WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Бывшие люди в социальной структуре и повседневной жизни советского общества (1917-1936 гг.)

Автореферат докторской диссертации по истории

 

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ИНСТИТУТ РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ

 

На правах рукописи

 

 

 

Смирнова Татьяна Михайловна

 

«БЫВШИЕ ЛЮДИ» В СОЦИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЕ И ПОВСЕДНЕВНОЙ ЖИЗНИ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА

(1917-1936 гг.)

 

Специальность  07.00.02 – Отечественная история

 

 

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора исторических наук

 

 

 

 

Москва – 2010

 

Работа выполнена в Центре изучения новейшей истории России

и политологии Института российской истории РАН

 

Научный консультант:

доктор исторических наук, профессор

Соколов Андрей Константинович

Официальные оппоненты:

доктор исторических наук

Зубкова Елена Юрьевна

доктор исторических наук, профессор

Пихоя Рудольф Германович

доктор исторических наук

Хлевнюк Олег Витальевич

Ведущая организация

Российский университет дружбы народов

 

 

Защита состоится  «     »                              2010 г. в           часов на заседании диссертационного совета  Д 002.018.02 на соискание ученой степени доктора наук при Институте российской истории РАН по адресу: 117036, Москва, ул. Дм. Ульянова, д. 19

 

С диссертацией можно ознакомиться  в библиотеке Института российской истории РАН (Москва, ул. Дм. Ульянова, д. 19)

Автореферат разослан «     »                                2010 г.

 

 

 

Заместитель председателя

Диссертационного совета

доктор исторических наук

 

В.М. Лавров

 

 

 

Общая характеристика работы

Актуальность темы исследования. После Октября 1917 г. миллионы людей, считавшихся представителями имущих слоев и привилегированных сословий дореволюционного российского общества (аристократия, гражданское и военное чиновничество, помещики, купечество, духовенство, буржуазия всех категорий, значительная часть интеллигенции и проч.), то есть, на деле – представители крайне разных социальных групп, – оказались выбиты из привычной социально-культурной и профессиональной ниши. Они и члены их семей, – по разным оценкам, от 12 до 20% общего населения России , – лишились не только относительного материального достатка, собственности, но и прежнего статуса и положения в обществе.

Те, кто не пожелал или по разным причинам не смог покинуть Советскую Россию, после Гражданской войны вынуждены были приспосабливаться к новым условиям. Эти «осколки проклятого прошлого», оказались искусственно объединены властью в единую категорию под символичным названием «бывшие люди» или просто «бывшие». Однако между понятиями «бывшие» и «эксплуататоры» не всегда и не во всем ставился знак равенства. Известная «двойственность» в отношении данной категории определялась, в том числе, тем, что «бывшие» трудились на ответственных должностях в советском аппарате, да и многие руководители большевиков, включая В.И. Ленина, являлись выходцами из семей «бывших».

Крушение эпох сопровождалось мощными социальными катаклизмами. Диктатура пролетариата провозгласила в качестве задач подавление сопротивления свергнутых классов, их перевоспитание и определила новую шкалу социальной иерархии, в которой «бывшим» – в противоположность их «высокому положению» в царской России – теоретически было уготовано место социальных изгоев.

Но как обстояло дело не на словах, а на практике? Насколько быстро и успешно шел процесс «адаптации» к условиям жизни в Советской России? Какое место реально занимали «бывшие» в формирующемся послереволюционном обществе и в последующем, в условиях преобразований 1920-х – сер. 1930-х гг.? Можно ли выявить их присутствие в сфере социальных, культурных, экономических, трудовых отношений? В том числе с учетом того, что «бывшие» объективно являлись наиболее образованной и профессионально подготовленной частью послереволюционного общества. Наконец, что происходило с такой важной и многочисленной категорией населения, как дети «бывших»?

На наш взгляд, в контексте современных дискуссий о революции и природе большевистского режима, о взаимоотношениях общества и власти в 1920-1930-е гг., о демократии и тоталитаризме и др. научная значимость и актуальность поставленных в диссертации вопросов несомненна. Кроме того, данное диссертационное исследование напрямую выходит на важнейшую – для любых переходных эпох – и сложнейшую в научном плане проблему pathdependence. Речь идет о зависимости нового общества от «груза» ранее сформировавшихся у разных групп населения социокультурных представлений, норм поведения и повседневных практик, в которых если не «тонули», то причудливо трансформировались многие установки большевиков. В целом известно, что разрушение прежних и формирование новых социально-культурных связей и отношений шли параллельно. Однако то, как и какие именно элементы старого и нового сосуществовали, взаимодействовали или боролись между собой, лучше всего прослеживается на уровне повседневной жизни, причем особенно рельефно – на примере «бывших», оказавшихся в перекрестье политики большевиков.

Актуальность и одновременно практическая значимость диссертационного исследования заключается и в аналогиях, важных для изучения современной постсоветской истории России. В широком плане речь идет об анализе последствий крушения общественно-экономических систем и исследовании трансформационных процессов.

Объектом исследования является сложный и противоречивый социальный феномен, вошедший в историю под названием «бывшие люди». Следует подчеркнуть, что это не искусственно изобретенный научный термин, а понятие, получившее бытование в условиях послереволюционной России.

Под собирательным термином «бывшие люди» в различные периоды послереволюционной истории оказались объединены представители разных социальных групп «старого общества». Причем у многих из них при ближайшем рассмотрении оказывалось значительно больше различий (с точки зрения имущественного положения, социального статуса, уровня образования, профессии, мировоззрения, жизненных ценностей, культурных и бытовых традиций и т.п.), чем общих черт. На определенных этапах и в определенных ситуациях указанные выше различия и противоречия могли сглаживаться либо обостряться. Все это предопределило сложность и внутреннюю противоречивость «бывших» как социальной категории советского общества.

Объектом нашего исследования являются лишь «бывшие», проживавшие на территории Советской России. История тех, кто эмигрировал из России сразу после Октября 1917 г. или в годы Гражданской войны, имеет свою специфику и в данном исследовании не рассматривается.

Предметом исследования являются процессы социальной стратификации послереволюционного общества; деятельность органов власти центрального и регионального уровня, осуществлявших социальную политику в отношении бывших имущих и привилегированных слоев и определявших формирование новой социальной иерархии; повседневные практики «бывших», используемые ими приемы и методы «адаптации» к новым социально-экономическим и политическим условиям; социальные отношения, складывавшиеся в условиях трансформационных процессов 1917-1936 гг., и отразившие их дискурсы.

Научная разработанность темы. Историография вопросов, в той или иной степени входящих в исследуемую проблему, настолько обширна, что могла бы стать предметом отдельного исследования. С учетом задач настоящей диссертации, мы сочли возможным сосредоточиться на анализе основных историографических тенденций в рамках двух важнейших периодов изучения темы – советского и постсоветского.

В советской исторической науке отсутствовали работы, непосредственно изучавшие категорию «бывшие люди». Специалисты обходили подобные темы, на их изучение и публикацию накладывались известные ограничения. Тем не менее, некоторые вопросы социальной мимикрии представителей «чуждых» сословий поднимались в ходе исследования проблем ликвидации «эксплуататорских классов» в СССР, а также изменения социальной структуры и становления «бесклассового» общества . Кроме того, отдельные аспекты темы затрагивались в работах, посвященных формированию советской интеллигенции , истории отечественной культуры, культурной революции и проблемам сохранения культурного наследия в первые послереволюционные годы . Вопросы адаптации к новым условиям бывшего чиновничества, служащих ряда ведомств затрагивалась в исследованиях, посвященных созданию советского госаппарата и отдельных его структур, а также становлению и развитию тех или иных отраслей народного хозяйства .

Господствовавшие в советской исторической науке методологические приоритеты обусловили тот факт, что в центре внимания большинства исследований этого периода находились не люди или социумы как таковые, а социально-политические и экономические процессы: классовая борьба, политика ликвидации эксплуататорских классов, культурная революция, перевоспитание «старых» специалистов и т.п. Соответственно, объектом изучения были преимущественно не судьбы бывших помещиков или домовладельцев, а вопросы конфискации помещичьих земель и муниципализации строений; не чиновничество и российская интеллигенция в условиях Советской России, а использование старых чиновников и буржуазных специалистов на советской службе, а также «перевоспитание», «перековка» интеллигенции .

В результате, несмотря на значительное приращение фактографического материала, жизненный мир «бывших» во всей совокупности понимаемых под этим понятием сюжетов и проблем, реконструирован не был. Отношение к революции и к новой власти, осознание своего места в новом обществе; социальные связи и повседневные практики, способы адаптации к новым социально-экономическим условиям и пути интеграции в советское общество; отношение к представителям «чуждых» социальных слоев и т.п., - все эти вопросы в советской историографии рассматривались лишь косвенно и фрагментарно, с постоянной оглядкой на господствовавшие методологические установки, а также на приоритет изучения истории «сверху», сквозь призму реализации политики партии и государства.

Имелись и «запретные» темы, и проблемы, по которым источники не были доступны. Например, размеры и характер репрессивной политики большевиков по отношению к «бывшим». Неудивительно, что даже в рамках, на первый взгляд, сравнительно хорошо разработанной проблематики оставались малоизученные и дискуссионные сюжеты. В частности, в советской историографии не было достигнуто единства мнений о том, каково было соотношение репрессивных и воспитательных методов «переработки человеческого материала» в 1920-1930-е гг.; по каким принципам этот «материал» подразделялся, выражаясь словами А.В. Луначарского, на «доброкачественный» и «недоброкачественный». Не изученным оставался и сам спектр социальных групп, включавшихся в разные годы в категорию «бывшие люди».

Сложность интерпретации определялась в том числе и тем, что данная категория существовала преимущественно в политическом дискурсе большевистской власти, а также в общественном лексиконе послереволюционных десятилетий. Такого термина не было ни в юридической литературе, ни в советских законодательных актах, ни в толковых словарях. Более того, категория «бывшие люди» отсутствовала и в научной литературе, посвященной социальной структуре советского общества 1920-1930-х гг. Советским исследователям в принципе было понятно, что категория «бывших» отличалась аморфностью и неопределенностью, а также зависимостью от изменчивой политической конъюнктуры и от общественных представлений. Но дальше этого они не шли. О реконструкции повседневной жизни и социальных связей «бывших» речи не шло.

Стоит отметить, что представления о «бывших» в советском обществе формировались на основе не только исторических исследований, но и произведений изобразительного искусства, художественной литературы и кинематографа. Ими был создан в значительной степени клишированный, гротесковый образ «бывших хозяев жизни» - «буржуинов», на которых, по образному выражению М. Горького, «классовый признак» наносился на лицо, «словно бородавка» .

Первые попытки отказаться от искусственного «втискивания» крайне противоречивой, сложно структурированной социальной системы, каковой являлось советское послереволюционное общество, в прокрустово ложе классовой структуры, начали предприниматься уже в рамках советской историографии. В частности, с конца 1970-х гг. довольно активно разрабатывалась тема места и роли средних слоев города в российских революциях . Однако более детально этими вопросами исследователи занялись уже после распада СССР, когда в русле изучения социальной истории и истории повседневности были предприняты попытки реконструкции послереволюционного общества «снизу»; а также создания «социального портрета» разных общественных слоев, в том числе и «бывших» .

В условиях уже постсоветской историографии 1990-х гг. успехи были достигнуты в изучении истории «лишенцев» - лиц, лишенных избирательных прав в соответствии с Конституцией 1918 г., значительная часть которых являлась выходцами из «бывших» . Значимым историческим событием стало создание в 1990-е гг. в бывшем объединении «Мосгорархив» (ныне Главархив г. Москвы) компьютерной базы данных «Лишенцы», в основу которой легли заявления тысяч граждан московского региона о неправомерном, по их мнению, лишении избирательных прав. Аналогичная работа с большим массивом заявлений «лишенцев» в адрес контрольных органов Сибири была проделана американской исследовательницей Голфо Алексопулос (Golfo Alexopoulos), защитившей на эту тему диссертацию .

Новое освещение получили в постсоветской историографии вопросы взаимоотношений власти с интеллигенцией и духовенством , разные аспекты формирования советской номенклатуры и присутствия в ней «буржуазных» специалистов . Параллельно активно развивалось начавшееся уже с конца 1980-х гг. изучение биографий лидеров «белого» движения, оппозиционных большевикам партий и анархистских групп .

С конца XX века изучение интеграции непролетарских слоев в послереволюционное общество становится одним из приоритетных историографических направлений не только истории, но и смежных гуманитарных дисциплин, прежде всего, социологии. Важно отметить, что в новой иерархии исследовательских задач социальные практики «чуждых» сословий, их повседневная жизнь постепенно вышли на первый план, потеснив изучение традиционных вопросов государственной политики по отношению к ним . Обращение к социально-культурным аспектам истории революции, советского общества и государства 1920-1930-х гг. стало возможным в результате двух параллельных процессов. Во-первых, заметного расширения источниковой базы, главным образом, за счет рассекречивания архивных документов и публикации мемуаров. Во-вторых, в результате обогащения отечественной историографии современным методическим инструментарием.

Важный вклад в исследование тех или иных аспектов истории «бывших» в 1917-1930-е гг. внесли и иностранные исследователи, изучавшие культурную, социальную и экономическую политику большевиков, историю коллективизации и раскулачивания, вопросы зарождения и становления сталинизма . Среди них можно выделить исследования Шейлы Фитцпатрик (Sheila Fitzpatrick) по социальной истории Советской России 1920-1930-х гг., в которых, помимо прочего, изучаются судьбы различных непролетарских слоев . Отдельно следует отметить также работы Катрионы Келли (Catriona Kelly), специализирующейся на исследовании истории советского детства и в рамках этих исследований уделяющей внимание положению детей социально чуждых слоев в послереволюционной России .

Однако, несмотря на значительные достижения в изучении послереволюционной истории представителей бывших имущих и привилегированных слоев, данная тема до сих пор остается малоизученной. Следует с сожалением признать, что в 1990-е гг. новизна заявленных целей не всегда воплощалась в оригинальные исследования. Дело нередко ограничивалось изменением идеологического вектора с сохранением традиции подгонять фактический материал под готовую схему. Тенденциозный подход к анализируемым событиям и социальным процессам зачастую усугублялся недостаточно тщательной контекстной проработкой материала и отходом от комплексного подхода при формировании источниковой базы исследований. Как и в советской историографии, в постсоветский период декларируемые лозунги и юридические акты большевиков нередко принимались на веру без критического исследования того, в какой мере и как именно они осуществлялись на практике.

Между тем, адекватная реконструкция положения того или иного социума возможна только в общеисторическом контексте, не изолированно, а с учётом взаимосвязей данного социума с другими социальными группами, а также иных факторов. В этом отношении на фоне работ, посвященных непосредственно судьбам тех или иных социальных групп, входивших в категорию «бывшие люди», своей взвешенностью выгодно отличаются труды демографов, изучающих весь комплекс социальных отношений, не подразделяя отдельные социальные слои на «плохие» и «хорошие», на «жертв» и их «палачей» .

Тщательной контекстной проработкой материала отличаются и вышедшие в конце 1990-х гг. под редакцией А.К. Соколова документальные публикации с обширными комментариями «Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918-1932 гг.» (М., 1997) и «Общество и власть. 1930-е гг.» (М., 1998). В указанных трудах, наряду с введением в научный оборот большого количества новых источников, в том числе относящихся непосредственно к судьбам «бывших», продемонстрированы широкие возможности социально-исторического подхода для решения задач исторической реконструкции. В них сделан принципиальный вывод о необходимости пересмотра традиционного классового подхода в сторону поиска более «тонких» путей определения социальной структуры постреволюционного общества.

Особенностью современного периода изучения проблем социальной стратификации послереволюционного российского общества, а также положения в нем представителей бывших имущих и привилегированных слоев, является расширение источниковой базы и круга исследовательских задач, относящихся к теме «бывших». В последние годы в научный оборот вводятся материалы ВЧК-ОГПУ; используются детские тексты; личные дела студентов и др. История «бывших» затрагивается в работах, посвященных формированию в России гражданского общества; становлению и развитию советской системы образования; жилищной политике и девиантному поведению В рамках переосмысления социальной стратификации советского общества исследуются вопросы классовой идентификации в послереволюционной России и, в частности, идентификации отдельных групп «бывших» .

Давая в целом положительную оценку сложившимся в современной историографии тенденциям в изучении различных проблем, так или иначе относящихся к теме «бывших», мы должны обратить внимание на сохраняющуюся политизацию, а также на то, что часть исследований тяготеет к региональному уровню, а другие – напротив, при опоре на ограниченный круг источников претендуют на важные обобщения.

Таким образом, несмотря на определенные достижения отечественной (как советской, так и постсоветской) и зарубежной историографии, в целом история «бывших» в послереволюционной России остается недостаточно изученной. В частности, история детей «бывших» рассматривается лишь сквозь призму проблемы классовой дискриминации в сфере образования. Слабо изучены повседневные практики различных групп «бывших», критерии их социальной идентификации; проблема соотношения и взаимосвязи декларируемой политики и политической практики по отношению к «бывшим» на местах, а также факторы, определявшие эту практику и ее динамику.

До сих пор нет устоявшегося представления о том, кого следует относить к «бывшим». Нередко приходится встречать отождествление понятия «бывшие люди» с широко распространённым в середине 1920-х гг. термином «социально опасные» (или «социально вредные») элементы. Некоторые исследователи не разграничивают «бывших» и «лишенцев», либо «социально чуждых» и «нэпманов», объединяя тем самым не только различные социальные слои, но и совершенно разнохарактерные понятия.

Указанные проблемы постсоветской историографии в значительной степени обусловлены тем фактом, что история «бывших» изучалась преимущественно (за редким исключением) в рамках двух полярных концепций – «просоветской» и «антисоветской» . Суть первой из них сводилась к тому, что Советская власть была вынуждена бороться с классовыми врагами. Что касается «буржуазной» интеллигенции, то отношение к ней было бережным; большевики старались привлечь на свою сторону всех «попутчиков революции» и колеблющихся. В результате лучшие представители интеллигенции приняли и поддержали Советскую власть.

Напротив, в «антисоветской» историографии 1990-х гг. подчеркивался насильственный характер большевистской власти, которая беспощадно мстила всем, «рожденным в ІплохомІ классе» . Что касается отношения самих «бывших» к новому режиму, то во многих работах последних лет подчеркивается, что лучшие представители интеллигенции (научной и творческой) находились в «абсолютной духовной оппозиции» по отношению к власти большевиков; поддерживали же ее по преимуществу «маргиналы».

Обе трактовки имеют солидное документальное обеспечение, но страдают политической заданностью, нежеланием прислушаться к позиции оппонента, учесть многогранность и противоречивость послереволюционной действительности, которая не может быть представлена в чёрно-белом цвете, без оттенков и полутонов.

В 2003 г. автором данной диссертации была издана монография «?Бывшие люди? Советской России: стратегии выживания и пути интеграции. 1917-1936 гг.», ставшая первым комплексным исследованием этой темы в отечественной и зарубежной историографии. Проблематика монографии была впоследствии расширена и углублена в публикациях автора, вышедших в течение 2004-2009 гг. . Общие результаты исследования автором проблемы «бывших» с учетом достижений историографии последних лет изложены в данном диссертационном исследовании.

Цель исследования. Анализ историографии по теме диссертационного исследования заставляет вспомнить слова академика Ю.А. Полякова о необходимости тщательно изучить «весь "пакет проблем", связанных с судьбой классов, групп, слоев, отстраненных от власти, лишившихся доходов и привилегий», «проследить судьбы тех, кого мы на протяжении десятилетий называли “бывшими”» . Эти слова были сказаны около 20 лет назад, но указанные задачи сохраняют свою актуальность и сегодня.

Данное диссертационное исследование имеет своей целью комплексное, всестороннее изучение социальной категории «бывших людей» (взрослых и детей) и реконструкцию их повседневной жизни в условиях послереволюционного двадцатилетия 1917-1936 гг.

Комплексный и всесторонний характер решения заявленной научной проблемы достигается за счет сочетания хронологического и проблемного подходов. При этом автор последовательно, этап за этапом, рассматривает социальную категорию «бывших» в трех взаимодополняющих системах координат, а именно:

1) сквозь призму вопросов самоидентификации и внутреннего мироощущения представителей социальных групп, относимых к категории «бывших»;

2) через анализ отношения к «бывшим» внутри советского социума – в глазах разных общественных слоев Советской России, главным образом, на уровне повседневных практик и бытового общения;

3) путем исследования представления о «бывших» и их восприятия на уровне официального властного дискурса.

В результате такого подхода появляется реальная возможность исследовать социальный феномен «бывших» в разных ракурсах.

В соответствии с указанной целью, определены следующие основные задачи диссертации:

1. Реконструировать процесс возникновения и проанализировать историю бытования понятия «бывшие люди»; определить спектр социальных групп, относимых к данному социуму на уровне официального дискурса, в практике повседневно-бытового общения и с точки зрения самоидентификации тех, кто по формальным признакам должен был быть отнесен к «бывшим».

2. Определить, какое место отводилось «бывшим» и их детям в социальной иерархии формировавшегося послереволюционного общества, и какое место они реально занимали в советском социуме в ходе трансформационных процессов 1920-х – сер. 1930-х гг.

3. Реконструировать реальную политическую практику в отношении «бывших» в центре и на местах, сопоставить ее с заявленными властью принципами и выявить факторы, влиявшие на изменение как декларируемой политики, так и реальной политической практики; определить степень их взаимозависимости и векторы влияния.

4. Изучить отношение представителей различных групп «бывших» к революции, послереволюционным преобразованиям большевиков и к реалиям советской действительности 1920-1930-х гг.; реконструировать условия жизни и повседневные практики «бывших» в Советской России, установить социальные связи, а также приемы и методы их «адаптации» к новым социально-экономическим и политическим условиям.

5. Проанализировать специфику интеграции в советское общество молодого поколения «бывших» – тех, кто вырос и сформировался в период краха царской России или даже в условиях становления советского строя, но генетически принадлежал и социально был связан с различными группами т.н. «враждебных классов» и потому носил клеймо «чуждых».

Все эти вопросы предполагается исследовать в динамике, с учетом положения других социальных групп и в контексте общей ситуации в стране в данный период. Особое внимание в диссертации уделено вопросу о том, вчем конкретно на разных этапах исследуемого периода выражалась дискриминация «бывших» по признаку социального происхождения (как на уровне государственной политики, так и в рамках бытовых отношений), а также каковы ее причины, результаты и следствия.

Хронологические рамки. Исследование охватывает двадцать чрезвычайно важных, сложных и динамичных лет советской истории: с октября 1917 г., когда в результате революции начался процесс кардинальной ломки старой социальной структуры и социальных отношений; оно включает периоды нэпа, «соцнаступления» и первых пятилеток, и завершается 1936 г., когда новая Конституция СССР формально закрепила равноправие всех граждан, независимо от их социального происхождения.

Принятие Конституции 1936 г. означало признание властью, что процесс «социальной переплавки» завершен. Тем самым категория «бывшие» ушла в прошлое. С этого времени и сам термин «бывшие» постепенно исчезает из властного и бытового лексикона.

Констатация ликвидации в стране антагонистических классов, безусловно, не означала прекращения практики преследований и негласных ограничений по признаку «чуждого» происхождения. Однако со 2-й пол.1930-х гг. ситуация все же перешла в иное качество. Массовые репрессии 1937-1938 гг., направленные в равной мере против рабочих, крестьян, старых большевиков, советской партийной и военной элиты и проч., имеют очевидную специфику и хронологически выходят за рамки исследуемой темы.

Территориальные рамки. Широкий диапазон рассматриваемых проблем и значительный хронологический период исследования вынуждают нас ограничить еготерриториальные рамки преимущественно центральной частью Советской России. Наиболее детально рассматриваются социальные процессы, происходившие на территории бывших Московской и Петроградской губерний, где наиболее наглядно прослеживались противоречия между декларируемой политикой и политической практикой.

Положение «бывших» в национальных республиках имело свою специфику и в данном диссертационном исследовании не рассматривается.

Методология и методика исследования. Настоящее диссертационное исследование лежит в русле социальной истории, предполагающей изучение комплекса взаимоотношений общества и власти в неразрывном единстве. Автор опирался на приемы и методы, выработанные отечественной и зарубежной историографией в рамках истории повседневности, исторической антропологии, биографической истории, микроистории, а также – на наработки гендерного анализа. Они применялись в диссертации в зависимости от решения конкретных исследовательских задач (например, гендерный анализ оказался особенно полезен в связи с изучением детей «бывших») . При работе с текстами автор использовал дискурсивный подход, который позволил глубже понять язык времени и психологию эпохи. Большое внимание уделялось контекстной проработке материала.

Перечисленные научные направления делают акцент на изучении многообразия, противоречивости, динамики и преемственности исторического процесса, что, на наш взгляд, крайне важно для исследования периода 1917-1936 гг. Они отдают приоритет задачам документальной реконструкции прошлого, изучению повседневности во всем ее многообразии, включая общественные практики и стратегии выживания. Помимо этого, для нас было важно привлечение методического инструментария, который позволяет исследовать проблемы социальной идентификации и межиндивидуальных взаимодействий.

Нам близко сформулированное адептами истории повседневности понимание того, что к рядовым людям необходимо относиться как к полноправным участникам исторического процесса, являющимся одновременно как его объектами, так и субъектами. Поскольку именно на «нижнем этаже» жизни общества, на микро историческом уровне и сквозь призму истории повседневности наиболее рельефно прослеживается реальное преломление «больших» политических, экономических, культурных процессов, а также происходит столкновение как общественного, так и частного интересов.

Источниковедческая база исследования. Диссертационное исследование основано на комплексном подходе к источникам, предполагающем использование широкого круга разновидовых, «разноуровневых» и «многоведомственных» источников, включая официальные документы, а также материалы, отражающие настроения представителей различных социальных групп послереволюционного общества и «рядовых обывателей». Подобное разнообразие источниковой базы дает возможность, во-первых, добиться более детальной исторической реконструкции за счет получения данных об одном и том же событии из разных источников и под разными углами зрения и, во-вторых, взаимной перепроверки информации и реализации иных приемов источниковедческой критики.

Исследование опирается как на опубликованные, так и на не введенные ранее в научный оборот архивные материалы центральных и местных, советских и партийных органов. Привлечены фонды широкого круга организаций, предприятий и учреждений; частных лиц разного социального происхождения и политических убеждений. Особое внимание уделено источникам, позволяющим реконструировать взаимоотношения представителей различных социальных слоев друг с другом и с властью: прошения и жалобы граждан; отчеты и сводки местных партийных и государственных органов, их переписка друг с другом; материалы «легкой кавалерии» и «летучих бригад» РКИ, партийных и производственных собраний, «чисток» аппарата и т.п.

Комплексы документов, составивших фундамент данного исследования, отложились в фондах центральных государственных архивов (ГА РФ, РГАСПИ), архивов и музеев Москвы и Московской области (ЦАГМ, ГУМО ЦГАМО, коллекция документов Московского музея образования), а также личных архивов. Из госучреждений это, прежде всего, фонды высших органов государственной власти и управления, а также высших партийных структур: СНК; ВЦИК и ее уполномоченных, комиссий и отделов (Комиссия по проверке служащих и сотрудников; Комиссия по проверке личного состава центральных учреждений Москвы, Комиссии по обследованию Наркоматов РСФСР, Междуведомственная комиссия при Президиуме ВЦИК по предварительному рассмотрению жалоб и ходатайств о восстановлении в правах, Комиссия по улучшению жизни детей, Отдел детских учреждений и др.); НКВД; НК РКИ, Главного комитета по проведению трудовой повинности при СТО; ЦК партии, а также обширные коллекции писем и телеграмм, посланных гражданами в адрес В.И. Ленина и Н.К. Крупской и др. источники. Данные материалы позволяют ответить на вопросы, как и почему изменялась политика советской власти по отношению к бывшим имущим слоям, а также насколько провозглашаемая руководством страны политика в данной области соответствовала реальной практике ее реализации на местах. Имеющаяся в фондах корреспонденция частных лиц, сводки и отчеты с мест отражают отношение к власти различных групп населения. Чрезвычайно ценные в этом отношении материалы отложились в фонде уполномоченных ВЦИК (ГАРФ), регулярно проводивших обследование местного советского аппарата.

Отдельно следует остановиться на находящихся в фонде НКВД (ГАРФ) материалах регистрации «лиц бывшего буржуазного и чиновного состояния», проведенной осенью 1919 г. на основании декрета СНК об «обязательной регистрации бывших помещиков, капиталистов и лиц, занимавших ответственные должности при царском и буржуазном строе». В диссертации использованы результаты обработанных нами на компьютере данных 764 анкет лиц, зарегистрированных на основании этого декрета в Москве и Московской губернии, а также 394 анкет по Петрограду и Петроградской губернии . Полученная информация не только характеризует политику Советской власти по отношению к «бывшим», но и дает возможность проследить изменения, произошедшие в их социальном и имущественном положении с 1917 г. до середины 1919 г.; помогает определить пути и степень интеграции той или иной группы «бывших» в советскую жизнь .

Материалы различных судебно-следственных органов (Верховного трибунала при ВЦИК и его Следственной комиссии, Революционного трибунала при Петроградском Совете рабочих и крестьянских и солдатских депутатов и его Следственной комиссии, Революционного трибунала печати) позволяют оценить особенности судебно-следственной практики исследуемого периода; определить наличие и характер зависимости применяемых репрессивных мер от социального происхождения обвиняемых. Кроме того, в фонде Революционного трибунала печати использованы уникальные экземпляры различных оппозиционных газет и журналов, некоторые из которых существовали всего несколько недель. Эти газеты, а также материалы к ним отражают восприятие послереволюционных событий социал-демократическими оппонентами большевиков.

Наряду с «Информационными листками НКВД РСФСР о борьбе с контрреволюцией», «Бюллетенями НКВД РСФСР о положении на местах», а также сводками местных ЧК, отложившимися в фонде НКВД, СНК, уполномоченных ВЦИК и ЦК КПСС, при работе над диссертационным исследованием были изучены и документальные материалы ОГПУ за 1922-1934 гг. Использование этих источников, находящихся на хранении в ЦА ФСБ РФ, стало возможным лишь недавно, благодаря осуществленной Институтом российской истории РАН совместно с Центральным архивом ФСБ при участии ряда зарубежных исследователей многотомной публикации документов «“Совершенно секретно”: Лубянка - Сталину о положении в стране (1922-1934 гг.)» . Подчеркивая общую научную значимость данного издания, следует, тем не менее, обратить внимание на то, что исследуемая нами тема нашла в этой публикации документов спецслужб лишь фрагментарное отражение. И это не случайно. Как автономно друг от друга отмечают во вводных статьях редакторы издания Терри Мартин (Terry Martin) и В.К. Виноградов, в соответствии с «установками», в указанный период ОГПУ систематически отслеживало в основном четыре категории населения: крестьянство, рабочих, представителей восточных национальных меньшинств и солдат Красной Армии. Значительно меньше внимания уделялось кустарям, безработным, торговцам, духовенству, членам антисоветских партий и уголовным элементам. Настроения же промышленной интеллигенции, городских служащих и студентов в сводках ОГПУ практически не отражались . Нельзя не согласиться также с выводом редакторов о том, что ОГПУ в своих сводках ограничивалось преимущественно «политической» информацией, и потому историк, исследующий социально-культурые аспекты жизни 1920 - нач. 1930-х гг., «вынужден по большей части обращаться к другим источникам информации» .

Из местных материалов в диссертационном исследовании наиболее широко представлены архивные документы Москвы и Московской губернии, отложившиеся в фондах Моссовета, МКК-МРКИ , а также районных РКИ. Материалы московских бирж труда, различных обследований служащих, отчетов администраций учреждений и предприятий о «социальном составе» служащих свидетельствуют о характере занятости «бывших», их распределении по профессиональным группам. Сохранившиеся в фондах районных РКИ многочисленные жалобы частных лиц, а также материалы проводимых по ним расследований («выяснение социального лица», опросы соседей и коллег по работе и т.п.) содержат яркие сцены из жизни, отражают взаимоотношения и язык представителей разных социальных групп, их материальное положение, надежды и чаяния, отношение к власти и т.п., т.е. позволяют реконструировать целые пласты реальной повседневной жизни послереволюционного времени.

Большую ценность представляют материалы о демуниципализации жилых строений, позволяющие посмотреть, как на практике происходил «возврат» мелких и средних домовладений их бывшим собственникам. Некоторые дела по демуниципализации того или иного строения рассматривались годами или имели свою предысторию. В результате они содержат документы за 3-5 и более лет, что используется в диссертации в ходе решения задач биографической реконструкции.

Материалы московских районных РКИ (комиссий по чисткам, бюро жалоб, «легкой кавалерии» и т.п.) также впервые используются в диссертации в столь полном объеме. Поскольку процедура «чисток» характеризуется пристальным вниманием комиссий к биографиям «вычищаемых», выяснением их социально-родственных связей, бытовых условий жизни, взаимоотношений с коллегами и соседями, эти материалы позволяют реконструировать особенности повседневной жизни «бывших», а также некоторые подробности их послереволюционной биографии. Безусловно, для полноценной биографической реконструкции этих источников недостаточно. Однако в сочетании с такими документами, как регистрационные заявления и разнообразные анкеты, личные дела лишенцев, подавших заявление о восстановлении в правах, судебно-следственные и другие материалы, а также письма и воспоминания, они позволяют выявить общие черты биографий различных групп населения, создать своеобразную коллективную биографию того или иного социума. В некоторых случаях по этим материалам нам удавалось восстановить основные вехи жизненного пути представителей «бывших» с 1917 г. (и ранее) до середины 1920-х-начала 1930-х гг.

Были также изучены статьи и выступления советских и партийных лидеров различного уровня, а также их политических оппонентов (меньшевиков, эсеров, лидеров «белого движения»); воспоминания и дневники как известных политических и государственных деятелей, так и «рядовых» граждан (в основном, представителей средней интеллигенции); синхронные публикации (изданные в 1917-1930-е гг. труды историков, социологов и экономистов).

В качестве дополнительных источников были привлечены материалы периодической печати 1917-1930-х гг., отражающие основные изменения социальной политики большевистской власти в целом и, в частности, по отношению к бывшим имущим слоям. Наряду с центральными изданиями общеполитического, идеологического, юридического, культурно-просветительного и сатирического характера; были использованы также региональные периодические издания Москвы, Петрограда, Иваново-Вознесенска (всего более 30 наименований).

Для реконструкции общественного мнения и воссоздания общественно-политических настроений изучаемого периода были привлечены также фольклорные источники (прежде всего, анекдоты и частушки тех лет) и художественная литература, созданная современниками изучаемых событий на основе их личных воспоминаний и дневниковых записей.

Таким образом, комплексы источников, привлеченных к решению задач диссертационного исследования, отражают как «официальную», так и «неофициальную» трактовку послереволюционных событий. Часть из них излагают факты сухим языком нормативно-распорядительной документации, исходящей от власти. Другие документы отражают эмоциональное восприятие тех же самых событий их участниками - выходцами из различных социальных групп, волею судьбы оказавшихся по разные стороны баррикад. Данный подход к формированию источниковой базы обеспечил возможность сопоставить результаты реконструкции прошлого как «снизу», так и «сверху», а различное социальное происхождение и положение авторов документов дает возможность сравнить «историческую правду» в понимании и трактовке «социально чуждых», «социально близких» и пролетарских слоев. Включенные в исследование небольшие биографические очерки, характеризующие жизненный путь представителей различных групп «бывших» и своеобразные бытовые зарисовки их повседневной жизни позволяют на уровне конкретных судеб и частных ситуаций проверить выводы, полученные нами на макро историческом уровне.

Новизна и научная значимость диссертационного исследования определяется следующим:

1) Это первое специальное исследование, посвященное комплексному, систематическому изучению социальной категории «бывших» в истории послереволюционного двадцатилетия. Впервые изучено понятие «бывшие» и охарактеризован его социальный спектр, подвергнуты анализу вопросы социальной идентификации «бывших» (в трех плоскостях – самоидентификация, с точки зрения других общественных слоев и власти), а также стратегии выживания и факторы «адаптации» к советским условиям.

2) Впервые в отечественной и зарубежной историографии выделена и подробно изучена категория «дети бывших».

3) Собран и введен в научный оборот широкий круг исторических источников, с помощью которых впервые осуществлена документальная реконструкция социальных связей и повседневных практик «бывших».

4) В ходе работы над диссертацией на конкретно-историческом материале апробированы современные перспективные методики исторического исследования.

5) В результате в диссертации не только подробно исследовано место и роль «бывших» в истории 1917-1936 гг., но и достигнуты важные результаты в направлении переосмысления взаимоотношений общества и власти, изучения социальной структуры и раннего советского общества в целом.Практическая значимость исследования. Результаты диссертационного исследования могут быть использованы для написания обобщающих работ по отечественной истории, а также специальных исследований по истории социальной структуры советского общества на этапе его становления. Материалы диссертации также могут найти применение в преподавательской практике, при подготовке университетских лекционных и специальных курсов.

Основные положения, выносимые на защиту.

1. В условиях отсутствия четких критериев социальной идентификации процесс социальной стратификации послереволюционного общества проходил в значительной степени стихийно. Определяя социальный состав населения, представители не только местных, но и центральной властей, обычно демонстрировали полное непонимание различий между социальным происхождением, социальным положением и классовой принадлежностью. Документы тех лет предлагают тысячи примеров произвольной классификации населения по «социальному» (либо «классовому») составу: помимо происхождения критерием социальной идентификации могли стать профессия, занятие в настоящий момент, в том числе и временное (студент, домохозяйка, безработный и т.п.); трудоспособностьчеловека («инвалид») и даже его место рождения («гражданин такого-то города»). Отсюда и вполне очевидная неразбериха в определении социальной принадлежности граждан, значительная часть которых не только не знали своего собственного социального статуса, но и вообще не понимали, что это такое. Постепенно бесконечное разнообразие «социальных групп» и «классов» в официальной документации вытесняется четырьмя основными социальными категориями: рабочие, крестьяне, служащие и прочие. Такая система, с одной стороны, значительно упрощала определение социальной принадлежности граждан, а, с другой – увеличивала социальную мобильность различных социальных групп.

2. На протяжении всего исследуемого периода параллельно шло смешение различных социальных слоев, с одной стороны, и дифференциация единых в прошлом социальных групп, с другой. Такие понятия, как «капиталисты», «помещики», «чиновники» постепенно теряли свое прежнее смысловое значение, наполняясь при этом новым содержанием, причем разные социальные слои понимали его по-разному.

3. Реконструкция судеб «бывших» в Советской России показывает, насколько многогранной, изменчивой и противоречивой была послереволюционная действительность, в том числе в сфере социальных отношений и определявшей их «классовой политики». Наряду с откровенной физической расправой с «классовыми врагами», в первое время большевиками применялись и методы убеждения, и амнистии, и «либеральные» жесты, призванные продемонстрировать приверженность режима большевиков идеалам демократии.

4. Сравнение политических деклараций, юридических актов и инструкций большевистской власти с их реализацией на уровне повседневных практик показало, что, несмотря на очевидное господство классового принципа во всех сферах жизни советского общества, его практическое воплощение отличалось от бумажного «идеала», будучи опосредовано целым рядом объективных и субъективных обстоятельств. Репрессии периода «красного террора» на практике далеко не всегда имели четкую классовую направленность. В частности, имела место вольная трактовка соответствующих законов и инструкций. В этих условиях огромную роль играл «субъективный фактор», в том числе основанный на материальном интересе.

5. К концу 1920-х гг. само понятие «классовой принадлежности» существенно трансформировалось, означая отныне не столько социальное происхождение человека, сколько оценку его политических установок в контексте лояльности режиму. В этих условиях власть имела возможность свободно манипулировать терминами, что вносило элемент непредсказуемости, нарастание которого хорошо прослеживается на примере «чисток» совслужащих.

К началу 1930-х гг. границы между представителями различных в прошлом социальных слоев все больше размывались, как в силу естественного их смешения, так и в результате изменения характера социальной политики. Критерий «классовости» все больше превращался в атрибут революционной риторики; удобное объяснение тех или иных действий властей или частных лиц. Им прикрывались и манипулировали как центральная власть в борьбе с политически неблагонадёжными лицами, так и нечистые на руку представители местной власти и даже (как видно из писем, жалоб, доносов) рядовые обыватели.

6. Послереволюционное общество было значительно более сложным и нестабильным социальным организмом, чем принято было полагать. Традиционный классовый подход не позволяет адекватно оценить многообразие и разнохарактерность действовавших в нем социальных сил и интересов, а также выявить специфику социальных отношений в условиях рассматриваемого периода.

7. Процесс «перевоспитания», «переделки» представителей социально чуждых слоев проходил крайне сложно и болезненно, затянувшись на долгие годы. Клеймо «чуждого» в течение всей жизни висело над головой, как дамоклов меч. Тем не менее, представление о том, что лица «плохого» происхождения в Советской России были обречены, если не на смерть, то на постоянную дискриминацию, является упрощением. Многие из «бывших», и особенно – представители молодого поколения, успешно приспособились к советским реалиям. В конечном итоге новые социальные группы советского общества, включая и советскую партийную и государственную «элиту», возникали на основе синтеза различных слоев дореволюционного и раннего советского общества.

Апробация работы. Диссертация обсуждена и рекомендована к защите на заседании Центра изучения новейшей истории России и политологии Института российской истории РАН. Основные положения и выводы диссертации отражены в монографии, серии статей (общим объемом более 60 п.л.), из них девять опубликованы в ведущих рецензируемых научных отечественных и зарубежных изданиях, рекомендованных ВАК РФ. Результаты исследования были представлены в виде авторских докладов и обсуждались на заседаниях научных подразделений Института российской истории РАН, в РГГУ, на конференциях и семинарах в России и за рубежом (США, Финляндия, Швеция).

СТРУКТУРА И ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Структура диссертации. Структуру работы определили цели и задачи исследования. Диссертация состоит из введения, пяти частей, включающих одиннадцать глав, заключения, списка источников и литературы и списка сокращений.

Во введении обосновывается актуальность изучаемой проблемы, характеризуется объект и предмет исследования. На основании анализа степени разработанности темы в отечественной и зарубежной историографии формулируются основные цели и задачи диссертационного исследования, определяются его территориальные и хронологические рамки. Подробно охарактеризована источниковая база исследования, обоснован его научный инструментарий и структура работы, научная новизна и практическая значимость диссертации.

Первая часть диссертации «Социальный спектр ?бывших?: вопросы идентификации и самоидентификации» посвящена ключевому, и в то же время наименее изученному вопросу исследуемой проблемы – социальному спектру «бывших». Принципиальная значимость данного вопроса, его дискуссионность и противоречивый характер, изменчивость содержания понятия «бывшие» в течение 1917-1936 гг., – все эти факторы обусловили выделение этого вопроса в отдельную самостоятельную часть диссертации.

Глава первая «Понятие “бывшие люди” и его содержание в официальном и бытовом дискурсах 1920-1930-х гг.» рассматривает, как появился термин «бывшие люди», как со временем менялось его содержание и каков спектр социальных групп, входивших в данную социальную категорию.

Категория «бывшие» присутствует на уровне дискурса – в повседневных речевых практиках, в официальных документах и прочих письменных текстах. Соответствующее отражение она нашла в общественном сознании и в реальных поступках людей послереволюционной эпохи. Однако с формальной точки зрения категория «бывших» не только не была юридически оформлена, но и вообще как бы «не существовала» в рамках официальной социальной структуры советского общества. Критерии идентификации «бывших» как особого социума формировались во многом стихийно, подвергаясь существенным корректировкам в течение исследуемого периода.

Как следует из дискурсивного анализа, в определении социального спектра «бывших» у современников не было единства. На языке власти, на уровне обыденного понимания и для самих представителей «социально чуждых» слоев понятие «бывшие» имело свою специфику. В частности, изучение официального дискурса показывает, что трактовка представителями власти содержания понятия «бывшие люди» зависела не только от политической конъюнктуры момента, но и от уровня компетенции властных структур, от удаленности данной территории от центра, от степени экономического благосостояния данного региона, а также от так называемого субъективного (человеческого) фактора.

В частности, для идеологов и политических лидеров РКП(б) (среди которых, как известно, было немало выходцев из непролетарских слоев) в первые месяцы после революции понятие «бывшие люди» имело не столько социальный, сколько политический оттенок. В дискурсе большевистских лидеров 1917-1920 гг. под «бывшими» обычно подразумевались эсеры и представители прочих партий, чье «время прошло»; либо все группы населения, недовольные новой властью, независимо от их социального происхождения.

В то же время, в широких кругах партийных работников и представителей местных властей более распространено было мнение, что идеологическое «нутро» человека определяется, главным образом, его социальным происхождением. В отличие от Н.К. Крупской, выступавшей против «сортировки по происхождению», значительная часть большевиков считала «враждебность» пролетариату фактором генетически обусловленным, внутренне присущим всем непролетарским слоям, относящимся если не собственно к «эксплуататорам», то к их «приспешникам», «пособникам» или «прислужникам».

Как показывают документы, в практике новой власти (особенно на местах) такие понятия, как буржуй, помещик, буржуазный специалист и т.п. подчас полностью лишались социального содержания, приобретая по преимуществу эмоциональный оттенок, что приводило к размыванию границ и без того сложного и противоречивого социального феномена «бывшие люди». В результате «помещиками» оказывались, например, сотрудники разнообразных главков, директора заводов, кассиры и т.п.; «буржуями» же нередко именовали бывших дворецких, дворников, горничных и т.п.

Особенно сложным было положение непролетарских слоев в экономически отсталых волостях Советской России, где, по наблюдению современников и по данным документов, спектр социальных слоев, включаемых в число «бывших», как и процент формируемых на этой основе списков «лишенцев»,был традиционно очень высок.

Определить четкие границы социального пространства «бывших» в понимании большевистской власти не представляется возможным. Решая, кто буржуй, кто помещик, а кто их «приспешник» (с соответствующими последствиями), облечённые властью лица на местах нередко руководствовались классовым чутьём, размахом собственного революционного рвения, силой классовой ненависти и фанатизма, а также личными симпатиями и антипатиями, знакомством родством, корыстными соображениями или просто сиюминутным настроением.

Еще меньше определенности в представлениях о «бывших» наблюдалось на уровне обыденного сознания. Для рядовых граждан слова «буржуй», «помещик», «кулак», «жандарм» и т.п. имели, прежде всего, эмоциональное, нравственно-оценочное значение и нередко заменяли бранные слова.

Таким образом, осуществленный в диссертации дискурсивный анализ показывает, что после революции такие понятия, как «капиталисты», «помещики», «чиновники» постепенно теряли свое прежнее смысловое значение, наполняясь при этом новым содержанием, причем разные социальные слои понимали его по-разному. Сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, в дискурсе большевиков «бывшим» мог оказаться всякий, недовольный новой властью, независимо от социального происхождения. С другой стороны, для широких слоев населения «буржуями», «барами», «капиталистами», «помещиками», «эксплуататорами» и т.д. нередко становились сами представители новой власти.

Глава вторая «?Бывшие? в контексте формирования социальной структуры советского общества» посвящена проблемам социальной стратификации советского общества, находившегося в стадии становления. В условиях, когда «классовый принцип» был положен в основу социальной политики, классовая идентификация гражданина приобретала особую значимость. Отсутствие четкой стратификации, переплетение различных общественных слоев и «прозрачность» их границ обусловили подвижность социальной идентификации значительной части граждан предреволюционной России. В России же послереволюционной, характеризующейся крайней степенью деструктуризации и мобильности общества (ситуация усугублялась войнами, голодом начала 1920-х гг., бегством рабочих «на прокорм» в деревню и проч.), массовой утратой идентификационных признаков, а также разительными противоречиями между социальной самоидентификацией некоторых групп населения и их классовой идентификацией с точки зрения представителей новой власти, однозначно определить реальное социальное положение значительной части населения было практически невозможно.

Резкое изменение социальных основ общества после октября 1917 г. вызвало не только его радикальную реструктуризацию, но и массовую маргинализацию. Привычную социальную нишу, наряду с бывшими помещиками, чиновниками и буржуями, теряли и представители средних социальных слоев, интеллигенции и даже крестьянства. В то же время, «классовая принадлежность» приобретала все большую значимость. На повестку дня встал вопрос: что важнее, прежнее (дореволюционное) социальное положение или нынешнее? И на какой основе определять классовую принадлежность – по происхождению, дореволюционному имущественному положению или исходя из занятия в текущий момент? Но, если так, то устроившийся слесарем дворянин, как сделал, например, муж Инессы Арманд, становился пролетарием?

В условиях отсутствия четких критериев социальной идентификации в регионах и даже в центре наблюдался настоящий хаос. Выполняя противоречивые, а, порой и просто абсурдные, «установки» в отношении определения социального состава населения, местные власти и руководство учреждений и предприятий руководствовались самыми разными основаниями. Как видно из источников, многие начальники явно не понимали различий между социальным происхождением, социальным положением и классовой принадлежностью, вводя по собственному усмотрению и иные критерии стратификации. Однако на какие бы группы и по каким бы критериям ни подразделяло руководство того или иного учреждения своих служащих или клиентов, эта классификация, непременно именовалась «классовым» или «социальным» составом. Документы тех лет предлагают тысячи примеров произвольной классификации населения по «социальному составу», в том числе такие «классы», как «калеки от рождения», «пенсионеры», «юристы», «студенты», «безработные», «военнослужащие», «бюрократический элемент» и т.д. На основании подобных сведений подчас принимались важные решения, например, о причислении к «лишенцам».

В диссертации убедительно показано, что на протяжении всего изучаемого периода идет подмена или смешение понятий «социальное происхождение» и «социальное положение». Отсюда и очевидная неразбериха в определении социальной принадлежности граждан. Ситуация позволяла многим «бывшим» скрывать свое социальное происхождение, менять его на весьма абстрактный, но идеологически нейтральный статус «совслужащего», а наиболее удачливым – на статус рабочего или студента. С другой стороны, отсутствие четких, юридически закрепленных критериев социальной идентификации открывало перед представителями администрации широкие возможности для манипуляций классовым принципом в угоду властным амбициям, материальному интересу и проч.

Постепенно к середине 1930-х гг. бесконечное разнообразие «социальных групп» и «классов» в официальной документации вытесняется четырьмя основными социальными категориями: «рабочие», «крестьяне», «служащие» и «прочие». Такая система значительно упрощала определение социальной принадлежности и в определенной степени облегчала положение «бывших», позволяя им получить новый социальный статус. В частности, как показано в диссертации, значительная часть «бывших» оказалась приписана к категории «служащих». Кроме того, с целью смены социального статуса и получения возможности продолжать обучение и карьеру молодежь из семей «бывших» в годы первых пятилеток шла работать на заводы. Категория «прочие» объединяла лиц «свободных профессий», включая духовенство; учащихся и домохозяек, инвалидов, врачей или педагогов, занимавшихся частной практикой и проч.

Часть II «?Бывшие люди? в условиях первых послереволюционных преобразований 1917 - 1920 гг.» состоит из двух глав, в которых вопросы отношения к «бывшим» и их приспособления к советской действительности рассматриваются в двух взаимосвязанных плоскостях: «сверху», в системе отношений «власть - общество», и «снизу», сквозь призму восприятия событий самими «бывшими».

В первой главе «Декларируемая политика Советской власти по отношению к ?бывшим? и ее практическое осуществление» исследован процесс складывания политических установок новой власти по отношению к «бывшим», а также их осуществление в рамках реальной политической практики.

Первые послереволюционные годы характеризовались разгулом революционной стихии, опорой на революционное правосознание масс, на декларируемые принципы классовой и социальной справедливости. Последнее нередко понималось на практике как месть непролетарским слоям за прошлые «грехи». Провозглашение пролетарской диктатуры, жестокости гражданской войны, разделение общества на «своих» и «чужих», с вытекающими отсюда «классовыми» стандартами во всех сферах жизни («классовое правосудие», «классовый паек», «классовая культура», классовый прием в вузы и на работу и т.п.), - все это в значительной степени определяло советскую действительность.

Реализации принципа «классовой справедливости» в значительной степени способствовали предпринимаемые новой властью меры по учету населения «социально чуждого» происхождения. 5 октября 1918 г. СНК принял декрет «О трудовых книжках для нетрудящихся»; в сентябре 1919 г. в Петрограде, а затем и в Москве была проведена регистрации «нетрудового населения мужского пола»; а 23 сентября того же года СНК принял декрет «Об обязательной регистрации бывших помещиков, капиталистов и лиц, занимавших ответственные должности при царском и буржуазном строе». Вслед за этим была проведена широкомасштабная агитационно-пропагандистская кампания с целью привлечь широкие слои населения к выявлению и постановке на учет бывших «буржуев» и их «прихвостней». Параллельно с регистрацией по анкетам проводилась и регистрация по спискам, поданным домовыми комитетами.

В диссертации показан дискриминационный по отношению к бывшим имущим классам характер политики большевистской власти. Наряду с откровенной физической расправой с «классовыми врагами», в первое время большевиками применялись и методы убеждения, и амнистии, и «либеральные» жесты, призванные продемонстрировать приверженность режима большевиков идеалам демократии. Вплоть до начала «красного террора» нередки были случаи освобождения «классовых врагов» на поруки, под честное слово, под подписку об отказе от вооруженного сопротивления и просто на основании поручительства трудового коллектива или кого-то из большевистских руководителей. Причем «хлопотали» – и весьма результативно – в основном не за арестованных рабочих и крестьян, обычно не имевших знакомых в рядах большевистского руководства, а за тех, кто относился к числу «бывших».

Однако вышеуказанные признаки существования «либеральных» тенденций в отношении к «бывшим», более заметные в центре, не получили развития в практике местных властей, за исключением отдельных регионов, где во главе местных органов Советской власти оказались представители интеллигенции.

В диссертации делается вывод, что репрессии периода «красного террора» на практике далеко не всегда имели четкую классовую направленность. Перед произволом местных властей одинаково беззащитны были представители всех социальных слоёв – от бывших дворян до рабочих и крестьян.

По мере ужесточения социальной политики большевиков, а также ухудшения общего экономического положения в стране, раздражение, вызываемое у широких слоёв населения представителями новой власти, особенно коммунистами, стало вытеснять классовую ненависть. Население нередко смотрело на представителей местных властей «как на царских (пожалуй, и хуже) жандармов» .

Во второй главе «Представители бывших привилегированных слоев в поисках новой социальной ниши: опыт исторической реконструкции» исследуются повседневные практики и социальные связи представителей различных групп «бывших», рассматриваемые в общеисторическом контексте.

Крушение привычной социально-политической системы, разрушение традиционных социальных связей приводило к утрате прежнего статуса, к потере привычной социальной ниши, а также работы, имущества и проч. Необходимо было заново налаживать жизнь, искать возможности пережить трудные и голодные времена. Проведенное исследование показало, что уже в середине 1918 г. отчетливо проявилась готовность многих представителей бывшего чиновничества, предпринимателей, интеллигенции, помещиков, домовладельцев вместо противостояния большевистскому режиму в той или иной мере «адаптироваться» к новым реалиям. При этом способы «адаптации» и мотивировка сотрудничества с режимом были различными.

Часть интеллигенции, до революции участвовавшей в общественно-политическом движении, в земских, краеведческих, просветительских и др. организациях, выражаясь словами современников, «поддались демагогическому соблазну» большевистских лозунгов. Многие из тех, кто не скрывал несогласия с коммунистической идеологией и политикой режима, пошли на сотрудничество из патриотических соображений (среди них было немало офицеров, деятелей науки и культуры). На службу к большевикам шли и по сугубо материальным причинам – чтобы прокормиться и содержать семью. В диссертации показано, что среди тех, кто сравнительно легко адаптировался к новым реалиям, оказалось немало мелких и средних собственников, предпринимателей, спекулянтов, расплодившихся в условиях мировой войны и революционных потрясений дельцов теневого рынка. Они стремились свести к минимуму свои материальные потери в результате революции и, по мере возможности, напротив, приумножить капитал в условиях голода, политической и экономической нестабильности.

Основная же масса мирных обывателей, растерянных и испуганных, просто «плыли по течению», не зная, что предпринять и как жить дальше. Позицию большинства далеких от политики граждан можно выразить словами из письма в Совнарком курского дворянина 76-ти лет, бывшего предводителя дворянства: «Мы желаем только одного, чтобы нам дали возможность мирно дожить нашу жизнь».

Часть III «?Бывшие люди? в условиях нэпа» посвящена изучению влияния на повседневную жизнь и поведение «бывших» социальных и экономических реформ периода нэпа. Компромисс в экономической сфере сопровождался компромиссом в сфере социально-политических отношений. Что реально принесли «бывшим» реформы? Воспринимались ли они как возрождение «старых порядков», в какой мере они способствовали (либо, напротив, препятствовали) адаптации «бывших» к советскому режиму, установлению новых социальных связей и, в конечном итоге, - их интеграции в советское общество? Вот центральные вопросы данной части диссертации.

В первой главе «Влияние экономических реформ на повседневную жизнь ?бывших людей?» тщательному анализу подвергнут ход демуниципализации мелких и средних домовладений, денационализация мелкой промышленности, развитие практики аренды промышленных предприятий и недвижимости в условиях нэпа. Поскольку все эти мероприятия затронули значительную часть «бывших», изучение практики их осуществления дает возможность оценить их положение, стратегии поведения (в том числе готовность к сотрудничеству с органами власти, умение использовать в своих интересах несовершенство законодательства, неформальные связи), отношение к реформам и проч.

Исследование показало, что в ходе проведения реформ далеко не всегда учитывалось социальное и имущественное положение бывших собственников. Аппарат ведомств и местные власти допускали злоупотребления в свою пользу и в пользу «заинтересованных лиц». Имела место вольная трактовка соответствующих законов и инструкций. В этих условиях огромную роль играл «субъективный фактор», в том числе основанный на материальном интересе.

На практике заявить свои права решились далеко не все «бывшие». Тем же, кто сделал это, оказалась возвращена лишь часть собственности, по закону подлежащей демуниципализации или денационализации. С другой стороны, явно неспроста демуниципализированными нередко оказывались даже те строения, которые не подлежали возвращению бывшим собственникам (например, дома, занятые детскими или лечебными учреждениями). Документальная реконструкция практик демуниципализации позволила установить, что некоторым бывшим собственникам удалось вернуть себе даже больше, чем было положено по закону. Появился и новый слой собственников и арендаторов, не имевший отношение к дореволюционным собственникам. Однако с точки зрения власти различий между «новыми» и «старыми» собственниками не было.

Глава вторая третьей части посвящена анализу противоречий социальной политики большевиков в условиях нэпа. Несмотря на наметившуюся в отдельных областях тенденцию «либерализации» режима, в действительности о переходе к политике «примирения» большевистской власти со своими оппонентами не было и речи. Опасаясь последствий укрепления позиций частника и возрождения влияния «бывших», многие большевистские лидеры призываликомпенсировать экономические уступки ужесточением политического контроля. Это порождало противоречивость социальной политики, что особенно ярко прослеживается на примере «бывших».

В частности, характерно двойственное отношение власти к т.н. «буржуазным спецам» - «чуждым» в идеологическом отношении, но, пока не выращена «советская интеллигенция», крайне необходимым в профессиональном плане. «Спецы» из «бывших» получили в 1920-е гг. доступ не только в производственную, армейскую, научную, вузовскую сферу, но и в госаппарат.

Типичным примером противоречивости социальной политики периода нэпа является и проведенная во второй половине 1920-х гг. кампания по выселению помещиков из их бывших имений. Начатая как громкая акция, в итоге она оказалась едва ли не «спущена на тормозах». К концу 1927 г. на территории РСФСР было взято на учет 10 756 бывших помещиков, однако к числу «подлежащих выселению» были официально отнесены лишь 4 112, реально же выселили еще меньше.

В связи с исследованием судеб «бывших» в условиях нэпа, в диссертации рассмотрен вопрос о формировании слоя «нэпманов». Доля «бывших» среди «нэпманов», по разным оценкам, колебалась от 30 до 50%. В отличие от мелких нэпманов, как правило, не имевших опыта ведения бизнеса и собственных активов до революции, нэпманская «верхушка» действительно состояла преимущественно из «бывших» - купцов и предпринимателей, - использовавших прежние знания и опыт, а также сохранную ими тем или иным способом часть денежных средств и иных активов. Что касается бывшей аристократии и представителей старой интеллигенции, то, за малым исключением, они редко пополняли ряды нэпманов.

Таким образом, в условиях нэпа параллельно шло смешение различных социальных слоев, с одной стороны, и дифференциация единых в прошлом социальных групп, с другой. В дискурсе представителей власти понятия «бывшие», «нетрудовые элементы», «нэпманы» и «социально-опасные элементы» зачастую оказывались тождественными. В конце 1920-х гг., в условиях «соцнаступления», все нэпманы – как «советские», так и из «бывших», пополнили ряды «бывших», став «чуждыми» советской власти независимо от своего происхождения.

ЧастьIV «?Бывшие? в период от ?социалистического наступления? до принятия Конституции 1936 г.» состоит из трех глав. В первой главе «Реконструкция повседневных практик ?бывших? в условиях усиления классовой борьбы и нагнетания социальной нетерпимости» показана противоречивость социальных процессов в условиях слома нэпа и «социалистического наступления», а также то, каким образом постепенная ревизия политики в сторону ее ужесточения отразилась на судьбах «бывших».

6 февраля 1927 г. была опубликована «Инструкция о лицах, лишенных избирательных прав», в соответствии с которой в число «лишенцев», наряду с бывшими помещиками, попали и члены их семей. В то же время, 14 февраля 1927 г. постановлением ВЦИК в избирательных правах были восстановлены жандармы, агенты бывшей полиции и тюремного ведомства. Крайне противоречивым было и положение «буржуазных» специалистов и «буржуазной» интеллигенции. На словах призывая к бережному отношению к «спецам», власть инициировала «шахтинское» и «академическое» дела, сквозь пальцы смотрела на распространявшееся на предприятиях «спецеедство» и т.д. Неудачи соцстроительства списывались на «вредительство», объявленное новой формой сопротивления «низвергнутых, разгромленных, пущенных ко дну» бывших эксплуататорских классов.

1929 г. ознаменовался «великим переломом» в области социальной политики. Вместо прежней задачи «ограничения» и «вытеснения» капиталистических элементов был взят курс на их окончательную ликвидацию. В стране складывалась атмосфера «охоты на ведьм», и первыми жертвами ее оказались «бывшие». Дискурсивный анализ показывает, что борьба с проявлением чуждой идеологии ввела в повседневную политическую практику такие пропагандистских клише, как «классовое (социальное, идеологическое) лицо», «политическая физиономия», «социальное (партийное) перерождение» и т.п. Ими все чаще оперировали в повседневной практике, а традиционные понятия «социальное происхождение» или «социальное положение» отходили на задний план.

Как показано в диссертации, в этих условиях явочным порядком расширилось и социальное пространство «чуждых». В их числе нередко оказывались не только «бывшие» (включая нэпманов), но и т.н. «перерожденцы» – «зараженные мелкобуржуазной психологией элементы рабочего класса» (фактически: рабочие, недовольные снижением реальных доходов); т.н. «мещанские перерожденцы» (к ним причислялись «ушедшие в личную жизнь» и «увлекшиеся бытом»); разного рода партийные оппозиционеры, колеблющиеся, сомневающиеся, потерявшие «партийное лицо».

Усиление классовой борьбы на практике означало, прежде всего, нагнетание борьбы политической, борьбы с инакомыслием. К середине 1930-х гг. на уровне государственной политики «бывшие» перестают существовать как социум. По существу, они растворяются в более широкой категории так называемых «социально опасных элементов» или просто «чуждых».

Глава вторая «?Чистки? советского аппарата: цели, задачи и механизм реализации» посвящена т. н. «чисткам» совслужащих конца 1920-х - начала 1930-х гг. Разнообразные «чистки», проверки, регистрации служащих и иных категорий населения практиковались в центре и на местах и ранее. В частности, известны: партийная чистка 1921 г., чистка безработных 1922 г. В марте 1923 г в рамках кампании по борьбе со взяточничеством была проведена чистка соваппарата Белоруссии; в 1924 г. - чистка студенчества и т.д.

Однако во второй пол. 1920-х гг. «чистки» стали приобретать иное качество, превратившись в общенациональные политические кампании. Сообщения о чистках аппарата с пояснением их целей, задач и политического значения стали регулярно публиковаться в прессе. В июне 1928 г. ЦК ВКП(б) выдвинул лозунг развертывания критики и самокритики, «невзирая на лица», и призвал очищать госаппарат от «негодных элементов». Вслед за этим последовала серия постановлений СНК и ЦК ВКП(б) о «чистках», а затем всю страну на несколько лет охватила соответствующая массовая кампания.

Согласно инструкциям, «вычищению» подлежали «элементы разложившиеся, извращающие советские законы, сращивающиеся с кулаком и нэпманом, мешающие бороться с волокитой и ее прикрывающие, высокомерно, по-чиновничьи, по-бюрократически относящиеся к насущным нуждам трудящихся», а также «растратчики, взяточники, саботажники, вредители, лентяи».

Если с «растратчиками» и «взяточниками» все было более-менее ясно, то идентификация прочих перечисленных категорий была лишена какой-либо правовой основы. Кроме того, отсутствовал единый механизм формирования комиссий по чисткам и общественного контроля за их деятельностью. Все практические вопросы решались на местах. Решение могло быть принято как на общем собрании трудового коллектива, так и единоличным распоряжением администрации, или даже самой комиссией в «закрытом порядке», без учета мнения трудового коллектива и руководства учреждения.

Проводимые в атмосфере нагнетания классовой ненависти, «чистки соваппарата» неминуемо должны были в наибольшей степени затронуть представителей «чуждых» слоев. Руководство страны не скрывало, а, напротив, подчеркивало необходимость соблюдения «классовой линии» при проведении чисток. Не случайно на XVI партконференции «чистки» были названы одной из «важнейших форм классовой борьбы». Тем не менее, как видно из источников, чуждое происхождение не всегда становилось приговором для «прочищаемого».

В деятельности советских и партийных властей боролись две тенденции: показная «политкорректность» и «прагматизм». Причем, из практики комиссий следует, что первая тенденция побеждала преимущественно в ходе чисток работников культурно-идеологической и правовой сферы (партийные руководители, преподаватели, воспитатели, библиотекари, юристы и т.п.), а также в отношении неквалифицированных рабочих (чернорабочие, уборщицы и т.п.) Члены бригад по чисткам не раз жаловались в центр, что «чистят уборщиц да машинисток, все добираются, нет ли дочерей попов или царских чиновников»; что «материал на карасей и щук кладется под сукно, а мелкую рыбешку ловят, шельмуют, перебирают грязное белье». Решения комиссий порой не выдерживали критики ни с точки зрения «классовой целесообразности», ни с позиций производственных интересов.

Глава третья («Начало ?классового примирения?: обещания и реальность») посвящена рассмотрению тенденций в области социальной политики и анализу политической практики первой пол. 1930-х гг., имеющих непосредственное отношение к судьбам «бывших». В указанный период был провозглашен ряд «примирительных» мер по отношению к «социально чуждым». В частности, объявлено о восстановление в гражданских правах «бывших» из числа «лишенцев», трудом доказавших свою лояльность Советской власти.

На первый взгляд, противоположностью вышесказанному стали меры по ужесточению контроля за населением вообще и, в первую очередь, за «антисоветскими элементами». Речь идет о введении с 1932 г. единой паспортной системы и обязательной прописки. И хотя формально социальное происхождение не являлось основанием для ограничений места жительства или не выдачи паспорта, тем не менее, на практике все обстояло иначе.

В феврале-марте 1935 г. органы НКВД провели в Ленинграде операцию «бывшие люди», в ходе которой было арестовано около пяти тысяч глав семей «бывших». Затем последовала и массовая высылка из города членов их семей. И этот пример не был единственным. Местные власти продолжали проводить политику дискриминации по признаку происхождения.

В диссертации подробно изучено, какое отражение указанные тенденции нашли на уровне повседневно-бытового общения. В этом смысле характерна, например, стратегия составления и аргументация жалоб, апеллирующих во власть. Если в 1929-1930 гг. жалобы граждан в РКИ почти всегда акцентируют внимание на «чуждом» происхождении обидчика, на его «непролетарской идеологии», то в аналогичных обращениях середины 1930-х гг. подобная аргументация менее выражена.

Переломным моментом в процессе «классового прощения» должен был стать собравшийся в начале 1935 г. VII съезд Советов. Он констатировал, что «Россия нэповская стала Россией социалистической» и сделал вывод о «новом соотношению классовых сил в стране». Началась подготовка Конституции «бесклассового общества». В средствах массовой информации зазвучали слова о том, что чуждое происхождение потеряло прежнее значение как фактор идентификации.

Принятие Конституции 1936 г., впервые предоставившей всем гражданам СССР равные избирательные права, не означало прекращения борьбы с «врагами» внутри страны. Объявив о полной и окончательной ликвидации в СССР эксплуататорских классов, власть приступила к выявлению их «последышей», «озлобленных, хотя и бессильных», а также их «агентуры» из числа «развращенных и разложившихся» рабочих и крестьян. В условиях военной опасности шел и поиск «пятой колонны». Однако эта была уже борьба с «новыми врагами». Она не имела ярко выраженной классовой направленности, а была, главным образом, борьбой политической, в которой «классовый принцип» использовался по мере необходимости.

Пятая, заключительная часть диссертации, имеет название «Интеграция детей ?бывших? в послереволюционное общество, 1917-1936 гг.». Она впервые в историографии раскрывает комплекс социальных проблем, относящихся к истории молодого поколения «бывших». Речь идет фактически о двух поколениях. Во-первых, о тех, кто родился и начал формироваться как личность в условиях дореволюционной России, а, следовательно, вместе со взрослыми членами семьи пережил процесс кардинальной ломки привычного жизненного уклада и смены социального статуса (они вступили в сознательную жизнь в 1920-е гг.). Во-вторых, о детях «бывших», родившихся накануне или уже после революции, и знавших о старом режиме только понаслышке (они вступали в самостоятельную жизнь в 1930-е гг.)

После революции все несовершеннолетние выходцы из непролетарских слоев, вне зависимости от возраста и жизненного опыта, воспринимались широкими слоями рабочих и крестьян как неотъемлемая часть «умирающего прошлого». Являясь органической составляющей мира «бывших», их дети, тем не менее, прошли собственный, во многом отличный от родителей, путь поиска собственной социальной ниши в новом формирующемся советском обществе.

Глава первая «Проблема дискриминации малолетних детей по классовому признаку» посвящена интеграции в формирующееся советское общество малолетних детей «бывших», в том числе и тех, кто родился уже после Октября 1917 г. и был связан с миром «бывших» преимущественно генетически.

Малолетние дети «бывших», на первый взгляд, находились в более выгодном положении, чем их подросшие братья и сестры. Ведь в основе декларируемой новой властью «детской политики» лежал принцип равенства всех детей, независимо от их социального происхождения. Юридически дети не несли ответственность ни за происхождение, ни за прошлое своих родителей. Однако на практике все обстояло сложнее. Клеймо принадлежности к «чуждому» пролетариату сословию так или иначе распространялось и на детей.

В первые послереволюционные годы органы власти и средства массовой информации предостерегали население от разжигания ненависти по отношению к детям «бывших». Не отрицая наличие случаев враждебного к ним отношения, следует признать, что вплоть до середины 1920-х гг. дискриминация детей по классовому признаку носила эпизодический, преимущественно «бытовой» характер и, как правило, не являлась следствием государственной политики.

Ситуация стала меняться к худшему с середины и особенно - в конце 1920-х гг. В это время, в разгар «соцнаступления», «классовый принцип» проник не только в систему воспитательных учреждений, начального и среднего образования, но и в учреждения дошкольного воспитания. От воспитателей детских садов и школьных учителей требовали проведения среди детей «правильной классовой политики», воспитания у учащихся ненависти по отношению к «социально чуждым». В школах специальные комиссии проверяли, со всех ли учеников собраны расписки о непосещении церкви, проводится ли «индивидуальная обработка ребят, отрицательно настроенных со стороны общественно-политической». Школьным учителям было вменено в обязанность не только знать «социальное лицо» каждого ученика, но и «бороться за улучшение социального состава учащихся». Но как это сделать, не исключая детей «бывших» из школы, что прямо противоречило другим инструкциям и документам партии? В этих условиях возрастала роль «субъективного фактора»: школьный работник на свой страх и риск мог выбрать, каким указаниям следовать.

В диссертации отмечается, что даже в условиях целенаправленного нагнетания классовой истерии вышеуказанные процессы не носили тотальный характер. Дискуссии по этому поводу шли среди большевистского руководства (Н.К.Крупская) и в кругах педагогической общественности. Сохранялся слой учителей, которые, прикрываясь наличием противоречивых инструкций и указаний, фактически саботировали исполнение наиболее одиозных «классовых установок».

Проведенное исследование показывает, что в 1920-1930-е гг. расслоение детей происходило не столько по признаку социального происхождения, сколько по степени близости к власти их родителей. Уже в первые послереволюционные годы начался процесс обособления детей формирующейся советской номенклатуры (среди которой были и выходцы из «бывших», составлявшие, в частности, заметный процент среди работников госаппарата среднего звена).

В то время, как пропасть, отделяющая детей «номенклатуры» от детей рядовых граждан, становилась всё глубже, грань, разделяющая советских детей из разных социальных слоёв, со временем становилась всё неопределённее. Это происходило как в силу постепенного «смешения» этих слоев, так и вследствие трансформации самих критериев социальной идентификации.

Во второй главе, «Молодежь ?чуждых классов? в Советской России: методы и практики интеграции», исследуются особенности положения в послереволюционной России подростков и молодых людей из числа «бывших». Социальное происхождение нередко становилось для них серьёзным препятствием в получении высшего образования и в профессиональной карьере.

В годы Гражданской войны распространенным способом интегрироваться в новое общество для юношей из «социально чуждых» слоев становилась служба в Красной Армии. Формально этого было достаточно, чтобы освободиться от «клейма эксплуататора», но на практике это не всегда давало гарантии.

Приобрести новый «позитивный» социальный статус служащего или рабочего возможно было устроившись в госучреждение, а еще лучше на завод. Как правило, такие стратегии рассматривались молодежью как временные, дающие удобный плацдарм для дальнейшей карьеры. Устроиться на «обычную» работу для молодых людей из «бывших» в начале 1920-х гг. не было сложно, поскольку они обладали важным преимуществом перед рабоче-крестьянской молодежью, полученным «в наследство» от прежнего статуса, а именно: более основательным и разносторонним базовым образованием, а порою и знанием иностранных языков. Как видно из документов, особенно много представителей «социально чуждых» было среди учителей, медицинских работников, а также работников финансово-экономической и делопроизводственной сферы. Труднее пришлось тем, кто в силу юного возраста не успел до революции получить образование или «полезную» специальность.

Однако указанное выше преимущество (основательный уровень базовой подготовки) объективно давало молодежи из «бывших» больше шансов и для поступления в советские вузы. У выходцев из социальных «низов» не было шансов выдержать конкурсные испытания наравне со сверстниками из семей «бывших». Принятие в 1918 г. новых, по сути дискриминационных по отношению к «бывшим» правил приема в вузы, а также создание сети рабфаков, тем не менее, не закрыли детям непролетарских слоев дорогу в вузы. К середине 1920-х гг., вопреки ожиданиям, наблюдался рост численности выходцев из «бывших» среди студентов и аспирантов вузов. Даже в конце 1920-х гг., в период ужесточения классовой линии, процент студентов «из бывших» оставался достаточно высоким.

В диссертации на широком материале показано, насколько сложным и противоречивым был процесс интеграции молодежи «из бывших» в советское общество в условиях конца 1920-х – нач. 1930-х гг. Лозунги об отказе от мести за происхождение (поскольку «родителей не выбирают») неизменно соседствовали с призывами к классовой бдительности. 1 декабря 1935 г. И. В. Сталин произнёс свою знаменитую фразу «Сын за отца не отвечает». Вскоре после этого был принят ряд решений, облегчающих положение детей «социально чуждых элементов».

В заключении подводятся основные итоги и делаются обобщающие выводы диссертационного исследования.

На примере всестороннего комплексного изучения социальной категории «бывших», с помощью новых источников и современных подходов, диссертация предлагает решение важной исследовательской проблемы – становления советского социума и социальной стратификации постреволюционного общества. В результате проведенного исследования делается вывод о том, что послереволюционное общество было значительно более сложным и нестабильным социальным организмом, чем принято было полагать. Традиционный классовый подход не позволяет адекватно оценить многообразие и разнохарактерность действовавших в нем социальных сил и интересов, а также выявить специфику социальных отношений в условиях рассматриваемого периода.

Реконструкция судеб «бывших» в Советской России показывает, насколько многогранной, изменчивой и противоречивой была послереволюционная действительность, в том числе в сфере социальных отношений. Процесс «перевоспитания», «переделки», «перековки» представителей социально чуждых слоев проходил крайне сложно, болезненно и неравномерно, затянувшись на долгие годы. Тем не менее, как показано в диссертации, представление о том, что лица «плохого» происхождения в Советской России были обречены, если не на смерть, то на преследование и постоянную дискриминацию, является упрощением. Многие из «бывших», и особенно – представители молодого поколения, успешно приспособились к советским реалиям, в том числе используя стратегию смены социального статуса, свои связи и культурно-образовательные преимущества перед рабоче-крестьянскими «низами», а также острую потребность режима в квалифицированных специалистах.

Сравнение политических деклараций, юридических актов и инструкций большевистской власти с их реализацией на уровне повседневных практик позволило установить, в какой мере и какие именно факторы вмешивались во властные установки в тот или иной период времени. Несмотря на господство к концу 1920-х гг. классового принципа, проникшего во все сферы жизни советского общества, его практическое воплощение отличалось от бумажного «идеала», поскольку оно было опосредовано целым рядом объективных и субъективных обстоятельств, которые подробно исследуются в диссертации.

В работе делается вывод о том, что тенденции разрушения прежних и формирования новых социально-культурных связей шли параллельно друг другу. Советское общество создавалось в процессе постоянного и тесного взаимодействия и взаимовлияния различных социальных слоёв. К концу 1920-х гг. само понятие «классовой принадлежности» существенно трансформировалось, означая отныне не столько социальное происхождение человека, сколько оценку его политических установок в контексте лояльности режиму. В этих условиях власть имела возможность свободно манипулировать терминами, что вносило элемент непредсказуемости, нарастание которого хорошо прослеживается на примере «чисток» совслужащих.

К началу 1930-х гг. границы между представителями различных в прошлом социальных слоев все больше размывались, как в силу естественного их смешения, так и в результате изменения характера социальной политики. Критерий «классовости» все больше превращался в атрибут революционной риторики; удобное объяснение тех или иных действий властей или частных лиц. Им прикрывались и манипулировали как центральная власть в борьбе с политически неблагонадёжными лицами, так и нечистые на руку представители местной власти и даже (как видно из писем, жалоб, доносов) рядовые обыватели. Принятие Конституции 1936 г. не означало полного прекращения преследований «бывших». Однако с середины 1930-х гг. они приобрели новое качество, все больше «встраивались» в систему политических репрессий, в которой соцпроисхождение играло второстепенную роль.

Сформировавшееся период 1917- сер. 1930-х гг. советское общество впитало в себя все социальные слои дореволюционной России, «перемолотые» и «переваренные» в едином «котле» революции, Гражданской войны, нэповских реформ, коллективизации, индустриализации, культурной революции, разнообразных «чисток» и прочих кампаний. Новая советская социальная элита, как и все другие слои общества, отнюдь не являлись преемниками «победившего пролетариата» либо какой-либо другой социальной группы, а возникали на основе синтеза различных слоев дореволюционного и раннего советского общества.

 

ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ ДИССЕРТАЦИОННОГО ИСЛЕДОВАНИЯ ИЗЛОЖЕНЫ В СЛЕДУЮЩИХ ПУБЛИКАЦИЯХ

Научные статьи в ведущих отечественных и зарубежных периодических изданиях, рекомендованных ВАК РФ для публикации основных положений диссертационных исследований

1. Смирнова Т.М. «Бывшие». Штрихи к социальной политике советской власти // Отечественная история. 2000. № 2. С. 37-48 (1.5 а.л.)

2. Смирнова Т.М. Ужесточение социальной политики Советской власти и «классовая борьба» на уровне повседневно-бытового общения. Конец 1920-х – начало 1930-х гг. // Вестник РУДН. 2003. № 2. С. 74-87 (1,4 а.л.)

3. Смирнова Т.М. «В происхождении своем никто не повинен...»? Проблемы интеграции детей «социально чуждых элементов» в послереволюционное российское общество (1917-1936 гг.). // Отечественная история. 2003. № 4. С. 28-42 (1,5 а.л.)

4. Смирнова Т.М. «Социальное положение состоит из одной коровы и одного двухэтажного дома»: «Классовая принадлежность» и «классовая справедливость» в Советской России, 1917-1936 гг. // Вестник РУДН. 2005. № 4. С. 89-97 (1 а.л.)

5. Смирнова Т.М. «О судьбе эвакуированных в Чехословакию советских детей в начале 1920-х годов» // Отечественная история. 2007. № 1. С. 77-93 (1 а.л.)

6 Смирнова Т.М. Чистки соваппарата как часть советской повседневности 1920-1930-х годов // Вестник РУДН. 2009. № 3. С. 103-120 (1,3 а.л.)

7. Smirnova, Tatiana M. Children's Welfare in Soviet Russia: Society and the State, 1917-1930s // The Soviet and Post-Soviet Review, Volume 36, Number 2, 2009. Р.Р. 169-181 (1 а.л.)

8. Рец.: Смирнова Т.М. Ш. Плаггенборг. Революция и культура. Культурные ориентиры в период между Октябрьской революцией и эпохой сталинизма // Отечественная история. 2001. № 5. С. 189-192 (0,5 а.л.)

9. Рец.: Смирнова Т.М. А.Ю. Рожков. В кругу сверстников. Жизненный мир молодого человека в советской России 1920-х годов. В 2-х тт.: Т. 1. 406 с.; Т. 2. 206 с. Краснодар, 2002 // Отечественная история. 2004 (0,5 а.л.)

Монографии

10. Смирнова Т.М. «Бывшие люди» Советской России. Стратегии выживания и пути интеграции. 1917-1936 годы. М.: Издательский дом «Мир истории», 2003. 247 С. (19 а.л.)

Научные статьи и материалы научно-практических конференций

11. Смирнова Т.М. «Экспроприация экспроприаторов» в Советской России // Источниковедение ХХ столетия. Тезисы докладов и сообщений научной конференции. М., 1993. С. 119-120 (0,2 а.л.)

12. Смирнова Т.М. Социальный портрет «бывших» в Советской России 1917-1920 годов. (По материалам регистрации «лиц бывшего буржуазного и чиновного состояния» осенью 1919 г. в Москве и Петрограде) // Социальная история. Ежегодник 2000. М., 2000. С. 87-126 (2,6 а. л.)

13. Смирнова Т.М. Образ «бывших» в советской литературе // История России XIX-XX веков. Новые источники понимания. М., 2001. С. 222-230 (1,2 а.л.)

14. Смирнова Т.М. «Бывшие» в условиях НЭПа (По материалам Москвы и Московской области) // НЭП и становление гражданского общества в России: 1920-е годы и современность (Материалы Всероссийской научной конференции, Славянск-на-Кубани, 17-20 октября 2001 г.). Краснодар, 2001. С. 156-159 (0,3 а.л.)

15. Смирнова Т.М. «Сын за отца не отвечает». Проблемы адаптации детей «социально чуждых элементов» в послереволюционном обществе (1917-1936 гг.) // Россия в XX веке: Люди, идеи, власть. М., 2002. С. 172-193 (2 а.л.)

16. Смирнова Т.М. «Вычистить с корнем социально-чуждых»: Нагнетание классовой ненависти в конце 1920-х - начале 1930-х гг. и её влияние на повседневную жизнь советского общества. (По материалам «чисток соваппарата» Москвы и Московской области). // Россия в XX веке. Реформы и революция. Т. 2. М., 2002. С. 187-205 (2 а.л.)

17. Смирнова Т.М. Жилищная политика Советской власти в годы НЭПа. (По материалом демуниципализации в Москве и Московской губернии) // Ежегодник историко-антропологических исследований. 2001/2002. М., 2002. С. 276-287 (1 а.л.)

18. Смирнова Т.М. «... Чтобы нам дали возможность мирно дожить нашу жизнь...»: Представители бывших привилегированных слоев в поисках новой социальной ниши. Октябрь 1917-1921 годы // Советская власть - народная власть? Очерки истории народного восприятия Советской власти в СССР. СПб., 2003. С. 67-87. (1 а.л.)

19. Смирнова Т.М. «Бывшие» в условиях НЭПа: «Широкие перспективы» или новые проблемы // Cahiers du Monde russe. 2003. № 44/1 (Janvier-Mars). С. 111-133. (1,5 а.л.)

20. Смирнова Т.М. Дети Советской России (по материалам Деткомиссии ВЦИК. 1921-1924 гг.) // Социальная история. Ежегодник 2001-2002. М., 2003. С. 486-528 (2 а.л.)

21. Смирнова Т.М. Образ «бывших» в советской литературе 1920-1930-х гг. // Преподавание истории в школе. 2004. № 5. С. 14-20. (1 а.л.)

22. Смирнова Т.М. Советская повседневность, народное творчество и массовая культура // Историк и художник. 2005. № 2. (1,5 а.л.)

23. Смирнова Т.М. Демуниципализация домов в годы НЭПа: восстановление жилого фонда или обогащение коммунальных служб? // НЭП: экономические, политические и социокультурные аспекты. М.: РОССПЭН, 2006. C. 464-480 (1,5 а.л.)

24. Смирнова Т.М. «Жилищный вопрос - такой важный и такой больной…» Жилищная политика и практика в послереволюционной России (1917-начало 1920-х гг.) // The Soviet and Post-Soviet Review, 33, Vol. 2-3 (2006), Charles Schlacks, Publisher Idyllwild, California, USA, 2007. P. 183-208 (2 а.л.)

25. Смирнова Т.М. «Отправлять детей физически здоровых, умственно развитых и морально безупречных …» Эвакуация голодающих детей Советской России за границу, 1921 год // Советская социальная политика 1920-х - 1930-х годов: Идеология и повседневность. Сб. статей / Под ред. П.В. Романова, Е.Р. Ярской-Смирновой. М., 2007. С. 349-391 (2 а.л.)

26. Смирнова Т.М. Классовая борьба на «жилищном фронте»: особенности жилищной политики Советской власти в 1917 - начале 1920-х гг. // Социальная история. Ежегодник, 2007. М., 2008. С. 199-218 (1,7 а.л.)

27. Смирнова Т.М. «Прекраснейшее в мире здание охраны детства…»: Советская «детская» политика и общество. 1917-1930-е гг. // Ежегодник историко-антропологических исследований 2006/2007. М., 2008. С. 124-156 (2,2 а.л.)

28. Смирнова Т.М. Охрана детства в Советской России: Общество и власть. 1917-1930-е гг. // Экономическая история. Обозрение. Вып. 14. М., МГУ, 2008. С. 93-116 (1,5 а.л.)

29. Смирнова Т.М. Государство или общественная инициатива? Опыт решения «детских проблем» в 1917-1930-е гг. для современной России // Социальная история. Ежегодник 2009. М., 2009 (2,8 а.л.)

30. Смирнова Т.М. Российское детство XX века: новые обобщающие работы и новые вопросы //Ребенок в истории и культуре. Труды семинара «Культура детства: нормы, ценности, практика». Вып. 4. М., 2009 (1 а.л.)

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 4. Д. 233. Л. 16.

По официальным данным, на 1913 г. только представители буржуазии, помещиков, торговцев и кулаков вместе с семьями составляли 16,3% населения. (Нар. х-во СССР за 70 лет. М., 1987. С. 11, 373.) Разумно предположить, что вместе с верхушкой чиновничества, духовенством и офицерством, численность которого заметно выросла в годы войны, доля тех, кого после Октябрьской революции относили к бывшим имущим и привилегированным слоям, к 1917 г. достигала порядка 20% общего населения Российской империи.

Глезерман Г. Ликвидация эксплуататорских классов и преодоление классовых различий в СССР. М., 1949; Изменение классовой структуры общества в процессе строительства социализма и коммунизма. М., 1961; Изменения социальной структуры советского общества. Октябрь 1917-1920. М., 1976; Изменения социальной структуры советского общества. 1921-середина 30-х годов. М., 1979; Селунская В.М. Социальная структура советского общества. История и современность. М., 1987; Жиромская В.Б. Советский город в 1921-1925 гг.: проблемы социальной структуры. М., 1988.

См.: Советская интеллигенция. История формирования и роста. 1917-1965. М., 1968; Федюкин С.А. Привлечение буржуазной технической интеллигенции к социалистическому строительству в СССР. М., 1960; Он же. Советская власть и буржуазные специалисты. М., 1965; Он же. Великая Октябрьская революция и интеллигенция. М., 1968; Он же. Великий Октябрь и интеллигенция. Из истории вовлечения старой интеллигенции в строительство социализма. М., 1972; Он же. Партия и интеллигенция. М., 1983; Амелин П.П. Интеллигенция и социализм. Л., 1970; Соскин В.Л. Ленин, революция, интеллигенция. Новосибирск, 1973; Иванова Л.В. Формирование советской научной интеллигенции (1917-1927). М., 1980; Коржихина Т.П. Профсоюзы и интеллигенция: борьба за демократизацию интеллигенции после Октября // Городские средние слои в Октябрьской революции и гражданской войне. М.-Тамбов, 1984. С. 180-188; Интеллигенция и революция: ХХ век. М., 1985;и др.

См., например: Королев Ф.Ф. Очерки по истории советской школы и педагогики: 1917-1920. М., 1958; Князев Г.А., Кольцов А.В. Краткий очерк истории Академии наук СССР. М.-Л., 1964; Ким М.П. Великий Октябрь и культурная революция в СССР. М., 1967; Кабанов П.И. История культурной революции в СССР. М., 1971; Ярошецкая В.П. Борьба партии большевиков за художественную интеллигенцию в период подготовки социалистической революции и в первые годы Советской власти. Л., 1973; Юфит А.З. Революция и театр. Л., 1977; Зак Л.М. История изучения советской культуры. М., 1981; и др.

См., например: Атлас М.С. Национализация банков в СССР. М., 1948; Виноградов Н.А. Здравоохранение в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1954; Венедиктов А.В. Организация государственной промышленности в СССР. М.-Л., 1957. Т. 1; 1959. Т. 2; Барсуков М.И. Великая Октябрьская социалистическая революция и организация советского здравоохранения: Октябрь 1917-1920. М., 1958; Берхин И.Б. Военная реформа в СССР (1924-1925 гг.). М., 1958; Софинов П. Очерки истории ВЧК (1917-1922 гг.). М., 1960; Жимерин Д.Г. История электрификации СССР. М., 1962; Нестеренко А.И. Как был организован Народный Комиссариат здравоохранения РСФСР. М., 1965; Коваленко Д. Оборонная промышленность Советской России в 1918-1920 гг. М., 1970; Коржихина Т.П. История государственных учреждений СССР. М., 1986; и др.

См., например: Трифонов И.Я. Очерки истории классовой борьбы в СССР в годы нэпа (1921-1937 гг.). М., 1960; Он же. Классы и классовая борьба в СССР в начале нэпа (1921-1925 гг.). Л., 1964. Ч. 1; 1969. Ч. 2; Он же. Ликвидация эксплуататорских классов в СССР. М., 1975; Спирин Л.М. Классы и партии в гражданской войне в России (1917-1920). М., 1968; Он же. Крушение помещичьих и буржуазных партий в России. М., 1975; Он же. Россия. 1917 год: из истории борьбы политических партий. М., 1987; Комин В.В. История помещичьих, буржуазных и мелкобуржуазных партий в России. Калинин, 1970; Архипов В.А. Политика КПСС и Советского государства по отношению к капиталистическим элементам в промышленности и торговле СССР в годы нэпа // Вопросы социально-классовых отношений в социалистическом обществе. Омск, 1974; Архипов В.А., Морозов Л.Ф. Борьба против капиталистических элементов в промышленности и торговле: 20-е - начало 30-х гг. М., 1978; Морозов Л.Ф. Вопросы борьбы с нэпманской буржуазией в советской историографии // Вопросы истории. 1978. № 4. С. 116-124; Думова Н.Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром (окт. 1917 - 1920 гг.). М., 1982; и др.

Подробнее об этом см.: Смирнова Т.М. Образ “бывших” в советской литературе // История России XIX-XX веков. Новые источники понимания. М., 2001. С. 222-230.

См., например: Востриков Н.И. Борьба за массы // Городские средние слои накануне Октября. М., 1970; Он же. “Третьего не дано!”. М., 1988; Степин А.П. Социализм и средние слои города: опыт преобразования общественных отношений городских средних слоев. М., 1975; Он же. Социалистическое преобразование общественных отношений городских средних слоев. М., 1975. Гречкин Э.В. Средние слои на пути к социализму. Таллин, 1976; Городские средние слои в Октябрьской революции и гражданской войне. М.-Тамбов, 1984; Городские средние слои в трех российских революциях. М., 1989.

См., например: Булдаков В.П., Иванова И.А., Шелохаев В.В. Место и роль средних слоев города в буржуазно-демократической и социалистической революциях // Вопросы истории КПСС. 1991. № 7; Зориков А.Н. Криминальная обстановка как результат и фактор социальной мобильности в России в начале XX века // Революция и человек. М., 1997. С.5-11; Канищев В.В. Приспособление ради выживания (Мещанское бытие эпохи “военного коммунизма”) // Революция и человек... С. 98-115; Степанов А.И. “Классовый паек” и социальная мобильность творческой интеллигенции в годы революции и гражданской войны (По материалам личных дневников) // Революция и человек... С. 116-123 и др.

См., например: Добкин А.И. Лишенцы. 1918-1936 // Звенья. Исторический альманах. Вып. 2. М.-Спб., 1992. С. 600-628; Тихонов В.И., Тяжельникова В.С., Юшин И.Ф. Лишение избирательных прав в Москве в 1920-1930-е годы. М., 1998; Юшин И.Ф. Социальный портрет московских «лишенцев» (конец 1920-х - начало 1930-х годов) // Социальная история. Ежегодник, 1997. М., 1998. С. 95-122.

Alexopoulos G. Stalin’s Outcasts: Aliens, Citizens, and the Soviet State, 1926-1936. Cornell University Press, 2003.

См.: Барбаков К.Г., Мансуров В.А. Интеллигенция и власть. М., 1991; Куманев В.А.30-е годы в судьбах отечественной интеллигенции. М., 1991; Белова Т.Д. Культура и власть. М., 1991; Красовицкая Т.Ю. Власть и культура. М., 1991; Квакин А.В. Идейно-политическая дифференциация российской интеллигенции в период нэпа 1921-1927. Саратов, 1991; Перченок Ф.Ф. Трагические судьбы: репрессированные члены Академии наук СССР. М., 1991; Дело Академии наук // Природа. 1991. № 4. С. 96-105; Дегтярев Е.Е., Егоров В.К. Интеллигенция и власть. М., 1993; Барнау Д. Интеллигенция и власть: советский опыт // Отечественная история. 1994. № 2; Куликова Г.Б., Ярушина Л.В. Взаимоотношения Советской власти и интеллигенции в 20-30-е годы // Власть и общество России. XX век. М.-Тамбов, 1999. С. 96-110; Они же. Власть и интеллигенция в 20-30-е гг. // Власть и общество в СССР: Политика репрессий (20-40-е гг.). М., 1999. С. 90-122; Гракина Э.И. Ученые и власть // Власть и общество в СССР… С. 123-145; и др.

См., например: Бигуаа В. Потомки духовного сословия: семья Вороновых // Судьбы людей: Россия XX век. Биографии семей как объект социологического исследования. М., 1996. С. 42-69; ГУЛАГ: его строители, обитатели и герои. Франкфурт-на-Майне – Москва. С. 179-345.

См., например: Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917-1920 гг. М., 1988; Он же. Военспец в революции. Какую роль сыграли в военном строительстве бывшие офицеры и генералы старой русской армии // Переписка на исторические темы. М., 1989; Коржихина Т.П., Фигатнер Ю.Ю. Советская номенклатура: становление, механизмы действия // Вопросы истории. 1993. № 7; Измозик В.С. Глаза и уши режима. Государственный контроль за населением Советской России в 1918-1928 гг. СПб., 1995; и др.

. Интенсивная публикация документального наследия лидеров «белого движения» и представителей оппозиционных большевикам партий и политических деятелей началась уже в конце 1980-х гг. Результатом этой работы стал ряд фундаментальных изданий: Архив русской революции: В 12-ти тт. М., 1991; Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. Деникин, Юденич, Врангель. М., 1991; Меньшевики в 1917 г.: В 3-х тт. М., 1994-1996; Протоколы Центрального Комитета и заграничных групп Конституционно-демократической партии. 1905 – сер. 1930-х гг.: В 6-ти тт. М., 1994-1999 и др. Несколько позже появились и первые исследования. См., например: Меньшевики и меньшевизм. Сб. ст. М., 1998; Урилов И.Х. Судьбы российской социал-демократии. М., 1998и др. Подробнее об историографии этой проблемы см.: Голдин В.И. Россия в Гражданской войне. Очерки новейшей историографии (вторая половина 1980-х - 90-е годы). Архангельск, 2000; Гришанин П.И. Современная отечественная историография Белого движения: традиции и новации. Пятигорск, 2009; Цветков В.Ж. Новые источники и историографические подходы к изучению Белого движения в России // Гражданская война на востоке России. Материалы науч. конф. М.,2003, С. 10-22; и др.

Наиболее показательны в этом отношении сборники статей: Судьбы людей: Россия XX век. Биографии семей как объект социологического исследования / Под ред. В. Семеновой и Е. Фотеевой. М.: Институт социологии РАН, 1996; Нормы и ценности повседневной жизни: Становление социалистического образа жизни в России, 1920-1930-е годы / Под общ. ред. Тимо Вихавайнена. СПб., 2000.

Краус Т. Советский термидор. Духовные предпосылки сталинского переворота. 1917-1928. Будапешт, 1997; Мэтьюз М. Ограничения свободы проживания и передвижения в России (до 1932 года) // Вопросы истории. 1994. № 4; Куртуа С., Верт Н., Панне Ж.-Л., Бартошек К., Марголен Ж.-Л. Черная книга коммунизма. Преступления, террор, репрессии. М., 1999; Плаггенборг Ш. Революция и культура. Культурные ориентиры в период между Октябрьской революцией и эпохой сталинизма. СПб., 2000; У Эньюань. Нэпманы, их характеристика и роль // Отечественная история. 2001. № 5; Alexopoulos G. Stalin’s Outcasts: Aliens, Citizens, and the Soviet State, 1926-1936. Cornell University Press, 2003; Ball, A. М. Russian last capitalists: The nepmen, 1921-1929. Berkley: Univ. of California press, 1987; Davies R. W. The Socialist Offensive: The Collectivization of Soviet Agriculture, 1929-1930. Cambridge, Mass., 1980; Davies R. W. The Soviet Collective Farm. 1929-1930. Cambridge, Mass., 1980; Edele M. Soviet Society, Social Structure, and Everyday Life: Major Frameworks Reconsidered // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 8, 2 (Spring 2007). P. 349-373; Nelson A. Music for the Revolution: Musicians and Power in Early Soviet Russia. Pennsylvania, 2004; Siegelbaum L., Sokolov A. Stalinism as a Way of Life: A Narrative in Documents. Yale University Press, 2000; Viola L. The Unknown Gulag: The Lost World of Stalin’s Special Settlements. Oxford, 2007.

Фицпатрик Ш. Классы и проблемы классовой принадлежности в Советской России 20-х годов // Вопросы истории. 1990. № 8. Ее же. Жизнь под огнём. Автобиография и связанные с ней опасности в 30-е годы // Российская повседневность 1921-1941 гг.: новые подходы. СПб., 1995; Ее же. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М., 2001; Ee же. «Приписывание к классу» как система социальной идентификации // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период: Антология / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара, 2001. С. 174-207.

См., например, работы К. Келли: «Маленькие граждане большой страны»: интернационализм, дети и советская пропаганда // Новое литературное обозрение. 2003. № 60; “The School Waltz”: The Everyday Life of the Post-Stalinist Soviet Classroom // Forum for Anthropology and Culture. № 1. 2004; Children’s World: Growing Up in Russia, 1890-1991. Yale University Press: New Haven and London, 2007.

Так, вполне обоснованным представляется вывод В.Б. Жиромской о том, что в результате социальных потрясений первой четверти XX века «пострадали все социальные слои» (Жиромская В.Б. После революционных бурь: население России в первой половине 20-х годов. М., 1996. С. 156).

См., например: Амалиева Г.Г. «Сочувствую РКП(б), так как она дала мне возможность учиться в вузе…» Социальная поддержка и контроль студентов Казанского университета в 1920-е годы // Советская социальная политика 1920-х - 1930-х годов: Идеология и повседневность. М., 2007. С. 414-428; Федорова Н.А. Лишенцы 1920-х годов: советское сословие отверженных. Журнал исследований социальной политики. Т. 5. № 4. 2007. С. 483-496; Шамигулов А. «Взять все, да и поделить…» Война и мир в организации социальной помощи городскому населению в первые годы советской власти (по материалам Казанской губернии) // Советская социальная политика... С. 118-144; и др.

См., например: Смирнова Т.М. «Социальное положение состоит из одной коровы и одного двухэтажного дома»: «Классовая принадлежность» и «классовая справедливость» в Советской России, 1917-1936 гг. // Вестник Российского университета дружбы народов. 2005. № 4. С. 89-97; Доброноженко Г.Ф. Методология анализа социальной группы «кулаки» в отечественной историографии // Отечественная история. 2009. № 5. С. 86-94; Ее же. Дефиниции понятий «кулак» и «сельская буржуазия» // Политические репрессии в России. XX в.: Материалы региональной научной конференции. Сыктывкар, 2001. С. 53-54; Ильин В.И. Государство и социальная стратификация советского и постсоветского общества. 1917-1996 гг.: Опыт конструктивистско-структуралистского анализа. Сыктывкар, 1996; Его же. Социальное неравенство. М., 2000; Раков А.А.. Кто такой «кулак»? (Опыт регионального исследования по материалам архивов Южного Урала) // Отечественная история. 2009. № 5. С. 94-100.

Об основных тенденциях и полярных концепциях в историографии Октябрьской революции и послереволюционных преобразований см.: Поляков Ю.А. Октябрь 1917 г. в контексте российской истории // Россия в XX веке: Реформы и революции. Т. I. М., 2002. С. 9-19; Соколов А.К. Об изучении социальных преобразований советской власти (1917-1930-е годы) // Россия в XX веке… Т. I. С. 103-113.

Черных А.И. Становление России советской: 20-е годы в зеркале социологии. М., 1998. С. 262; см. также Иванов В.А. Бывшие люди // Родина. 1999. № 4; Берто Д. Трансмиссии социального статуса в экстремальной ситуации // Судьбы людей... С. 207, 227; Чуйкина С. Дворяне на советском рынке труда (Ленинград 1917-1941) // Нормы и ценности повседневной жизни: Становление социалистического образа жизни в России, 1920-1930-е годы / Под общ. ред. Тимо Вихавайнена. СПб., 2000. С. 151-192; Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М., 2001. С. 98, 141 и др.

См., например: Смирнова Т.М. Образ «бывших» в советской литературе 1920-1930-х гг. // Преподавание истории в школе. 2004. № 5. С. 14-20; Ее же. «Социальное положение состоит из одной коровы и одного двухэтажного дома»: «Классовая принадлежность» и «классовая справедливость» в Советской России, 1917-1936 гг. // Вестник Российского университета дружбы народов. 2005. № 4. С. 89-97; Ее же. «Жилищный вопрос - такой важный и такой больной…» Жилищная политика и практика в послереволюционной России (1917-начало 1920-х гг.) // The Soviet and Post-Soviet Review, 33, Vol. 2-3 (2006), Charles Schlacks, Publisher Idyllwild, California, USA, 2007. P. 183-208; Ее же. Демуниципализация домов в годы НЭПа: восстановление жилого фонда или обогащение коммунальных служб? // НЭП: экономические, политические и социокультурные аспекты. М., 2006. C. 464-480; Ее же. Классовая борьба на «жилищном фронте»: особенности жилищной политики Советской власти в 1917-начале 1920-х гг. // Социальная история. Ежегодник 2007. М., 2008. С. 199-218; Ее же. Чистки соваппарата как часть советской повседневности 1920-1930-х годов // Вестник РУДН. 2009. № 3. С. 103-120; Smirnova, Tatiana M. Children's Welfare in Soviet Russia: Society and the State, 1917-1930s // The Soviet and Post-Soviet Review, Volume 36, Number 2, 2009. Р.Р. 169-181.

Поляков Ю.А. Гражданская война в России. (Поиски нового видения) // История СССР. 1990. N 2. С. 108.

О развитии социальной истории и истории повседневности как особых направлений отечественной и зарубежной историографии, а также о практическом применении социально-исторических подходов см.: Голос народа… С. 3-16; Источниковедение новейшей истории России: Теория, методология и практика / Под общей ред. А.К. Соколова. М., 2004. С. 5-69, 672-730; Журавлев С.В. Микроистория: заметки о современном состоянии и перспективах изучения // Человек на исторических поворотах XX века. Краснодар, 2006. С. 60-83; Людтке А. Что такое история повседневности? Ее достижения и перспективы в Германии // Социальная история. Ежегодник, 1998/1999. М., 1999. С. 77-100; Его же. История повседневности в Германии после 1989 г. // Казус. 1999. С. 117-126; Поляков Ю.А. Человек в повседневности (исторические аспекты) // Отечественная история. М., 2000. № 3. С. 127-132; Пушкарева Н.Л. «История повседневности» и «История частной жизни»: содержание и соотношение понятий // Социальная история. Ежегодник. 2004. М., 2005. С. 93-112; Ее же. История повседневности: предмет и методы // Социальная история. Ежегодник. 2007. М., 2008. С. 9-54; Репина Л.П. Смена познавательных ориентаций и метаморфозы социальной истории // Социальная история. Ежегодник. 1998/99. М. 1999; Ее же. Социальная история в современной историографии. М., 2001; Соколов А.К. Социальная история России новейшего времени: проблемы методологии и источниковедения // Социальная история. Ежегодник. 1998/1999. М., 1999.

Компьютерная обработка материалов регистрации по Москве и Московской губернии была осуществлена автором настоящей диссертации в конце 1980-х гг.; регистрационные анкеты Петрограда были еще ранее обработаны Исмаиловым Р.Р.

Подробнее об информационной значимости, сохранности и степени репрезентативности материалов регистрации см.: Смирнова Т.М. Политика "ликвидации эксплуататорских классов" в Советской России и ее последствия. 1917-1920 гг. (Проблемы поиска, выявления и обработки источников). К. д. Специальность 07.00.09. М., 1995. С. 97-133; Ее же. Социальный портрет “бывших” в Советской России 1917-1920 годов. (По материалам регистрации “лиц бывшего буржуазного и чиновного состояния” осенью 1919 г. в Москве и Петрограде) // Социальная история. Ежегодник 2000. М., 2000. С. 87-126.

«Совершенно секретно»: Лубянка Сталину о положении в стране (1922-1934 гг.) / Под ред. Г.Н. Севостьянова, А.Н. Сахарова, В.К. Виноградова и др. М. 2001-2008. ТТ. 1-8.

Мартин Т. Обзоры ОГПУ и советские историки // «Совершенно секретно»... Т. I. М., 2001. С. 24; Виноградов В.К. Об особенностях информационных материалов ОГПУ как источника по истории советского общества // Там же. С. 46, 57.

Мартин Т. Указ. соч. С. 22-23.

Материалы этого фонда соответственно за 1920-1929 гг. и за 1931-1934 гг. хранятся в двух архивах: ГУМО ЦГАМО и ЦАГМ (бывший ЦМАМ).

 



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.