WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Эмиграция из России (СССР) в Китай и реэмиграция в первой половине ХХ в.

Автореферат докторской диссертации по истории

 

Российская академия наук

Сибирское отделение

Институт истории

 

 

 

На правах рукописи

 

 

Аблажей Наталья Николаевна

 

ЭМИГРАЦИЯ ИЗ РОССИИ (СССР) В КИТАЙ

И РЕЭМИГРАЦИЯ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ ХХ в.

 

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора исторических наук

 

Специальность 07.00.02 – Отечественная история

 

 

 

Новосибирск, 2008


Работа выполнена в Институте истории Сибирского отделения Российской академии наук

Официальные оппоненты:

доктор исторических наук, профессор

Дятлов Виктор Иннокентьевич

доктор исторических наук, профессор

Исупов Владимир Анатольевич

доктор исторических наук

Посадсков Александр Леонидович

 

 

Ведущая организация:

Институт истории и археологии Уральского отделения РАН

Защита состоится 20 октября 2008 г. в 11.00 часов на заседании Совета по защите докторских и кандидатских диссертаций Д 003.030.01 при Институте истории СО РАН по адресу: г. Новосибирск, ул. Николаева, 8.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Института истории СО РАН.

Автореферат разослан «___»______________ 2008 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета,

доктор исторических наук                                              Н.П. Матханова


Общая характеристика работы

Актуальность и научная значимость. В научной литературе и публицистике ХХ век называют веком миграций. Миграционные процессы являются предметом исследования нескольких дисциплин, однако история межгосударственных миграций в России (СССР) до сих пор остается малоизученной. Специалисты оперируют лишь приблизительными оценками масштабов эмиграции, исследование которой редко сопровождается анализом процесса реэмиграции.

Необходимость изучения эмиграционных перемещений из России (СССР) в Китай и реэмиграции в первой половине ХХ в. определяется как научными, так и общественно-политическими факторами. Среди них выделяются проблемы колонизации и миграционной политики, оценка роли границы и приграничных территорий в развитии страны, вопросы трансграничности, анализ формирования и функционирования на территории Китая крупной российской диаспоры. История дальневосточной эмиграции имела много общего с историей «зарубежной России» в других регионах, но ее нельзя назвать типичной. В первую очередь необычен финал – часть эмигрантов вторично эмигрировала, другие вернулись на историческую родину. Межгосударственная миграция была важным фактором двухсторонних отношений и стабильности в регионе. Эмиграция и реэмиграция повлияли на геополитическую, политическую, экономическую, этнокультурную, социальную сферы жизни восточных и среднеазиатских регионов России (СССР), северо-западных и северо-восточных регионов Китая.

Проблемы исследования истории российской эмиграции имеют важное значение, исходя из задачи выявления механизмов образования диаспор, изучения национальных меньшинств и национальной политики. Накопленный российской эмиграцией опыт сохранения культуры, традиций, связей с исторической родиной, создания механизмов защиты своих прав, в современных условиях, когда 25 миллионов русских проживают вне границ национального государства, приобретает весомое политическое, социально-психологическое и культурно-историческое звучание.

Краткая характеристика степени изученности проблемы и источниковой базы исследования. Подробный историографический очерк представлен в первой главе диссертационного исследования. Анализ историографии позволил сделать вывод о том, что на протяжении последних двадцати лет сохраняется устойчивый интерес к истории российской эмиграции в разных странах, в том числе в Китае. Однако, несмотря на значительный объем публикаций, в российской, казахстанской, китайской и западной историографии до сих пор крайне фрагментарно отражены динамика эмиграции и реэмиграции, миграционная политика, эволюция диаспор и переселенческих общин, адаптация мигрантов в инокультурной среде, интеграция репатриантов на исторической родине. В историографии отсутствуют работы комплексного и компаративного характера, характеризующие количественные и качественные параметры эмиграционного и реэмиграционного движения между Россией (СССР) и Китаем, а также циклы жизнедеятельности эмигрантского сообщества. Исследование основано преимущественно на анализе делопроизводственной документации партийных и советских органов, НКИД–МИД и НКВД–КГБ СССР, использованы массовые персонифицированные источники, такие как следственные и фильтрационные дела, материалы статистики, публикации СМИ, мемуары. Подробная характеристика источниковой базы и методологии исследования представлена в первой главе диссертации.

Объект и предмет исследования. Объектом исследования выступают эмиграция из Российской империей (Советской России, СССР) в Китай, реэмиграция и эмигрантское сообщество. Предметом изучения являются совокупность количественных и качественных характеристик эмиграционных и реэмиграционных процессов и механизмы адаптации мигрантов в принимающем обществе. Цель исследования состоит в реконструкции процессов эмиграции из Российской империи (Советской России, СССР) в Китай и репатриации в первой половине ХХ в., выявлении причин, определявших миграционное движение, оценке его последствий и результатов. Исследовательские задачи: 1) выявить основные факторы миграционного обмена между Россией (СССР) и Китаем в рассматриваемый хронологический период, оценить масштабы и специфику эмиграции и репатриации (в т. ч. реэмиграции); 2) охарактеризовать основные тенденции в развитии законодательства СССР, определявшие политику в области гражданства, въезда и выезда из страны; 3) реконструировать политику советского государства в отношении репатриантов из Китая и определить масштабы использования их труда в экономике; 4) описать модели адаптации эмигрантов в инокультурной среде и реинтеграции репатриантов.

Территориальные границы исследования тождественны территориям КНР и СССР, что объясняется структурой расселения эмигрантов из Российской империи (СССР) на территории Китая и реэмигрантов из Китая на советской территории, а также их высокой миграционной активностью. Специфика расселения была обусловлена структурой занятости пришлого населения и его этническим составом. В Китае сформировались как многочисленные городские общины, так и районы компактного расселения эмигрантов в сельской местности. Наиболее плотно мигранты из России заселили северо-запад Маньчжурии и северо-восток Синьцзяна. В СССР акцент сделан на регионах Урала, Сибири и, частично, Дальнего Востока, а также северо-востока Казахстана, поскольку эти территории являлись основными местом концентрации репатриантов из Китая. В исследовании учитывались изменения в названиях территорий и поселений в связи со сменой национально-государственного статуса, административно-территориальными реформами, языковыми особенностями и переименованиями.

Хронологические рамки исследования охватывают период от строительства КВЖД и начала массовой эмиграции из России, связанной с событиями Первой мировой и Гражданской войн, до репатриации второй половины 1950-х – начала 1960-х гг. В ряде случаев в текст включены экскурсы в более ранние исторические периоды, поскольку появление российской диаспоры в Китае тесно связано с демаркацией границы и колониальной политикой Российской империи. Пики интенсивности эмиграционного движения относятся к началу ХХ в., 1916–1922 гг., началу 1930-х гг.; реэмиграционного – к 1917–1923, 1929, 1935, 1947, 1954–1961 гг.

Выделяются три периода существования российской эмиграции: формирование (первая четверть ХХ в.), трансформация (конец 1920-х – 1940-е гг.) и распад (вторая половина 1950-х – начало 1960-х гг.) диаспоры. Одним из последствий реэмиграции стали массовые репрессии в отношении вернувшихся на родину. Наиболее крупные репрессивные кампании имели место в началe 1920-х, в конце 1920 – начале 1930-х, 1937–1938, 1945–1952 гг. Массовый отъезд советского населения с территории КНР привел к распаду эмигрантской колонии, а последующий рост напряженности – к полному прекращению миграционного обмена.

Научная новизна исследования.Работа представляет собой первое комплексное исследование эмиграционного и реэмиграционного движения из России (СССР) в Китай в первой половине ХХ в. Впервые в историографии дана оценка масштабов и динамики эмиграции и реэмиграции; показана эволюция российской/советской миграционной политики; установлены масштабы репрессий в отношении репатриантов и использования их труда в СССР в 1920–1950-е гг.; описан процесс формирования, трансформации (в том числе советизации белой эмиграции) и распада эмигрантского сообщества; раскрыта специфика адаптации мигрантов. Впервые при анализе миграционных процессов широко использовались документы НКИД/МИД и спецорганов, что позволило существенно расширить проблематику исследования.

Основные положения, выносимые на защиту:

– эмиграция в Китай и репатриация (реэмиграция) в СССР носили квази-добровольный характер.Доминантными факторами миграций являлись социально-политический, военный и этнический;

– советская эмиграционная/реэмиграционная политика и законодательство в области гражданства находились в исторической динамике. Эмиграционное законодательство носило запретительный характер, а репатриационное было более либеральным. В институте советского гражданства доминировал не национальный, а политический принцип;

– российское эмигрантское сообщество в Китае представляло собой образование диаспорального типа. Наряду с этническим, религиозным, политическим и культурным важную роль в трансформации диаспоры играл национально-государственный фактор, поскольку диаспора состояла из белоэмигрантской и советской колоний;

– сложившиеся модели адаптации эмигрантов в инокультурной среде способствовали воспроизводству российской культурной идентичности, а в периоды либерализации советского миграционного законодательства предопределяли возвращение мигрантов на историческую родину и их относительно безболезненную реинтеграцию в советское общество;

– жизненный цикл диаспоры занял около полувека. Логика ее эволюции от формирования до распада была предопределена как внутренними процессами, так и внешнеполитическими факторами;

– по статусным характеристикам репатрианты из Китая, несмотря на отсутствие ограничений в политических правах, в основном относились к дискриминируемой категории населения СССР. Они являлись целевой группой, в отношении которой проводились массовые репрессии, существовали ограничения на территориальную мобильность и экономическую деятельность;

– эмиграции и реэмиграция для России (СССР) и Китая имели краткосрочные и долговременные последствия, оказали влияние на этническую структуру населения, рынок труда, двустороннее экономическое сотрудничество, межкультурный диалог и т. д.

Апробация и практическая значимость работы. Основные результаты исследования изложены в 58 публикациях автора (общим объемом ок. 69 п. л.), использовались при реализации научных проектов, поддержанных Российским гуманитарным научным фондом (РГНФ) и Американским советом научных сообществ (ACLS). Положения и выводы диссертации докладывались на IV и V международных форумах по региональному сотрудничеству и развитию Китая и России (Харбин, КНР, 2006; Новосибирск, 2007); международных конференциях «Россия и Китай на дальневосточных рубежах» (Благовещенск, 2002–2004, 2006), «Мост через Амур» (Благовещенск, 2005), «Сталинизм в советской провинции 1937–1938 гг.» (Москва, 2006), «Региональная история в контексте мирового исторического опыта» (Семей, Казахстан, 2006), «Мир Центральной Азии» (Улан-Удэ, 2007), «Россия в Азии» (Калькутта, Индия, 2008).

Представленные в диссертации материалы могут быть использованы при анализе тенденций и динамики внешних миграций, а обобщенный в исследовании опыт регулирования миграций и адаптации мигрантов – при разработке эффективной миграционной политики. Факты, выводы и обобщения могут стать основой комплексных трудов и лекционных курсов по истории России и сопредельных азиатских стран в ХХ в.

Структура исследования. Диссертация состоит из введения, пяти глав, заключения, списка источников и литературы.

Во введении обосновываются актуальность темы, определяются объект и предмет исследования, его хронологические и территориальные рамки, формулируются цели и задачи работы, показывается новизна исследования и его практическая значимость, выделяются положения, выносимые на защиту.

Первая глава «Теоретико-методологические, историографические и источниковедческие проблемы исследования» посвящена характеристике теоретических основ и методов исследования, анализу историографического массива и источниковой базы диссертации.

Методология исследования опирается на совокупность теоретических представлений, включающих в себя макро-, мезо- и микро-уровни. В качестве методологии макроуровня выступает синтез базовых принципов теорий модернизации и тоталитаризма. Под модернизацией понимается процесс трансформации традиционного аграрного общества в индустриальное, резко ускорившийся в России на рубеже XIX–XX вв. Для этапа формирования основ индустриального общества наиболее характерно увеличение колонизационных потоков в восточные регионы страны и сопредельные регионы Китая и эмиграции, преимущественно направленной в страны переселенческого капитализма. Консервативный и имперский вариант модернизации, унаследованный Советской Россией (СССР), в политических аспектах может быть интерпретирован посредством теории тоталитаризма. Политические и экономические изменения стали доминантными причинами эмиграционного движения из Советской России. Теория тоталитаризма позволяет также объяснить зависимость репатриационной политики от потребностей централизованной экономики.

В качестве концепции мезо-уровня оптимальной представляется теория миграционного перехода, сформулированная американским географом В. Зелинским : этапы миграционного движения соответствуют фазам демографического перехода, эволюция типов миграции населения происходит по мере утверждения индустриального общества. В СССР переход от аграрного к индустриальному обществу сопровождался, наряду с демографическим, также миграционным переходом, но оба процесса не были завершены в силу консервативного характера модернизации. Советский миграционный переход имел ряд особенностей. В качестве методологии микро-уровня сформулированы системные представления об исторической специфике эмиграции и реэмиграции. Они интерпретируются как проявления миграционного перехода в СССР, выразившегося в существенных миграционные колебаниях, потерях и компенсациях населения.

Целям конкретизации объекта и предмета исследования служит операционализация ключевых понятий, а также характеристика исследовательских методов. Научное содержание многих понятий является предметом дискуссии. Термин «миграция» применяется в ряде наук, однако без опоры на исторические методы и источники невозможно показать роль и значение миграций в контексте специфики исторического процесса в отдельных странах. Наиболее универсальной, учитывающей многообразие форм, факторов и причин миграции населения, является интегральная классификация миграций, предложенная В.А. Ионцевым . Миграции, или пространственное перемещение населения – сложный социально-демографический феномен. Выделяются внешние и внутренние миграции. Внешние миграции подразумевают пересечение государственных границ, соотносятся как с оттоком (эмиграция), так и притоком населения (иммиграция); разновидностями внешних миграций являются репатриация (в т. ч.реэмиграция) и оптация. Мигранты подразделяются на эмигрантов, иммигрантов, репатриантов (в т. ч. реэмигрантов) и оптантов.

Эмиграция – это выезд граждан из своей страны в другое государство на постоянное место жительства или на длительный срок по любым мотивам. Под реэмиграцией подразумевается действие, обратное эмиграции. Репатриация является формой иммиграции и возвратной миграции, под ней подразумевается возвращение на родину бывших граждан или представителей населяющих народов, их потомков, для которых государство въезда рассматривается как «историческая родина», а также лиц, перемещенных вследствие военных действий или в связи с территориальными изменениями. Оптация – это переселение вследствие выбора гражданства и места проживания. Специфическими формами внешней миграции являются беженство и интернирование. Наиболее сильную трансформацию претерпело понятие «беженцы», под которым первоначально подразумевались мигранты из прифронтовых районов, а после Второй мировой войны – перемещенные лица. Современная трактовка подразумевает максимально широкое толкование термина. Под интернированием понимается принудительное задержание на территории одной воюющей стороны (или нейтрального государства) военнослужащих и гражданских лиц другой воюющей стороны.

В зависимости от времени пребывания за рубежом внешняя миграция подразделяется на возвратную (временную) и безвозвратную (постоянную). По форме все миграционные процессы подразделяются на организованные (плановые, общественно-организованные) и неорганизованные (стихийные). Принято отличать нелегальную миграцию от беженства и любого другого вида вынужденной миграции. Нелегальной миграцией считается любое перемещение через границу, нарушающее миграционное законодательство. Внешние миграции по способу реализации могут быть принудительными и добровольными, рассматриваться как репрессивные и нерепрессивные . В основу классификации внешних принудительных миграций может быть положен один или несколько признаков. По масштабам внешние миграции определяются как индивидуальные, групповые и массовые; по основным признакам эмиграция подразделяется на трудовую, этническую, религиозную и политическую.

Другое базовое понятие исследования – категория «диаспора». Отмечается шесть отличительных характеристик диаспор: рассеянность из первоначального «центра»; наличие памяти или мифа об исторической родине (homeland); убежденность мигрантов, что они не будут полностью приняты новой страной; видение родины как места неизбежного возвращения; преданность исторической родине; наличие групповой солидарности и чувства связи с родиной. Диаспорой следует считать не только этническую, но также этнополитическую и этнокультурную общности. Диаспора может являться полиэтничной, собирательной категорией по сравнению с термином «иммигрантская группа». Следует разделять понятия «диаспора» и «эмиграция», поскольку модели интеграции, статус и этнокультурные черты эмигрантских сообществ могут существенно различаться. Что касается интеграции (или адаптации), то она происходит в рамках следующих моделей: ассимиляция (социокультурное поглощение), аккультурация (процесс взаимовлияния культур, восприятие полностью или частично иной, как правило, принимающей культуры), бикультурализм или мультикультурализм (сосуществование и взаимопроникновение культур). На противоположном полюсе находится сегрегация. На практике интеграция только по одному из вышеназванных сценариев происходит достаточно редко.

Работа носит конкретно-исторический характер. В качестве основного общенаучного метода был использован структурно-функциональ-ный подход, позволяющий установить взаимосвязи отдельных компонентов в рамках определенной целостности и предполагающий опору на следующие процедуры: типизация явлений с повторяющимися, функционально обусловленными характеристиками; интерпретация объективных последствий социальных действий и изменений через изучение функциональных зависимостей между ними; приложение эмпирически изучаемых функций только к агрегированному объекту; выявление функциональных альтернатив и эквивалентов, вариативности функций; анализ системы в статике и динамике.

Работа опирается на основные принципы исторического исследования: научность, объективность и историзм. Использованные в диссертации источники подвергнуты анализу, включая их критику и интерпретацию. Все основные положения и выводы имеют под собой фактическую базу, основанную на данных источников. Исследуемые явления и процессы представлены в развитии и взаимообусловленности с конкретно-историческими условиями. Использовались историко-сравни-тельный и историко-генетический методы, а также методы исторической демографии и социологии.

Историографический обзор. Существующий массив публикаций целесообразно разделить на четыре основных блока: исследования, касающиеся проблем эмиграций и репатриации в целом; работы по истории российской диаспоры в Китае; труды по этнической истории отдельных народов, где затрагиваются проблемы миграций; исследования репрессий в отношении реэмигрантов.

Миграционные процессы в России (СССР) являются предметом анализа в публикациях по экономической и исторической демографии, политологии, мировой экономике, социальной политике, социологии, регионалистике. В работах отечественных специалистов рассмотрены процессы внутренней миграции в ходе колонизации страны и промышленного освоения окраин в XIX–ХХ вв. с акцентом на социальные и экономические причины и особенности мобильности населения. Вместе с тем, до сих пор малоизученными остаются динамика и специфика межгосударственных миграционных потоков, в том числе последствия эмиграции и иммиграции. Исследования советского периода по эмиграции носили эпизодический характер и были идеологически ангажированы.

В работах, посвященных российскому зарубежью в целом, доминирует страноведческий подход. Акценты расставлены на изучении европейских  центров  расселения  русских  эмигрантов.  В первой половине 1990-х гг. произошел переход от публицистики к научному анализу истории эмиграции: эта тематика стала одним из приоритетных направлений российской исторической науки. К середине 1990-х гг. расширение и углубление проблематики способствовало появлению междисциплинарных работ по истории эмиграции. Начиная со второй половины 1990-х гг. основное внимание историки уделяют проблемам адаптации российских эмигрантов к условиям принимающего общества. Происходит рост интереса к проблеме диаспор, хотя эта перспективная проблематика до сих пор не получила должного отражения в работах по истории российской эмиграции. С начала 2000-х гг. наблюдается уменьшение внимания к послеоктябрьской эмиграции, что связано с отсутствием новых методологических подходов и завершением первичного анализа основного объема источников из российских белоэмигрантских коллекций.

Аналогичные тенденции характерны и для истории изучения дальневосточной эмиграции. В 1990-х – начале 2000-х гг. состоялось несколько крупных конференций по истории россиян на Дальнем Востоке, поэтому основная масса публикаций по данной теме представлена докладами и тезисами выступлений . Среди монографических работ, посвященных российской эмиграции в Китае, имеются как комплексные, так и узкоспециализированные исследования. Существует несколько историографических публикаций . Изучение восточной ветви эмиграции как самостоятельного  направления  начало  формироваться на рубеже 1980–1990-х гг. В концептуальном плане в историографии доминирует тезис об уникальности феномена послереволюционной русской эмиграции в целом и ее китайской ветви, в частности, базирующийся на утверждении о том, что эмигрантам удалось сохранить и приумножить российскую духовную культуру в условиях инокультурной среды. В целом, историографические работы страдают риторикой, изобилуют конъюнктурными оценками, в них практически не обозначены перспективные темы исследований, отсутствуют примеры эволюции научных концепций.

Информативным является обзор китайской историографии по российской эмиграции, предпринятый Н.А. Василенко. Исследователь делает вывод, что в историографии КНР происходит формирование нового научного направления, подчеркивая, что это практически совпадает с аналогичной тенденцией в российской исторической науке. В Китае наиболее активно изучается тема русского Харбина. В то же время подчеркивается, что китайская историография не в полной мере преодолела прежние идеологические стереотипы, в рамках которых российская политика в Китае оценивается как колониальная.

Исходя из логики исследования, можно дать следующую классификацию конкретных публикаций по истории российской эмиграции в Китае, учитывая хронологический принцип и деление на отечественную, зарубежную и эмигрантскую историографию: работы общего плана; исследования, где объектом анализа являются эмигрантские колонии отдельных анклавов; исследования этнонациональных и религиозных общин; работы, посвященные отдельным категориям населения; историко-культурологические исследования. К первой группе относится ряд монографий и обобщающих статей. Об эмиграции в Китае в 1920–1930-е гг. в СССР писали В. Камский, А. Киржниц, Е. Полевой, Г. Эримберг, А. Аварин . Особенность этих работ заключается в жесткой идеологизации и акцентах на военно-политическую деятельность эмигрантов и ситуацию вокруг КВЖД.

Первая попытка пересмотреть прежние идеологические штампы была предпринята В.В. Сониным . Появившаяся на стыке различных, методологических и идеологических подходов, данная работа отражает переходный этап развития историографии. Событием, получившим широкий общественный резонанс и усилившим интерес к проблеме российской эмиграции в Китае, стало переиздание в России в начале 1990-х гг. книги американского историка П.П. Балакшина. Впервые опубликованная в конце 1950-х гг., работа считается одним из наиболее фундаментальных исследований по теме . Заслугой автора стал анализ изменения статуса эмигрантов в связи с ликвидацией российской экстерриториальности в Китае и японской оккупацией, а также внимание к проблеме депортации в СССР после Второй мировой войны.

В 1993–1998 гг. в России издано множество мемуаров, научно-популярных изданий, сборников документов, материалов научных конференций, где нашла отражение тема российской эмиграции в Китае, защищено несколько диссертаций: М.В. Кротовой, И.А. Батожок, Е.Е. Аурилене, Н.Н. Аблажей и др. Научно-популярные издания Г.М. Мелихова, В.Ф. Печерицы, совместная работа В.Ф. Печерицы и О.И. Кочубей акцентируют внимание на военно-политической и, отчасти, хозяйственной деятельности эмиграции. Выделяется статья Н.И. Дубининой и Ю.К. Ципкина по национальному и социальному составу российской диаспоры в Маньчжурии , которые начали вводить в научный оборот документы, вывезенные в 1945 г. из Маньчжурии.

Среди монографий особо следует отметить работу Г.В. Мелихова , посвященную истории российской эмиграции в Маньчжурии. Признавая значимость исследований А.А. Хисамутдинова , достоинством которых является введение в научный оборот материалов заграничных архивных и библиотечных фондов, следует отметить, что в них содержится немало неточностей, вызвавших критику со стороны научного сообщества. В исследованиях белорусского исследователя Н.Е. Аб-ловой российская эмигрантская колония в Маньчжурии рассматривается через призму истории КВЖД с акцентом на политические аспекты и деятельность политических организаций. Сильной стороной ее работ следует признать оценку роли КВЖД в жизни колонии, однако исследование целиком построено на опубликованных источниках, в нем практически не используются архивные материалы. Из последних работ выделяется кандидатская диссертация С.В. Смирнова , которая, благодаря привлечению массовых источников, носит новаторский характер. В исследовании использованы методы микроистории, позволившие создать коллективную биографию переселенческой группы.

Сложности с выявлением источников не позволяли до недавнего времени реконструировать историю пребывания русских в Синьцзяне. Фрагментарно она отражена в книге В.И. Петрова и статье А.В. Попова . Первым опытом комплексного изучения российской эмиграции 1920–1930-х гг. в Западном Китае стала диссертация Е.Н. Комиcсаровой , где использованы материалы НКИД и военного ведомства. Среди последних работ можно назвать нашу монографию , посвященную истории российской диаспоры в Китае в ХХ в., в которой исследуются закономерности и факторы складывания, трансформации и распада эмигрантского сообщества, дается анализ репрессивной политики в отношении реэмигрантов и опыта их адаптации после возвращения в СССР.

В числе изданных в 1990-е гг. в КНР монографических работ следует упомянуть исследование Ли Дэбэна и Ши Фана об иммигрантах в провинции Хэйлунцзян, монографию Сюэ Сяньтяня и др. Коллективная монография под редакцией Ли Сингэна посвящена истории россиян в Китае с конца XIX в. по 1950-е гг. Это комплексное исследование, освещающее различные стороны деятельности русских на всей территории страны, основано на материалах китайских архивов и библиотек.

Для китайской историографии характерна негативная оценка последствий российской колонизации в целом, но одновременно признается роль эмиграции в освоении Маньчжурии. Значительный интерес у китайских историков вызывают эмигрантские колонии в Харбине и Шанхае. Заметным событием стал выход монографии Ван Чжичена , которому удалось восстановить историю всех эмигрантских учреждений Харбина, собрать биографические данные на 1,3 тыс. эмигрантов. В монографии Ши Фан, Гао Лин и Лю Шуан и статьях Жао Ланлуня анализируется половозрастная и социально-профессиональная структура русского населения Харбина, жизнедеятельность эмигрантской колонии города, систематизированы данные о численности эмигрантов и советских граждан. История отдельных эмигрантских центров нашла отражение не только в китайской, но и в эмигрантской и российской историографии. Эмигрантским колониям Харбина и Шанхая посвящены научно-популярные работы В.П. Петрова . Большой вклад в изучение русской диаспоры в Харбине внесли Е.П. Таскина и Г.В. Мелихов . Имеются отдельные статьи по русским колониям в Пекине и Тяньцзине. На текущий момент достаточно полно исследованы крупные городские эмигрантские центры, в то время как практически вне поля зрения остались русские колонии в сельских районах Китая. Большой интерес исследователей вызывает история еврейской диаспоры в Китае, ведущим российским специалистом по этой теме является В.В. Романова . Фрагментарное отражение получили также проблемы украинской, белорусской, прибалтийской, армянской и других этнических общин.

Для историографии 1990-х гг. характерно внимание к крупным социальным и профессиональным категориям эмигрантов, в частности, к военным и казачеству. Интерес к эмигрантскому периоду истории казачества был вызван его реабилитацией. В этом ключе написаны работы О.И. Сергеева и А.Л. Худобородова , попытавшихся выявить специфику казачьих организаций в эмиграции, их политическую ориентацию. Еще в советской историографии в качестве самостоятельного направления оформилось изучение политической истории диаспоры. Интенсивно разрабатывается история эмигрантских политических партий и течений: кадетов, эсеров, евразийцев, сменовеховцев, фашистов и др. Деятельность русской фашистской партии в Маньчжурии стала предметом исследований Ю. Мельникова, С.И. Лазаревой, С.В. Онегиной и др., сибирского областничества – Н.Н. Аблажей .

Сформировался значительный объем исследований по культурному наследию дальневосточной эмиграции. Помимо работ Г.М. Мелихова и Л.Ф. Говердовской, выделяются коллективная монография Н.А. Ва-силенко, С.И. Лазаревой, Н.Л. Горкавенко, посвященная гендерным аспектам развития российского образования и науки в Китае, работа Н.Л. Горкавенко и Н.П. Гридиной , отражающая историю эмигрантской интеллигенции. Духовной культуре посвящено монографическое исследование Ф.В. Печерицы, истории повседневности – работа Н. Старосельской . Проблемы православия в Китае отражены в нескольких сборниках статей и монографии Д. Позднеева . В 2002 г. в КНР был осуществлен крупный проект по изданию пятитомной «Серии литературы русских эмигрантов в Китае», изданы фотоальбомы, опубликовано несколько монографических работ .

Существует значительный блок работ, затрагивающих этнодемографические и этнополитические аспекты развития национальных меньшинств Китая, в частности, этническую специфику Синьцзяна и Маньчжурии. Планомерное изучение населения Синьцзяна началось в середине 1950-х гг. при участии советских ученых в рамках Синьцзянской экспедиции и привело к уточнению этнической карты региона. Эта тематика оказалась свернутой из-за ухудшения советско-китайских отношений и исследования возобновились в СССР лишь спустя десятилетия.

В 1950–1960-е гг. к новейшей истории Синьцзяна обращались и западные исследователи. Их внимание привлекала политическая история региона. Г. Лиас впервые поднял вопрос о масштабах потерь казахского населения Синьцзяна в ходе восстаний, репрессий и эмиграции . В работах О. Латтимора, Э. Форбса и Л. Бенсон уделяется внимание эмиграции из Синьцзяна в Индию, Пакистан и Афганистан в начале 1940–1950-е гг., однако не рассматривается аналогичное движение на территорию советских центрально-азиатских республик. В последнее время в Казахстане защищено несколько диссертационных работ, затрагивающих массовые откочевки казахов в Китай в первой половине ХХ в. и возвращение в 1930-е – начале 1960-х гг.

Всплеск интереса к истории казахов в Китае произошел на рубеже 1980–1990-х гг. Большой вклад в изучение специфики китайской национальной политики в СУАР внес казахстанский исследователь К.Л. Сыроежкин . Автор характеризует казахское население СУАР как диаспору, детально восстанавливает его численность, расселение и родоплеменную структуру. Выделятся также многочисленные публикации Г.М. Мендикуловой . Наряду с термином «казахская диаспора» автор использует понятие «ирредента», тем самым политизируя вопрос о статусе приграничья СУАР. Обвинения в геноциде казахов, ранее адресованные только России, были высказаны и в адрес Китая.

В контексте тематики диссертации особого внимания заслуживают исследования барнаульских историков В.А. Моисеева, В.А. Бармина и О.А. Омельченко . Их работы содержат новый фактический материал, охватывая широкий круг вопросов, связанных с российско-китайским взаимодействием в Центральной Азии и национальным движением в Синьцзяне. Крайне скудно представлена история национальных движений в Синьцзяне в исследованиях китайских авторов. В целом в российской и зарубежной историографии отсутствуют комплексные исследования, посвященные межгосударственной миграции казахов и истории казахской диаспоры в Китае, которые были бы основаны на архивных источниках.

Среди работ о национальных меньшинствах КНР, сформировавшихся в результате эмиграционного движения, выделяются немногочисленные исследования, посвященные бурятам и тувинцам. В двух монографических работах тувинской исследовательницы М.В. Мон-гуш рассматриваются процессы формирования локальных групп тувинцев в Монголии и Китае. Рост интереса к истории бурят в КНР пришелся на 1990-е – начало 2000-х гг. и был связан с возрождением культурных связей и массовым возвращением шэнэхэнских бурят на историческую родину. Заслуживают большого внимания работы бурятского культуролога Д.Ц. Бороноевой . Имеется биографическое исследование о лидере бурятской диаспоры в КНР У. Гармаеве . Несколько работ, имеющих отношение к истории бурят, издано в КНР (Бодонгуд Абида) .

Тема репрессий в отношении реэмигрантов из Китая получила фрагментарное отражение в публикациях С.В. Смирнова, Е.В. Вертилецкой, Н.Н. Аблажей, В.Ф. Печерицы, Л.В. Кураса и др., которые выделяют несколько репрессивных кампаний в отношении реэмигрантов из Китая, самая массовая из которых относится к периоду «Большого террора». Масштабные репрессивные меры против «харбинцев» и репатриантов из Китая были предприняты в рамках «харбинской операции», относившейся к т. н. национальным операциям. Н.Г. Охотин, Н.В. Петров, А.Б. Рогинский и др. (общество «Мемориал») заострили внимание на новом в практике ОГПУ–НКВД порядке осуждения по «национальным» операциям, выявили основной массив документов ЦК ВКП(б) и НКВД СССР, регламентирующих репрессии. Вместе с тем, механизм репрессий против «харбинцев» описан в историографии крайне фрагментарно . В контексте изучения советской репрессивной политики в отношении реэмигрантов заслуживает внимания тема принудительных миграций с приграничных территорий . П.М. Полян характеризует «пограничные зачистки» как типичные для 1930-х – начала 1940-х гг. массовые принудительные миграции, первым отмечая тот факт, что в ходе депортаций корейцев и китайцев из Сибири и Дальнего Востока были выселены в Казахстан русскоязычные репатрианты из Китая .

Репрессии в отношении репатриантов из Китая второй половины 1940-х – начала 1950-х гг. изучаются в связи с проблемой послевоенной репатриации. В.Н. Земсков первым обозначил важность изучения масштабов послевоенной реэмиграции в СССР . Тезис о добровольном характере репатриации, декларированный В.Н. Земсковым и рядом других исследователей, оспаривает П.М. Полян, классифицируя послевоенную репатриацию в СССР как международную принудительную или добровольно-вынужденную по характеру миграцию. С середины 1990-х гг. стали появляться региональные исследования, посвященные судьбам послевоенных репатриантов, основанные на рассекреченных материалах фильтрационных фондов . В своей диссертации и статьях Е.В. Вертилецкая определяет репатриантов из Китая как особую группу, выделяет этапы принудительной (1945 г.) и добровольной репатриации (1947 г. и 1950-е гг.).

Обзор имеющихся к настоящему моменту публикаций свидетельствует о большом интересе к проблеме эмиграции и жизнедеятельности российской диаспоры за рубежом. Если немногочисленные публикации советского периода отличали идеологическая ангажированность и скудная источниковая база, то для многих работ новейшего времени характерен эмпиризм и недостаточная методологическая проработка проблемы. В них зачастую отсутствует концептуальная схема, а фактологическая насыщенность не приводит к четкому выявлению основных факторов и детерминант, определяющих процесс эмиграции, его динамику, механизмы формирования и жизненный цикл российской диаспоры. Фокусировка внимания на политических аспектах истории эмиграции не позволяет дать ей комплексную оценку. Ощущается явный недостаток работ по истории репатриации. В целом в российской, казахстанской, китайской и западной историографии крайне фрагментарно отражены динамика эмиграции и реэмиграции, миграционная политика России (СССР) и Китая, эволюция диаспор и переселенческих общин, адаптация мигрантов в инокультурной среде и интеграция репатриантов на исторической родине.

Основу комплекса источников составили документы 70 фондов, сосредоточенные в 31 архивохранилище. При проведении исследования использованы следующие группы документальных источников: законодательно-распорядительные источники, делопроизводственная документация, статистические источники, массовые персонифицированные источники (АСД и ПФД), периодическая печать, нарративные источники.

К законодательно-распорядительным источникам относятся тексты Конституций, документы партийных инстанций высшего уровня, постановления Президиумов ЦИК СССР и СНК (СМ) СССР, РСФСР и других союзных республик, указы Верховного Совета СССР и Верховных Советов союзных республик, уголовные кодексы СССР и РСФСР. Помимо собственно законов, в данную группу источников включены нормативные документы и подзаконные акты.

При работе над диссертацией использованы документы различных партийных инстанций. Из материалов, хранящихся в фондах РГАСПИ, использованы протоколы заседаний Политбюро ЦК с 1924 по 1935 г. (Ф. 17), имеющие различные грифы секретности, в т. ч. «особые папки». Ценную информацию содержат материалы недавно рассекреченных «особых папок» Политбюро «по КВЖД» и «по Маньчжурии», включающие, в частности, директивы, на основании которых НКИД принимал основные внешнеполитические решения. Особое значение имеют документы, отложившиеся в фондах региональных партийных комитетов – циркуляры, инструкции, разъяснения Секретариата ЦК в местные партийные органы относительно событий вокруг КВЖД, о порядке выезда за границу, пограничном режиме, приеме репатриантов (ГАЧО. Ф. 75, Р-3; ЦДНИ ТО. Ф. 607; ГАКемО. Ф. П-75; ГААО. Ф. П-1). Наиболее информативными оказались материалы партийных организаций приграничных регионов, в первую очередь Забайкалья (ГАЧО. Ф. 75), где отложились доклады региональных управлений НКВД.Значительный комплекс документов, определявших порядок эмиграции и реэмиграции, отложился в фондах союзного и российского правительств, в материалах особых или межведомственных структур (управлений, комитетов), действовавших при высших органах исполнительной власти. В диссертации использованы постановления и распоряжения СНК (СМ) СССР, хранящиеся в ГА РФ (Ф. Р-5446), а также ряд опубликованных документов такого рода.

Обращение к материалам Политбюро и СНК, позволило, с одной стороны, проследить механизм принятия решений, с другой, – компенсировать недостаток источников. Анализ выявленных документов по вопросам эмиграции, реэмиграции и гражданства показывает, что СНК полностью руководствовался решениями Политбюро ЦК ВКП(б) и правительственные постановления касались механизмов реализации уже принятых решений. Использование материалов СНК Бурят-Монгольской АССР (НАРБ. Ф. 248) и Казахской АССР позволило определить интенсивность миграционного потока, специфику кампаний, проводимых по пресечению эмиграционных настроений. В фондах региональных органов государственной власти за 1920-е гг. (ГАНО. Ф. Р-47, Р-1133; и др.) отложились материалы о процедуре оптации и выезда за границу.

Важное значение имеет ведомственная делопроизводственная документация управленческого характера. Основной массив представлен документами учреждений различных ведомств (управлений, комитетов и учреждений дипломатического ведомства, сельского хозяйства, транспорта, политических органов, образования и др.) и разного уровня (общесоюзного – республиканского – регионального). Доминирует деловая переписка, информационные и отчетные документы. Использованы делопроизводственные фонды управлений, комитетов и комиссий, подчинявшихся высшей исполнительной власти (союзного и республиканского уровня). Привлекались материалы Управления Уполномоченного СНК (СМ) СССР по делам репатриации, Переселенческого управления при СМ РСФСР, Главного управления переселения и организационного набора рабочих при СМ РСФСР, характеризующие процесс послевоенной репатриации из Китая в СССР и обустройства репатриантов в местах вселения. Особой информативностью отличаются распорядительная и отчетная документация, переписка с переселенческими отделами по вопросам устройства репатриантов.

Среди материалов ведомственного делопроизводства исключительную значимость имеют документы НКИД–МИД СССР, хранящиеся в Архиве внешней политики РФ. На их основе удалось осветить различные аспекты межгосударственных отношений СССР и Китая, определить численность эмиграции, правовое и социально-экономическое положение диаспоры, масштабы возвратной миграции. В архиве представлены документы за 50 лет, в т. ч. отчетное делопроизводство консульств и переписка с китайскими властями.

При проведении исследования были использованы материалы Секретариата ОГПУ (ЦА ФСБ РФ. Ф. 2) за 1929–1930 гг. по советско-китайскому конфликту и текущая документация о проведении массовых операций периода «Большого террора» (архивы общества «Мемориал» и Управления НКВД Читинской области). На основании отчетности органов ОГПУ–НКВД удалось составить документальную базу актов репрессивной политики и оценить масштабы репрессий в отношении «харбинцев» и других групп репатриантов.

Значительный комплекс документов, касающихся реэмиграции из КНР, отложился в фондах союзных и республиканских министерств сельского хозяйства и совхозов: отчеты представителей министерств с пограничных пунктов, графики прибытия и расселения, разнарядки по регионам, приказы по результатом комплексных проверок, отчетная документация по итогам вселения и по проверкам трудоустройства. Богатый фактический материал содержится в региональных архивах, где в фондах исполкомов отложилось делопроизводство областных, краевых или республиканских переселенческих отделов и отделов переселения и оргнабора, позволившее выявить комплекс мероприятий местных властей по реализации репатриационной политики и восстановить численность репатриантов в конкретном регионе. При работе над диссертацией использованы материалы фондов отделов переселения и оргнабора девяти регионов: Алтайского края (ЦХАФАК. Ф. Р-1433), Восточно-Казахстанской обл. (ЦДНИ ВКО Республики Казахстан. Ф. 652), Курганской (ГАКурО. Ф. Р-1624), Омской (ГАОО. Ф. 437), Новосибирской (ГАНО. Ф. Р-1020), Свердловской (ГАСО. Ф. 2508), Томской (ГАТО. Ф. 1708), Тюменской (ГАТюмО. Ф. Р-1847) и Читинской (ГАЧО. Ф. Р-1591) областей.

Особую категорию источников составляют материалы статистики. Данные о движении населения откладывались как в государственной статистике, так и в ведомственном делопроизводстве. Сводные статистические отчеты из фонда ЦСУ в РГАЭ (Ф. 1562) не позволяют восстановить целостную картину внешней миграции. Материалы ЦСУ дополняет статистика въезда и выезда за границу, представленная в фондах региональных управлений этого ведомства (ГАНО. Ф. Р-11; и др.). Динамику численности населения и его хозяйственные характеристики дают статистические обследования зоны КВЖД. Численность эмигрантского населения в период существования Маньчжоу-Го отражена в материалах Бюро по делам русских эмигрантов в Маньчжоу-Го (БРЭМ), хранящихся в Государственном архиве Хабаровского края (Ф. 830). Большую ценность представляют также данные переписей населения, проводившихся японскими оккупационными властями.

Для оценки масштабов репрессий по «харбинской операции» в диссертации использована сводная информационно-аналитическая база общества «Мемориал». Полнота и достоверность этой базы подтверж-дена при сплошной обработке протоколов «троек» и Особых совещаний, хранящихся в управлениях ФСБ и в региональных государственных архивах (ОСД УАДАК. Ф. Р-2).

На основании статистических данных Переселенческого управ-ления при Совете министров РСФСР и переселенческих отделов на местах можно судить о распределении реэмигрантов по регионам и ведомствам, о несанкционированной вторичной миграции по территории СССР. Во второй половине 1950-х гг. МИД подготовило серию секретных сводных статистических отчетов, отложившихся в фондах Архива внешней политики, характеризующих динамику реэмиграции, половозрастные и квалификационные характеристики реэмигрантов. Распределение по регионам и отраслям народного хозяйства реэмигрантов из Китая, прибывших в 1947 г. и 1954–1955 гг., отражено также в фондах ЦСУ СССР (Ф. 1562) и Переселенческого комитета при ЦИК СССР (Ф. 5675) в РГАЭ.

Несмотря на сложности доступа, в диссертации использованы массовые персонифицированные источники по истории репрессий. В первую очередь к ним относятся архивно-следственные (АСД) и проверочно-фильтрационные дела (ПФД). В архивах Пермского, Алтайского и Красноярского краев, Республик Хакасия и Алтай, Свердловской и Читинской областей выявлен значительный массив прекращенных АСД в отношении «харбинцев» и реэмигрантов. Они хранятся как в региональных архивах ФСБ, так и в региональных государственных архивах. В отдельных субъектах РФ следственные дела переданы в специальные архивы административных органов. В ходе исследования было выявлено и обработано ок. 3 тыс. АСД на репрессированных реэмигрантов из Китая, использовано более 6 тыс. ПФД и данных картотек. АСД и ПФД содержат богатый материал по истории репрессий в отношении репатриантов. Наибольшую ценность для нашего исследования представляли данные о механизме репрессий, мотивах и технологии фальсификаций, сведения о предшествующих репрессиях. В диссертации использованы также личные дела эмигрантов из Китая (ГАХК. Ф. 830). Эффективной методикой работы с персонифици-рованными источниками стало создание унифицированных анкет.

Периодические издания – комплексный вид источников. Представляется целесообразным деление использованных в работе СМИ на выходившие в СССР и заграничные русскоязычные издания. Среди последних выделены эмигрантская и просоветская печать, а также советские издания, ориентированные на зарубежные колонии. Крупные коллекции эмигрантских газет и журналов, изданных в Китае, находятся в ГАРФ, РНБ, ГАХК (РФ), Музее Русской культуры в Сан-Франциско, Гуверов-ском институте Стэнфордского университета (США), Хэйлунцзянском университете (КНР) и др., сохранились в фондах Политбюро ЦК ВКП (б) (РГАСПИ. Ф. 17), секретариата НКВД СССР (ЦА ФСБ РФ. Ф. 2), материалах Восточного отдела НКИД СССР (АВП РФ. Ф. 100 и 100 б).

Для освещения истории советской колонии в Китае привлекались советские и просоветские периодические издания, выходившие в Китае: журнал «Вестник Маньчжурии», газеты «Новости дня» и «Новая жизнь» (Шанхай), «Молва», «Русское слово» (Харбин), «Новый путь» (Кульджа) и др. Выходившие в 1980–1990-е гг. издания российских и зарубежных «харбинских» обществ и ассоциаций содержат разнообразные материалы по истории россиян в Китае, репрессиях в СССР, деятельности эмигрантских землячеств.

В работе также использованы источники нарративного характера, в основном представленные мемуарами. Часть мемуаров издана еще в период эмиграции, в 1920–1940-е гг., другие – в 1960–1980-е гг. за рубежом, третьи в 1960-е гг. – в СССР или уже в 1990-е гг. в России. Наряду с опубликованными выявлены неопубликованные воспоминания бывших эмигрантов из Китая, сконцентрированные во многих региональных архивах РФ. В ряде случаев мемуары являются единственным источником сведений о некоторых аспектах жизни советских колоний, репатриации и первых годах жизни в СССР.

Для полноты и достоверности картины все перечисленные источники изучались в совокупности. Выявленный массив источников создал необходимые предпосылки для реализации сформулированных исследовательских цели и задач.

Во второй главе «Формирование российской эмиграции в Китае» исследуются факторы и механизмы миграций из России в Китай в первой четверти XX в. Отмечается, что появление российской диаспоры тесно связано с демаркацией границы во второй половине XIX в. и колониальной политикой России в Азии. Важнейшими факторами эмиграции также стали национальные движения, революция и Гражданская война.

В конце XIX в. Китай был вынужден согласиться с «политикой открытых дверей». В 1898–1903 гг. осуществлено строительство КВЖД, полоса отчуждения которой составила почти 112 тыс. га, что стимулировало миграцию из России и южных регионов Китая в Маньчжурию. В структуре миграции доминировало промышленное переселение. Российские власти содействовали также и аграрному переселению, с 1903 по 1906 г. осуществлялась военная колонизация. Впоследствии заселение приняло стихийный характер. Крупнейшим центром эмиграции стал Харбин, в ряде городов и поселков по линии КВЖД русскоязычное население превышало китайское. Русский капитал сыграл важную роль в развитии промышленности Маньчжурии, здесь сформировался рынок производства и потребления, ориентированный на российского и западного потребителя. К 1913 г. русскоязычное население на северо-востоке Китая достигало 150 тыс. чел., из них до 20 тыс. было занято на транспорте и концессионных предприятиях в лесной и добывающей промышленности, около 40 тыс. – в сельском хозяйстве, остальные – в городской экономике и сфере услуг.

Интенсивный приток из российского Туркестана шел в Западный Китай, преимущественно в приграничный Илийский район с центром в Или (Кульдже). На территории провинции в приграничных Илийском, Тарбагатайском и Алтайском округах сложилась крупная казахская диаспора, к 1911 г. ее численность достигла почти 225 тыс. чел.

Первая мировая и Гражданская войны привели к массовой эвакуации и беженству. Масштабная миграция из России в Китай и Монголию относится к 1919–1920 гг. и к 1922 г. В Маньчжурии и Синьцзяне оказалось ок. 100 тыс. чел. Миграционную волну казахов и киргизов, вызванную восстанием 1916 г. и Гражданской войной, оценивают в 300 тыс. чел. Массовая эмиграция с самого начала сопровождалась масштабным возвращением. Из Маньчжурии китайские власти в 1922–1924 гг. репатриировали более 6 тыс. военнослужащих (еще несколько тысяч выехало нелегально), из Синьязяна вернулось почти 17,5 тыс. чел.; в 1920 г. осуществлена репатриация 100 тыс. казахов. К середине 1920-х гг. миграционные процессы замедляются, завершается процесс расселения мигрантов.

Концентрация эмигрантов произошла, главным образом, на территории Маньчжурии и Синьцзяна. Этнические русские заселяли города и поселки в полосе отчуждения КВЖД и прилегающих районах. Крупные колонии сформировались на станциях Маньчжурия, Хайлар, Чжалантунь, Бухэду, Аньда, Имяньпо, Ханьдаохцзы и Пограничная. Харбин, административный центр Маньчжурии (до 1934 г.), стал крупнейшим центром русской эмиграции. В начале 1920-х гг. численность русских в Харбине (165 тыс.) превышала численность китайского населения, но на рубеже 1920–1930-х гг. сократилась до 60 тыс. чел.

В Трехречье, центре сельскохозяйственной колонизации, сложилось до 20 русских поселений, а в районе Чэнэхэн (Шэнэхэн) – бурятский хошун. Немногочисленные русские колонии имелись в Дайрене, Мукдене, Чаньчуне и Гирине. В Северном Китае русские проживали в Тяньцзине, Пекине, Циндао, Ханькоу, Цинанфу и Чифу. Всего во второй половине 1920-х гг. численность русскоязычного населения в Маньчжурии и Северном Китае оценивалась приблизительно в 155–170 тыс. чел. В начале 1920-х гг. произошел резкий рост русской эмиграции в портовых городах, прежде всего в Шанхае (до 10 тыс. в 1924 г.), до 1940 г. являвшемся международной территорией.

Мощные миграционные потоки вызвали формирование в Советской России структур и механизмов, призванных регулировать миграцию. Советская власть, реализуя программы по репатриации, фактически признавала беженство. Регулирование выезда из страны начинается с 1919 г. Советское правительство оперативно приступило к оформлению института гражданства, с акцентом на политическую лояльность: лишение гражданства использовалось как репрессивная мера. С 1924 г. гражданства лишались невозвращенцы, перебежчики и некоторые другие категории населения; напротив, основанием для приобретения (восстановления) гражданства могла быть политическая амнистия.

Вопреки запретительному характеру выездного законодательства, миграционная активность населения в 1920-е гг. оставалась значительной. Советским гражданам разрешалось долговременное проживание за границей, но с 1927 г. тенденция к ограничению поездок стала очевидной, а постановление 1929 г. запретило эмиграцию некоторым национальным меньшинствам. Выезд из страны по частным делам признавался целесообразным лишь в исключительных случаях. Во второй половине 1920-х – 1930-е гг. политика в области эмиграции постепенно ужесточалась, что привело к полному прекращению легальной эмиграции из СССР и стимулировало нелегальную эмиграцию. Укрепление пограничного режима также способствовало сокращению эмиграции.

Распад российской государственности в 1917 г. вызвал неопределенность в отношении государственной принадлежности полосы отчуждения КВЖД и находившихся в Китае россиян. Китайские власти ввели в Харбин и зону КВЖД воинский контингент. В феврале 1918 г. функции охраны, а с конца 1920 г. и полицейский надзор в полосе КВЖД перешли к китайским властям. С октября 1920 г. бывшие подданные Российской империи, ранее обладавшие правом экстерриториальности, были приравнены к беженцам и эмигрантам. Правовое положение русских эмигрантов и беженцев из СССР в отдельных регионах Китая имело свою специфику, однако повсеместно действовали статусные и экономические ограничения, в т. ч. запрет на покупку земли.

С 1924 г. устанавливалось правило равного соотношения советского и китайского персонала при обслуживании дороги, что привело к массовой смене гражданства служащими КВЖД. СССР согласился на подчинение советских граждан китайской юрисдикции и отказался от претензий на экстерриториальность. К 1925 г. произошло размежевание русской эмиграции на советских граждан и «бесподданных» (эмигрантов). Во второй половине 1920-х гг. численность советских граждан возрастала, к концу десятилетия этот процесс стабилизировался, советские граждане составили около половины диаспоры. В дальнейшем соотношение эмигрантов, граждан СССР и китайских граждан русского происхождения неоднократно менялось.

К середине 1920-х гг. завершился процесс складывания русскоязычной диаспоры в Китае, которая представляла собой устойчивое образование, осознававшее себя «зарубежной Россией». Консолидация диаспоры происходила в рамках этнокультурных и религиозных общин, корпоративных и профессиональных групп. Получили распространение объединения по типу землячеств. Обособленность российского населения в Китае была обусловлена расовыми и культурными отличиями, что минимизировало естественную ассимиляцию. В первой половине 1920-х гг. органы эмигрантского самоуправления заняли место прежних структур управления. Одновременно шел процесс формирования советских институтов.

Фактором поддержания идентичности диаспоры были сферы начального, среднего и высшего образования. Формирование диаспоры происходило также по линии религиозной идентичности. Диаспора в Китае функционировала в качестве составной, но относительно автономной части российского социокультурного пространства.

В третьей главе «Эволюция эмигрантского сообщества (конец 1920-х – первая половина 1940-х гг.)» характеризуются два этапа в истории эмиграции: совместного советско-китайского управления КВЖД и японской оккупации Маньчжурии. В июле 1929 г. китайские власти объявили о национализации дороги, советская администрация была уволена, ряд сотрудников арестован. Советская сторона истолковала эти события как захват КВЖД, дипломатические отношения с Нанкинским правительством Китая были разорваны. Конфликт обострил противоречия между эмигрантами и советской колонией в Китае. Эмигранты поддержали действия китайской стороны, поскольку увольнение с дороги советских граждан создавало для них рабочие места. На этом фоне часть советской колонии склонялась к выезду в СССР. В августе 1929 г. с КВЖД уволилось до 8 тыс. советских служащих, из которых ок. 2 тыс. чел. было арестовано, начались погромы. Параллельно проводились высылки и депортации советских работников – более 350 чел.

В октябре – ноябре 1929 г. произошел военный конфликт, в ходе которого в плен было взято несколько тысяч китайских солдат, проведены аресты и депортации русских эмигрантов в Трехречье. Конфликт привел к беженству из приграничных районов Китая в СССР. Только в Чите разместили ок. 3 тыс. эвакуированных и беженцев. Впоследствии эвакуированных железнодорожников распределили по железным дорогам СССР, а шахтеров – в Сучане (Артеме), вблизи Владивостока. Конфликт был урегулирован Хабаровским протоколом от 22 декабря 1929 г. Статус-кво КВЖД был восстановлен. Однако эти события стали свидетельством перемен в отношениях с Китаем и признаком неизбежного сокращения советского влияния в Маньчжурии. Оккупация Японией Маньчжурии изменила ситуацию на КВЖД, дорога оказалась под контролем японских вооруженных сил. В 1933 г. начались переговоры и в марте 1935 г. подписано соглашение о продаже дороги Маньчжоу-Го за 140 млн иен, что повлекло за собой упразднение представительств советских организаций.

С начала японской оккупации наблюдалось сокращение русскоязычного населения, как советских граждан, так и эмигрантов. В 1934 г. в Маньчжоу-Го было зарегистрировано ок. 78,4 русских, из которых свыше 5,4 тыс. имели статус китайских граждан, более 46,2 тыс. – белоэмигрантов и 26,8 тыс. – советских граждан.

В марте 1935 г. был упрощен порядок выдачи въездных виз в СССР и предоставления гражданства членам семей советских граждан. С апреля по август 1935 г. из Маньчжурии в СССР выехало, по разным источникам, от 20,6 до 21,5 тыс. бывших служащих КВЖД и членов их семей, эвакуацией руководила спецкомиссия НКПС СССР. Репатриацию сдерживали задержки выплат пособий по увольнению маньчжурскими властями. Эвакуируемых планово распределили по железным дорогам (преимущественно на Среднеазиатской, Рязано-Уральской, Оренбургской, Самаро-Златоустовской, Юго-Восточной, Московско-Донбасской, Московско-Казанской) и частично передали в распоряжение сибирских крайисполкомов. Около 2 тыс. чел., оставшихся в Китае, квалифицировались советскими властями как «невозвращенцы».

После окончания репатриации власти Маньчжоу-Го санкционировали перевод в эмигрантское состояние советских граждан. Советская колония в Маньчжурии сократилась за 1936–1938 гг. вдвое и составила ок. 3 тыс. чел. Одновременно значительно выросло число советских граждан в Синьцзяне, где СССР осуществлял добычу полезных ископаемых и строительство ряда предприятий. Большинство советских военных и технических специалистов в 1941–1942 гг. вернулось в СССР. С конца 1930-х гг. наблюдался рост советской колонии Шанхая.

Факты бегства за границу, как и нелегальный въезд в СССР, относились к уголовным деяниям. С 1920 г. уголовному преследованию подлежали этапированные в страну белогвардейцы, с 1921 г. – перебежчики и реэмигранты, с 1922 г. – «невозвращенцы». Реэмигранты из Китая проходили по судебному процессу над А.С. Бакичем 1922 г. Несколько тысяч человек, вернувшихся из Китая по амнистии 1921 г., были осуждены за незаконный переход границы. Преследовались лица, скрывшие свое непролетарское социальное происхождение, в отношении перебежчиков применялась процедура фильтрации. Уже к середине 1920-х гг. большинство реэмигрантов и перебежчиков были осуждены на год и лишены избирательных прав. В отношении жителей приграничья, нелегально пересекавших границу с Китаем, в 1920-е гг. преобладали обвинения в контрабанде. В 1920-е гг. в Советскую Россию в ходе военных операций в Синьцзяне и Трехречье депортировали белогвардейцев и русскоязычное население приграничья. Реэмигранты пострадали в ходе раскулачивания и расказачивания, подвергались уголовному преследованию как участники кулацких восстаний. Обвиняемых обычно приговаривали к 3–5 годам ИТЛ по 58-й статье. В начале 1930-х гг. поднялась волна шпиономании в отношении специалистов, вернувшихся в страну после конфликта на КВЖД. В 1933 г. в ходе ликвидации «белогвардейской повстанческой организации» в Западно-Сибирском крае проводились репрессии в отношении реэмигрантов казаков.

С начала 1920-х гг. сложилась практика высылки с приграничных территорий отдельных категорий населения, активизировавшаяся в связи с конфликтом на КВЖД. Масштабными высылки стали в 1930-е гг., когда депортировались целые этнические группы и «классово неблагонадежное» население. Значительная часть принудительных переселений проводилась в связи с массовой коллективизацией. Чистки приграничья Восточной Сибири и Забайкалья возобновились в 1937–1938 гг. и касались членов семей репрессированных, а также части населения, «имевшей связь с закордоном».

Массовые репрессии в отношении репатриантов из Китая относятся к периоду «Большого террора», в рамках «кулацкой» и «ровсовской» операций. Самая масштабная репрессивная акция против т. н. харбинцев (бывших служащих КВЖД), предпринятая в ходе «национальных операций», проводилась согласно приказу НКВД № 00593 от 20 сентября 1937 г. «Харбинцы» (25 тыс. чел.) квалифицировались как резиденты японской и, реже, китайской разведок; две трети признаны «шпионами», почти треть – «активным контрреволюционным элементом», незначительная часть – «диверсантами». Существовала единая, заранее сформированная концепция следствия. Абсолютное большинство «харбинцев» осуждено «тройками» и Комиссией НКВД и Прокурора СССР в т. н. альбомном порядке. Основные репрессии прошли в Иркутской, Читинской, Новосибирской, Свердловской, Челябинской, Ленинградской и Московской областях, Алтайском и Дальневосточном краях. В рамках «харбинской операции» было репрессировано более 42,5 тыс. чел., приговорено к расстрелу более 28,3 тыс. чел. Количество репрессированных вдвое превысило число собственно «харбинцев», поскольку волна репрессий захватила также реэмигрантов конца 1920-х – начала 1930-х гг.

Японская оккупация Маньчжурии (1931–1945 гг.) сопровождалась резкими изменениями в жизни российской эмигрантской колонии. В декабре 1934 г. с санкции японских властей в Харбине в качестве единого эмигрантского центра было создан БРЭМ и к 1944 г. его отделения действовали по всей стране. Нелояльные эмигрантские организации были полностью запрещены. Ставка была сделана на монархические и фашистские организации. «Союз казаков на Дальнем Востоке», созданный в 1934 г., был преобразован в один из отделов БРЭМ. В эмигрантском сообществе ведущую роль стали играть корпоративные и профессиональные союзы. При региональных правительствах открывались русские отделы, возглавляемые представителями японских властей. БРЭМ, имевший жесткую структуру, сосредоточил в своих руках управление колонией. Для русских вводилась обязательная регистрация и единые эмигрантские паспорта. К концу 1936 г. в БРЭМ было зарегистрировано 24 тыс., в 1944 г. – почти 69 тыс. чел. С 1944 г. русских стали призывать в армию Маньчжоу-Го.

Японский период в жизни эмиграции отмечен падением уровня жизни. Резко возросла безработица, что способствовало оттоку населения из городов в сельскую местность, увеличились государственные налоги. В результате сочетания ряда неблагоприятных для эмиграции факторов во второй половине 1930-х – первой половине 1940-х гг. русскоязычная диаспора в Маньчжурии сократилась почти на треть вследствие выезда в СССР и США, а также в другие районы Китая.

Четвертая глава «Азиатский вектор репатриационной политики СССР (вторая половина 1940-х гг.)» посвящена истории российской диаспоры в Китае и реэмиграции из этой страны в послевоенный период. Послевоенная реэмиграционная политика СССР сводилась к наказанию активных оппонентов советского режима и использованию труда реэмигрантов для восстановления послевоенной экономики. Мероприятия, связанные с репатриацией, осуществлялись преимущественно военными органами при участии Главного управления контрразведки «Смерш»; с октября 1946 г. действовали отделы по репатриации при штабах военных округов. С августа 1945 по апрель 1946 г. на территории Китая работала группа «по репатриации из Кореи, Маньчжурии и Квантунской области», подчинявшаяся Управлению уполномоченного СНК СССР по делам репатриации.

В ходе Маньчжурской стратегической операции среди эмигрантов проводились массовые аресты. В августе – сентябре 1945 г. из Китая было вывезено более 10 тыс. чел., обвиненных в пособничестве Японии и в антисоветской деятельности. Ряд спецопераций осуществил «Смерш», после войны задача фильтрации реэмигрантов возлагалась на подразделения МВД и МГБ. Эмигранты, не прошедшие проверку, относились к спецконтингенту и направлялись для дальнейшей фильтрации в спецлагеря.

Массовая репатриация сопровождалась смягчением политики СССР в области гражданства. В ноябре 1945 г. право восстановления гражданства СССР получили проживавшие на территории Маньчжурии бывшие подданные Российской империи, а также лица, утратившие советское гражданство, с января 1946 г. действие указа было распространено на проживавших в Синьцзяне, городах Шанхай и Тяньцзин. В 1945 г. в Китае возобновили работу советские консульства в Харбине, Шанхае, Дальнем, Кульдже, при них создавались комиссии по приему в советское гражданство. На севере и северо-востоке власти содействовали массовой советизации эмиграции, которая в Маньчжурии и Северном Китае в основном завершилась летом 1946 г. Советские граждане составили более 70 % численности, но советские заграничные паспорта получила на руки лишь половина заявителей. Произошел резкий рост советской колонии в Китае: если на середину 1930-х гг. она насчитывала не более 20 тыс. чел., то во второй половине 1940-х гг. увеличилась до 150–200 тыс. чел. В Синьцзяне советизация продлилась до конца 1940-х гг.

Большинство эмигрантов взяли советское гражданство добровольно, из патриотических побуждений, предполагая, что это не приведет к насильственной репатриации в СССР. В советской колонии в Китае стали доминировать представители младшего и среднего поколений, не имевшие монархических и антисоветских убеждений. Наличие массовой советской колонии в КНР Советский Союз рассматривал как мощный рычаг своего влияния.

Вследствие массовой советизации белой эмиграции в основном завершились процессы трансформации эмигрантского сообщества Китая в советскую колонию. Повсеместно взамен эмигрантских организаций создавались общества советских граждан и союзы советской молодежи, начали работу советские школы. В конце 1945 г. Харбинская епархия и Пекинская миссия признали юрисдикцию Московской патриархии.

Массовая добровольная репатриация из Китая проводилась в 1947 г. по особым постановлениям правительств СССР и РСФСР, квота на въезд в страну составляла 3 тыс. семей и 150 детей-сирот. В условиях разворачивающейся «холодной войны» и роста безработицы было необходимо вывезти советских граждан сначала из американской зоны влияния в Китае, прежде всего рабочую молодежь, квалифицированных рабочих и инженерно-технические кадры. В РСФСР вопросами репатриации ведало Переселенческое управление при Совете министров. В 1947 г. переселенческие управления были воссозданы также при правительствах союзных и автономных республик, а также органах исполнительной власти некоторых краев и областей. Подготовительные мероприятия по репатриации 6 тыс. чел. из Шанхая, Тяньцзина, Пекина, Циндао и основные перевозки проводились в июле – октябре 1947 г. Около 80 % всех репатриантов составили шанхайцы. Во второй половине 1940-х гг. фиксировалась также нелегальная миграция русских и казахов из Маньчжурии и Синьцзяна.

Репатрианты-добровольцы, прибывшие из Китая, проходили упрощенную фильтрацию в порту Находка и ставились на учет МГБ. Основным районами вселения стали Урал и Западная Сибирь, а также Башкирская и Татарская АССР. По заявкам отраслей и отдельных предприятий было распределено ок. 40 % репатриантов, остальные поступили в распоряжение региональных властей. Более 70 % были признаны трудоспособными, большинство относилось к категории служащих и высококвалифицированных работников индустриального производства, образования, медицины и сферы обслуживания. Репатриантов распределяли преимущественно в строительство, горнодобывающую промышленность, на лесозаготовки, в черную и цветную металлургию. Эффективному использованию труда репатриантов мешали нерациональная организация и плохие условия труда, низкий технологический уровень производства, неразвитость социально-ориентированных отраслей экономики. Несмотря на жесткие ограничения, фиксировалась высокая текучесть и массовый выезд за пределы территорий постоянного вселения. Вторичную миграцию репатриантов в крупные города и в южные регионы не остановило даже принятие специальных постановлений.

Значительная часть реэмигрантов столкнулась с репрессиями. Основой фильтрационных, следственных и судебных дел стало делопроизводство «Смерш». До осени 1946 г. дела в отношении реэмигрантов рассматривались окружными военными трибуналами, а затем – особыми совещаниями. «Семеновский» процесс 1946 г. стимулировал очередную волну следственных действий в отношении реэмигрантов из Китая. Отягчающими обстоятельствами считались служба в русских воинских отрядах и структурах БРЭМ, трактовавшихся как «служба японской разведке». Основная часть реэмигрантов была осуждена на 10 лет, нередки были случаи вынесения более суровых приговоров. Значительная группа реэмигрантов отбывала наказание на севере Свердловской обл. в ВостуралЛАГ МВД СССР.

На рубеже 1940–1950-х гг. репатрианты из Китая вновь подверглись политическим преследованиям, но на этот раз репрессивная волна захлестнула добровольно вернувшихся в СССР. Репрессии совпали с началом «холодной войны», что предопределило массовый характер выявления «агентов мировой буржуазии». Преследованиям был подвергнут почти каждый десятый из числа вернувших в страну, что существенно подорвало убежденность репатриантов в правильности принятого ими решения. Большинство осужденных освободились из мест заключения в 1956 г. Первая волна реабилитации прошла в 1956–1960-х гг., вторая началась в 1989 г. и пока остается незавершенной.

В пятой главе «Распад диаспоры и интеграция репатриантов в советское общество (вторая половина 1950-х – начало 1960-х гг.)» реконструированы репатриационная политика, подготовка и осуществление репатриации во второй половине 1950-х – начале 1960-х гг. «Оттепель» в СССР привела к нормализации отношений СССР и КНР и развитию двустороннего сотрудничества. Вместе с тем, руководство КНР расценивало наличие постоянно проживающего на своей территории русскоязычного населения как рудимент российской колониальной политики и настаивало на его вывозе в СССР, не рассматривая вероятность массового выезда других этнических групп. Основанием для новой волны репатриации стали передача прав КНР на управление КЧЖД и советскими военными базами в Порт-Артуре и Дальнем.

Основной объем работ по подготовке репатриации лег на МИД, а также на Министерство сельского хозяйства и Министерство совхозов СССР, органы власти Казахской ССР, Главное управление переселения и оргнабора при Совете министров РСФСР. С китайской стороны репатриацию курировали комитеты при региональных отделах департаментов иностранных дел и безопасности.

Постановления Совета министров СССР 1954 г. разрешали въезд на территорию СССР 6 тыс. семей советских граждан для работы на целине, в 1955 г. – 13 тыс. семей (более 60 тыс. чел.). Плановые показатели были быстро достигнуты, после чего приняты постановления правительства СССР о дополнительном въезде репатриантов. Согласно постановлению Совета министров СССР в 1956 г. в страну должны были въехать 10 тыс. семей, преимущественно из Синьцзяна. Однако из-за противодействия китайской стороны плановые показатели удалось выполнить лишь на 5 %, переселение из региона приостановлено. Администрация СУАР, содействуя репатриации русских и татар, противодействовала выезду казахов и уйгур. «Коммунизация» сельского хозяйства и голод в Синьцзяне усилили миграционные ожидания. Несмотря на большие трудности, в 1958 г. удалось репатриировать в СССР около 75 тыс. чел. В 1959 г. власти КНР потребовали прекратить репатриацию. В 1960 г. в Синьцзяне прошла широкая агитационная кампания против выезда.

Новое постановление о репатриации из Синьцзяна было принято в октябре 1960 г. В 1960–1962 гг. из СУАР легально выехало еще ок. 15 тыс. чел. Около 200 тыс. чел. в Синьцзяне настаивали на советском гражданстве и репатриации в СССР. КНР высказывала резкое недовольство, и СССР заявил о завершении репатриации. Началось массовое бегство, пик которого пришелся на апрель – май 1962 г., когда границу нелегально перешли около 67 тыс. мигрантов из СУАР. Власти КНР были вынуждены обратиться к СССР с просьбой разрешить въезд всем, кто этого добивался. В октябре был введен безвизовый въезд в СССР из Китая, вследствие чего с октября 1962 г. по май 1963 г. в Казахстан было перемещено 46 тыс. чел. В целом из СУАР к концу 1962 г. было вывезено ок. 140 тыс. чел. Общее количество легально выехавших из Китая с 1954 по конец 1962 г. составило почти 280 тыс. чел., что существенно превысило численность советской колонии, которая составляла по итогам советизации после Второй мировой войны 155 тыс. чел.

Репатриация вызвала новую волну советизации, которая затронула преимущественно население Синьцзяна. Русским, украинцам, татарам гражданство предоставлялось автоматически и власти КНР не препятствовали их выезду. Иной была ситуация с казахами и уйгурами. В мае 1955 г. МИД КНР под давлением властей СУАР дал указание считать всех рожденных на территории страны казахов и уйгур гражданами Китая. Всего во второй половине 1950-х гг. восстановили или пролонгировали советское гражданство более 200 тыс. чел. В Синьцзяне среди выезжавших в середине 1950-х гг. советские граждане составляли ок. 75 %, остальные – лица без гражданства. В Маньчжурии 96 % выехавших имело гражданство СССР. На начало 1960-х гг. абсолютное большинство репатриантов вообще не имели гражданства. К окончанию репатриации удельный вес граждан КНР возрос до 16 %.

Репатриация привела к практически полному прекращению деятельности советских колоний в городах Центрального Китая и Тихоокеанского побережья. Из 15-тысячной российской колонии в Шанхае в СССР уехало почти 6 тыс. чел., остальные в капиталистические страны. Тенденция к полной ликвидации российских колоний была характерна для Пекина, Тяньцзина и Мукдена. С Квантунского п-ова после вывода войск летом 1955 г. выехали практически все советские граждане. В середине 1950-х гг. в Харбине находилось на учете более 30 тыс. чел., на момент начала репатриации 18 тыс. чел. заявили о желании выехать в СССР, 5 тыс. категорически отказались возвращаться, 7 тыс. подали документы на выезд в другие страны. На момент закрытия консульства на учете оставалось 2,5 тыс. советских граждан, из которых более 70 % намеревались выехать в капиталистические страны. В маньчжурском консульском округе противодействовали выезду только татарское население и старообрядцы, добивавшиеся эмиграции в Турцию и Парагвай. После закрытия консульств численность советской диаспоры в КНР оценивалась приблизительно в 14 тыс. чел. Вплоть до конца 1970-х гг. фиксировалось постоянное уменьшение численности русской колонии, сократившейся до 600 чел. Однако с начала 1980-х гг. отмечается прирост численности русского населения, которое в 2000 г. составило ок. 10,6 тыс. чел.

Сокращение советской колонии в Китае привело к трансформации ее организационной структуры и последующей ликвидации всех общественных институтов. В 1955–1956 гг. были закрыты советские школы, ликвидировано большинство отделений обществ советских граждан, проведены массовые сокращения на предприятиях и в кооперативах, принадлежащих советской колонии.

Выезд из Китая осуществлялся в рамках кампании по «освоению целинных и залежных земель». Помимо патриотических устремлений, к факторам репатриации следует отнести экономические причины, поскольку к середине 1950-х гг. ситуация с трудоустройством русских в Китае стала критической: безработица достигала 80 %. Большое значение имели более высокий уровень жизни в СССР, возможности получения бесплатного образования, создания семьи, восстановление контактов с родственниками и т. д. Финансовые условия репатриации представлялись весьма привлекательными, но лишь в случае выезда для работы на целине. Переселенцам предоставлялись льготы – бесплатный проезд и провоз багажа до места вселения, единовременные пособия, льготные кредиты на строительство и приобретение скота, 5-летние льготы на уплату сельскохозяйственного налога.

Выезд в СССР осуществлялся на основании индивидуальных виз. С 1959 г. был упрощен порядок въезда в СССР из Синьцзяна, где начали выдавать групповые визы; с октября 1962 г. оформление визы вообще не предусматривалось. Прием осуществлялся по спискам, представленным китайской стороной. Если выезд из Маньчжурии происходил четко и организованно, то в Синьцзяне графики и маршруты неоднократно менялись. На пограничных пунктах осуществлялись учет, фильтрация, регистрация репатриантов и их распределение на постоянное место жительства. Важное значение имел медико-санитарный контроль.

Среди репатриантов из года в год возрастала доля несовершеннолетних. К концу репатриации доля трудоспособных сократилась с 73 до 46,5 %. В дальнейшем контингент формировался с учетом потребностей в рабочей силе со стороны аграрного сектора экономики СССР. Если в 1954 г. среди репатриантов доминировало население крупных городов, с 1955 г. абсолютное большинство составляли сельские жители. Принципы распределения репатриантов лишь частично соотносились с этнической структурой миграционного потока. Часть русскоязычного населения распределили в Казахстан. Уйгуры оказались преимущественно в Киргизской ССР, казахи – в Казахской ССР. Среди регионов РСФСР, куда въехала основная масса реэмигрантов, выделяются Красноярский край, Чкаловская (Оренбургская), Новосибирская и Омская области, Алтайский край. Государство проводило проверки распределения и устройства репатриантов. Практически сразу же обозначилась вторичная миграция, которую власти безуспешно пытались ограничить.

Репатриационная программа имела долговременные последствия для СССР и КНР. Репатриация из СУАР позволила китайским властям изменить этническую структуру населения и ускорить интеграцию Синьцзяна в состав КНР. Выезд русскоязычного населения из Китая поставил точку в истории российской колониальной политики в этой стране. Масштабная государственная поддержка позволила быстро реинтегрировать переселенцев на исторической родине.

В заключении подводятся итоги исследования. Эмиграционное движение населения из Российской империи (Советской России, СССР) в Китай продолжалось на протяжении последней четверти XIX – первой трети ХХ в., что привело к образованию на территории Китая крупных диаспор. Доминантными факторами эмиграционного движения являлись на рубеже веков социально-экономический, в дальнейшем – социально-политический, военный и этнический. Самая крупная волна эмиграции стала следствием войн и революции. В начале 1930-х гг. эмиграции способствовали коллективизация и голод в СССР. Суммарная численность населения, мигрировавшего в Китай в первой трети XX в., превысила 500 тыс. чел. Непосредственной причиной эмиграции стало изменение политического строя и экономического уклада, вследствие чего эмиграция расценивалась государством как незаконная, а эмиграционное законодательство носило запретительный характер.

Значительной была и возвратная миграция из Китая, вызванная политической и экономической нестабильностью в принимающих регионах и целенаправленной политикой, проводимой обоими государствами. На родину вернулось ок. 400 тыс. чел., что с учетом нелегального возвращения сопоставимо с масштабами эмиграции. Репатрианты из Китая первоначально концентрировались в регионах Урала и Сибири, северо-восточных областях Казахстана и на Дальнем Востоке. Репатриационная политика России (СССР) была достаточно либеральной, хотя в ней присутствовали как добровольная, так и принудительная составляющие. При проведении репатриации доминировали политические цели, в подчиненном отношении к которым находилось решение экономических и гуманитарных задач. Массовая репатриация стала возможной благодаря амнистиям и советизации эмиграции.

Российская диаспора в Китае прошла путь от зарождения до распада, что заняло около полувека. Она обладала сложной и многоуровневой организационной структурой, которая являлась одновременно условием и следствием адаптации эмигрантов к новой социально-экономической и этнокультурной среде обитания. Наряду с многонациональной структурой, специфической чертой российской диаспоры оставалось наличие в ней двух политически противопоставленных составляющих – белой эмиграции и советской колонии, из которых в разное время доминировала то одна, то другая. Несмотря на далеко не исчерпанный политический, организационный и культурный потенциал, распад диаспоры был ускорен внутренними процессами и внешнеполитическими событиями.

Российская диаспора в Китае являлась диаспорой классического типа. Ее можно рассматривать как этническую, культурную и политическую общность, которая обладала специфическим самосознанием и воспринималась принимающим обществом как самостоятельное социокультурное образование. Ее ментальность базировалась на коллективной памяти, ностальгии и активном политизированном дискурсе о родине. Успешная адаптация в инокультурной среде способствовала воспроизводству российской (или советской) культурной идентичности и создавала предпосылки для массового возвращения мигрантов на историческую родину.

Интеграция мигрантов из России (СССР) в китайское общество происходила преимущественно в рамках модели аккультурации, при которой иммигрантами частично усваивались обычаи и культура принимающего общества при сохранении собственной этнической идентичности. Власти Китая де-факто считали русских этническим меньшинством, но юридическое признание этого состоялось уже после выезда из страны. Допуская иммиграцию, принимающее общество не было настроено на полную ассимиляцию эмигрантов. Русские имели возможность компактно проживать в окружении представителей своей этнической группы, получать образование на родном языке, придерживаться национальных культурных и религиозных традиций. Ассимиляционные процессы затронули второе и третье поколение эмигрантов, но оказались прерванными в силу возвратной миграции.

Несмотря на отсутствие ограничений в политических правах, по статусным характеристикам репатрианты из Китая относились преимущественно к дискриминируемой категории советского общества. Они являлись целевой группой, в отношении которой проводились массовые репрессии. Ограничения на перемещения и экономическую деятельность репатриантов определялись плановым характером советской экономики. Одновременно советское государство реализовывало крупномасштабные программы поддержки репатриантов.

Сложности адаптации репатриантов из Китая связаны со степенью готовности интегрироваться в структуры советского общества, принять произошедшие в стране политические и социально-экономические изменения, усвоить новые культурные ценности. Примерно для половины репатриантов была характерна социокультурная двойственность: они ассоциировали себя как с Россией (СССР), так и с Китаем. Успешность интеграции в советское общество обусловливалась политическими, экономическими, а также психологическими факторами. Большую роль играли усилия центральных и местных властей, направленные на ускорение реинтеграции переселенцев. Благодаря единству культуры и отсутствию конкуренции на рынке труда не произошло отторжения советским обществом новых мигрантов, хотя в массовом сознании на долгие годы закрепился термин «харбинцы».

Эмиграция отразилась на структуре населения и повлияла на рынок труда в Китае. Имеются основания говорить о количественном увеличении за счет мигрантов из России таких этнических групп как казахи, русские, евреи, украинцы, татары, буряты, тувинцы. Но в силу того, что эмиграция оказалась сопоставимой с реэмиграцией, она не оказала долговременного влияния на численность и структуру населения.

Иммиграция из России (Советской России, СССР) способствовала экономическому росту в регионах размещения, притоку в Китай капиталов и западных технологий. Благодаря мигрантам в стране динамично развивались целые отрасли экономики. С 1920-х гг. стала ощущаться конкуренция на рынке труда. В результате политики вытеснения русских из экономики Китая уровень безработицы среди русскоязычного населения возрастал, что предопределило возвращение в СССР. Выезд русскоязычного населения, наряду с передачей Китаю российских хозяйственных объектов, поставил точку в истории российской колонизации в этой стране.

Отрицательные последствия эмиграции для России (СССР) достаточно очевидны. Страна теряла значительные трудовые ресурсы, происходил масштабный вывоз капитала. В то же время освоение Маньчжурии дало импульс развитию российского Дальнего Востока, принеся экономические и геополитические дивиденды. Эффект репатриаций существенно снизили массовые репрессии, ограничения на перемещения и экономическую деятельность. В более долгосрочной перспективе страна получила определенные экономические выгоды, поскольку реэмигранты частично ввезли накопленные капиталы и опыт хозяйствования в условиях иной модели экономики. Эмиграционные и реэмиграционные процессы оказали неоднозначное влияние на межгосударственные взаимоотношения России (СССР) и Китая, на этническую структуру населения, рынок труда, экономическое сотрудничество и межкультурный диалог.

Список основных публикаций по теме диссертации

Статьи в рецензируемых журналах РФ

1) Эмиграция в Монголию и реэмиграция в 1920-е годы // Вестн. Новосибирского гос. ун-та. Сер.: История, филология. Новосибирск, 2005. Т. 4. Вып. 2. С. 71–76.

2) Конфликт 1929 г. на КВЖД и его последствия // Вестн. Новосибирского гос. ун-та. Сер.: История, филология. Новосибирск, 2006 Т. 5, вып. 1. С. 57–61.

3) Высылка из погранполосы Читинской области в ходе массовых операций 1937–1938 гг. // Вестн. Новосибирского гос. ун-та. Сер.: История, филология. Новосибирск, 2006. Т. 5, вып. 1 (доп.). С. 78–82.

4) Амнистия  рядовых  белогвардейцев  и их  репатриация  из  Китая в  1920-е гг. // Гуманитарные науки в Сибири. Сер.: Отеч. история. Новосибирск, 2007. № 2. С. 49–52 (в соавт.).

5) Харбинская операция НКВД в 1937–1938 гг. // Гуманитарные науки в Сибири. Сер.: Отеч. история. Новосибирск, 2008. № 2. С. 80–85.

6) Репатрианты из КНР в районах освоения целинных и залежных земель (1954–1962 гг.) // Гуманитарные науки в Сибири. Сер.: Отеч. история. Новосибирск, 2008. № 2. С. 104–106.

7) «Ровсовская операция» НКВД в Западной Сибири в 1937–1938 гг. // Вестн. Томского гос ун-та. Томск, 2008. С. 54–58.

Монографии:

1) Сибирское областничество в эмиграции. Новосибирск, 2003. 304 с.

2) Экономические и социокультурные взаимодействия в Урало-Сибирском регионе. Новосибирск, 2004. 228 с. (в соавт.) С. 167–221.

3) С Востока на восток: Российская эмиграция в Китае. Новосибирск, 2007. 300 с.

Статьи:

1) Казачья эмиграция в Маньчжурии (20–40-е гг. XX столетия) // 100-летие г. Харбина и КВЖД. Матер. конф. Новосибирск, 1998. С. 3–6.

2) Хозяйственная деятельность русских эмигрантов в Северной Маньчжурии // Россия и Китай на дальневосточных рубежах. Благовещенск, 2001. Т. 2. С. 130–136.

3) Эмиграционные и реэмиграционные процессы из восточных регионов России в первой четверти ХХ в. // Этносоциальные процессы в Сибири. Новосибирск, 2001. Вып. 4. С. 60–65.

4) Миграционный обмен России (СССР) и Китая: основные этапы и тенденции развития в ХХ в. // Россия и Китай на дальневосточных рубежах. Благовещенск, 2002. Вып. 3. С. 300–308.

5) Реэмиграция из Китая в СССР в конце 1940-х – 1950-е гг. // Гуманитарные науки в Сибири. Сер.: Отеч. история. Новосибирск, 2002. № 2. С. 24–27.

6) Характеристика основных этапов миграционного обмена между Россией (СССР) и Китаем в ХХ в. // С Востока на Восток. Миграция и опыт взаимодействия регионов по усилению этнополитической стабильности в Евразии: Сб. статей. Новосибирск, 2002. С. 250–258.

7) Репатрианты из Китая в СССР: проблемы интеграции в советское общество (1934–1960 гг.) // Социально-демографическое развитие Сибири в ХХ столетии: Сб. статей. Новосибирск, 2003. Вып. 1. С. 198–239 (в соавт.).

8) Репатриация советских граждан из Китая в СССР в 1947–1948 гг. // Гуманитарные науки в Сибири. Сер.: Отеч. история. Новосибирск, 2003. № 2. С. 90–92.

9) Реэмиграция из Китая на территорию России и Казахстана во второй половине ХХ века // Этносоциальные процессы в Сибири: Сб. статей. Новосибирск, 2003. Вып. 5. С. 82–87.

10) Советская колония в Китае в 1920–1940-е годы: политические коллизии и судьбы репатриантов // Толерантность и взаимодействие в переходных обществах. Матер. регион. науч. конф. Новосибирск, 2003. С. 92–102.

11) Атаман Г.М. Семенов в Белом движении // Толерантность и взаимодействие в переходных обществах. Матер. регион. науч. конф. Новосибирск, 2003. С. 57–72 (в соавт.).

12) Масштабы и последствия возвратной миграции из Китая в СССР // Сибирское общество в контексте модернизации XVIII–XX вв.: Сб. материалов конференции. Новосибирск, 2003. С. 167–175.

13) Обострение национальных отношений в Синьцзяне в связи с советизацией и репатриацией в СССР (1946–1963 гг.) // Проблемы этнического сепаратизма и регионализма в Центральной Азии и Сибири: история и современность. Матер. науч. конф. Барнаул, 2004. С. 77–89.

14) Перебежчики в Горном Алтае: масштабы миграций и механизм политических репрессий в 1920–1930-е годы // Социально-демографическое развитие Сибири в ХХ столетии: Сб. статей. Новосибирск, 2004. Вып. 2. С. 83–102.

15) РОВС и Енисейские казачество // Гуманитарные науки в Сибири. Сер.: Отеч. история. Новосибирск, 2004. № 2. С. 84–87.

16) Советизация белой эмиграции в Китае после Второй мировой войны // Государство и личность в истории России. Матер. регион. науч. конф. Новосибирск, 2004. С. 129–137.

17) Реэмиграция из Китая в Казахскую ССР в 1955–1962 гг. // Региональная история в контексте мирового исторического процесса. II Касымбаевские чтения. Матер. межд. науч.-практ. конф. Семей (Семипалатинск), 2006. С. 41–44.

18) Русские эмигранты из Китая: репатриация, карательная политика и трудоиспользование во второй половине 1940-х годов // Вестн. РГНФ. М., 2006. № 4 (45). С. 24–35.

19) Институт гражданства как фактор интеграции этнических переселенцев из России (СССР) в Китае // Россия и Китай на дальневосточных рубежах: Этнические миграции на Дальнем Востоке. Благовещенск, 2006. Вып. 7. С. 259–273.

20) Русские эмигранты на китайском рынке труда: партнеры или конкуренты // Сборник сочинений IV междунар. форума по региональному сотрудничеству и развитию между Китаем и Россией. Харбин, 2006. С. 158–164 (на рус. и кит. яз.).

Zelinsky Wilbur. The hypothesis of the mobility transition. Geographical Review. Apr., 1971. Vol. 61. №. 2.

Ионцев В.А. Международная миграция населения: теория и история изучения. М., 1999.

Полян П.М. География принудительных миграций в СССР: Дис. … д-ра геогр. наук. М., 1998.

Полностью или частично эмигрантской проблематике были посвящены следующие научные конференции: «Славяне на Дальнем Востоке: проблемы истории и культуры», Южно-Сахалинск, 1993; «Миграционные процессы в Восточной Азии». Владивосток, 1994; «Дальний Восток России в контексте мировой истории: от прошлого к будущему», Владивосток, 1996; «Дальний Восток России – Северо-Восток Китая: исторический опыт взаимодействия и перспективы сотрудничества». Хабаровск, 1998; «Годы, Люди, Судьбы. История российской эмиграции в Китае». М., 1998; «100-летие города Харбина и КВЖД», Новосибирск, 1998; «КВЖД и ее влияние на развитие политических, социально-экономических и культурных процессов в Северо-Восточной Азии». Владивосток, 1998; «Россия и Китай на дальневосточных рубежах». Благовещенск, 2002–2004, 2006; и др.

Ермакова Э.Д. Дальневосточная эмиграция в отечественной историографии // Россияне в Азиатско-тихоокеанском регионе. Сотрудничество на рубеже веков. Матер. межд. науч. конф. Владивосток, 1999. Кн. 2; Говердовская Л.Ф. Российская эмиграция в Китае: историография и источники. М., 2002; Василенко Н.А. История российской эмиграции в освещении современной китайской историографии. Владивосток, 2003; и др.

Киржниц А. У порога Китая. М., 1924; Полевой Е. По ту сторону китайской границы. Белый Харбин. М., 1930; Эримберг Г. Японская оккупация Маньчжурии и активность белогвардейцев // Оккупация Маньчжурии и борьба империалистов. М., 1932; Аварин А. Независимая Маньчжурия. М., 1934; и др.

Сонин В.В. Крах белой эмиграции в Китае. Владивосток, 1987.

Балакшин П.П. Финал в Китае: Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке. Сан-Франциско; Париж; Нью-Йорк, 1958. Т. 1; 1959. Т. 2.

Кротова М.В. Харбин – аванпост русской промышленности, торговли, и культуры в Маньчжурии (1898–1917): Автореф. ... канд. ист. наук. СПб., 1996; Батожок И.А. Русская эмиграция из Китая в Калифорнию: специфика миграционного процесса (1920–1950-е гг.): Автореф. … канд. ист. наук. СПб., 1996; Аурилене Е.Е. Российская эмиграция в Маньчжурии в 30–40-е гг. XX века (на примере деятельности Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи): Автореф. ... канд. ист. наук. Владивосток, 1996; Аблажей Н.Н. Эмиграция из восточных районов России в 1920–1930-е гг.: Дис. ... канд. ист. наук. Новосибирск, 1997.

Печерица В.Ф. Восточная ветвь русской эмиграции. Владивосток, 1994; Кочубей О.И., Печерица В.Ф. Исход и возвращение… (русская эмиграция в Китае в 20–40-е годы). Владивосток, 1998.

Дубинина Н.И., Ципкин Ю.Н. Об особенностях дальневосточной ветви российской эмиграции: На материалах Харбинского комитета помощи русским беженцам // Отеч. история. 1996. № 1.

Мелихов Г.В. Маньчжурия далекая и близкая. М., 1994; Он же. Российская эмиграция в Китае (1917–1924 гг.). М., 1997; Он же. Белый Харбин: середина 20-х. М., 2003; Он же. Российская эмиграция в международных отношениях на Дальнем Востоке (1925–1932 гг.). М., 2007.

Хисамутдинов А.А. По странам рассеяния. Часть 1. Русские в Китае. Владивосток, 2000; Он же. Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке: Библиографический словарь. Владивосток, 2000; Российская эмиграция в Китае. Опыт энциклопедии. Владивосток, 2002.

Аблова Н.Е. История КВЖД и российская эмиграция в Китае (первая половина ХХ в.). Минск, 1999; Она же. КВЖД и российская эмиграция в Китае: международные и политические аспекты истории (первая половина ХХ в.). М., 2004; и др.

Смирнов С.В Российские эмигранты в Северной Маньчжурии (начало 1920-х – 1945 г): проблемы социальной адаптации: Дисс. ... канд. ист. наук. Екатеринбург, 2002.

Попов А.В. Русская диаспора в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая // Национальные диаспоры в России и за рубежом в XIX–XX вв. М., 2001; Петров В.И. Мятежное «сердце» Азии. Синьцзян: краткая история народных движений и воспоминания. М., 2003.

Комисарова Е.Н. Белогвардейская эмиграция в Синьцзяне в 1920–1935 гг.: Дис. … канд. ист. наук. Барнаул, 2004. См. также: Аблажей Н.Н., Комисарова Е.Н. Амнистия рядовых белогвардейцев и их репатриация из Китая в 1920-е гг. // Гуманитарные науки в Сибири. Сер.: Отеч. история. Новосибирск, 2007. № 2.

Аблажей Н.Н. С востока на восток: Российская эмиграция в Китае. Новосибирск, 2007.

Ли Дэбин, Ши Фан. Хэйлунцзян иминь гайяо (Краткий очерк об иммигрантах в провинции Хэйлунцзян. Харбин, 1987; Сюэ Сяньтянь. Чжундун телу хулуцзянь юй дунбэй бяньцзян чжэнцзюй (Охранная стража КВЖД и политическая ситуация в Маньчжурии). Пекин, 1993.

Ли Сингэн. Фэнюй фупин: эго цяоминь цзай Чжунго (Ряска на ветру: российская эмиграция в Китае). Пекин, 1997.

Ван Чжичен. Шанхай эцяоши (История русской эмиграции в Шанхае). Шанхай, 1993.

Ши Фан, Гао Лин, Лю Шуан. Хаэрбин эдяо ши (История русской эмиграции в Харбине). Харбин, 1998; Жао Ланьлунь. Общие сведения о проживающих в Харбине русских эмигрантах в период 1917–1931 гг. // Бэйфань вэнью. Харбин. 2000. № 1; и др.

Петров В.П. Город на Сунгари. Вашингтон, 1984; Он же.Шанхай на Вампу. Вашингтон, 1985.

Мелихов Г.В. Белый Харбин…; Таскина Е. Неизвестный Харбин. М., 1992, 1994.

Романова В.В. Российские евреи в Харбине // Диаспоры. М., 1999. № 1; и др.

Сергеев О.И. Казачья эмиграция в Китае: опыт сохранения традиционного уклада жизни // Гуманитарные науки в России. Соросовские лауреаты. М., 1996; Худобородов А.Л. Казачья эмиграция // История казачества Азиатской России. Екатеринбург, 1996. Т. 3.

Мельников Ю. Русские фашисты в Маньчжурии (К.В. Родзаевский: Трагедия личности) // Проблемы Дальнего Востока. 1991. № 2, 3; Лазарева С.И. «Союз русских женщин» со свастикой // Там же. 1994. № 3; Аблажей Н.Н. Сибирское областничество в эмиграции. Новосибирск, 2003.

Василенко Н.А., Лазарева С.И., Горкавенко Н.Л. Роль и место российских женщин в формировании русской системы образования в Маньчжурии (90-е гг. XIX в. – сер. 40-х гг. ХХ в.). М., 1998; Горкавенко Н.Л., Гридина Н.П. Российская интеллигенция в изгнании: Маньчжурия 1917–1940 гг. Очерки истории. Владивосток, 2002.

Печерица Ф.В. Духовная культура русской эмиграции в Китае. Владивосток, 1999; Старосельская Н. Повседневная жизнь «русского» Китая. М., 2006.

Православие на Дальнем Востоке: к 275-летию Российской Духовной миссии в Китае. СПб., 1993; История Российской духовной миссии в Китае. М., 1996; Позднеев Дионисий. Православие в Китае (1900–1997 гг.). М., 1998.

Цзяо Чень. Эго цяоминь вэньсюэ цзай хаэрбин (1920–1930) (Русская эмигрантская литература в Харбине (1920–1930)). Харбин, 2000; Дяо Шаохуа. Чжунго (Хаэрбин – Шанхай) эцяо цзоцзя вэньсянь цуньму (Литература русского зарубежья в Китае (в г. Харбине и Шанхае). Библиография: Список книг и публикаций в изданиях). Харбин, 2001; Серия литературы русских эмигрантов в Китае: В 5 т. / Сост. и пер. Ли Яньлинь. Харбин, 2002; и др.

Lias, Godfrey. Kazak Exodus. London., 1956.

Lattimor O. Pivot of Asia: Sinkiang and the Inner Asian Frontiers of China. Boston, 1950; Andrew D. W. Forbes. Warlords and Muslims in Chinese Central Asia: A Political History of Republican Sinkiang 1911–1949. Cambridge, 1986; Benson, Linda. The Ili Rebellion: the Moslem Challenge to Chinese Authority in Xinjiang, 1944–1949. Armonk, N. Y., 1990; Казахи Китая: Очерки по этническому меньшинству (сборник статей). Алматы, 2005. Т. 3 (Сер. История Казахстана в западных источниках XII–ХХ вв.).

Сыроежкин К.Л. Казахи КНР: очерки социально-экономического и культурного развития. Алматы, 1994; Современный Синьцзян и его место в казахстанско-китайских отношениях / Под общ. ред. К.Л. Сыроежкина. Алматы, 1997.

Мендикулова Г.М. Исторические судьбы казахской диаспоры. Происхождение и развитие. Алматы, 1997; Она же. История формирования казахской диаспоры и ирреденты. Казахская диаспора: настоящее и будущее. Алматы, 2005; и др.

Моисеев В.А. Синьцзян в советско-китайских отношениях. Алма-Ата, 1988; Он же. Россия и Китай в Центральной Азии (вторая половина XIX в. – 1917 г.). Барнаул, 2003; Бармин В.А. Синьцзян в советско-китайских отношениях 19411949 гг. Барнаул, 1999; Он же. СССР и Синьцзян 1918–1941 гг. Барнаул, 1998; Омельченко О.А. Социально-экономическая история Синьцзяна (1949–1978 гг.). Барнаул, 2002.

Монгуш М.В. Тувинцы в Китае: (Историко-этнографический очерк). Кызыл, 1997; Она же. Тувинцы Монголии и Китая: Этнодисперсные группы (История и современность). Новосибирск, 2002.

Бороноева Д.Ц. Динамика пространственно-временной локализации бурят Внутренней Монголии КНР (историко-культурологический анализ): Дис. … канд. культуролог. наук. Улан-Удэ, 2000; и др.

Базаров Б.В. Генерал-лейтенант Маньчжоу-Го Уржин Гармаев. Улан-Удэ, 2001.

AbidaBodong?ud. Buriyad mong?ul-un tobci teьke (Краткая история бурят-монголов). Хайлар, 1983.

Из последних работ по теме см.: Аблажей Н.Н. «Харбинская операция» НКВД 1937–1938 гг. // Гум. науки в Сибири. 2008. № 2.

Полян П.М. Насильственные миграции и география населения // Мир России. 1999. №  3.

Полян П.М. География насильственных миграций в СССР // Население и общество. 1999. № 37.

Земсков В.Н. К вопросу о репатриации советских граждан. 1944–1959 гг. // История СССР. 1990. № 4; Он же. Рождение «второй эмиграции» (1944–1952) // СОЦИС. 1991. № 4; Он же. Некоторые проблемы репатриации советских лиц перемещенных лиц // Россия XXI. 1995. № 5–6.

Аблажей Н.Н. Репатриация советских граждан из Китая в СССР в 1947–1948 гг. // Гум. науки в Сибири. 2003. № 2; Она же. Русские эмигранты из Китая: репатриация, карательная политика и трудоиспользование во второй половине 1940-х годов // Вестник РГНФ. М., 2006. № 4 (45).

Вертилецкая Е.Н. Репатрианты из Китая на территории Свердловской области // Урал в военной истории России: традиции и современность. 3 Уральские военно-исторические чтения. Екатеринбург, 2003; Она же. Репатрианты в Свердловской области в 1944 – начале 1950-х гг.: Дис. … канд. ист. наук. Екатеринбург, 2004.

 






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.