WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Образ «норманна» в западноевропейском обществе IX-XII вв. Становление и развитие историографической традиции

Автореферат докторской диссертации по истории

 

На правах рукописи

 

 

 

ЯКУБ АЛЕКСЕЙ ВАЛЕРЬЕВИЧ

ОБРАЗ «НОРМАННА» В ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОМ

ОБЩЕСТВЕ IXXII ВВ.

СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ИСТОРИОГРАФИЧЕСКОЙ

ТРАДИЦИИ

 

Специальность  07.00.09 –Историография, источниковедение

и методы исторического исследования

 

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора исторических наук

 

 

Томск - 2008

Работа выполнена на кафедре истории и теории международных отношений ГОУ ВПО «Омский государственный университет им. Ф.М.Достоевского»

 

Научный консультант:          доктор исторических наук, профессор

Репина Лорина Петровна

Официальные оппоненты:    доктор исторических наук, профессор

Кондратьев Сергей Витальевич

доктор исторических наук, профессор

                                                       Мягков Герман Пантелеймонович

                                                     доктор исторических наук, доцент

                                                        Николаева Ирина Юрьевна

Ведущая организация              ГОУ ВПО «Омский государственный

педагогический университет»

Защита диссертации состоится 26 декабря 2008 г. в 15.00 на заседании диссертационного совета Д 212.267.03 при ГОУ ВПО «Томский государственный университет» (634050, г.Томск, пр.Ленина 36, ауд. 41).

      С диссертацией можно ознакомиться в Научной библиотеке ГОУ ВПО «Томский государственный университет» (г.Томск, пр.Ленина, 34а).    

      Автореферат разослан   «___» ______________ 2008 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

доктор исторических наук, профессор                                 О.А.Харусь

 

 

I. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность исследования.  

Одним из образов, уже не одно столетие будоражущих мысли и чувства европейцев как на Западе, так и на Востоке, был образ средневековый скандинава-норманна, или викинга, разбойника и воина, грабителя и торговца, разрушителя и созидателя королевств и княжеств. Более того, этот образ не только стал частью исторической памяти разных европейских этносов, но и обрел характер неотъемлемого компонента их политической культуры.

Актуальность избранной нами темы исследования не исчерпывается только проблемой сохранения и актуализации в исторической памяти матрицы представлений о «норманнах» и их месте в историческом развитии европейской цивилизации. «Норманнская проблема», оставаясь в центре многочисленных дискуссий разного уровня на протяжении многих столетий, как нельзя лучше выступает связующим звеном между двумя подходами к изучению историографии как отрасли исторической науки, сформулированными в свое время М.А.Баргом . Она позволяет соединить консерватизм и традицию изучения истории исторической науки как смены научных парадигм, кристаллизованных в виде отдельных исторических течений, направлений и школ, с новыми подходами в рамках современной интеллектуальной истории, где приоритетное место занимает анализ истории исторического познания, сознания и мышления. Кроме того, избранная нами тема исследования связана с возможностью пересмотра или, по крайней мере, нового прочтения сохраненного исторической памятью эмпирического материала.   

      Актуальность избранной нами темы связана с таким явлением средневековой истории, которое было результатом двух волн Великого переселения народов, как формирование совершенно новых этнических пространств, которые, по мнению В.П.Будановой, следует понимать как всю «совокупность племен и народов, связанных конкретным историческим явлением и его этническим образом в истории» . Все это делает весьма актуальным взгляд на интересующую нас проблему через призму этнонимии как главного конструкта этнического пространства, ибо, во-первых, сам этноним может быть объектом исследования, так как этноним – это слово, а значит, подчиняется законам языка и может меняться вместе с его носителями; во-вторых, объектом изучения становится сам носитель этнонима, хотя не всегда одно и то же название могло обозначать одного и того же носителя, а сам этноним мог превратиться в собирательное понятие; в-третьих, этноним завоевателей мог быть перенесен на завоеванных; наконец, в-четвертых, содержание этнонима могло меняться и независимо от его владельца. При этом вовсе не обязательно, чтобы изменился сам этнический объект, достаточно было, чтобы иным стало представление у тех, кто использовал данный этноним .

Этническое пространство априори предполагает существование некоей территории, которую оно покрывает, а поскольку данное пространство есть продукт сложного взаимодействия двух вступающих между собой в контакт цивилизаций, находящихся на разном уровне общественного развития, поэтому его формирование проходит определенный исторический путь. В итоге сама эта территория может претерпеть существенные перемены как в географическом, так и в этнополитическом смысле. В данном случае актуальным становится использование наработок, сделанных в отечественной историографии в последние десятилетия. Речь идет о концепции «контактной зоны», впервые сформулированной В.Д.Королюком на материале Юго-Восточной Европы применительно к периоду перехода от античности к средневековью, и ее дополненном и расширенном, за счет введения понятия «зона контактов», варианте Е.А.Мельниковой, использовавшей скандинавский материал .

Прежде всего, подобные этнически-территориальные пространства представляли собой своеобразные «перекрестные поля», в пределах которых процессы этнополитического и этносоциального развития могли в итоге приобрести самые различные результаты – от ассимиляции одного этноса другим до процесса этнической амальгамизации, итогом которой становилось появление нового, синкретического общества.

Исходя из этого, история становления и развития герцогства Нормандия – это уникальный случай превращения «зоны контактов» в «контактную зону» в пределах Французского королевства. В данном случае именно анализ формирования и функционирования «исторической памяти» жителей этого княжества является ключевым моментом в нашем понимании места и роли «норманнов» и «нормандцев» в истории средневековой Европы, ибо, как указывает Л.П.Репина, «историческая память – не только один из главных каналов передачи опыта и сведений о прошлом, но и важнейшая составляющая самоидентификации индивида, социальной группы и общества в целом, ибо оживление разделяемых образов исторического прошлого является таким типом памяти, который имеет особенное значение для конструирования и интеграции социальных групп в настоящем. Зафиксированные коллективной памятью образы событий в форме различных культурных стереотипов, символов, мифов выступают как интерпретационные модели, позволяющие индивиду и социальной группе ориентироваться в мире и в конкретных ситуациях» .

Историография.Анализ историографического осмысления интересующей нас проблемы порождает определенные трудности. Существует огромный пласт научных исследований, накопленных в различных национальных историографиях, от скандинавских стран до стран Западной и Восточной Европы.

Лидерами в изучении «норманнской проблемы» в зарубежной историографии с конца XIX  века были французские медиевисты, главным образом представители так называемой «эрудитской» школы. И хотя в их работах интересующая нас проблема рассматривалась, как правило, косвенно, лишь постольку, поскольку она вписывалась в общую концепцию места и роли того или иного монарха, тем не менее, «норманны» прочно заняли свое место на страницах их сочинений

Одним из наиболее активных исследователей «эрудитской» школы, обращавшихся к изучаемой нами проблеме, был Ф.Лот. Он впервые в серии своих статей и монографий попытался осмыслить мотивы поведения участников событий, связанных с взаимоотношениями между франкским обществом и скандинавскими пришельцами. .

Одновременно с этими исследованиями «эрудитов» во французской историографии в начале ХХ века стали появляться работы авторов, которые призывали к более осторожному отношению к основным источникам, на основе которых французские медиевисты реконструировали «норманнскую проблему», в одночасье превратившуюся в «проблему нормандскую». Главная роль среди них принадлежала А.Пранту, посвятившему все свои силы как историка и источниковеда обстоятельной критике главного источника по истории ранней Нормандии, сочинения Дудо Сен-Кантенского .

Стремление к созданию синтетической работы было присуще Л.Альфану, который опроверг распространенное мнение,о том, что скандинавские народы были чужды цивилизации и представляли собой диких и необузданных варваров. Л.Альфан впервые выделил и обосновал существование нескольких этапов проникновения «норманнов» в пределы Западной Европы .

Одновременно с сохранением приверженности к традиционной позитивистской парадигме в межвоенный период во французской медиевистике можно обнаружить новые подходы к изучению истории в целом, и «норманнской проблемы» в частности. Первую группу исследователей составляли историки, которых можно отнести к критическому направлению европейской историографии. Ключевой фигурой среди них был Ш.Пти-Дютайи. Значение его основной работы, построенной на принципе компаративистского анализа истории Франции и Англии в средние века, заключается в том, что он впервые попытался связать воедино два сюжета – история Нормандии и история нормандского завоевания Англии. Более того, он одним из первых среди французских медиевистов попытался изучать проблему становления средневековой государственности через призму складывавшегося менталитета, коллективной психологии двух наций – французской и английской .

К этой же категории исследователей принадлежал П.Андрэ-Житранкур, чье сочинение имело весьма примечательное название и было посвящено истории становления и развития так называемой «Нормандской империи». Вводя в научный оборот это понятие, он во многом предвосхитил труды послевоенных историков, для которых данное понятие стало ключевым в построении собственных концепций «норманнской истории» от ее истоков на рубеже IX–X вв. до расцвета и упадка на рубеже XII-XIII вв.

Второй подход к изучению истории и, в частности, проблем раннефеодальной Франции, был связан с именем М.Блока, основателя знаменитой школы «Анналов». Хотя М.Блок специально «норманнской проблемой» не занимался, тем не менее, его общие замечания заставляли исследователей по-новому взглянуть на казалось бы хорошо известные вещи. Его отношение к вторжениям «норманнов» в пределы христианских земель носило весьма выдержанный характер. Он предлагал и не преуменьшать степень насилия, которым они сопровождались, но и не преувеличивать ее, особенно когда речь шла о долгосрочных последствиях и уроках эпохи нашествий. По его мнению, все потрясения, которыми сопровождались эти вторжения, не имели исключительно негативный характер, ибо они изменили и порой весьма радикально те силовые линии, которые в итоге сформировали западную феодальную цивилизацию .

Одной из особенностей изучения «норманнской проблемы» на рубеже XIX –XX вв. был начавшийся процесс ее интернационализации. В частности, речь идет о немецком исследователе В.Фогеле который с присущим немецким историкам стремлением к точности и аккуратности в работе с первоисточниками собрал воедино, систематизировал, подверг критическому анализу все доступные на начало ХХ века сведения и в итоге реконструировал собственную модель норманнских вторжений в различные части европейского континента и на Британские острова .

Не менее значимую роль в историографии «норманнской проблемы» в этот период сыграл американский историк Ч.Хаскинс. Ему принадлежит первая попытка в историографии «норманнской проблемы» дать некие ответы на те вопросы, которые будут в центре внимания медиевистов во второй половине ХХ века: кто такие «норманны» и какова их роль в европейской истории сквозь призму того, как они понимали сами себя и как их понимали современники и потомки . Работы Ч.Хаскинса фактически подвели всю мировую историографию «норманнской проблемы» к теме, которую другой видный специалист в этой области, английский историк Р.Дэвис, определил очень кратко, но очень емко: «норманны и их миф» .

Для отечественной исторической науки конца XIX – первой половины ХХ века западные сюжеты «норманнской экспансии» в целом оставались малопривлекательными. Это не означало полного отсутствия интереса, но этот интерес проявлялся лишь в частных замечаниях и поверхностных оценках в работах некоторых медиевистов, для которых история ранней Нормандии никогда не была объектом специального интереса . Лишь в середине 30-Х гг. ХХ века можно наблюдать кратковременный всплеск интереса к истории возникновения и становления герцогства Нормандия, связанных с именем А.С.Бартенева. Ряд сделанных им выводов перекликался с некоторыми тезисами, ставшими к тому времени общепринятыми в зарубежной медиевистике, но некоторые сюжеты, в частности, проблемы социальной борьбы в ранненормандском обществе, были новацией, не характерной для его зарубежных коллег .

В целом, изучение интересующей нас проблемы «норманны и их образ в исторической памяти» в медиевистике, как зарубежной, так и отечественной, к середине ХХ века в основном осуществлялось в рамках национальных историографий и носило зачаточный характер. Фактически можно говорить лишь о первых попытках некоторых исследователей оторваться от изучения более частных проблем, таких, как экспансия норманнов в западном направлении и их взаимоотношения с франкским миром, возникновение Нормандии как наиболее устойчивого политического образования со скандинавскими корнями в континентальной части Европы и, наконец, проблема нормандского завоевания Англии в связи с оценкой состояния Нормандии как матрицы для формирования нового англо-нормандского общества.

Во второй половине ХХ в. процесс интернационализации в изучении «норманнской проблемы» пошел быстрыми темпами. Толчком к этому послужили две международные конференции, специально посвященные комплексному изучению данной проблемы как феномена, не только имевшего весьма важные последствия для средневековой истории, но и сохраняющего свою актуальность в современном мире .

Одним из важных моментов, связанных с новыми подходами к изучению «норманнской экспансии», стал призыв А. д’Энен по-новому взглянуть на устоявшиеся представления о норманнской экспансии в пределы Франкской империи. Основной акцент ставился на необходимости нового прочтения исторических, прежде всего, нарративных, источников, дабы получить ответ на вопрос, а были ли эти вторжения катастрофой для европейской цивилизации .

Эти призывы совпали с формированием в изучении «норманнской проблемы» нескольких узловых тем, по которым во второй половине ХХ - начале ХХI вв.в мировой историографии развернулись оживленные дискуссии. Первая тема была связана с изучением проблемы континуитета или цезуры между франкским обществом  и скандинавским миром в пределах Нормандии. К настоящему времени сформировались два диаметрально противоположных взгляда на данную проблему. Первую группу составляют исследователи (М. де Бойар, Ж.Ивер, Л.Мюссе, Д.Дуглас, Д.Бейтс, М.Бейль, Э. ван Хоутс, Э.Табюто, Дж.Феллоус- Йенсен), которые отстаивают точку зрения о том, что, несмотря на наличие скандинавских элементов в материальной, политической и духовной культуре ранней Нормандии, главным фактором развития этого княжества и населявшего его народа было сохранение как определяющих  институтов более развитого франкского общества .

Второй подход представлен исследованием раннего нормандского общества, предпринятого Э.Серл. Она активно развивает тезис о сохранении в полном объеме скандинавской природы нормандцев. По ее мнению, вторжения норманнов привели к полному разрушению старого каролингского общества, и новая Нормандия строилась исключительно на фундаменте скандинавских обычаев. Ключевым моментом в сохранении скандинавской идентичности нормандцами она считает сохранение и укрепление скандинавской системы родства, которая пронизывала все нормандское общество сверху донизу .

Вторая тема в современной историографии «норманнской проблемы» может быть обозначена как проблема Normannitas, что на русском языке может звучать как «норманность», а по сути дела сводится к проблеме самоидентификации норманнов в иноэтнической среде. Л.Бём выделила четыре основных признака Normannitas: апологетический характер всех сочинений, в которых речь идет о деяниях норманнов в различных регионах Европы, и подчинение авторского замысла одной цели – защите перед современниками и потомками завоеваний как образа жизни «норманна»; проявление этнического самосознания, прежде всего как чувства гордости за свое нормандское отечество; свидетельство, по ее выражению, «империалистического плана», выражающегося в пан-норманнской экспансии в Европе; специфическая нормандская идея лидерства, оформленная в виде идеи «господства всадника» .

Дискуссия по данной теме привела к формированию двух точек зрения на природу Normannitas. Первую отстаивал Р.Дэвис, считавший, что само это понятие, но, самое главное, его содержимое было всего лишь историко-политическим мифом, созданным в XII в. знаменитым англо-нормандским хронистом Ордериком Виталисом, мифом, который отнюдь не соответствовал реалиям тогдашней Европы .

Вторая точка зрения, пользующаяся большей популярностью среди современных исследователей, была сформулирована Г.Лоудом, который настаивал на том, что геополитическое пространство Normannitas обладало единством самосознания уже в XI в. и хранителями этого единства выступали именно нормандские хронисты того времени . В середине 90-х гг. ХХ в. идеи Г.Лоуда были развиты К.Поттс, которая окончательно сформулировала идею о том, что формирование Normannitas была главной задачей, которую ставили перед нормандскими хронистами их заказчики, сначала нормандские герцоги, а затеи англо-нормандские короли .

Третью тему составили работы тех авторов, которые попытались вывести проблему Normannitas за пределы только нормандского и английского обществ, расширить географию исследований «норманнской экспансии». Наибольший интерес среди историков был проявлен к сюжетам, связанным с «нормандским завоеванием» Италии. Результатом научных изысканий стало признание большинством из них того факта, что эта экспансия может рассматриваться как составная часть единого европейского феномена «норманна» и Normannitas.

Наконец, четвертая тема, являющаяся логическим продолжением первых трех, наиболее тесно связана с интересующей нас проблемой идентификации и самоидентификации норманнов в иноэтнической среде. Эта проблема была поставлена Э. ван Хоутс в работах 80-х гг. ХХ в., когда она приступила к изучению механизмов взаимного влияния различных культурных стратов, результатом чего, по ее мнению, стало появление в конце Х – XI вв. специфически нормандских литературных произведений. Её исследования дали старт для более взвешанного изучения вопросов нормандской историко-политической культуры XI – XII вв. с точки зрения как осознания этой культуры самими её носителями, так и закрепления основных её характерных особенностей в исторической памяти последующих поколений .

В работах рубежа ХХ – ХХI вв.зарубежные историки еще более углубили представления о том, как и с какой целью средневековые авторы создавали образ «норманна», который все более принимал универсальный характер, в силу чего «норманн» из Нормандии легко сравнивал и даже в какой-то степени отождествлял себя с «норманном» из Англии, Южной Италии, Византии и даже Африки. При этом для данных исследований характерно, что их авторы не стремились возвести в абсолют «норманнское» начало, но стремились выявить механизмы адаптации «норманнов», вырванных из привычной социально-политической среды обитания, к культурам их новых Отечеств

Важное значение для понимания сложившейся ситуации в современной историографии «норманнской проблемы» под интересующим нас углом зрения имеет уже достаточно богатый опыт изучения проблемы «история и память» в рамках активно развивающейся интеллектуальной истории . Общие теоретические и методологические представления о том, какую роль играла и продолжает играть историческая память в самом существовании человеческого общества в прошлом, настоящем и с перспективой для будущего, сформулированные как в работах зарубежных, так и отечественных авторов, становятся основой для формирования совершенно иных подходов в изучении, казалось бы, давно и хорошо известных исторических сюжетов, в том числе и в истории средневекового общества.

Это в полной мере относится к периоду, когда скандинавские воины, столкнувшись с более высокой или, точнее, иной культурой западного христианского мира, были вынуждены определять свое место в новой социально-политической и культурной действительности, которую они сами создали, начав процесс насильственной интервенции в чуждое для них геополитическое пространство. Сам процесс этой интервенции, сопровождавшийся разного рода контактами с другими этническими и социально-политическими компонентами данного пространства, приводил к появлению взаимной надобности понять друг друга и определить место каждого из этих компонентов, как старых, так и новых, в условиях развертывавшегося процесса амальгамизации конкурентных культур. Итогом этого стало появление совершенно нового «нормандского общества», в значительной степени отличавшегося от своих родовых «норманнских» истоков, но и не принадлежавшего полностью автохтонному обществу позднекаролингской Европы. Однако это общество не могло и не желало существовать без памяти о своих истоках, а его особость, подчеркивающая отличие и от старых истоков, и от окружающего и современного ему мира, требовала превратить историческую память в один из ключевых инструментов собственной политической и социальной самоидентификации, использовав, по сути дела, единственный доступный и наиболее действенный способ – создание новых исторических текстов, задачей которых было разрушение стереотипа, сложившегося на основе иных текстов, иных носителей и хранителей иной исторической памяти, не приемлемой в конкретной ситуации современности.

В отечественной историографии, вслед за зарубежной, сложился определенный задел в изучении проблемы образа истории, исторического сознания и исторической памяти в средневековую эпохуОднако интересующая нас проблема по-прежнему остается вне поля специального интереса, косвенно присутствуя лишь тогда, когда речь идет о нормандском завоевании Англии Вильгельмом Завоевателем и об истории Англо-нормандского королевства при Анжуйской династии Плантагенетов .

Таким образом, этот, отнюдь не претендующий на полноту анализ историографического наследия свидетельствует о том, что проблема формирования образа «норманна» в средневековой историографической традиции остается проблемой малоизученной. Некоторые подходы к ее изучению наметились как в зарубежной, так и в отечественной историографии, лишь на рубеже 80-90-х гг. ХХ в., сохраняя при этом один весьма существенный недостаток. Он заключается в том, что вопрос об идентификации и самоидентификации «норманнов» и роли в этом процессе исторических сочинений как формы хранения и способа трансляции исторической памяти поднимается и исследуется в современной медиевистике исключительно на основе памятников XI – XII вв. Все начинается с Дудо Сен-Кантенского и завершается, в лучшем случае, художественными памятниками, вышедшими из-под пера Васа и Бенуа де Сен-Мора. При этом весь предшествующий, огромный и не менее ценный пласт исторических сочинений, на страницах которых «норманны» фигурируют в самых разных объемах и качествах, оказывается исключенным из этого анализа. Фактически в рамках современной западной и частично отечественной «норманнистики» мы можем видеть образ зрелого «норманна», но вне пределов исторического анализа остается образ «норманна» детского, подросткового и юношеского периодов. Сложившаяся ситуация позволяет, таким образом, заметно расширить границы возможного изучения данной проблемы, определив объект и предмет нашего исследования следующим образом.

Объектом исследования является историческое наследие средневековых авторов каролингской и посткаролингской эпохи, в рамках которого идет процесс становления и оформления историографического образа «норманна» как структурного элемента исторической памяти в пределах этнически-территориального пространства Нормандии.

Предметом изучения является эволюция складывания представлений о «норманне» как объекте и субъекте этнополитического развития нормандского общества в условиях трансформации территории от «зоны контактов» в «контактную зону».

Исходя из этого, целью исследования является изучение процесса формирования историографического образа «норманна» путем анализа творческого наследия средневековых авторов в условиях трансформации каролингского и посткаролингского обществ под воздействием внутри- и внешнеполитических факторов и выявление на этой основе политических предпосылок возникновения Нормандского княжества.

Достижение поставленной цели возможно при условии решения следующих задач:

- анализ формирования представлений о «норманне» у средневековых авторов каролингской и посткаролингской эпохи как неотъемлемом компоненте исторической памяти;

- выявление механизма и определение основных этапов данного процесса, определение их специфики применительно как к периоду до возникновения Нормандии, так и в условиях существования этого княжества;

- исследование взаимосвязи между процессом идентификации «норманна» со стороны представителей франкского общества и самоидентификацией «норманна» в иноэтнической среде в условиях изменения самой историографической традиции, сформированной средневековыми авторами;

- реконструкция на основании нового осмысления проблемы «норманна» в средневековой историографической традиции способов взаимоотношений между франкским и скандинавским обществами, приведших в итоге к возникновению новой геополитической единицы в пределах франкской этнополитической территории.

Хронологические рамки определяются целью и задачами исследования и охватывают период от рубежа VIII-IX вв. до второй половины XII в.

Методологическая основа исследования определяется подходом к изучению истории и историографии и исторической науки, сформулированным в отечественной историографии. Основу его составляет мнение Е.А.Косминского о том, что историографию нельзя рассматривать вне зависимости от общего политико-философского состояния общественной жизни, ибо при таком отрыве их друг от друга историография как традиционный обзор работ тех или иных историков не дает ни достаточной полноты, ни достаточных выводов для практического осмысления интересующей историка проблемы . Этот тезис в дальнейшем был развит и окончательно сформулирован М.А.Баргом, считавшим, что историю историографии и исторической науки необходимо изучать в том числе и с ее «невидимой», внутренней стороны, то есть «как процесс, обусловленный системными связями историографии с данным типом культуры, определяемым ее мировоззренческой сутью, которую в наиболее  доступной историографии форме выражает именно историческое сознание» .

В соответствии с этим подходом система методов исследования, примененных для достижения поставленной цели, отличается широтой спектра и междисциплинарным характером. Среди использованных нами методов можно назвать описательно-повествовательный, сравнительно-исторический, ретроспективный, метод терминологического анализа, а также биографический метод.

Источниковая база исследования формировалась в соответствии с определенными предметом, целью, задачами и хронологическими рамками. Принцип отбора источников опирался на степень интереса, который проявлял тот или иной анонимный или известный средневековый автор к проблеме взаимоотношений между франкским и скандинавским мирами в условиях расширявшихся между ними контактов в каролингскую и посткаролингскую эпохи.

Основную массу источникового корпуса составляют письменные источники, прежде всего нарративные памятники, систематизировать которые нам представляется удобным по их жанровым особенностямНарративные памятники в наибольшей степени показывают особый характер взаимодействия личности и общества, а дихотомия «свободы – несвободы творчества» создает великолепные возможности не только для реконструкции образа «норманна» как главного действующего лица исторической драмы, но и для понимания механизма функционирования самого пространства историографии, во временном континиуме которого этот образ рождался, развивался и жил, обретя в итоге значение самостоятельного сегмента исторической памяти.

Когда речь заходит о существовании какого-либо цельного исследования, зарубежного или отечественного, которое представляло бы собой последовательный и углубленный анализ источников, связанных с интересующей нас проблемой и под интересующим нас углом зрения, то в целом мы получим отрицательный ответ.

Основную группу источников составляют нарративные памятники, в первую очередь светские биографии первых каролингских императоров Карла Великого и Людовика Благочестивого, у которых есть вполне конкретные авторы. К ним относятся сочинение Эйнхарда «Жизнь Карла Великого», анонимного автора, известного как Астроном, трирского хорепископа Тегана, аристократа и воина Нитхарда, монаха Эрмольда Черного . Все эти каролингские авторы в разной степени интересовались проблемой «норманнов», но так или иначе оставили свои весьма ценные суждения по этому вопросу, фактически приступив к созданию историографического образа «норманна» как отражения реальной ментальности тогдашнего общества.

Во вторую группу нарративных памятников входят анналы, весьма многочисленные как в меровингскую, так и в каролингскую эпохи. Все франкские анналы могут быть разделены на две большие группы. Первую составляют так называемые «малые анналы», которые характеризуются более примитивной формой изложения, малым кругозором авторов, обычно имеют дело с событиями VIII-IX вв. и весьма редко затрагивают последующие столетия. Их ценность заключается в том, что многие из этих анналов послужили своеобразным фундаментом для создания более поздних сочинений, аналогичных по форме, но с более насыщенным содержанием. Именно к этой группе относятся так называемые «большие анналы», которые охватывают собой историю всего IX века, последовательно сменяя друг друга. К ним относятся «Анналы королевства франков», «Сен-Бертенские анналы», «Ведастинские анналы» и «Хроника деяний норманнов во Франкии» . К этой же группе относится авторское сочинение знаменитого реймского каноника Флодоарда, оставившего потомкам весьма пространное историческое сочинение под назваением «Анналы», в котором он запечатлел широкую панораму политической жизни в Западно-Франкском королевстве в первой половине Х века .

Отдельно следует упомянуть сочинение еще одного реймского историка Рихера, которое он назвал «История» и которое является практически единственным источником по политической истории Франции второй половины Х века .

Следующую группу источников составляют труды историков, которые являются создателями официальной историографии Нормандии. Это Дудо Сен-Кантенский , Гильом Жюмьежский , Ордерик Виталис и Роберт де Ториньи . Их труды, созданные в период расцвета Нормандского княжества, когда один из его герцогов, Вильгельм Бастард, сумел в 1066 году овладеть короной Англосаксонского королевства и объединить обе территории в единое Англо-нормандское королевство, служили этому величию нормандского княжеского дома, создав в итоге образ «норманна», который диаметральным образом отличался от предшествовавших представлениях о них как варварах и грабителях.

Научная новизна диссертации:

1. В диссертации впервые в отечественной историографии предпринимается комплексное исследование средневекового исторического наследия каролингской и посткаролингской эпох с точки зрения формирования представлений о «норманнах» и их деяниях в условиях менявшихся геополитических и этно-территориальных элементов раннесредневекового западноевропейского общества.

2. Проблема, составляющая предмет диссертации, не получила до настоящего времени всестороннего освещения как в отечественной, так и в зарубежной медиевистике, поскольку изучение «норманнов» и их места в истории европейского средневекового общества сводилось, как правило, к изучению конкретной военной, экономической, этнической, культурной экспансии скандинавов, что в значительной степени создавала порой однобокую, а иногда и необъективную картину диалога между франкским и скандинавским мирами.

3. Впервые в научной литературе в диссертации осуществлено систематическое исследование всего корпуса средневековых источников, авторы которых в разной мере касались «норманнской проблемы», но совместными усилиями создавали тот образ «норманна», который длительное время, в разных своих ипостасях, сохранялся и ретранслировался исторической памятью поколений европейцев.

4. Доказано, что для того, чтобы зафиксировать образ «норманна» в исторической памяти последующих поколений, одних устных преданий было недостаточно, и что в этих условиях функцию ее сохранения и ретрансляции взяли на себя исторические тексты, однажды зафиксированные на пергамене и растиражированные переписчиками, которые имели ярко выраженную социально-политическую ангажированность.

5. Выявлено, что образ «норманна», формировавшийся в иноэтнической среде в условиях столкновения и взаимодействия разных культур и мировоззрений, оказывался теснейшим образом связан с определенной территорией, в границах которой этот синтез осуществлялся. Изменение территории влекло за собой изменение, а иногда и качественную трансформацию самого образа «норманна».

6. Выделены четыре основных этапа  трансформации образа «норманна» в исторических источниках, каждый из которых был связан с определенной группой исторических источников, фиксировавших данное изменение в прямой связи с общим изменением внутри- и внешнеполитической среды существования «норманнов» и как акторов международных отношений, и как историко-литературных героев.

Практическая значимость работы. Методологические подходы, основные положения и выводы диссертации могут использоваться в исследованиях по истории развития средневековой исторической мысли, а также по социально-политической истории и истории международных отношений в каролингскую и посткаролингскую эпохи. Они также могут быть использованы в исследованиях по историографии истории средних веков и методологии истории. Представленный материал может привлекаться для использования в учебно-образовательном процессе при подготовке лекционных курсов по истории средних веков, историографии средних веков, истории международных отношений в средние века, а также для дисциплин культурологического цикла.

Апробация результатов исследования. Основные выводы и результаты диссертации апробированы на заседаниях кафедры всеобщей истории и кафедры истории и теории международных отношений исторического факультета Омского государственного университета им. Ф.М.Достоевского, в докладах на 6 международных и 4 региональных конференциях. По теме диссертации опубликовано 26 исследовательских работ. Ключевые идеи диссертации нашли отражение в монографии, статьях (в том числе в 8 статьях, опубликованных в ведущих российских рецензируемых журналах), докладах и тезисах.

Структура диссертации обусловлена ее целью и задачами. Диссертация состоит из введения, 3 глав, состоящих из разделов, заключения и списка использованной источников и литературы.

II. ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДИССЕРТАЦИИ

     Во введении дано обоснование избранной темы, ее актуальности, научной новизны, определяется объект и предмет исследования, формулируется главная цель и конкретизируются основные задачи, обосновываются хронологические рамки исследования. Особое внимание уделено выявлению степени изученности проблемы, дается развернутый историографический анализ накопленного в зарубежной и отечественной медиевистике материала, обосновывается методология исследования и определяются основные методы анализа исторического наследия средневековой исторической мысли. Кроме того, дается предварительный краткий обзор корпуса источников, использованных для написания диссертации.

Первая глава «Историческая мысль эпохи Каролингов и ее роль в идентификации «норманна» как самостоятельного сегмента политической культуры и исторической памяти» посвящена комплексному анализу источников каролингской эпохи, на основании анализа которых можно констатировать факт складывания негативного образа «норманна» в общественном сознании той эпохи, в чем немалую роль сыграли исторические сочинения тогдашних авторов.

В разделе 1.1 «Светские биографы каролингского общества о «норманнах» и их месте в политической истории ранней Империи» предпринимается анализ авторских сочинений Эйнхарда, Тегана, Астронома, Нитхарда, Эрмольда Черного. Эти современники Карла Великого и Людовика Благочестивого оставили нам весьма подробные описания внешнеполитических деяний первых каролингских императоров, деяний, среди которых отношения со скандинавским миром занимали свою самостоятельную нишу. Обращение к этой группе источников оправдано еще и потому, что они были созданы приблизительно в одно и то же время, что открывает возможность реконструировать отношение как светских, так и духовных представителей к «норманнской проблеме» в виде чего-то цельного. Наконец, при всем глубоком субъективизме, которым объективно страдали эти сочинения, их авторов нельзя нацело причислить к официальной, или, точнее, официозной историографии тогдашней эпохи, роль которой выполняла анналистика.

В целом, как свидетельствует анализ сочинений этих авторов, можно сделать следующие выводы. Единое пространство империи, сохранявшееся в первые четыре десятилетия IX в., формировало и относительно единое понимание проблемы «норманнов» авторами, которые жили и творили в разных частях огромного государства. Все они прямо или косвенно признавали, что отношения со скандинавским миром превращались в важную составную часть внешнеполитической деятельности Каролингов. Однако они не были склонны значительно преувеличивать роль и значение выходцев с Севера в политической жизни страны. Мы не найдем у них и представления о том, что скандинавы обладают какой-то особенной, в том числе этнической, Normannitas. Для них скандинавы прежде всего остаются данами, заселяющими территорию по другую сторону Эдера. Именно с их конунгами и складываются дипломатические и военные отношения первых Каролингов. При этом эти отношения имеют почти равноправный характер, что особенно подчеркивается использованием титула «rex», когда речь идет о датских лидерах, в отличие от титула «dux», использовавшегося для обозначения политического статуса государей в славянских землях и у бретонцев.

В итоге созданный ими образ «дана – норманна» выглядит вполне корректно. «Даны» отнюдь не кровожадные дикари, варвары, уничтожающие все на своем пути. Наоборот, они склонны к принятию христианской веры и даже к служению интересам франкских императоров. Лишь некоторые замечания, которые, однако, не слишком «ухудшают» такую благостную картину, свидетельствуют о том, что очень скоро мнение франкского общества начнет меняться в совершенно противоположную сторону. Но это изменение будет связано не только с изменениями внутри самого скандинавского общества, но и постепенным размыванием единого политико-территориального пространства империи Каролингов.

В разделе 1.2 «Анналистика как способ формирования образа «норманна» в исторической мысли раннего средневековья» анализируется содержание нескольких групп анналов каролингской и посткаролингской эпох. Первую группу анналов составляют так называемые «большие анналы», которые представляли собой официальные и полуофициальные исторические сочинения. В целом, прямая традиция этих анналов от Х до начала XII века рисует нам примечательную картину складывания абсолютно самостоятельной версии историографического образа «норманна».

На первом этапе, связанном с «Анналами королевства франков», можно констатировать факт преобладания, так сказать «датского» и «королевского» начала, в характеристике этого образа, что практически совпадает с аналогичными представлениями о «норманнах» в так называемой «авторской версии», представленной сочинениями Эйнхарда, Тегана, Астронома, Нитхарда.

На втором этапе, когда подобные авторские сочинения в каролингской историографии практически исчезают, в анналистике, представленной такими значимыми среди средневековых источников сочинениями, как «Сен-Бертенские анналы» и «Ведастинские анналы», начинается, с одной стороны, постепенное вытеснение понятия «даны» понятием «норманны», а с другой – образ «норманна» постепенно начинает утрачивать свое «королевское» начало, когда на смену межгосударственным отношениям приходят отношения франкских королей с так называемыми «морскими конунгами» и предводителями.

Историография тотчас же подметила это изменение, и на страницах анналов закрепляется фактически вне-этническое, обобщенное понятие «норманн». Но именно эта особенность позволяет позднекаролингским анналистам и их эпигонам в более поздние времена создать некий канонический отрицательный образ «норманна», надолго закрепившийся не только в средневековой историографии, но и вполне доживший до нашего времени.     Наконец, в посткаролингской анналистике, представленной «Хроникой деяний норманнов во Франкии», которую, вопреки ее названию, можно вполне отнести к этому жанру, мы вновь можем наблюдать стремление вернуться к «государственному» началу. Но теперь это начало уже не «королевское», а «герцогское», и связано оно с необходимостью легитимизации, в том числе и интеллектуальной, нормандского княжеского дома в обществе французских аристократических фамилий, восходящих своим происхождением к старинным каролингским корням. Образ «норманна» разворачивается на 180 градусов, и теперь задача профессиональных хронистов заключается не в описании того, кем были «норманны» до начала Х в., а в создании концепции, отвечающей на вопросы, когда, как и кем они стали в XI – XII вв.

     Весьма интересную группу средневековой анналистики представляют собой так называемые «малые анналы». Данное название, конечно, носит условный характер, поскольку и по объему, и по хронологическим рамкам изложения событий они могут отнюдь не уступать «большим, или королевским, анналам». Их главная особенность и отличие от последних заключается в том, что «малые анналы» носили исключительно узко региональный характер. Кругозор их авторов, как правило, не шел дальше стен конкретного монастыря и ближайшей от него округи. Но бесхитростное, зачастую весьма краткое изложение событий, связанных с данным аббатством, тем не менее,  в едином временном континууме описываемых событий служит весьма показательным и доказательным средством, дополняющим и подтверждающим более «государственное» видение «норманнской проблемы» общегосударственными анналами.

     Фактически «малые, или местные, анналы» можно рассматривать как своеобразный второй эшелон в процессе формирования историографического образа «норманна» в IX – X вв, авторы которых на удивление едины в своем изображении «норманнов» и описании их деяний, свидетельствуя об идентичности восприятия «норманна» и как реально действующего исторического субъекта, и как формировавшегося общеевропейского представления о нем в исторической литературе раннесредневекового общества. Для авторов «малых анналов» основные качества «норманна» носят исключительно отрицательный характер, и в формировании историко-политического стереотипа «норманна» как участника политических событий тогдашней эпохи авторы «малых анналов» сыграли роль скорее отрицательную, нежели положительную.

    Большую роль в формировании образа «норманна» в IX – начале X вв. сыграли источники также церковного происхождения, но имеющие, так сказать, «биографический характер». Речь идет о таком жанре церковной литературы, как gesta различных аббатов и епископов. В этих сочинениях скандинавы выступают исключительно как «норманны», «люди северных ветров». Их влияние на формирование негативного компонента в стереотипном представлении о выходцах с севера не требует какого-либо дополнительного анализа, ибо ссылки на некоторых из этих авторов приобрели хрестоматийный характер.

    Особо следует указать на группу правовых документов, обычно определяемых одним обобщенным термином – капитулярии, которые   практически сразу реагировали на события, связанные с потребностями как внутренней, так и внешней политики. Весьма примечательно, что при всей интенсивности отношений между каролингским обществом и скандинавским миром законоведы эпохи Карла Великого и Людовика Благочестивого ни разу не обратились к проблеме «норманнов». Их капитулярии молчат и о «данах», и о «норманнах». Ни те, ни другие, судя по всему, с точки зрения законоведов серьезной угрозы для империи не представляли. Такая молчаливость правовых источников еще раз подтверждает вывод о том, что степень жесткости «норманнской проблемы» для империи до середины 40-х гг. IX в.оставалась весьма незначительной и была раздута более поздними историками и особенно популяризаторами исторической науки.

     Ситуация коренным образом изменилась после смерти Людовика Благочестивого и раздела империи между тремя его сыновьями. Она меняется и в реальной жизни, и в отображении этой жизни на страницах историко-литературных памятников, когда  историографическая ситуация вступает в свой второй этап формирования топоса «норманн» и наделения его специфическими чертами. Это обстоятельство коснулось и законотворческой деятельности, где мы впервые встречаем термин «норманн» на страницах официальных документов. С начала 60-х гг. IX в. данный термин приобретает монопольный характер, но одновременно меняется сама интонация использования данного топоса. Он все более и более ассоциируется для законодателя и в западной, и в восточной части бывшей единой империи с образом грабителей и убийц, чьи деяния требуют формирования системы защиты личности и имущества подданных королей. Тем самым политико-правовое пространство превращается в некую среду, которая подпитывает и поддерживает процесс формирования негативного образа «норманна» в историко-церковной литературе разных жанров, от анналов до gesta.

     Таким образом, в течение IX-X вв.процесс складывания образа «норманна» прошел три этапа, от этапа «данов» и сдержанного, государственного подхода к «норманнской проблеме» через этап смешанного использования обоих понятий, что в реальной действительности было связано с изменением характера самих вторжений в пределы каролингских земель и сменой лидеров этих вторжений, до этапа монопольного использования понятия «норманн» при сложении основных характеристик этого образа, придававших ему черты некоей особости, специфичности, уникальности, в совокупности составлявших понятие Normannitas. Но эта Normannitas была своя специфичность. Она заключалась в том, что на протяжении вышеназванных веков, а точнее, к началу истории первого «норманнского» княжества в низовьях Сены, свершился процесс формирования каролингского видения «норманнской проблемы» и роли «норманнов» в истории их государств

     Раздел 1.3 «Историография на переломе: от «норманнов» к Нормандии» посвящен анализу сочинений ведущих представителей Реймской школы историописания Х века, Флодоарда и Рихера. Оба эти автора, обращаясь к современным им событиям, безусловно, не могли обойти молчанием те факты, которые касались роли «норманнов» в тогдашней политической жизни. При этом им приходилось считаться с уже существовавшим «герцогством» Нормандия, возникшим в низовьях Сены в начале Х века. Поэтому их восприятие «норманнов» носило уже не только характер стереотипа, сложившегося в предшествующую эпоху, что по-прежнему чувствуется в их сочинениях, но и постепенно было вынуждено приспосабливаться к осознанию факта превращения «норманнов» и их вождей в неотъемлемую часть французского общества и французской политической элиты.

     Творчество Флодоарда, и прежде всего его «Анналы», можно рассматривать как своеобразную грань, некое переходное состояние в процессе осмысления места и роли «норманнов» в европейской истории. На страницах его сочинений можно заметить постепенное смягчение образа «норманна» по сравнению с представлениями авторов анналов. Все те эпитеты и дурные качества, которыми они наделяли «норманнов», в эпоху Флодоарда заметно утрачивают свою актуальность. «Норманн» как враг всего Отечества начинает постепенно замещаться образом «норманна» как врага или союзника определенного политического клана, участвующего в переделе власти и собственности на территории Западно-Франкского королевства.

     Сочинение младшего современника Флодоарда Рихера, хотя и оставшееся, судя по всему, недоступным тогдашней читающей публике, а возможно, и не предназначенное для нее, тем не менее можно считать своеобразным завершением переходного периода в развитии историографического феномена «норманнской проблемы». Прежде всего, оно может рассматриваться как своеобразное предбытие официальных хроник уже собственно нормандского времени. Безусловно, «норманнская проблема» для Рихера уже не выглядела чересчур важной и актуальной, она была всего лишь одним, и отнюдь не первостепенным, сюжетом в его повествовании. Но, хотел он того или нет, сознательно или без всякого умысла, Рихер фактически предвосхитил структуру изложения и даже в како-то мере целевые установки всех более поздних, официальных хроник, в которых описывалась история герцогства Нормандия с момента ее начала.

     Именно Рихер на страницах своего сочинения выстроил логическую цепь: варвары, язычники, пираты, враги христианской веры, грабители и убийцы  - Роллон, человек, перекинувший мостик между варварским Севером и христианским Западом – Вильгельм Длинный Меч, первый среди «норманнов» поистине христианский князь, претерпевший мученическую смерть от другого христианского князя – Ришар I, изящный молодой человек, сподвижник западно-франкского короля Людовика IV, оказавшийся выше клятвопреступлений и предательства, совершенных некими анонимными «норманнами». В силу этого Рихера, даже в большей степени, чем Флодоарда, можно считать предтечей пронормандской версии в историографии, целью которой в XI-ХII    вв. станет возвеличивание Нормандии и ее князей.

     Но не только реймские историки внесли свою лепту в начало формирования пронорманнской историографической версии. В середине Х в. неизвестным автором было создано первое сочинение о «норманнах», написанное исключительно с норманнских позиций. Речь идет о Planctus (траурной поэме) на смерть нормандского «князя» Вильгельма Длинный Меч, в которой неизвестный автор задает основные целевые установки и моделирует каноны, согласно которым должны были изображаться в глазах современников и потомков нормандские князья.  Эти каноны разительно отличались от предшествующих, бытовавших как среди профессиональных историков, так и среди тогдашних обывателей. На смену «норманну-варвару» должен был прийти «норманн-христианин», чья вера в Господа и следование Его заветам позволят изменить человеческую природу первых нормандских князей и даруют силы для создания сильного и процветающего княжества.

     В главе 2 «Становление официальной историографии Нормандии как условие самоидентификации «норманна» в политической культуре посткаролингской эпохи» рассматривается творчество ведущих историков, заслуга которых состоит в формировании совершенно нового образа «норманна», который не только отвечал политическим амбициям герцогской семьи, но и свидетельствовал о формировании абсолютно нового понимания Normannitas их современниками.

     Раздел 2.1 «Дудо Сен-Кантенский – первый историк Нормандии» посвящен исследованию творческого наследия первого официального историографа княжеской династии Роллонидов. В современной историографии высказывается мнение о том, что сочинение Дудо представляет собой стремление автора не столько передать собственные чувства, сколько сформировать у читающей публики представление о норманнах как некой этнической группе, обладающей собственной, уникальной normannitas. Так, К.Поттс утверждает, что сочинение Дудо следует рассматривать как своеобразное преломление, через ученого, но ненормандского происхождения, клирика, конфликта нормандской идентичности: с одной стороны, боязни норманнов и их государей оказаться неспособными интегрироваться во франкский мир, а, с другой, страхом потерять свое своеобразие в процессе этой интеграции . Это мнение К.Поттс вызывает весьма большой скепсис со стороны Э.Кристиансена, считавшего, что сочинение Дудо раскрывает прежде всего психологию и внутренний мир самого автора, а не какой-то эфемерный кризис нормандской идентичности . Однако, по нашему мнению, и сам текст, и его последующая историческая и литературная судьба свидетельствуют в пользу мнения К.Поттс.

Для достижения поставленной перед собой цели прославления герцогской семьи  Дудо использовал всю свою эрудицию, которая позволила ему создать внешне правдоподобную героическую версию событий от истоков экспансии норманнов до момента окончательного оформления герцогства Нормандия как неотъемлемого элемента французского политического сообщества рубежа Х – XI столетий, версию, в обосновании которой использовалась комбинация античных, раннехристианских, франкских и скандинавских элементов. Его идеализация первых нормандских князей была одновременно и наивной, и убедительной, что фактически на 800 лет предопределило отношение потомков к сочинению Дудо. Его стиль и манера изложения событий ранней нормандской истории предопределили совершенно новый жанр нормандского историописания, обеспечив мифическую, тематическую и повествовательную структуру для всех последующих нормандских историков, от Гильома Жюмьежского в середине ХI века до стихотворных сочинений Васа и Бенуа де Сент-Мора в конце  XII столетия.

Первая книга сочинения Дудо представляет собой весьма красочное подтверждение тех качеств, которые толкали норманнов совершать свои злодеяния на территории Франкии в IX – начале X веков и описание которых доминировали на страницах франкских исторических сочинений того времени, особенно анналов. Однако, для будущей нормандской историографии значение этой первой книги Дудо заключается в том, что, соединив троянский миф с реально существующими данами, он фактически заложил основы «датской версии» происхождения Нормандии и ее первого государя, Роллона, версии, которая в течение столетий стала принимать все более и более устойчивый характер. Дудо стремится сформировать у читателя такой образ первого князя Нормандии, который как в миниатюре повторяет общий замысел его работы: от варвара к христианину, от вождя к «герцогу», от разбойника и пирата к созидателю новой родины «данов».

В целом, Дудо выполнил поставленную перед ним задачу: норманны прошли свой круг земной от варваров – язычников до христиан, верных сынов и дочерей католической церкви. Теперь можно забыть о временах грабежей и насилий, связанных с именем «норманны». Один историографический стереотип начинает вытесняться другим, построенным на совершенно иных основаниях и преследующим совершенно иные цели, где главная заключалась в обеливании самой княжеской династии и ее ближайших сподвижников. «Норманн» начинает превращаться в «нормандца», «герцоги пиратов» в князей христианского королевства, а каролингское Руанское графство во французское герцогство Нормандия.

Определяющую роль в этом взгляде на природу «норманнской проблемы» для Дудо сыграла агиографическая литература. Он внес в создаваемый им историографический образ нормандского общества четыре основных положения, позаимствованных из духовной сферы.

Первое – это слияние мира светского, земного, с миром духовным, небесным, их единение в общину благочестивых, как живущих, так и вознесшихся на небо. В результате главные действующие герои Дудо, Роллон, Вильгельм и Ришар, наделяются им чертами, которые присущи святым католической церкви, таким как Квентин, Ламберт, Элигий и даже Герман.

Второе – это идея предопределения, вытекающая как раз из приобщенности нормандских князей к образу жизни святых. Следовательно, все их поступки есть ничто иное, как исполнение Божественной воли.

Третье – ключевым понятием, определяющим качество поступков нормандских властителей, становится понятие «добродетель». Они правят достойно, а, следовательно, добродетельно; их деяния обретают славу, а слава всегда равна добродетели; добродетель является той дорогой, которая приведет их на небеса; наконец, добродетель осеняет своим могуществом саму землю, которая ныне зовется Нормандией.

Четвертое – ликование, ибо добродетель заслуживает награды, которая должна быть дана не только на небе, но и на земле

В целом, значение сочинения Дудо с точки зрения формирования норманнского историографического мифа заключается в том, что он первым среди профессиональных историков попытался кардинально изменить представления о норманнах, придать им, так сказать, цивилизованный характер. Сочинение Дудо стало подлинным началом официальной версии норманнской / нормандской истории, версии, которая вскоре начинает приобретать характер идеологического клише. Дудо создал историю, которая должна была сформировать идеологию, а идеология начинает диктовать свои условия истории. Период «зоны контактов» и в реальной политической практике, и в историографическом ее сопровождении закончился, наступило время «контактной зоны», в рамках которой главной задачей историков становится обоснование претензий нормандских князей на особую роль в истории не только Франции, но и всей Европы, от Средиземного моря до Северного и Балтийского морей.

Раздел 2.2 «Деяния нормандских герцогов» Гильома Жюмьежского – «живой» текст и реальная история нормандского княжеского дома» связан с именем историка, чье сочинение фактически завершило процесс оформления официальной версии образа «норманна». Если творчество Дудо Сен-Кантенского было связано с литературной традицией кафедральных школ Северной Франции и Лотарингии, то Гильом  стал первым подлинно нормандским историком, воспитанным в духе литературных новаций, возникших на территории самого герцогства. Его жизнь и творчество неразрывно связаны с одним из наиболее знаменитых и пользовавшихся постоянным покровительством со стороны княжеской семьи аббатством – Жюмьеж.

Обратившись к ранней истории Нормандии, Гильом Жюмьежский  предпринял попытку самостоятельного осмысления этого периода истории нормандского княжества. В качестве первоисточника он обратился к сочинению Дудо, которое стало для него не только хранилищем исторических фактов но и литературной моделью для их изложения. У Дудо он позаимствовал идею структурировать свое сочинение по отдельным книгам, в которых излагаются деяния одного князя. Эти книги разбиты на отдельные главы, в каждой  из которых, как правило, описывается какое-то одно событие, например, битва, осада замка или основание монастыря. Еще одной стилистической особенностью сочинения Гильома  является его стремление придать каждой отдельной главе характер завершенного целого. Однако Гильома нельзя считать простым копиистом сочинения Дудо, который просто напросто сократил текст сен-кантенского каноника, переписал оставшуюся часть и добавил в нее некоторую толику новой информации. Вне всякого сомнения, Гильом Жюмьежский был оригинальным автором, оригинальным даже в той части своего сочинения, которая испытала на себе определенное влияние сочинения его предшественника. Труд Гильома был новым шагом в процессе становления официальной историографической версии истории Нормандии и ее правителей.                                                 

Прежде всего, Гильом Жюмьежский представляет читателям свою версию происхождения норманнов. Для этой цели он использует не только сочинение Дудо, но и более широко использует текст «Гетики» Иордана. Тем не менее, в первой части своего сочинения Гильом  придерживался официальной версии, определявшей место и роль норманнов в истории франкских земель до принятия ими христианства при Роллоне как роль сугубо отрицательную, исполненную коварными язычниками. Каких-либо положительных качеств, которые могли бы быть присущи норманнам, он не называет, а его лексический запас, используемый для описания их деяний, практически не отличается от запаса анналистов, которые были современниками описываемым ими событий.

Однако, когда речь заходит о первых нормандских князьях, представления Гильома коренным образом меняются.. Задача, стоящая перед Гильомом, совершенно иная. Вместо изложения процесса превращения языческих вождей в христианских князей, что было главным для Дудо, теперь, когда нормандский герцог стал помазанником Божиим, королем Англии, языческое прошлое его предков должно быть забыто. А если избежать этого нельзя, то такое прошлое должно быть сведено к минимуму, а нехристианские деяния норманнов и их вождей не должны бросать тень на династию, добившуюся самых вершин политической власти в христианском мире.

Именно поэтому события, которые столь красочно описывает Дудо и которые связаны с душевными метаниями Роллона, официальный историограф нормандских герцогов просто исключает из своего повествования, значительно урезав в этой части использовавшееся в качестве основы сочинение сен-кантенского каноника. В результате, те деяния, которые Дудо приписывал Роллону, Гильом атрибутирует норманнам в целом, представляя их в качестве безликой массы.

Касаясь деяний Вильгельма Длинный Меч, Гильом впервые в своем сочинении дает портретную характеристику сына Роллона. Эта характеристика должна была прежде всего подчеркнуть незаурядность этого человека, ибо именно она в дальнейшем фактически превратила его в божьего человека и истинного страдальца за христианскую веру. С другой стороны, такая характеристика лишний раз подчеркивала «качество» нормандских герцогов из династии Роллонидов, для которых мудрое управление своими подданными было врожденным свойством характера.

Такая посылка фактически задает тон всего дальнейшего изложения материала, связанного с правлением Вильгельма. Вероятно, это было сделано Гильомом сознательно, чтобы окончательно отделить историю языческих норманнов и даже первого герцога Роллона, еще принадлежавшего к двум духовным мирам, от истории подлинно христианской, в которой новый герцог уже выступает в качестве жесткого оппонента этому языческому прошлому.

Таким образом, в общей концепции нормандской истории Гильома Жюмьежского роль Вильгельма Длинный Меч сохранена в том виде, как она уже была сформулирована Дудо Сен-Кантенским. Он, по сути дела, завершающее звено в эволюции нормандского правящего дома от языческой Скандинавии к христианской Нормандии и звено ключевое. Значимость Вильгельма заключается прежде всего в том, что своей трагической гибелью он не только окончательно ввел нормандских правителей в своеобразный клуб франкской аристократии, но и стал своеобразным символом, к которому должен стремиться каждый христианский монарх. Святость предка укрепляла, таким образом, притязания современника и заказчика сочинения Гильома Вильгельма Завоевателя на легитимность его собственных политических амбиций в Европе XI века.

Образ Ришара, внука Роллона, занимает свое собственное место в череде нормандских герцогов, описание жизни и деяний которых соответствует основной цели, поставленной перед Гильомом Жюмьежским его патроном. Он – Третий в процессе оформления образа нормандского правителя, его функциональная задача заключена в слиянии воедино мужественности его деда и набожности его отца. Именно через это слияние внук приобретает мудрость правителя, которая не просто ставит его потомков вровень с королевскими домами, но позволяет одному из них, Вильгельму II, самому увенчать свое чело одной из древнейших корон Европы, короной англосаксонских королей и положить начало новому, Англо-нормандскому королевству.

Раздел 2.3 «Ордерик Виталис и Роберт де Ториньи: завершающий этап складывания образа «норманна» как части исторической памяти gens Normannorum» связан с именами авторов, поставивших последнюю точку на долгом пути формирования представлений «норманнов» и о самих себе, и о своем месте в семье тогдашних народов и государств. Наибольшую лепту в решение этой сложной задачи внес нормандский монах Ордерик Виталис. Приступив к работе над текстом сочинения Гильома Жюмьежского, Ордерик внес ряд существенных корректив и дополнений во весь текст сочинения жюмьежского монаха, но при этом исключил некоторые пассажи и, самое главное, существенно изменил авторский стиль своего предшественника, придав ему большую изысканность. Однако все эти изменения не повлияли на структуру сочинения Гильома, которую Ордерик сохранил в неприкосновенности.

Однако, в отличие от Гильома, для Ордерика события, связанные с Роллоном уже не представляли особого значения в общей канве исторического процесса становления герцогства Нормандия. Те небольшие уточнения, которые он сделал в этой части «Гесты», не носили какого-либо принципиального значения и в целом не меняли сложившиеся исторические представления о той эпохе. Такая авторская позиция Ордерика лишь подтверждает факт того, что к началу XII века в нормандской историографии образ Роллона приобрел вполне устоявшийся, можно даже сказать канонический характер.

Что касается образа сына Роллона, Вильгельма Длинный Меч, то он вообще остается у Ордерика не затронутым никакими исправлениями и добавлениями. Вероятно, трагическая судьба второго нормандского герцога воспринималась и спустя сто семьдесят лет точно так же, как и во времена  самого Гильома Жюмьежского в середине XI века, когда он описывал события середины Х века, опираясь на текст знаменитого нормандского «Planctus» и сочинение Дудо. Лишь один момент свидетельствовал о некотором снижении жанра в описании первых нормандских герцогов. Так, если Гильом Жюмьежский, перечисляя качества характера Вильгельма Длинный Меч, использовал превосходную степень, то у Ордерика эти же качества предстают уже в более спокойных и сдержанных тонах.

Несколько большее внимание Ордерик уделил описанию правления внука Роллона герцога Ришара I, хотя и здесь основным источником для Ордерика остается текст Дудо, который он использует для внесения лишь некоторых уточнений в историю Ришара.

В целом, представления Ордерика о ранней истории Нормандии и ее герцогах в том виде, в котором он изложил ее, переписывая оригинальный текст «Гесты» Гильома Жюмьежского, мало чем отличались от первоисточника. Те немногие интерполяции, которые он внес в этот текст, практически не изменили уже устоявшегося историографического образа ранней нормандской истории, наоборот, они только дополняли его, особенно в части «датского происхождения» Роллонидов. Новым было лишь то, что Ордерик как автор и историк как бы стремится подчеркнуть свою нейтральность в изложении материала, смягчая восторженность Гильома в описании личных качеств нормандских герцогов и одновременно подчеркивая свою личную обособленность от излагаемых событий и даже самих этих герцогов.

Другой автор, Роберт де Ториньи, при работе над текстом Гильома Жюмьежского, судя по всему, использовал в качестве основы текст «Гесты» с теми исправлениями, которые были внесены в него Ордериком Виталисом. Он практически в целостности сохранил текст Ордерика, лишь дополнив его последней книгой, посвященной личности и деяниям короля Генриха I. Кроме того, Роберт был знаком с сочинением Дудо Сен-Кантенского, откуда он использовал достаточно большие куски текста. Роберт не объясняет, почему у него вновь проснулся интерес к сочинению сен-кантенского каноника, поэтому можно согласиться с мнением Э.ван Хутс, которая объясняет это стремлением Роберта как можно полнее изложить события прошлого, не слишком задумываясь о подлинности его первоисточников. Но даже если это так, тем не менее, нельзя обвинять Роберта в преднамеренном искажении фактов начальной истории герцогства Нормандия, поскольку многие факты, вероятно, уже были искажены до него, особенно Дудо. Но, с другой стороны, столь же неправомерны были бы обвинения Роберта в его неразборчивости как профессионального историка. Наоборот, дополняя и исправляя текст Гильома Жюмьежского в интерпретации Ордерика Виталиса и совмещая его с текстом Дудо Сен-Кантенского, Роберт де Ториньи фактически завершает затянувшийся почти на два столетия процесс оформления канонической историографической версии ранней нормандской истории, имевшей, вне всякого сомнения, официальный характер.

Заслуга Роберта де Ториньи заключается в том, что он фактически вернул читателям Роллона как фигуру противоречивую, метущуюся от язычества к принятию истинной веры, но делающего это постепенно, шаг за шагом. Именно такое постепенное осознание истинных человеческих ценностей, по мнению Роберта, постепенно вылепливает из языческого вождя мудрого законодателя, правителя, воина, пекущегося прежде всего о благе своих подданных, причем не зависимо от их этнического происхождения и социального статуса. Такой образ Роллона, безусловно, отличался и от представлений о нем Гильома Жюмьежского, и даже Ордерика Виталиса. Но реабилитация Роллона, вероятно, была крайне важна для современников Роберта и прежде всего для короля Генриха I, последнего, как оказалось, прямого потомка Роллона по мужской линии. Мудрость и этническая толерантность Роллона оказались весьма созвучными той политике, которую декларировал и пытался проводить на практике англо-нормандский король, получивший уже от современников прозвище Боклерк.

Творчество Роберта де Ториньи можно рассматривать как своеобразное завершение долгого процесса становления историографического образа «норманна» и «Нормандии» в средневековой исторической литературе. Начав свою работу историка с редакции и интерполяций в текст сочинения своих предшественников, посвященного истории становления княжеского дома Роллонидов, который к его времени достиг апогея своей власти, получив корону Английского королевства, он завершил ее созданием одной из первых в западной средневековой исторической мысли «Всемирной хроники», где место и роль Роллонидов, особенно в начальный период существования этого княжеского дома было заметно сокращено. Тем не менее, подобная трансформация лишь укрепила сложившийся к концу XII века стереотип представлений о «норманнах» и «Нормандии» как имеющих датские корни. Но в то же время она фактически стала точкой отсчета в исчезновении со страниц всех последующих исторических сочинений, так или иначе затрагивавших эпоху «норманнов» и их столкновений с христианским миром, того накала страстей и взаимного неприятия с обеих сторон, которыми были проникнуты сочинения авторов раннесредневековой эпохи. Противостояние «мы – они», в котором главную роль играло противостояние «христианин – варвар», либо сильно сглаживается, либо вообще, как это в итоге и произошло у Роберта де Ториньи, исчезает. 

Творчество Роберта де Ториньи, посвященное ранней истории «норманнов» и их потомков, явно засвидетельствовало факт угасания того накала страстей, ранее бушевавших вокруг их деяний, которые столь красочно излагали историки более ранних поколений. Читателю эпохи Роберта де Ториньи эти норманны представлялись седой историей, которую нужно знать, сведения из которой можно использовать и в современных политических интересах, но которые в целом потеряли свою актуальность в условиях новых политических реалий, когда Нормандское герцогство уже полностью утратило свою самостоятельную политическую роль.Все это, без сомнения, специфически сказалось даже на структуре самих сочинений Роберта де Ториньи. Если его первый исторический опыт, который представлял собой продолжение истории нормандских герцогов в рамках текста «Гесты», начатой Гильомом Жюмьежским и продолженным Ордериком Виталисом, и традиционно сохранял вид биографического жанра, где вся история распадается на последовательную смену деяний следующих друг за другом герцогов и первых англо-нормандских королей, то его попытка создать всемирную хронику, покинув поле «местной истории», фактически этот ранний биографический жанр историописания похоронила, аккумулировав в одном тексте деяния многих участников событий без какого-либо особого стремления предоставить кому-либо из них приоритетное значение в строительстве единого здания истории.

     Глава 3 «Каролингская и посткаролингская историография «норманнской проблемы» и новый взгляд на политическую историю конца VIII – начала Х века» представляет собой попытку соединить воедино каролингские источники с их версией места и роли «норманнов» с новым прочтением политической истории Франкской империи периода ее расцвета и начала заката.

     Раздел 3.1 «Датский вопрос» во внешней политике Карла Великого» посвящен сюжетам, связанным с историей взаимоотношений первого франкского императора со скандинавским миром через призму источников, авторы которых лишь делали первые шаги по пути формирования представлений о «норманнах» во франкской среде.   

Длительное царствование Карла Великого было тем периодом в истории Франкского государства, когда и ему самому, и жителям его обширной империи впервые пришлось столкнуться с так называемой «норманнской проблемой». Но это был лишь пролог того общеевропейского явления, за которым в исторической памяти европейских народов закрепилось понятие «эпоха викингов». Для Франкской империи на рубеже VIII – IX вв., однако, это означало всего лишь выявление наиболее уязвимых и одновременно привлекательных частей страны, а именно Фризии и ютландской сухопутной границы. Но масштабность фигуры императора Карла как политика и дипломата заключалась в том, что он сумел понять нараставшую скандинавскую угрозу и предпринял весьма энергичные меры для её предотвращения. Созданные им флот и система береговой охраны, а также активная политика сдерживания данов в Ютландии позволили ему предотвратить какое – либо более или менее широкомасштабное вторжение норманнов во Франкию. Заслугой Карла Великого также можно считать выработку основных способов и средств общения со скандинавским миром: от развития переговорного процесса и заключения мирных договоров до пресечения военными методами любых попыток вторжения норманнов на территорию империи.

Следует подчеркнуть тот факт, что взаимоотношения между Франкской империей и датскими конунгами не выходили за рамки существовавших в то время межгосударственных отношений. Более того, в отличие от взаимоотношений Карла Великого со славянским миром, они носили сугубо равноправный характер, о чем свидетельствует весьма показательный факт. Все договора между Карлом Великим и данами, заключавшиеся в период с 800 по 813 год, были исключительно договорами мира ( pax ), и именно как таковые фиксировались официальной каролингской историографией. Это резко контрастирует со способами урегулирования отношений со славянскими князьями в этом же полабо – прибалтийском регионе. С другой стороны, нападения данов на франкские территории мало чем отличались от пограничных стычек и конфликтов, характерных для всех рубежей огромной империи. Ввиду этого, вряд ли можно согласиться с мнением, до сих пор бытующим в историографии «норманнской проблемы», в том числе и отечественной, что взаимоотношения империи и скандинавского мира в это время укладываются в понятие «эпоха викингов». Еще единая и относительно централизованная Франкская империя была вполне в состоянии сохранить целостность своей территории и противостоять любым попыткам вторжения извне, в том числе и со стороны скандинавских народов.

С другой стороны, нельзя преувеличивать активность норманнов на франкском направлении. Сами источники, прежде всего франкского происхождения, свидетельствуют о том, что основными участниками общения франкского и скандинавского миров были исключительно даны. Что же касается норвежцев, а тем более шведов, то они оставались вне сферы политического интереса франкской короны, хотя некая сумма представлений о них уже имелась, и именно они, особенно норвежцы, вполне могли выступать под обобщенным понятием «норманны». Безусловно, исключить единичные факты появления норвежских кораблей у побережья империи нельзя, но сейчас реальной угрозы империи они еще не представляли.   

Более существенным для будущего общения империи со скандинавами было появление такой категории конунгов, в том числе и в датских землях, которые в силу внутренних политических неурядиц оказывались изгнанными с родины и фактически исключались из существовавшего тогда межгосударственного политико – правового пространства. Именно эти конунги, обладавшие весьма весомыми аргументами в виде военных кораблей и собственных дружин, потенциально превращались в ту категорию людей, для которых поиск новых территорий для поселения становился насущной задачей. Все это в дальнейшем должно было крайне усложнить и осложнить отношения между наследниками Карла Великого и скандинавским миром, поскольку перед первыми теперь вставала задача выстраивать свои отношения с норманнами одновременно на двух уровнях: публично-правовом, межгосударственном, и частно-правовом, межличностном.

В разделе 3.2 «Людовик Благочестивый и норманны: проблемы взаимоотношений» рассматривается место и роль «норманнов» в условиях втягивания империи в полосу затяжного внутриполитического кризиса, совпавшего с аналогичными процессами, протекавшими в датском обществе.

В целом, на протяжении всего периода правления императора Людовика Благочестивого его отношения с норманнским миром оставались весьма интенсивными и по сути дела представляли собой продолжение политики его отца, императора Карла Великого. Их суть сводилась к сохранению относительно добрососедских отношений со скандинавским миром и недопущению серьезных проблем на франко-датских рубежах. Хотя иногда это не удавалось в полном объеме, и даны наносили чувствительные удары по франкским территориям, в целом политика Людовика может быть оценена как вполне результативная, причем эти отношения строились исключительно на государственном уровне. Поэтому вряд ли можно согласиться с бытующим до сих пор в историографии мнением и о слабости императора Людовика Благочестивого как дипломата и воина, и о его неспособности противостоять норманнским вторжениям, которые якобы с 820-х гг. начинают приобретать неконтролируемый характер. Наоборот, его отношения с датскими конунгами мало отличались от отношений с другими европейскими государями, и в этих отношениях можно увидеть обоюдный интерес обеих сторон. Норманнская экспансия и грабительские нападения викингов на территорию Франкской империи в первые четыре десятилетия IX века оказываются всего лишь мифом, созданным последующей историографией, мифом, который требует серьезной корректировки в наших представлениях об отношениях тогдашнего каролингского общества со скандинавскими народами.

     Раздел 3.3. «От Франкской империи к Западно-Франкскому королевству: Карл Лысый и норманнская проблема» связан с анализом совершенно новой геополитической ситуации, сложившейся на территории прежде единой Империи.

  В условиях все более нараставших тенденций к политической дезинтеграции «норманнская проблема» все более переходила в разряд государственной проблемы, требовавшей очень часто незамедлительного решения. В этом плане Карл Лысый проявил себя как незаурядный политик и дипломат. Именно в годы его правления западно-франкской монархии удалось выработать наиболее действенный, и, вероятно в тех условиях адекватный, способ противостояния норманнским нападениям. Это были так называемые «датские деньги», денежные и натуральные экстраординарные поборы, собиравшиеся к концу царствования Карла практически со всех подданных короля. Именно эти поборы, несмотря на крайне негативное отношение к ним франкского общества, и особенно духовенства, позволяли короне добиваться определенных передышек для консолидации усилий в организации обороны страны.

Вторым важным инструментом дипломатии Карла Лысого стало заключение так называемых «полевых миров» с вождями норманнских отрядов, которые постепенно начинали формировать в западной части христианского мира единое политико – правовое пространство.

Наконец, важным способом социализации норманнов во франкское общество при Карле Лысом становится христианизация части участников норманнской экспансии. При этом неофиты не только получали от короля – императора богатые дары в виде движимого имущества, но и, возможно, в виде земельных пожалований.

 Однако все это отнюдь не означало установление добрососедских отношений с людьми, которые появлялись с Севера и для которых открытый грабеж оставался главным способом получения богатства. Более того, именно в период правления Карла Лысого произошел качественно новый сдвиг в норманнской экспансии: норманны не только грабят аббатства, города и села, но и ищут возможность осесть на некоей территории, которая могла бы стать для них новой родиной. На политической карте Западно-Франкского королевства таких вероятных мест скандинавской колонизации к последней четверти IX века появляется три: устье Шельды, устье Сены и устье Луары. Три потенциальные «Нормандии», каждая из которых могла стать в дальнейшем знаменитым Нормандским княжеством. Однако их судьба связана уже с другой эпохой, эпохой начавшейся дисперсии политической власти на территории Западно-Франкского королевства, повлекшей за собой особый этап «княжеской истории» страны.

В разделе 3.4 «Норманнский фактор» во внутриполитической борьбе в Западно-Франкском королевстве в последней четверти IX века» рассматривается дальнейшее дробление как самой «норманнской проблемы» в условиях нараставших процессов распада теперь уже Западно-Франкского королевства, так и нарастание агрессивности со стороны историков того времени, придававших образу «норманна» все более одиозный, отрицательный характер. 

 Наступал новый, Х век, в котором каждый из магнатов, как, в прочем, и сам король Карл Простоватый, должны были решать норманнскую проблему самостоятельно, учитывая тот факт, что сама эта проблема качественно менялась: на смену грабежам и разбоям, характерным для отношений между скандинавским миром и каролингским обществом с 40-х гг. IX века, приходит стремление норманнов прочно осесть на части каролингских территорий, начав планомерный процесс их колонизации.

     В Заключении подводятся итоги исследования. Норманны, появившиеся на границах Франкской империи на рубеже VIII – IX вв. и объединившие во второй половине XI века в  единое целое две культуры, франкскую континентальную и островную англосаксонскую, оставили глубокий и неизгладимую память в истории средневековой европейской цивилизации.

 Однако, для того, чтобы зафиксировать эту память, одних устных преданий было недостаточно, и функцию ее сохранения и донесения до последующих поколений берет на себя текст, однажды зафиксированный на пергамене и растиражированный переписчиками. Этот текст в тогдашнюю эпоху мог обрести по преимуществу характер текста исторического. Так инструментом исторической памяти становится исторический текст. Так начинает формироваться историографический образ «норманна», который зачастую получает политическую ангажированность, а, значит, не всегда имеет истинный характер.

 Но этот образ, формировавшийся в иноэтнической среде, в условиях столкновения и взаимодействия разных культур и мировоззрений, оказывается теснейшим образом связанным с некоей территорией, в границах которой этот синтез осуществлялся. Смена территории влекла за собой изменение, а иногда и качественную трансформацию самого образа «норманна». Этот процесс прошел несколько этапов, каждый из которых был связан с определенной группой исторических текстов, фиксировавших изменение этого образа в связи с общим изменением внутри- и внешнеполитической среды существования норманнов и как акторов международных отношений, и как историко-литературных героев.

 Первый этап охватывал период первых контактов, имевших место между Франкской империей Карла Великого и Людовика Благочестивого. Для этого периода было характерно существование исторических и литературных сочинений самого разного жанра, но всех их объединяло одно – крайне спокойное и сдержанное отношение к «норманнской проблеме», которая не была столь болезненной для первых двух франкских императоров, как иногда было принято считать. Для официальной и полуофициальной каролингской историографии этого времени, представленной как анналами, так и авторскими сочинениями, была характерна одна объединяющая черта. Они знают и фиксируют отношения, достаточно интенсивные и весьма разные по своему характеру, не с абстрактными «норманнами», а с вполне конкретными «данами». Образ последних, сложившийся в историографии к концу первого этапа, был образом весьма сдержанным, не обладающим какими-либо крайними в своей отрицательности чертами и не выходящим за рамки тех представлений и мнений, которые существовали во франкском обществе по отношению к не-франкам, жившим по другую сторону границ империи. Что же касается понятия «норманн», то он встречается на страницах сочинений этого периода крайне редко и зачастую является результатом интерполяций и редакций более поздних переписчиков тех или иных рукописей.

   Второй этап связан с политическими событиями, которые имели место в пределах Западно-Франкского королевства. Территория сузилась, а оба понятия становятся все более и более размытыми.  Монополистами истории становятся анналы, но анналы, жестко привязанные к конкретной территории королевства, анналы, авторы которых, как правило, мало интересовались тем, что происходило в бывших частях некогда единого государства. Границы с датскими землями отодвигаются, и пограничные конфликты теряют для западно-франкских королей и их историографов всякую актуальность. В итоге можно наблюдать постепенное исчезновение со страниц исторических сочинений самого понятия «даны». Но рядом наблюдается обратная картина: понятие «норманны» к рубежу IХ – Х вв. обретает характер монополиста. Но этот монополист намного более агрессивен и неприятен для франкского общества, в том числе и в реальной политике. В результате, в течение непродолжительного времени на страницах анналов происходит сложение именно того образа «норманна», который мы можем достаточно легко обнаружить на страницах научной, научно-популярной и, особенно, художественной литературы нашего времени. Однако этот образ имел еще одну весьма специфическую особенность, которая как-то уходила на задний план. Для западно-франкской историографии «норманн» был не столько этнонимом, обозначавшим выходцев из норвежских земель, сколько понятием собирательным и универсальным, охватывающим всю совокупность скандинавов, прибывавших на территорию королевства уже не только из разных районов Скандинавии, но и с территорий, которые уже подвергались скандинавской колонизации. 

Следующий этап исторического и историографического становления образа «норманна» связан с Х веком, когда территория контактов суживается до еще более незначительных размеров. Однако это сужение не означало исчезновение понятия «норманн». Наоборот, появление в начале Х века Нормандского княжества в пределах Западно-Франкского королевства означало дальнейшее развитие этого образа и самого понятия. Зона контактов начинает превращаться в контактную зону, которая объективно ставила вопрос о новой идентификации «норманнов», оказавшихся в ее пределах. Перед ними и их вождями встает жизненно важная необходимость зафиксировать свое право на самостоятельное существование во враждебном окружении. У них нет еще собственных официальных историографов, но некоторые авторы уже не могут обойти стороной факт изменения политической и этнической карты Франкии. Историография приобретает двойственный характер, присущий любой переходной эпохе. С одной стороны, образ «норманна» начинает утрачивать свою скандинавскую географию и идентифицироваться по преимуществу с территорией Нормандии. Становление первой нормандской княжеской династии приводит к частичной персонификации образа, что реализуется в развитии элементов биографического жанра историописания. С другой стороны, память о «дурном качестве» образа «норманна» продолжает сохраняться, тиражироваться и укрепляться, обретая второе дыхание. Однако, именно этот этап стал тем подготовительным периодом, когда к герцогам Нормандии приходит осознание насущной необходимости приступить к качественной ломке сложившегося историко-политического образа.

 Наступает четвертый этап, охватывающий период 10 – 70-х гг. XI века. Завершается превращение Нормандии в территорию, которую вполне можно рассматривать как контактную зону, в рамках которой фактически завершается процесс микроэтногенеза, построенного на процессе амальгамизации двух этнических компонентов: франкского и скандинавского. Нормандия обретает собственное этно-политическое лицо, и теперь требуется, чтобы это лицо не выглядело ужасным или уродливым. И вновь на помощь в решении этой проблемы приходят историки. Эти шесть десятилетий – период расцвета нормандской историографии, которая фактически обслуживает интересы правящей династии. Династия не может быть безличной, и историография приобретает биографический характер. Сама история воплощается в деяниях герцогов, а фиксируется на страницах «Гест», которые не просто реабилитируют образ «норманна», но придают ему героический характер, воплощением которого является Normannitas, сплачивающая в единое целое как жителей самой Нормандии, так и тех, кто был вынужден покинуть ее в силу разных причин и осел на обширном пространстве Европы, от Византийской империи и Южной Италии до Британских островов.

Наконец, последний, завершающий этап в становлении образа «норманна» связан с периодом, когда Нормандия стала частью универсального Англо-нормандского королевства. Однако в этом единении Нормандия постепенно утрачивает какую-либо самостоятельность, а образ «норманна» начинает приобретать характер стереотипа. Скандинавское прошлое становится всего лишь элементом исторической памяти, причем элементом весьма искаженным как в результате объективных причин функционирования человеческой памяти, так и субъективных, после неоднократных препарирований предыдущими историками. Это прошлое утрачивает свою актуальность, ибо оно никак не связано с реальной внешнеполитической практикой королей как из нормандской династии, так и династии Плантагенетов. Образ «норманна» окончательно сливается с образом «нормандца», и более того, последний даже начинает поглощаться более универсальным образом «франка» новой генерации. Процесс селекции исторических фактов к 70-м гг. XII века завершается, историко-политический стереотип приобретает устойчивое, даже классическое, очертание, а жизнь образа «норманна» начинает смещаться в область сугубо литературных сочинений.

  Однако история историографии образа «норманна» на этом не заканчивается. Он продолжает жить в последующие столетия, дожидаясь того часа, когда интерес к «норманнской проблеме» вновь выйдет за рамки чисто академического интереса.

Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях:

Монография

1. Якуб А.В. Образ «норманна» в западноевропейском обществе IX – XII вв.: Становление и развитие историографической традиции.   – Омск: Изд-во Омского ун-та, 2008. – 461 с.

Статьи, опубликованные в ведущих научных рецензируемых журналах, определенных ВАК

     2. Якуб А.В. «Нормандское завоевание» как составная часть политической культуры английского общества в прошлом и настоящем  // Личность. Культура. Общество. - Том VII. - Вып. 2(26). - 2005. – С.285-294 (10 с.).

3. Якуб А.В. «Историческая родина» как базис формирования авторитета политического лидера в раннефеодальную эпоху: Роллон, первый «герцог» Нормандии   // Личность. Культура. Общество. – Том VII. – Вып.4(28). – 2005. – С.293-303 (11 с.).

4. Якуб А.В. Отечественная историография о роли герцогства Нормандия в европейской истории X – XI вв.  // Вестник Томского государственного университета. – 2006. – Май. - № 70(II). – С.14-17 (4 с.).

5. Якуб А.В. Гильом Жюмьежский – историк ранней Нормандии   // Вестник Томского государственного университета. – 2006. – Декабрь. - № 124(II). – C.154-158 (5 c.).

6. Якуб А.В. Теган Трирский о внешней политике Людовика Благочестивого  // Вестник Томского государственного университета. – 2006. – Декабрь. – 124(II). – C.165-170 (6 c.).

7. Якуб А.В. «Малые анналы» как способ формирования образа «норманна» в раннесредневековой западноевропейской мысли  // Вестник Челябинского государственного университета. – 15(116). – История. – 2008. – Вып.24. – С.10-14 (5 с.).

8. Якуб А.В. «Ведастинские анналы» как завершающий этап складывания образа «норманна» в каролингской анналистике  // Вестник Челябинского государственного университета. – 18(119) – История. – 2008. – Вып.25. – С.21-27 (7 с.).

9. Якуб А.В. К вопросу о формировании стереотипа «норманна» ( на материалах «Анналов королевства франков»)   // Диалог со временем. – 2008. – Вып.24. – С.380-388 (9 с.).

Тезисы докладов и статьи по проблематике диссертации

10. Якуб А.В. Нормандское завоевание Англии и проблема сциентизации исторической науки в современной английской немарксистской медиевистике // Методологические и историографические вопросы исторической науки. – Томск: Изд-во Том. ун-та., 1992. – Вып.20. – С.32-40 (9 с.).

11. Якуб А.В. Проблема нормандского завоевания в английской исторической мысли XVII – начала ХХ вв.  // Исторический ежегодник. – 1996. – Омск: Изд-во Омск. ун-та, 1996. – С.74-81. (8 с.)

12. Якуб А.В. Англо-нормандский король XI – XII вв. в европейской исторической науке: новые подходы к изучению  // Проблемы историографии, источниковедения и исторического краеведения в вузовском курсе отечественной истории: Тезисы докладов и сообщений Третьей региональной научно-методической конференции. – Омск: Изд-во Омск. ун-та, 1997. – С.12-13 (2 с.).

13. Якуб А.В. Отечественная историография англо-нормандской Англии и современность  // Проблемы историографии, источниковедения и исторического краеведения в вузовском курсе отечественной истории: Тезисы докладов и сообщений Третьей региональной научно-методической конференции. – Омск: Изд-во Омск. ун-та, 1997. – С. 27-28 (2 с.)

14. Якуб А.В. Нарративные памятники XII века как источник по истории Англо-нормандского в период правления короля Стефана Блуаского: общая характеристика // Омские исторические чтения. 2003. – Омск: Изд-во Омск. ун-та, 2003. – С.198-208 (11 с.).

15. Якуб А.В. Евразия: политика сотрудничества и конфликты в период классического средневековья ( XI-XV вв.)  // Степной край Евразии: историко-культурные взаимодействия и современность: Международный Евразийский форум: Тезисы докладов и сообщений 3 научной конференции. Астана: Изд-во Евраз. ун-та, 2003. – С.40-41 (2 с.).

16.Якуб А.В. «Нормандское завоевание» как тип политического стереотипа в английском обществе  // Проблемы развития российской государственности. – М.;Омск: Изд-во «Вариант-Сибирь», 2003. – С.298-311 (13 с.).

17. Якуб А.В. Отечественная историография о норманнском факторе в политической истории средневековой Европы   // Проблемы историографии, источниковедения и исторического краеведения в вузовском курсе отечественной истории: Материалы V региональной научно-методической конференции. – Омск: Изд-во Омск. ун-та, 2004. – С.25-28 (4 с.).

18. Якуб А.В. Англосаксонская версия нормандского завоевания Англии 1066 года   // Сотрудничество Казахстана и России – залог создания ЕврАзЭс: Материалы Международной научной конференции, посвященной 10-летию инициативы Президента Республики Казахстан Н.А.Назарбаева о создании Евразийского союза и Году России в Казахстане. – Кокшетау: Изд-во Кокш. ун-та, 2004. – С.132-134 (3 с.).

19. Якуб А.В. Роль нарративных памятников в формировании авторитета политического лидера в раннефеодальную эпоху  // Степной край Евразии. Историко-культурные взаимодействия и современность: Тезисы докладов и сообщений IV Международной научной конференции, посвященной 170-летию со дня рождения Г.Н.Потанина и Ч.Ч.Валиханова. – Омск: Изд-во Омск. ун-та, 2005. – С.51-52 (2 с.).

20. Якуб А.В. «Датский вопрос» во внешней политике Карла Великого // Международные отношения: теория, история, практика. – Омск: Изд-во Омск. ун-та, 2005. – С.44-62 (19 с.).

21. Якуб А.В. политический стереотип как фактор стабильности общества   // Материалы XXXII  Международной конференции и дискуссионного научного клуба «Информационные технологии в науке, социологии, экономике и бизнесе». Осенняя сессия. Украина, Крым, Ялта-Гурзуф, 1-10 октября 2005 г.: Приложение к журналу «Открытое образование». – М.., 2005. – С.143-144 (2 с.).

22. Якуб А.В. Людовик Благочестивый и норманны: проблемы взаимоотношений  // Исторический ежегодник. 2005. – Омск: Изд-во Омск. ун-та, 2006. – С.40-57 (18 с.).

23. Якуб А.В. От Франкской империи к Западно-Франкскому королевству: Карл Лысый и норманнская проблема   // Исторический ежегодник. 2006. – Омск: Изд-во Омск.ун-та, 2007. – С.4-47 (44 с.).

24. Якуб А.В. «Контактная зона» как феномен взаимодействия этносов  // Степной край Евразии. Историко-культурные взаимодействия и современность: Тезисы докладов и сообщений V Международной научной конференции. – Омск: Изд-во Омск. ун-та – Караганда: Изд-во Кар. ун-та, 2007. – С.118-120 (3 с.).

25. Якуб А.В. «Жизнь Карла Великого» Эйнхарда: прошлое и настоящее внешней политики франкских императоров   // Мир историка: Историографический сборник. – Омск: Изд-во Омск. ун-та, 2007. – Вып.3. – С.64-73 (10 с.).

26. Якуб А.В. «Норманнский фактор» во внутриполитической борьбе в Западно-Франкском королевстве в последней четверти IX в.  // Исторический ежегодник. 2007. – Омск: Изд-во Омск.ун-та, 2008. – С.24-43 (20 с.).

Potts K. Atque unum ex diversis gentibus // Anglo-Norman Studies. XVIII. Proccedings of the Battle Conference. Woodbridge, 1995.

Dudo, E.Christiansen. P.XXIX.

Барг М.А. Эпохи и идеи. М., 1987. С.6.

Буданова В.П. О некоторых перспективах исследования Великого переселения народов // Средние века. М.,2000. Вып.61. С.145.

Буданова В.П. О некоторых перспективах… С.151-152.

Королюк В.Д. О так называемой «контактной зоне» в Юго-Восточной и Центральной Европе эпохи раннего средневековья // Юго-Восточная Европа в средние века. I. Кишинев, 1972; Мельникова Е.А. К типологии контактных зон и зон контактов: скандинавы в Западной и Восточной Европе// Восточная Европа в древности и средневековье. Контакты, зоны контактов и контактные зоны. XI Чтения памяти В.Т.Пашуто. М., 1999.

Репина Л.П. Память и историописание… С.23-24.

Lot F. Le grande invasion normande de 856-862 // Bibliotheque de l’Ecole des Chartes. 1908. T.LXIX. P.5-62 ; Lot F.La Loire, l’Aquitaine et la Seine de 862 a 866. Robert le Fort // Bibliotheque de l’Ecole des Chartes. 1915. T.LXXVI. P.473-510 Lot F. Les derniers Carolingiens: Lothaire, Louis V, Charles de Lorraine, 954-991. Paris, 1891 

Prentout H. Essai sur le origines et la formation du duche de Normandie. Caen, 1911 ; Prentout H. Etude critique sur Dudone de Saint-Quentin et son histoire des premiers ducs normands. Paris, 1916.

Альфан Л. Вавары. От Великого переселения народов до тюркских завоеваний XI века. СПб., 2003.

Пти-Дютайи Ш. Феодальная монархия во Франции и Англии X – XIII веков. СПб., 2001.

Andrieu-Guitrancourt P. Histoire de l’Empire normand. Paris, 1932.

Блок М. Феодальное общество. М., 2003.

Vogel W. Die Normannen und das frankische Reich bis zur Grundung der Normandie (799-911). Heidelberg, 1906.

Haskins Ch.H. The Normans in European history. Boston, 1915; Haskins Ch.H. Norman Instituions. Cambridge (Mass.), 1918.

Davis R. The Normans and their Myth. London, 1976.

Добиаш-Рождественская О.А. Эпоха крестовых походов (Запад в крестоносном движении). Пг., 1918; Косминский Е.А. Лекции по истории средних веков. М., 1938.

Бартенев А.С. Образование герцогства Нормандского // УЗ Саратовского гос. университета. 1939.Вып.1 (XIV); Бартенев А.С. Из истории крестьянского восстания в Нормандии в конце Х века // УЗ Ленинградского пед. ин-та. 1940. Т.5. Вып.1.

I Normanni e la loro espansione in Europa nell’alto medioevo 18-24 Aprile 1968. Settimani di studio del centro italiano di studi sull’ alto medioevo, 16. Spoleto, 1969; Varangian problems. Scando-slavica supplement. I. Copenhagen, 1970.

D’Haenens A. Les invasions normands en Belgique au XI siecle : Le phenomene et sa repercussion dans l’historiographie. Louvain, 1967. 

De Bouard M. De la Neustrie carolingien a la Normandie feodale // The Bulletain of the Institute of Historical Research. 1955. Vol.XXVII. P.1-17 ; Musset L. Naissanse de la Normandie (V-XI siecle) // Histoire de la Normandie. Ed. M. de Bouard. Toulouse, 1970. P.96-129 ; Yver J. Les Premieres Institutions du duche de Normandie // I Normanni et la loro espansione... P.299-366 ; Douglas D. William the Conqueror. The Norman Impact upon England. London, 1964; Bates D. Normandy before 1066. London, 1982; Van Houts E. Scandinavian influence in Norman literature of the eleventh century // Anglo-Norman Studies. The Proceedings of the Battle Conference. VI. Woodbridge, 1983. P.107-121. 

Searle E. Predatory Kinship and the Creation of Norman Power, 840-1066. Berkeley, 1988.

Boehm L. Nomen gentis Normannorum: Der Aufstieg der Normannen in Spiegel der normannischen Historiographie // I Normanni et la loro espansione... P.623-704.

Davis R. The Normans and their Myth. London, 1976. P.15-17.

Loud G.A. The Gens Normannorum – myth or reality ? // Anglo-Norman Studies. The Proceeding of the Battle Conference. IV. Woodbridge, 1981. P.104-116.

Potts C. Atque unum ex diversis gentibus populum effecit: historical tradition and the Norman identity // Anglo-Norman Studies. The Proceedings of the Battle Conference. XVIII. Woodbridge, 1995. P.139-152.

Douglas D. The Norman Achievement… Ch.2-3;

Van Houts E. Scandinavian Influence in Norman literature of the eleventh century // Anglo-Norman Studies. The Proceedings of the Battle Conference. VI. Woodbridge, 1983. P.107-121.

Репина Л.П. Что такое интеллектуальная история ? // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. 1/99. М., 1999. С.7-12 и др.

Метлицкая З.Ю. Битва при Гастингсе: история и легенда // Историческое знание и интеллектуальная культура. М., 2001. Т.1; Горелов М.М. Датское и нормандское завоевания Англии. СПб., 2006; Креленко Н.С. «Нормандское завоевание» в формировании «мест памяти» английской исторической мысли XVII в. // Михаил Абрамович Барг: Наследие ученого в современной исторической науке. М., 2006. С.88-105.

Косминский Е.А. Историография средних веков. V в. – середина XIX в. Лекции. М.,1963. С.7-8.

Барг М.А. Эпохи и идеи… С.6.

Эйнхард. Жизнь Карла Великого. Под ред.М.С.Петровой. М., 2005; Anonymi. Vita Hludowici imperatoris // Monumenta Germaniae Historica. Seria Scriptorum. Ed.G.H.Pertz. Hannoverae, 1829. T.II; Теган. Деяния императора Людовика. Спб., 2003; Nithardi Historiarum libri IIII // MGH SS. T.II. S.649-672; Ermoldi Nigelli carmina. In honorem Hludowici Caesarus Augusti libri IIII // MGH SS. T.II. S.464-523.

Annales Regni Francorum inde ab A.741 usque ad A.829, qui dicuntur Annalrs Laurissenses Maiores et Einhardi. Ed. G.H.Pertz, F.Kurze. Hannoverae, 1895 ; Annales de Saint-Bertin / Annales Bertiniani. Ed. F.Grat, J.Vielliard, S.Clemencet. Paris, 1964; Annales Vedastini // MGH SS. T.I. S.516-531 ; Chronicon de gestis Normannorum in Francia // MGH SS. T.I. S.532-536.

Les Annales de Flodoard. Ed. Ph.Lauer. Paris, 1906.

Richeri Historiarum libri IIII // MGH SS. T.III. Hannoverae, 1839.

De moribus et actis primorum Normannorum ducum, auctore Dudone Sancti Quintini decano. Ed. J.Lair. Caen, 1865 ; Dudo of St Quentin. History of the Normans. Ed. by E.Christiansen. Woodbridge, 1998.

The Gesta Normannorum Ducum of William of Jumieges, Orderic Vitalis, and Robert of Torigni. Ed. by E. van Houts. Oxford, 1992-1995. Vol. I-II.

The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis. Ed. by M.Chibnall. Oxford, 1969. Vol. II.

Chronicles of the Reigns of Stephen, Henry II and Richard I. Vol. IV. The Chronicle of Robert of Torigni, abbot of the monastery of St.Michael-in-Peril-of-the-Sea. Ed. by R.Howlett. London, 1882.

 





© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.