признак – связь конфликта с правом. Как было определено ранее, право – это соглашение о свободе, обремененной обязанностью, исполнение которого гарантируется государством. В этой связи сущность правового конфликта можно представить как столкновение свободных воль субъектов общественной социальности, последствия которого могут быть нейтрализованы государством путем признания свобод и/или обременения свободных воль обязанностями. Очевидно, следует различать правовой конфликт, возникающий по поводу признания свобод (политико-правовой конфликт), и правовой конфликт, возникающий по поводу обременения свободных воль обязанностями (юридический конфликт).

Свобода жить, свобода перемещения или свобода выбора, не тождественны праву на жизнь, праву на перемещение и праву на выбор. Между двумя рядами понятий стоит одно различие: свобода предполагает самостоятельность, право – гарантии. Свободы, гарантированные – есть право, свободы, негарантируемые государством – находятся вне компетенции права. Подобная свободная воля, не гарантированная государством, становится прерогативой свободной личности, и то, как она будет защищать и отстаивать эту свободу – вопрос открытый. Если предположить, что свободная воля является источником произвола, то это в конечном счете предопределяет потребность в тотальном контроле государства за пространством социальности в целях избежания произвола. Если право понимать как законодательно оформленную волю господствующего класса, то всякая иная воля, господствующего или негосподствующего класса, не охраняемая государственным арсеналом принуждения – правом считаться не должна, а должна считаться источником произвола, поскольку воля господствующего класса и есть сущность права. Если же под правом разуметь гарантированную господствующим классом (властвующим социумом) свободу, «оплаченную» подвластными классами собственными обязанностями, тогда получается, что не гарантированные государством свободы являются не чем иным, как истинной свободой, первосвободой человека, собственно, источником права. Тогда, политико-правовой конфликт – это столкновение свободных воль субъектов общественной социальности, последствия которого могут быть нейтрализованы лишь государством путем признания свобод субъектов социальности.

Конфликт представляет собой солидаризирующее начало социальности, норму в процессе социального взаимодействия. Именно конфликт, столкновение свободных воль субъектов социальности, приводит к возникновению социальных пространств, враждующих друг с другом, объединяющихся и разъединяющихся, преобразующихся со временем в более крупные враждующие пространства или же терпящих дезинтеграцию. Следует отметить, что стимулирование солидарности враждующими социальными пространствами придает социальности четко обозначенный импульс к росту. Подобный рост должен быть подкреплен структурно; структурой пространства социальности выступает нормативная система. Всякая нормативная система в своем развитии проходит нулевой цикл, состояние «предбытия», «протосостояние». Подобное протосостояние права непосредственным образом связано с конфликтами, поскольку именно конфликты, столкновения субъектов социальности общественного пространства вызывают к жизни потребность в гарантированных свободах. Всякое право, как соглашение об обременении свобод обязанностями проходит через этап протосостояния – когда в пространстве социальности общества формируется потребность на гарантированные свободы, а источником протосостояния служит конфликт.

Три стадии развития права по Р.М. Унгеру: обычное право, бюрократическое право, и, наконец, «ситуация моральной интеграции общества». Именно последняя, когда право обеспечивает правовое равновесие общественного пространства социальности, лишь такое право способно выступать посредником между конкретным соглашением и моральным предписанием, поскольку лишь такое право может гарантированно служить «клапаном» конфликтогенности общественного пространства.

Рецепция права принципиально возможна; более того, она возможна и против воли «общества-рецепиента». Впрочем, рецепция права, будучи операцией по искусственной трансплантации нормативной системы одного общества в нормативную систему другого, зачастую совершенно иного по своим морально-этическим характеристикам, общества может приводить к социальной мутации. Конфликтогенность общества и правовая нормативная система должны соответствовать друг другу, так же как соответствовать должны моральные принципы, заложенные в праве и мораль властвующего социума общества-пациента. Так, рецепция римского права, «пропитанного» моралью «торгового» социума, возможна лишь в тех странах, где мораль властвующего социума не осуждает меркантильность как явление; в противном случае, сама правовая система может стать источником катастрофических социальных мутаций и политических трансформаций данного общества.

Юридический конфликт по своей сути представляет собой социальный конфликт с юридическими последствиями; эти последствия имеют ярко выраженный обязательственный характер. Политико-правовой конфликт – это столкновение свободных воль субъектов общественной социальности, последствия которого могут быть нейтрализованы лишь государством путем признания свобод субъектов общественной социальности. Отличия юридического конфликта от политико-правового конфликта лежат в области обременения свободных воль обязанностями; лишь государство может признать и гарантировать свободу субъекта социальности, тогда как стороной в юридических последствиях конфликта государство может и не быть, поскольку граждане могут разрешать конфликты по закону и во внесудебном порядке. Итак, в политико-правовом конфликте государство участвует непосредственно, тогда как юридический конфликт подобного прямого обязательного условия не предполагает, обязательства у субъектов могут возникать и без воли государства.

Социальный интерес или «целевая выгода», будучи порождением социальности и не мыслимая вне ее, с одной стороны, выступает фактором интеграции пространства социальности, а с другой – является основным мотивом социального конфликта. Подобная сущностная дихотомия имеет источником саму социальность; социальность возникает на основе «гештальт-гравитации», притяжении исполненных харизмой социальных образов. Сама же социальность становится пространством столкновений свободных воль субъектов. Получается, что интерес есть источник социальности и катализатор конфликтогенности; как уже было выяснено чуть ранее, конфликт – одна из основ формирования и развития социальности, поэтому интерес является источником социальности, и в то же время – катализатором ее развития.

При изучении социального конфликта социологами основная исследовательская нагрузка должна лежать на анализе наличия соответствующей воли как у государства – арбитра в правовом конфликте, так и у субъектов конфликтного отношения, без наличия которой подобное «канализирование» конфликтов невозможно. Подобную волю следует именовать консенсусом; именно он становится основой для компромисса – соглашения на основе взаимных уступок . Консенсус можно определить как согласие; а компромисс – как соглашение, основанное на взаимных уступках, иначе говоря – на согласии, тогда получается, что компромисс основан на консенсусе и являет собой ядро всякой социальной нормы.

Если социальный конфликт – это столкновение свободных воль субъектов социальности, а компромисс основан на консенсусе и являет собой ядро всякой социальной нормы, то получается, что социальным нормам предшествуют конфликты, а сами нормы – продукт, результат конфликта. Нормы права – это правовой компромисс, результат правового конфликта (социального конфликта, возникающего по поводу признания свобод и/или обременения свободных воль обязанностями).

В современном обществе часто возникают правовые нормы, не основанные и никак не связанные с конфликтами. Они опережают конфликты, нейтрализуют их появление. Это связано с тем, что революционность при формировании социальности стала историей, на ее смену пришли иные технологии. Впрочем, этот вывод верен не для всех ситуаций: случается так, что правовые нормы возникают как своеобразный результат творчества законодателя. Зачастую подобные нормы не только не являются результатом конфликта, но становятся его источником. Подобный феномен следует обозначить патологией права.

Второй параграф четвертой главы «“Эффектность” закона и эффективность права: к вопросу о волюнтаризме в праве» содержит анализ проблем патологии права, бифуркации права, правового нигилизма, криминализации общества, правовой декомпрессии, преступности, деликвентности, злоупотребления правом.

Социальная патология – это отклонение от социальных норм, имеющее отрицательное с точки зрения общественных интересов значение. Когда речь идет о таких социальных патологиях, которые опосредованно становятся причиной институциональных отклонений, то подобные патологии вне всякого сомнения должны быть отнесены к числу самих институциональных патологий. С позиций социальности, право может быть представлено в трех ракурсах изучения: в позитивно-юридическом (внесоциальном), позитивно-социальном (вненормативном) и социально- юридическом (смешанном); основываясь на этой классификации можно сказать, что среди патологий права также следует выделять позитивно-юридические, позитивно-социальные и социально-юридические патологии.

Так, среди «позитивно-юридических» патологий права выделяют : коллизии норм, неудачную (с точки зрения системы права) расположенность правовых норм; излишнее дублирование юридических установлений; незавершенность правовых конструкций, другими словами речь идет о патологиях или отклонениях от «нормального» построения юридического материала. В отличие от нарушений в нормировании, в случае нарушений самих норм права, следует говорить о социально-юридических патологиях права. Здесь, очевидно, отклонением от нормы будут считаться нарушения в исполнении формализованного поведения, одним словом – правонарушения. Однако, встречаются и обратные ситуации, когда правонарушения сопровождают всякую формализацию; причинную связь, как видится, следует искать в позитивно-социальных патологиях права. Позитивно-социальные патологии права – это социальные отклонения, связанные с деформациями самой общественной системы. Так, когда патологии в нормировании приводят к правонарушениям, иными словами, ошибочная формализация влечет за собой формально неправомерное поведение, происходит деформация права. В обратном случае, когда безошибочная формализация влечет правонарушение, причина кроется в утрате правом статуса социального регулятора, или в правовой декомпрессии общества.

Деформация права проявляется в силу патологий в законотворческом удовлетворении спроса на права, когда общественное сознание испытывает правовой дискомфорт (патологии правотворчества). Э. Ласло указывает, что процессы быстрых и фундаментальных изменений, происходящих в сложных системах, называют «бифуркациями». В частности, «этот термин <…> означает, что непрерывная прежде траектория эволюции сложной системы разветвляется: после бифуркации система эволюционирует иначе, чем до бифуркации. Более того, система может вообще перестать эволюционировать, она может даже исчезнуть, распавшись на свои отдельные стабильные компоненты» . Применительно к праву можно сказать, что подобная катастрофическая бифуркация права означала бы наличие в правовой системе особых, «странных» правовых аттракторов, которые были бы способны привести правовую систему к катастрофической деформации, а общественную систему – к состоянию хаоса. При этом девиантность может заключаться как в отклонении от нормы, так и в нарушении нормы. Нарушение нормы предполагает ответственность, тогда как отклонение предполагает некие допуски, от чего зависит возможность привлечения к ответственности. Массовое отклонение от нормы означает формирование нового нормативного порядка, устойчивого социального пространства – так собственно происходит бифуркация основной культуры и формирование субкультуры. Нарушение нормы права и отсутствие санкции за это, ведет к фактической ресоциализации личности – нормированию поведения по новой схеме, включающей в поведенческую установку также поведение, которое еще недавно было девиантным. Последнее является наглядным примером того самого «странного правового аттрактора», способного, при определенных условиях, вызвать катастрофические изменения общественной системы.

Правовая культура человека должна быть уравновешена юридической культурой гражданина; и это является основой формирования общей культуры права личности. Однако, возможны случаи, когда субъект, обладающий высокой юридической культурой, к примеру, профессиональный законодатель или же адвокат, может иметь крайне низкую правовую культуру; и наоборот: житель небольшого провинциального городка, незнакомый с тонкостями юридической профессии, соответственно, имеющий низкую юридическую культуру, тем не менее, имеет наивысший коэффициент преданности правовым принципам – высокую правовую культуру. В случаях с высокой юридической и низкой правовой культурами, сопровождаемых преобладанием частных интересов над общественными, повышается риск злоупотребления правами; в противном случае когда уровень правовой культуры несопоставимо высок в сравнении с владением юридическими тонкостями, в особенности когда правовое чувство испытывает стресс, к примеру, в периоды экономических и политических преобразований, складывается обратная ситуация: происходит повышение уровня правового нигилизма: люди просто перестают верить в справедливость. Только вместе – правовая культура и юридическая культура – способны обеспечить правомерное поведение субъектов в значительной массе ситуаций.

Как показывает практика, бывают такие исторические ситуации, когда относительный процент нарушителей в обществе резко возрастает; подобные процессы принято называть криминализацией общества, а подобное общество – криминогенным. Таким образом, криминализация общества, имеющая источником как позитивную, так и негативную девиантность, означает лишь одно – рост правонарушений в количественном измерении. При этом наказание за преступление – это мера социального контроля за эффективностью, действенностью всей нормативной системы. Изменение перечня табуированного (запрещенного уголовным законом) поведения меняется вместе с изменениями фактуры самого пространства социальности общества. В то же время, говорить о криминализации как о позитивной тенденции не приходится, поскольку зачастую именно она становится источником исключительно опасного социального явления – девальвации права.

Право есть абстракция; как и любая абстракция право есть умозрительное обозначение границ явления, в данном случае – общественных отношений; учитывая исключительный динамизм общественного пространства социальности, а порой и его агрессивность, для сохранности общественной системы, помещенной в жестко обозначенные контуры, необходимо определенное внутреннее давление, компенсирующее давление внешней среды. Подобное внутреннее давление следует обозначить понятием «правовой комфорт». Это то давление, которое оказывает «право» на окружающий «внеправовой» мир и, тем самым, создает условия существования общественного порядка. «Социальными регуляторами человеческого поведения служат выработанные обществом ценности и соответствующие им нормы, а средством передачи и тех и других – знаки» , – указывал Ж. Пиаже. Указанные знаки как средство передачи социальной информации, а в нашем случае – правовые знаки, их количество и частота социального повторения, создают «правовое давление», обеспечивая обществу солидарность, а праву – социальное бытие. Помимо прочего, «правовое давление» обеспечивается уровнем развитости механизмов передачи знаков, их качеством, и зависит от формализации на предыдущих уровнях нормирования. В случае неэффективного нормирования происходит резкий спад социальной активности правовых интеракций, что приводит к понижению социальной значимости правовых знаков и, как результат, снижению «правового давления», что приводит к декомпрессии права. Таким образом, декомпрессия права – это снижение или нарушение частоты или качества правовых интеракций, иными словами, это утрата общественным сознанием правового комфорта вследствие правонарушений.

Если рассматривать категорию «преступность» то следует выделять «преступность» как понятие юридическое и «преступность» в социологическом смысле это слова. Если в юридическом смысле источником понятия «преступность» будет понятие преступление – нарушение уголовного закона, и таким образом – это «совокупность всех фактически совершенных противоправных деяний, за каждое из которых предусмотрено уголовное наказание» . Тогда как в социологическом смысле преступность будет означать не только набор статистического материала, но совокупность конкретных социальных групп и социумов, удовлетворение базовых потребностей участников которых вступает в противоречие с Уголовном Кодексом. При этом, далеко не все участники вышеупомянутых пространств социальности, будут преступниками (лицами, признанными таковыми по суду); подобных «непойманных воров», думается можно назвать субъектами преступности.

Анализ этимологии понятия деликвентность показывает, что оно непосредственным образом связано с другим латинским понятием – девиантность, означающим, в частности, поведение, не соответствующее общественным ценностям и нормам (как нравственным, так и правовым) . Можно сказать, что деликвент – это лицо совершившее девиантный поступок, вызвавший правонарушение; проще говоря, это правонарушитель. Однако, деликвентность определяется как «понятие, употребляемое… для обозначения не только преступности, но в целом правонарушаемости, то есть совершения людьми преступлений, административных, гражданско-правовых, дисциплинарных правонарушений. Как правило данное понятие употребляется, когда речь идет о несовершеннолетних» . Таким образом, понятие «девиантность» шире понятия «деликвентность», учитывая анормальность первого и специфическую правовую анормальность – второго. Специфика правовой декомпрессии в данном случае заключается в том, что девиантность малолетних правонарушителей не есть проявление правовой декомпрессии; проявление последней – жестокое наказание правонарушителей. Дети не могут быть преступниками, а если они признаются таковыми, то преступным является общество, их приговорившее.

Как подчеркивают исследователи, проблема злоупотребления правом исторически «…состоит из двух взаимосвязанных и в тоже время самостоятельных частей. Первая часть проблемы касается злоупотреблений властью, то есть теми правами и полномочиями, которыми в соответствии с действующим законодательством наделены должностные лица государства для осуществления возложенных на них функций. Вторая часть проблемы – это злоупотребления гражданами своими субъективными правами и свободами» . Если учитывать тот факт, что злоупотреблять можно любым субъективным правом и уж тем более властью, получается, что круг субъектов злоупотреблений является практически неограниченным. В частности, предлагается дефиниция: «злоупотребление правом – есть такая форма осуществления права в противоречии с его назначением, посредством которой субъект причиняет вред другим участникам общественных отношений» . Следовательно, злоупотребление правом – это признак правовой декомпрессии в том смысле, что соглашение всегда хранит в себе элемент доверительных отношений, тогда как злоупотребление правом – это пользование соглашением о свободе, обремененной обязанностью и гарантируемой государством себе во благо и другим во вред, и, таким образом, нивелирование доверительных отношений.

В заключении представлены итоги и выводы диссертационного исследования. Подчеркивается, что гештальсоциологическое направление исследований имеет потенциал стать не только полноценной специальной социологической теорией, но также теорией общего характера, а может быть и объединяющей теоретико-методологической платформой для многих социологических парадигм. В этой связи именно гештальтсоциологический подход, как видится, может и должен быть взят на вооружение социологами и правоведами при исследовании феномена права как социального феномена. Детально рассматривается ряд вопросов, способных стать основой для дальнейших разработок в данной области социологического знания.


Основное содержание работы

отражено в следующих публикациях автора

Монографии:

  1. Варданянц Г.К. Налоги и налогообложение: вопросы социального управления. Москва: МАКС-Пресс, 2005. (11,5 п.л.)
  2. Швец Д.С., Варданянц Г.К. Девиация как норма и норма как девиация. Теоретический анализ терминологической диффузии. Москва: МАКС-Пресс, 2006. (11,6/5,8 п.л.)
  3. Варданянц Г.К. Социологическая теория права. Москва: Академический проект, 2007. (26 п.л.)

Статьи в журналах, рекомендованных ВАК:

  1. Варданянц Г.К. Терроризм: диагностика и социальный контроль // Социологические исследования. 2005, №7. (0,6 п.л.)
  2. Варданянц Г.К. Гражданское общество и правовое государство: спрос на права и предложение права // Социология. 2006, №1. (0,2 п.л.)
  3. Варданянц Г.К. К вопросу о социальной формуле нормативного регулирования // Вестник МГУ. Серия 18. Социология и политология. 2007, № 1. (1,2 п.л.)
  4. Варданянц Г.К. Патологии правовой системы: правовая декомпрессия и бифуркация права // Вестник РУДН. 2007, №4. (0,8 п.л.)
  5. Варданянц Г.К. Социальная сущность права // Социология. 2007, №2. (0,8 п.л.)
  6. Варданянц Г.К. Правовые ожидания и правовой комфорт: к вопросу о равновесии правовой системы общества // Журнал социологии и социальной антропологии. 2007, №2 (1,3 п.л.)
  7. Варданянц Г.К. Культура права: социологическое преломление // Социология. 2008, №1 (0,5 п.л.)
  8. Варданянц Г.К. Социальный интерес как мера правовой рациональности // Вестник МГУ. Серия 18. Социология и политология. 2008, №1. (0,4 п.л.)
  9. Варданянц Г.К. Правовая республика как социологическая категория// Социология власти. 2008, №4. (0,4 п.л.)

Другие публикации:

  1. Варданянц Г.К. Методы визуализации прогнозирования и диагностики при принятии управленческих решений в малом бизнесе // Социологические исследования: история, теория и методология. Сборник докладов. Москва: МАКС-Пресс, 1999. (0,5 п.л.)
  2. Варданянц Г.К. Институт налогообложения: сущностная категория и перспективы развития // Социальные проблемы современного общества. Сборник докладов. Москва: МАКС-Пресс, 2000. (0,4 п.л.)
  3. Варданянц Г.К. К вопросу о соотношении налогового социального управления и социально-экономической политики государства // Материалы международной научной конференции «Ломоносов-2002». Сборник докладов. Москва: МАКС-Пресс, 2002. (0,7 п.л.)
  4. Варданянц Г.К. К вопросу о методологии социального управления в современных условиях // Материалы международной научной конференции «Ломоносов-2003». Сборник докладов. Москва: МАКС-Пресс, 2003. (1,0 п.л.)
  5. Варданянц Г.К. К вопросу об эффективности прямых методов социального управления // Тезисы докладов и выступлений на II Всероссийском социологическом конгрессе «Российское общество и социология в XXI веке: социальные вызовы и альтернативы». В 3 тт. Том 1. Москва: Альфа-М, 2003. (0,2 п.л.)
  6. Варданянц Г.К. «Эффектность» закона и эффективность права: к вопросу о волюнтаризме в праве // Тезисы докладов и выступлений на Всероссийском социологическом конгрессе «Глобализация и социальные изменения в современной России»: В 16 т. Т. 14. С. 83-86. Москва: Альфа-М, 2006. (0,2 п.л.)
  7. Варданянц Г.К. Социальный генезис права // Федерация. 2007, №7 (38) (0,5 п.л.)
  8. Варданянц Г.К. К вопросу о предмете и методе правовой социологии // Объединенный научный журнал. 2007, №13 (201).
  9. Варданянц Г.К. Социальная эффективность права // Федерация. 2007, №8 (39) (0,5 п.л.)
  10. Варданянц Г.К. Правовая культура и культура права // Право: теория и практика. 2007, №8 (97). (0,5 п.л.)
  11. Варданянц Г.К. Правовой комфорт: понятие, признаки // Объединенный научный журнал. 2007, №14 (202). (0,3 п.л.)
  12. Варданянц Г.К. К вопросу о социальности права // Федерация. 2007, №9. (0,3 п.л.)
  13. Варданянц Г.К. Морально ли право? // Объединенный научный журнал. 2007, №15. (0,3 п.л.)
  14. Варданянц Г.К. К вопросу об эволюционности права // Право: теория и практика. 2007, №9 (0,5 п.л.)
  15. Варданянц Г.К. Правовой импульс и импульс права // Объединенный научный журнал. 2007, №16. (0,3 п.л.)
  16. Варданянц Г.К. Правовые ценности и ценность права // Федерация. 2007, №7 (38) (0,3 п.л.)
  17. Варданянц Г.К. Патологии правовой системы: правовая декомпрессия и бифуркация права // Сборник тезисов научной конференции «Сорокинские чтения – 2007». Москва, 2007. (0,2 п.л.)
  18. Варданянц Г.К. Терроризм внутренний, внешний, международный: вопросы разграничения, диагностики и социального контроля // Депонирование в ИНИОН РАН №60440 от 28 ноября 2007 года (1,4 п.л.)
  19. Варданянц Г.К. Гештальт-социология: общие понятия // Депонирование в ИНИОН РАН №60441 от 28 ноября 2007 года (0,8 п.л.)
  20. Варданянц Г.К. Социология обложения налогами: теоретические аспекты // Депонирование в ИНИОН РАН №60442 от 28 ноября 2007 года (1,6 п.л.)
  21. Варданянц Г.К. Социальная девиантность: теоретический анализ // Депонирование в ИНИОН РАН №60443 от 28 ноября 2007 года (1,6 п.л.)
  22. Варданянц Г.К. К вопросу о закономерностях права // Депонирование в ИНИОН РАН №60444 от 28 ноября 2007 года (0,8 п.л.)
  23. Варданянц Г.К. Правовой нигилизм и злоупотребление правом: две стороны одной медали // Юридическое образование и наука. 2008, №1. (0,6 п.л.)
  24. Варданянц Г.К. Юридическая социология и социологическая юриспруденция: два названия одной науки // Сборник докладов ежегодной научной конференции «Ломоносовские чтения». Москва: КДУ, 2008. (1,1 п.л.)
  25. Варданянц Г.К. Правовой комфорт как признак гражданского общества // Общество. Государство. Политика. 2008, №4. (1,0 п.л.)

Всего по теме диссертации опубликовано 37работ.

Общий объем публикаций по теме диссертации – 65,1 п.л.

Драма российского закона (серия «Конфликт закона и общества») / Отв. ред. В.П. Казимирчук. М., 1998. С. 40.

Радбрух Г. Философия права / Пер с нем. М., 2004. С. 44.

Казимирчук В.П., Шнейдер Х.Х. Социология управления // Проблемы социологии права: Вып.1 / Отв. ред. В.Н. Кудрявцев, А.Б. Чяпас. Вильнюс, 1970. С. 15.

Право и социология / Отв. ред. Ю.А. Тихомиров, В.Н. Кудрявцев. М., 1973. С. 88-89.

Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Указ. соч. М., 1999. С. 672.

Там же. С. 836.

См.: Алексеев С.С. Право: азбука-теория-философия: Опыт комплексного исследования. М., 1999. С. 68.

См.: Правоведение. 1976, № 1. С. 101.

См.: Алексеев С.С. Общая теория права. Т. II. М., 1982. С. 98-100.

Протасов В.Н. Правоотношение как система. М., 1991. С. 64-66.

Ткаченко Ю.Г. Методологические вопросы теории правоотношений. М., 1980. С. 52.

Ткаченко Ю.Г. Указ. соч. С. 55-56.

См.: Щербакова Н.В. Правовая установка и социальная активность личности. М., 1986. С. 19.

Никитин В.Б., В.В. Орехов, Л.И. Спиридонов, Фомин Э.А. О возможном подходе к исследованию эффективности правовой нормы // Проблемы социологии права / Отв. ред. В.Н. Кудрявцев, А.Б. Чяпас. Вып.1. Вильнюс, 1970. С. 90-94.

Щегорцов В.А. Социология правосознания. М.: Мысль, 1981. С. 87-88.

См. Ожегов С.И., Шведова С.Ю. Указ. соч. С. 289.

См.: Власенко Н.А. Логика в изучении согласованности системы советского права // Логические и математические методы в правовой теории и практике: Межвуз. сборник / Отв. ред. Н.А. Чичерина. Л., 1989. С. 42-50.

Ласло Э. Макросдвиг (К устойчивости мира курсом перемен). М., 2004. С. 21.

Пиаже Ж. Избранные психологические труды. М., 1969. С. 210.

Тихомирова Л.В., Тихомиров М.Ю. Юридическая энциклопедия. 5-е изд. М., 2002. С. 693.

Сысоева В.А. Указ. соч. С. 114.

Российская криминологическая энциклопедия / Под общ. ред. А.И. Долговой. М., 2000. С. 159.

Малиновский А.А. Злоупотребление правом. М., 2002. С. 11.

Там же. С. 39.

См. напр.: Юридическая социология и социологическая юриспруденция: два названия одной науки // Сборник докладов ежегодной научной конференции «Ломоносовские чтения». Москва: КДУ, 2008.

См. напр.: Патологии правовой системы: правовая декомпрессия и бифуркация права // Тезисы докладов III Всероссийской научной конференции «Сорокинские чтения: Социальные процессы в современной России: традиции и инновации». В 5-ти томах. Том 5. Москва: КДУ, 2007.

См.: К вопросу об эффективности прямых методов социального управления // Тезисы докладов и выступлений на II Всероссийском социологическом конгрессе «Российское общество и социология в XXI веке: социальные вызовы и альтернативы»: В 3-х тт. Том 1. Москва: Альфа-М, 2003.

См.: «Эффектность» закона и эффективность права: к вопросу о волюнтаризме в праве // Тезисы докладов и выступлений на Всероссийском социологическом конгрессе «Глобализация и социальные изменения в современной России»: В 16 тт. Т. 14. Социология права. Москва: Альфа-М, 2006.

См. напр.: Материалы, подготовленные по гранту РГНФ «Социализация в сети Интернет как источник агрессивного поведения» в 2002 году, и размещенные в сети Интернет по адресу http://tolerance.mubiu.ru/base/Rjzancev.htm

Понятия обществознание и обществоведение употребляются в качестве синонимов, поскольку общепризнанна допустимость синонимичного использования слов «знать» и «ведать»; см. напр., Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. 4-е изд., доп. М., 1999. С. 71, 232.

Немецкая социология / Отв. ред. Р.П. Шпакова. СПб., 2003. С. 537-542.

Лейст О.Э. Сущность права. Проблемы теории и философии права. М., 2002. С. 1.

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т.4. С. 443.

Боботов С.В. Буржуазная социология права. М., 1978. С. 210.

Явич Л.С. Сущность, содержание и форма в праве // Методологические проблемы советской юридической науки / Отв. ред. В.Н. Кудрявцев. М.:, 1980. С. 39.

Там же. С. 43-49.

См.: Драма российского закона (серия «Конфликт закона и общества») / Отв. ред. В.П. Казимирчук. М., 1998. С. 83-84.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.37. С. 245.

Постановление Наркомюста от 12 декабря 1919 г. // Собрание узаконений РСФСР. 1919. № 66. Ст. 590.

Керимов Д.А. Диалектический путь познания права // Методологические проблемы советской юридической науки. С. 35-36.

Явич Л.С. Сущность, содержание и форма в праве// Методологические проблемы советской юридической науки. С. 47-48.

См.: Гидденс Э. Ускользающий мир: как глобализация меняет нашу жизнь / Пер с англ. М., 2004. С. 82.

Unger R.M. Law in modern society: Toward a criticism of social theory. N.Y., 1976. P. 200-233.

Соловьев В. Сочинения. Т. I. M., 1988. С. 450.

См. напр.: Райзберг Б.А., Лозовский Л.Ш., Стародубцева Е.Б. Современный экономический словарь. М., 1996. С. 266.

Цит. по: Проблемы буржуазной теории права / Отв. ред. Н.Н. Разумович. М., 1981. С. 143-144.

См.: Friedman L.M. The legal system: A social science perspective. N.Y., 1975. P. 58, 167-168.

См.:Small A.W., Vincent G.E. An Introduction to the Study of Society. N.-Y., 1894. P. 77. Цит. по: Козер Л. Функции социального конфликта / Пер. с англ. О.А. Назаровой. М., 2000. С. 36.

Казимирчук В.П., Кудрявцев В.Н. Современная социология права. М., 1995. С. 13-15.

Немецкая социология / Отв. ред. Р.П. Шпакова. СПб., 2003. С. 537-542.

См.: Масловская Е.В. Социологические теории права и анализ правовых институтов российского общества. Н. Новгород, 2007; Масловская Е.В. Теоретико-социологический анализ процессов трансформации российской судебной системы. Автореф. дисс… д-ра социол. н. Н. Новгород, 2007.

См.: Глазырин В.А. Социология права в Западной Европе: от А.Токвиля до М.Вебера. Екатеринбург, 2003; Глазырин В.А. Методологические основания становления социологии права в западно-европейской социологии XIX – начала XX веков. Автореф…. д-ра социол. н. Екатеринбург, 2006.

См.: Боботов С.В. Буржуазная социология права. М., 1978.

См.: Герцензон А.А. Уголовное право и социология. Уголовное право и социология. (Проблемы уголовного права и уголовной политики). М., 1970.

См.: Казимирчук В.П. Право и методы его изучения. М., 1965.

См.: Казмер М.Э. Социологическое направление в русской дореволюционной мысли. Рига, 1983.

См.: Керимов Д.А. Философские проблемы права. М., 1972.

См.: Кнапп В. О возможности использования кибернетических методов в праве. М, 1965.

См.: Кудрявцев В.Н. Причины правонарушений. М., 1976; Кудрявцев В.Н. Правовое поведение: норма и патология. М., 1982; Кудрявцев В.Н. Социальные отклонения. М.,1990.

См.: Лапаева В.В. Конкретно-социологические исследования в праве. М., 1987.

См.: Нерсесянц В.С. Право и закон. М., 1989.

См.: Протасов В.Н. Правоотношение как система. М., 1991.

См.: Спиридонов Л.И. Социология преступления. М., 1978; Спиридонов Л.И. Социология уголовного права. М., 1986.

См.: Туманов В.А. Буржуазная правовая идеология. М., 1971.

См.: Явич Л.С. Общая теория права. Л, 1976; Явич Л.С. Право и социализм. М., 1982; Явич Л.С. Сущность права: социально-философское понимание генезиса, развития и функционирования юридической нормы. Л., 1985.

См.: Карбонье Ж. Юридическая социология / Пер с фр. и вступ. ст. В.А. Туманова. М., 1986.

См.: Кульчар К. Основы социологии права. М., 1981.

См.: Подгурецкий А. Очерк социологии права. М., 1974.

См.: Казимирчук В.Н., Кудрявцев В.П. Современная социология права. М., 1995.

См.: Кареев Н.И. Общие основы социологии. Пг., 1919.

См.: Кистяковский Б.А. Философия и социология права. СПб., 1999.

См.: Ковалевский М.М. Социология. Сочинения в 2-х тт. СПб., 1997.

См.: Коркунов Н.М. Лекции по общей теории права. Книга 1. Понятие права. СПб, 1914.

См.: Котляревский С.А. Власть и право. Проблема правового государства. СПб., 2001.

См.: Новгородцев П.И. Кризис современного правосознания. Введение в философию права. М., 1996.

См.: Трубецкой Е.Н. Лекции по энциклопедии права. М., 1909.

См.: Гредескул Н.А. Современные вопросы права. Харьков, 1906. С. 5

См.: Стучка П.И. Культура и право // Революция права. 1928, № 2; Стучка П.Я. В борьбе за Октябрь. Сб. статей. Рига, 1960; Стучка. П.Я. Избранные произведения по марксистско-ленинской теории права. Рига, 1964.

Пашуканис Е.Б. Избранные произведения по общей теории права и государства. М., 1980.

См.: Ehrlich, Eugen: Grundlegung der Soziologie des Rechts, Munchen-Leipzig, 1912.

Подробнее см.: Козлихин И.Ю. Конституционные положения о «регулирующих» полномочиях государственных органов в практике Верховного суда США // Применение права: вопросы истории, теории и практики Отв. ред. А.И. Королев, Л.С. Явич Л., 1983.

Pound, Roscoe. Jurisprudence. St. Paul, Minn.: West Publishing Co., 1959. Five volumes. Reprinted 2000 by The Lawbook Exchange, Ltd.; см. также: Pound, Roscoe: Law and Morals, London, 1924.

См.: Riffel, H. Rechtsoziologie. Eine sistematische Orientirung. Nuewied-Berlin (West), 1974. S. 404-405.

См.: Бачинин В.А. Основы социологии права и преступности. СПб., 2001. С. 21-31.

См.: Варчук В.В. Социология права – отрасль социологии // Социс. 1996, № 10. С.102-109.

См.: Глазырин В.А. Методологические основания социологии права // Вестник НГУ им. Н. И. Лобачевского. Серия «Социальные науки». 2005, Вып. 1 (4). С.171-177.

См.: Тадевосян Э.В. К вопросу о социологии права // Социс. 1997, № 11. С.62-68.

См.: Ксенофонтов В.Н. Основы социологии права. М., 1997. С. 1-25.

См.: Гревцов Ю.И. Социология права. СПб., 2001. С. 11-28.

См.: Лапаева В.В. Социология права как юридическая дисциплина? // Социс. 1999, № 7. С.47-57;.

См.: Социология права / под ред. В.М. Сырых. М., 2004. С. 17-26.

В немецком языке понятием «Gestalt» обозначается органическая форма, в отличие от термина «Form», предназначенного для описания неодушевленных форм.

См.: Вертгеймер М. Продуктивное мышление, М., 1987.

См. напр.: Келер В. Гештальт-психология М., 1998; Левин К. Динамическая психология. М., 2001 и др.

См.: Кун Т. Структура научных революций. М., 1975.; Полани М. Личностное знание. М., 1985; Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986; Коффка К. Основы психического развития. Л., 1937 и др.

Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. В 2-х тт. Т.1. Гештальт и действительность / Пер. c нем. И.И. Маханькова. М., 2003; Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт // Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт; Тотальная мобилизация; О боли / Пер. с нем. А.В. Михайловского. СПб., 2000.

Немецкая социология / Отв. ред. Р.П. Шпакова. СПб.: Наука, 2003. С. 537-542.

См.: Казимирчук В.П. Право и методы его изучения. М., 1965.

См.: Керимов Д.А. Философские проблемы права. М., 1972.

См.: Кудрявцев В.Н. Причины правонарушений. М., 1976; Кудрявцев В.Н. Правовое поведение: норма и патология. М., 1982; Кудрявцев В.Н. Социальные отклонения. М.,1990.

См.: Нерсесянц В.С. Право и закон. М., 1989.

См.: Явич Л.С. Общая теория права. Л, 1976; Явич Л.С. Право и социализм. М., 1982; Явич Л.С. Сущность права: социально-философское понимание генезиса, развития и функционирования юридической нормы. Л., 1985.

 






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.