WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Онтологические и культурантропологические основания феномена жертвенности в контексте генезиса символа судьбы

Автореферат докторской диссертации по философии

 

На правах рукописи

 

 

 

 

Круглова Инна Николаевна

Онтологические и культурантропологические основания феномена жертвенности в контексте генезиса символа судьбы

 

09.00.01 – онтология и теория познания

 

Автореферат

диссертации на соискание учёной степени

доктора философских наук

 

 

 

Томск 2010


Работа выполнена на кафедре истории философии и логики

ГОУ ВПО «Томский государственный университет»

Научный консультант:      доктор философских наук, доцент

Найман Евгений Артурович 

 

Официальные оппоненты:          доктор философских наук, профессор

Ионайтис Ольга Борисовна

доктор философских наук, профессор

Петрова Галина Ивановна

доктор философских наук, профессор

Кокаревич Мария Николаевна

Ведущая организация:       ГОУ ВПО

«Сибирский государственный технологический университет»

Защита состоится 22 декабря 2010 г. в 13 часов 30 минут на заседании диссертационного совета Д 212.267.01 при ГОУ ВПО «Томский государственный университет» по адресу: 634050, г. Томск, пр. Ленина, 36, корпус №4, аудитория №306.

С диссертацией можно ознакомиться в Научной библиотеке ГОУ ВПО «Томский государственный университет» по адресу: 634050, г. Томск, пр. Ленина, 34а.

Автореферат разослан «____»  ноября 2010 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета Д 212.267.01

кандидат философских наук, доцент                                            И.А.Эннс                                          

Общая характеристика работы

Актуальность исследования.

Одним из ключевых культурных символов не только европейской, но и других цивилизаций, является символ «жертвы», с которого, как правило, начинается процесс мифотворения Мира и который, в свою очередь, поддается реконструкции на материале почти всех известных нам архаических культур. На заре развития культуры, метафорически объясняя происхождение всего сущего, древний человек воспринимает «мир» как нечто рожденное из тела «первожертвы» (Пуруши – в древнеиндийской мифологии, Паньгу – в древнекитайской, Имира – в скандинавской, Тиамат – в вавилонской, Диониса – в древнегреческой и т.д.), из органов которого возникают пространства космоса, неба и земли, вселенская душа, человеческие расы, общественные классы и многое другое. Таким образом, то, что исследователи называют «субстанциальным элементом мифа, собственно первомифом, выражающим архетипическое ядро доисторической картины мира» является не чем иным, как рефлексией первичного акта «жертвенности», лежащего в основании первых сотворенных человеком образов процесса космо- и антропогенеза. Наиболее же существенной функцией этого процесса в рамках мифологического мировоззрения считается расчленение «первоединого», разъединение его на части, одним словом – трансформация исходного состояния, – символизирующая переход от единой целостности к множественности «мира», в результате чего возникают основные элементы социальной и космической организации – место спасения и людей, и богов от аморфного и косного хаоса.

Нужно ли говорить об особом значении «жертвы» в христианском миропонимании, в центр которого положен образ Троицы – символическая формула ипостасей священного, – жертвы-сына и жертвователя-отца, соединенных приношением-снятием священного духа ? В христианской традиции истолкование жертвенности включает в себя не только процессы творения и спасения космоса, но и указывает на некое духовное вызревание личности посредством внешней и внутренней аскезы, без которой нет единения человека и бога. Однако задолго до христианского «попечения о душе» существовала античная практика самопонимания, вписанная в известный дельфийский принцип «познай самого себя» и реализованная в максиме становления себя «другим» и у орфиков, и у Пифагора, Сократа, Платона, Аристотеля, а также в стоицизме, кинизме, эпикуреизме, в неоплатонизме и других – вплоть до александрийской школы, – несомненно, инвестировавшая нравственные, гуманистические идеалы и ценности всей последующей истории европейской культуры. В частности, эту проблему решал и Фуко в поздний период своего творчества , нарекая «духовностью» все то, что способствует поискам, практике и опыту, посредством которых субъект производит в самом себе изменения, необходимые для того, чтобы получить доступ к истине. Особенностью же этого доступа является, по выражению Фуко, «цена», которую субъект должен заплатить в качестве риска своего существования, ведь, считается, что истина «стоит того», и только так – через жертву, – производит эффект «обратного действия» на человека. В исторической динамике субъективности как наслоении трансформаций, в результате которых человеку становится доступным и опыт «истины», и опыт «лжи», в качестве проблемы условий и границ преобразования самого субъекта проявляется и онтологический срез феномена жертвенности.

С другой стороны, в контексте антропологической сферы знания проблема «жертвенности» эксплицируется как поиск оснований, позволяющих состояться процессам трансформации «мира», актуальность выявления которых можно проиллюстрировать, так называемой, «конверсивной» проблематикой, активно осваиваемой различными областями современной гуманитаристики. В свое время, П.Адо зафиксировал феномен конверсии как одну из существенных сторон истории европейского сознания, обнаруживающий себя в виде постоянно возобновляемых усилий для совершенствования техник, приемов, практик предназначенных для преобразования человеческой реальности – либо приводящих ее к первоначальной сущности, либо радикально ее изменяющих . Этнология и психоанализ, структурализм и культурная антропология – все по-своему решают один и тот же вопрос: где истоки человеческой способности к конверсии? Если в решении этого вопроса взять за точку отсчета проблему генезиса культуры и «человеческой природы», то архаика в качестве «фундаментальной этнографической реальности» (Жирар) засвидетельствовала как наиболее эффективное средство против старения и саморазрушения общества необходимость ритуальной практики обмена с богами, средоточием которой и являлся феномен жертвенности.

Возможно, стоит приглядеться к нему внимательнее – феномену, лежащему как в основании динамики субъективности, так и у истоков существования антропологической реальности? Возможно, также не случаен и тот факт, что «жертва» – это всегда метафорическая фигура, всегда «утраченный объект», исключительная особенность которого заключается в том, что он повествует о сущности самой утраты, – возможно, тем самым, рассказывая нечто фундаментальное о судьбе нашей культуры? Во всяком случае, есть некая взаимообусловленность в этой символической цепочке: судьба – жертва – человек; так попробуем ее истолковать, ведь ради этого и существует «грандиозная неопределенность» (З.Фрейд) мифов и символов – лучшая «пища для размышления» (П.Рикёр).

Актуальность данного исследования и состоит в разработке подхода, который позволил увидеть природу феномена жертвенности в единстве его онтологических и культурантропологических составляющих – в стихии исторической динамики социокультурных образований и становления способности индивида к самоопределению, что, в свою очередь, заложило основы тематизации и символической фигуры «судьбы», присущей практически всем развитым культурам человеческой цивилизации.

Степень теоретической разработанности проблемы.

Первым, кто обратил внимание на проблему «механизма по производству трансценденции», был Платон: дискурс знания, с точки зрения классика философской традиции, не может состояться без дискурса желания – без устремления, которое «все люди зовут Эросом». Именно эта ситуация созревания к знанию интересует в первую очередь Сократа, когда он настаивает на необходимости познания внутреннего мира, имплицитно содержащего в себе отсылку к ритуальным предписаниям правильного общения с богами. Поскольку опыт, формирующий позицию субъекта в культуре, обозначился как ритуал, постольку основная проблема, вокруг которой организуется теоретический потенциал европейской мысли, высветилась как взаимодействие субъекта и его ритуально формирующегося топоса, посредством которого происходит его становление в мире.

В рамках новоевропейской культуры, по-видимому, один из первых, кто поставил вопрос об «опустошении» этого сакрально-ритуального пространства «взаимодействия с богами», в результате которого человек утратил «живую связь» с природой и окружающими его людьми, был Ф.Гёльдерлин. Вследствие этого весьма симптоматичным выглядит факт обращения современной гуманитарной мысли к исследованию таких феноменов как миф и ритуал, которые из «форм архаического сознания» постепенно «переросли» в способы самоутверждения и самораскрытия оснований, на которых держится опыт восприятия и существования человеческой реальности. «Священное» и «божественное», в свете наук о религии, перестали быть фантазмом, суеверием, рудиментом эпох «дикости», а также жупелом свободомыслия: оказалось, за ними скрываются реальные силы социальной организации, присущие не только примитивным, но и развитым обществам.

Предметный регион таких наук, как культурантропология и этнология начал оформляться еще с середины XIX века и складывался, в частности, благодаря стремлению ученых объяснить феномен «священного» – прежде всего, истоки таких форм сознания и культуры как «миф» и «религия» – «антропологически», то есть как естественно спонтанный процесс эволюции «природы» человека, причем, наблюдаемый, и опытным путем проясняемый в ходе сравнительного анализа истории культур различных народов. В этом движении мысли в начале XX века одно из доминирующих положений начало занимать ритуально-социологическое направление в изучении архаических культур, сыгравшее важнейшую роль не только в антропологии и этнографии; результаты его исследований свободно ассимилировались с самыми разными сферами современного гуманитарного знания: от психоанализа и сравнительного литературоведения до лингвистики и структурализма.

Родоначальником доктрины ритуализма принято считать Д.Фрэзера, вслед за У.Робертсоном-Смитом  выдвинувшего тезис приоритета ритуала над мифом, что послужило также основанием для возникновения «Кембриджской школы» (Д.Харрисон, Ф.М.Корнфорд, А.Б.Кук, Г.Мэррей, Б.Малиновский и др.), представители которой исследовали ритуал в качестве источника становления различных форм культуры. Открытая Фрэзером «ритуалема» праксиса периодически умерщвляемого и замещаемого «царя-колдуна», ответственного за всеобщее благополучие общины (так называемые, «царские ритуалы») впоследствии становится одним из центральных элементов мифоритуальной структуры в интерпретации генезиса архаических форм сознания.

Но уже  очень скоро начинают преобладать взгляды, изживающие представления о мифе как «рефлексе обряда», во многом инициированные работами основателя английской функциональной школы культурантропологии, Б.Малиновского, и основателя французской социологической школы, Э.Дюркгейма, подчеркивающие значение ритуала в качестве динамической фигуры социальной жизни, посредством которой происходит интеграция и стабилизация социальных образований, а также снятие напряженности в обществе. Именно Э.Дюркгейм вводит понятие «сакрального» – социального начала в человеке, утверждающее и полагающее в него реалии общественной жизни, пространство и время коллектива, являющееся к тому же и «высшей реальностью» человека, продуцирующей интеллектуальные и моральные ценности культуры. Отсюда, и знаменитый тезис Дюркгейма о том, что в религии общество само себя воспроизводит и обожествляет.

К середине прошлого столетия эти взгляды обогащаются влиянием концепции культурантрополога М.Мосса о символическом характере социальных структур и принципе коммуникативного обмена, на котором они держатся, впоследствии дополненной грамматикой символических обменов в структурно-логической сфере, предложенной К.Леви-Строссом. Если ритуально-социологическое направление связывает ритуал с социальными структурами, которые становятся организующим принципом восприятия мира, то структурализм, проецируя  эти институты на мыслительные операции, исследует логическое строение мифосознания, не затрагивая области его конститутивных содержаний, в результате чего ритуальную практику жертвоприношения Леви-Стросс толкует как «ложный институт», поскольку в эпистемологическом плане он ничего не наращивает в культуре.

Проблема «ритуала», средоточием которого являются жертвенные акты, отнюдь неслучайно оказавшись в фокусе внимания современных мыслителей, послужила отправной точкой теории Р.Жирара, имеющей показательный для антропологии второй половины XX века синтетический характер, выраженный в органичной экстраполяции результатов этнологических исследований в область философской антропологии. Жирар исходит из коммуникативной модели человеческой реальности, основанной на «механизме жертвы отпущения», через который общество не только «само себя лечит», но и создает культурные и социальные ценности. В то же время, понимание Жираром религии как развития феномена «сакрального», на самом деле является достаточно типичным для многих современных концепций, например, М.Элиаде, создавшего вариант философской антропологии как «архаической онтологии» (религия, по его мнению, выражает, прежде всего, опыт «священного», связанного с идеями существования, значения и истины). Из «последних» – можно упомянуть «нуминозную» интерпретацию мифа К.Хюбнером, толкующего миф в духе социально-исторической онтологии, как особую форму, пронизывающую собой в той или иной степени все иные культурные образования человеческой жизни. Из отечественных мыслителей назовем И.Т.Касавина, также определяющего религию через опыт нуминозного, который однако, в отличие от немецкого мыслителя, интерпретируется на почве ритуально-социологического подхода с привлечением понятия «архетипа» психоанализа К.Юнга.

Р.Жирар в религии обнаруживает способ «утаивания» и вытеснения коллективного насилия, на котором зиждется «царство человека», в результате чего можно сказать, что его концептуализация сакрального движется в русле традиции «философии подозрения» (Маркс, Ницше, Фрейд), оспаривающей претензии классической идеи человека как полагающего самого себя и предписывающего смысл миру автономного субъекта. Жирар движется в том же направлении, что и С.Вейль, М.Фуко, П.Рикёр, осваивающие пространство археологии субъективности и выстраивающие конструкции такого опыта, который позволяет человеку не только состояться, но трансформировать себя в позиции «узаконенного» культурой субъекта.

Здесь и обозначилось проблемное место генеалогии субъективности, побудившее, к примеру, М.Фуко сменить ориентиры исследовательской деятельности. Как и Р.Жирар, первоначально Фуко рассматривает вопрос о производстве субъекта «практическим образом», то есть, отправляясь от изучения истории культурных институтов, которые превратили автономного субъекта в «объект подчинения» при помощи различных социальных технологий. Однако отсюда невозможно было понять, насколько «схемы поведения, мыслей, чувств» были определены самим субъектом и каким образом они в его глазах обретали ценность в качестве культурного предписания? В отличие от Жирара, Фуко, в конце концов, приходит к неизбежности введения в теоретическое поле исследования субъекта, помимо «техник подчинения», так называемых, «техник себя», которые позволяют индивидам самим осуществлять процедуры, фиксирующие, сохраняющие и изменяющие их идентичность. Так же и Рикёр, стремясь вскрыть археологию субъекта, вынужден редуцировать аналитику природы человека к артефактам сознания для реконструкции исходных желаний и влечений индивидуального «Я» – ради герменевтического истолкования (в ситуации «выбора, усилия и согласия» воли) и уяснения форм их сублимирования в культуре. Таким образом, усиление и обострение проблематизации субъективности возвращает современную мысль к «архаике» – переосмыслению истоков человеческой культуры и цивилизации ради понимания судеб и дальнейшего пути требующего «жертв» современного мира.

В целом, можно заметить, что в отношении феномена жертвенности в философской литературе – как зарубежной, так и отечественной, – преобладают культурологические и антропологические экспликации, базирующиеся на достижениях различных областей гуманитарного знания: культурной антропологии и структурализма, этнографии, этнологии, сравнительного литературоведения и искусствознания, и др. Из отечественных мыслителей, так или иначе затрагивавших проблему жертвенности в ходе решения различных конкретно-научных и культурфилософских задач, стоит упомянуть работы В.Н.Топорова, Е.М.Мелетинского, В.П.Горана, А.В.Ахутина, А.В.Семушкина, Е.А.Наймана. Стоит отметить и работы, курсирующие в направлении обоснования онтологических истоков жертвенного акта: в контексте поиска психоаналитических структур жизненного мира человека – это труды З.Фрейда, Ж.Лакана, Ю.Кристевой; в ракурсе понимания жертвенности как символического акта – работы Ж.Бодрийяра, в контексте проблемы «трагического» – исследования Ф.Лаку-Лабарта, П.Зонди и др.   

Постановка проблемы исследования.

Уже мифологическая разработка темы жертвы отсылает к некоему первоистоку, к исходному началу, соединяющего человека с тем, откуда он впервые появился как человеческое существо и что постоянно его поддерживает и питает в способности жить в равновесии с миром людей, космосом и богами. Отсюда, становится объяснимым рассмотрение феномена жертвенности в теснейшей связи с историко-генетической проблематикой, включающей в свою орбиту вопросы происхождения «человеческого» и «культуры», начал «мира-истории», особым случаем переплетения которых в пространстве европейской цивилизации стала, по нашему мнению, символическая фигура «судьбы», в трагически конфликтном зазоре смысловых составляющих которой нашел выражение опыт становления истории как жертвенной динамики конверсивной практики сознания и бытия «культурного человека». Жертвенный акт выражает собой не что иное, как организующее пространство исторической трансценденции – пространство сакральных преобразований, в которые втянут человек, чтобы состоялся его опыт как существа «человеческого», в том числе и как опыт «судьбы». Что понуждает человека к жертвенности? И если в ней, как в некоем тигле, плавится «человечность» человека, то какие силы запускают этот механизм и что, все-таки, заставляет человека включаться в этот процесс «переплавки»? Поскольку центр тяжести переносится с вопроса функционирования символики судьбы в культуре на вопрос о её производстве (а именно: какова движущая сила порождающих её значений?), постольку главной проблемой нашего исследования стали поиски истоков и оправдание жертвенного акта как константного условия преобразования и трансформации культурно-исторического мира.

Цель и задачи исследования.

Через экспликацию онтологических и антропологических оснований «жертвенного акта» построить критическую аналитику культурного опыта, выражающего и формирующего условия и границы трансформации субъекта истории.

Достижение поставленной цели предполагает постановку следующих задач:

1. Исследовать архаико-культурное и религиозно-мистериальное содержание жертвенного праксиса. Раскрыть феномен «сакрального» бытия человека как структурно-мифологического выражения жертвенного акта в истории (морфология «эроса» и «ритуала»).

2. Раскрыть и обосновать перспективы и границы дополнительности этнографических, культурантропологических, социологических и философских «технологий» в отношении рефлексии «природы» и «истории» человека.

3. В контексте проблемы генезиса архаических форм сознания («мифа» и «ритуала») критически рассмотреть ритуально-социологическое и структуральное направления в истории антропологического знания. В процессе анализа истоков социокультурной динамики истории раскрыть методологический и эвристический потенциал теории «жертвенного кризиса» Р.Жирара.

4. В ходе критического рассмотрения различных теоретических моделей конституирования структуры человеческого бытия выявить и сформулировать онтологические и культурно-антропологические основания проблемы «жертвенности».

5. Рассмотреть социо-антропогенетические и онтологические истоки символики судьбы на примере анализа феномена «трагического». Зафиксировать онтологические и культурантропологические основания феномена жертвенности в контексте генезиса символа судьбы в истории европейской цивилизации.

Объектом исследования является сакральное бытие человека, в центре которого находится феномен жертвенности в качестве истока символического мышления.

Предметом исследования выступает генезис символа судьбы, конституирующий структуры специфического человеческого опыта, основанного на вытеснении жертвенных механизмов и, тем самым, формирующий историю субъекта в культуре.

Методологическая основа исследования.

В соответствии с перечнем сформулированных задач в работе используются следующие методы:

1. Метод культурной герменевтики. Данная методология разработана на основе «регрессивно-прогрессивной» методологии П.Рикёра, в центре которой идея соотношения полярных технологий исследовательских практик, при строгом учете и фиксации границ их применения (например, фрейдовского метода регрессии как археологии субъекта и гегелевского метода прогрессии как телеологии субъекта). При анализе динамики культурных явлений (мифосознания, ритуалов, символов) исходным стало соотнесение объективного понимания структур человеческого опыта, реализованного в аналитико-генетической традиции культурантропологии (ориентиром движения мысли в данном направлении послужила «фундаментальная антропология» Р.Жирара) и «экзистентного» понимания, или, процедур герменевтического истолкования, сфокусированных в сторону самосознания как истока динамики смыслов культуры (где упор сделан на философские традиции герменевтики субъекта культуры, прежде всего, М.Фуко и П.Рикёра).

2. Психоаналитическая традиция исследования «вытесненных» форм сознания. В частности, открытая З.Фрейдом, и переформулированная Ж.Лаканом в рамках экзистенциально-феноменологической аналитики «негативности» конститутивная структура человеческого опыта – «возвращение вытесненного», – была использована в ходе анализа процессов формирования субъективности при эксплицировании онтологических оснований феномена жертвенности.

3. Компаративистский анализ. Этот метод позволил корректно формулировать проблему жертвенности относительно различных срезов предметной сферы исследования в ходе анализа подходов, теоретических моделей, концепций, выявления достоинств и слабых мест их обоснования и аргументации.

Новизна исследования.

Впервые в отечественных исследованиях:

1. Сформулированы основные положения теории, объясняющей феномен жертвенности в единстве его онтологических и культурантропологических составляющих.

2. В ходе определения предметности культурной герменевтики, сочетающей способы изучения причин, факторов, механизмов становления и распада социокультурных явлений и способы самосознания смысла и истоков исторического бытия человека, обоснован и теоретически развернут принцип дополнительности конкретно-научного и философского знания в области антропологических исследований.

3. Систематизирована история исследований проблемы генезиса «мифа» и «ритуала» в контексте идеи жертвоприношения как несущем каркасе формирования структур сакрального опыта, установлены границы применения методов структуральной антропологии и ритуально-социологического подхода к анализу семантики архаических форм сознания.

4. Показан эвристический потенциал методологических и содержательных аспектов теории Р.Жирара в качестве версии антропогенеза, акцентирующей «механизм жертвы отпущения» и состояния «жертвенного кризиса» как движущие силы истории, определены перспективы данной теории в выработке подходов к сфере археологии генезиса феномена и символики «судьбы».

Положения, выносимые на защиту:

1. Выявлено, что ритуально-жертвенная структура «эроса» как силы влечения индивида, преобразует естественно-витальную природу живого существа в социокультурные формы сознания и акты обеспечения истории, проясняющие специфику сакральной сферы бытия человека.

2. Показано, что онтологические основания феномена жертвенности, встроенного в генеалогию субъективности как символического акта, инсценируют хроносмысловые аспекты события «утраты» и его «возмещения» (репарации), организующим принципом которых, в свою очередь, является праксис матрицида.

3. Обосновано, что в качестве истоков символа судьбы в культуре выступают механизмы динамики антропологической реальности как циклотимично осциллирующей системы, замещающей феномен взаимного насилия актуализациями «сакрального» (социо-генетический аспект),

4. Доказано, что структура процесса индивидуации, экзистирующая как стремление к «цезуре» – разрыву в циклотимическом чередовании, – формует способности человека к самоопределению и духовному преобразованию (онтологический аспект).

5. Показано, что в ситуации усиления и обострения проблематизации субъективности, способы истолкования инвестированных жертвенным актом социальных и культурных «смыслов» в природу «человеческого», позволяют подойти не только к решению генеалогии символики «судьбы» и феномена «трагического» в культуре, – но и намечают перспективы переосмысления истоков человеческой культуры и цивилизации.

Теоретическая и практическая значимость результатов исследования:

1. Работа вносит вклад в развивающуюся тенденцию современного гуманитарного знания, направленную на взаимодействие философской рефлексии и конкретно-научного знания, в частности, добытого культурной антропологией, структурализмом, этнологией в объяснении истоков мифа и ритуала как естественно спонтанного процесса становления реалий самого человека. В этом отношении показательна актуализация данным исследованием в отечественной философской литературе теоретического освоения творчества Р.Жирара, существующего на стыке предметностей социокультурной и философской антропологий.

2. В отношении проблемы производства символического мышления данное исследование, показывая несостоятельность ритуально-социологического и структуралистского подходов, обосновывает перспективы развития традиции герменевтики субъекта культуры, реализованной в творчестве П.Рикёра и позднего М.Фуко.

3. В ходе теоретической реконструкции процесса антропогенеза заложены основания нового прочтения процесса происхождения и организации форм человеческого опыта и социальных технологий истории.

4. Содержание исследования позволяет задать онтологические параметры феномена жертвенности в качестве способа реализации символического акта, тем самым активизируя проблематику «фатальных стратегий» европейской культуры в способах формирования субъективности и предлагая развитие психоаналитической традиции в ее постлакановской форме.

5. Проект, реализованный в работе, предлагает новый взгляд на методы исследования феномена жертвенности как некоего социально-генетического кода развития антропологической реальности, конституирующего онтологическую структуру человеческого опыта, что является продуктивным в качестве концептуального инструментария в области постметафизического пространства современной философии, широко экстраполирующего в предметную сферу философии культуры и философской антропологии достижения научных гуманитарных исследований.

6. Результаты диссертации могут быть использованы в качестве теоретической и методологической базы исследований специалистов, научных работников, философов, изучающих проблемы онтологии, философской антропологии и философии культуры, а также в практике гуманитарного образования, как для преподавания историко-философских дисциплин, так и систематических учебных курсов для студентов и аспирантов философских специальностей. В частности, на историко-философском факультете Гуманитарного института Сибирского федерального университета результаты настоящего диссертационного исследования были использованы при подготовке таких курсов, как «История зарубежной философии: Античная философия», «История зарубежной философии: вторая половина XX века», «Актуальные проблемы современной философии».

Апробация работы.

Результаты диссертационного исследования опубликованы в 3 монографиях, 7 статьях из Перечня ведущих рецензируемых научных журналов и изданий, в которых должны быть представлены основные научные результаты диссертации на соискание ученой степени доктора наук, и 12 статьях в прочих изданиях.

Основные положения диссертации обсуждались на теоретических семинарах кафедры истории философии и логики философского факультета Томского государственного университета и кафедры философии историко-философского факультета Гуманитарного института Сибирского федерального университета.

Результаты исследования докладывались на международных и российских конференциях и семинарах: Международной научно-практической конференции (Красноярск, КГТУ, 2002), Всероссийской научно-практической конференции (Красноярск, КГТУ, 2005), Всероссийской научно-практической конференции (Красноярск, СибГТУ, 2006), Четвертой Международной конференции «Человек в современных философских концепциях» (ВолГУ, Университет Стефана Великого (Румыния), Международное философское общество С.Франка, Российское философское общество, Волгоград, 2007), Международной научной конференции «Декаданс в Европе и России: 150 лет жизни под знаком смерти» (Волгоград, 2007), IV международной научной конференции «Философия ценностей: религия, право, мораль в современной России» (Курган, 2008).

Структура диссертации.

Диссертация состоит из введения и двух разделов, включающих в себя «Предварительные замечания» к каждому разделу, пять глав (шестнадцать параграфов), заключение и список литературы.

Основное содержание работы

Во введении обосновывается актуальность темы исследования, осуществляется постановка проблемы, характеризуется степень ее теоретической разработанности, определяются цели и задачи работы, выделены объект и предмет исследования, эксплицированы основные методы исследования, сформулированы научная новизна и положения, выносимые на защиту, указаны теоретическая и практическая значимость работы, представлена апробация исследования, а также дана краткая характеристика структуры работы.

В первом разделе «Культурантропологические основания жертвенного акта и генетические экспликации проблемы культуры» задается сквозная для всей работы проблематика генетической природы символа судьбы, разворачивающая исследование в сторону антропологически заданной перспективы, фундированной вопросом: что есть человек и «человеческое» среди всего сущего, а в регионе нашей проблемы – что есть судьба для человека, какое значение и какую функцию она играет в конституировании структур специфического человеческого опыта? Исходной точкой здесь служит вопрос специфики человеческого бытия, вырастающей из общего толкования феномена культуры и проблемы ее происхождения. В этом контексте исследуется область сакрального бытия человека, связанная с жертвенным праксисом, а также ставится проблема взаимодействия культурной и философской антропологий в определении природы «человеческого».

Во вступительном к первому разделу параграфе «Предварительные замечания: антропологические основания опыта судьбы» интенция исследования сосредотачивается на функциональном подходе к истолкованию судьбы, в центре которого не содержательность – не «что» судьбы, но – какой регион антропологической реальности должен быть задействован, чтобы процесс означивания судьбы состоялся? Поскольку «судьба», если следовать семантике этого понятия, а также архетипическим представлениям о ней, – это способ возвращения к истокам, к arche, к тайне происхождения и тому, каким образом человек исходит из бытия и каким образом коренится в нем, постольку заданные вопросы формируют генетическую направленность взгляда, в свою очередь, с неизбежностью втягивающей в исследование сакральных истоков человеческого существования, а это значит, в ту или иную интерпретацию, касающуюся происхождениярелигии и мифа.

В перспективе существующих традиций западной философии исследование движется в рамках «школы подозрения» (Рикёр) – установке разоблачения и демистификации «ложного», «иллюзорного», вытесненного сознания, редуцированного к неким скрытым импульсам, из которых наиболее устойчивым является сформулированный еще Эпикуром «страх перед богами». Соответственно этому, судьба трактуется нами не просто как иллюзорное сознание, искажающее некую подлинную реальность, а как фантазматическая конструкция, служащая опорой этой самой реальности, уберегающая человека от травматического столкновения с «суровостью жизни» (Фрейд), – прежде всего, от впадения в порочный круг насилия.

Обнаружив в «судьбе» выражение суверенного человеческого опыта, столкнувшегося с непреодолимым для своей воли препятствием и «спрятавшего» его в бессознательных «топосах» «Я», предложено было рассматривать судьбу как символическую структуру, реализующуюся в пространстве противоречивых интенциональностей, маркирующих источник конфликта человека и бытия, в конечном счете – как форму экзистенциального проекта, активизирующего движение само-определения человека через его возвращение к arche.

В решении задачи: какие «пласты» сознания человека и его бытия «пробуждаются» и «выговариваются» в процессе архаической символизации судьбы, и каким образом они, с одной стороны, предшествуя «Я», предопределяют формы этой символизации, а с другой – способствуют процессу возрастания и возмужания человеческого духа, исходным «средством» движения рефлексии стал регрессивно-прогрессивный метод П.Рикёра. Вследствие чего исследовательская задача конкретизируется: какой опыт человеческого существования и, в целом, культуры проявляется через динамику смыслообразов судьбы, что в нем утаивается и прячется в качестве регрессии, неизбежно присутствуя как «слепое пятно», а что выносится на поверхность, открывая себя в прогрессии образов, способных к рациональной интерпретации? В отличие от методологических акцентов исследовательской программы французского мыслителя, «центр тяжести» данной работы смещается в область поиска оснований, к генетической проблематике: что именно способствует обновлению и интерпретации значений символики «судьбы» в культуре, какова движущая сила порождения её значений, как регрессивных, так и прогрессивных?

Поскольку опыт судьбы может быть понят только как опыт человека, исходно укорененный в жизненном мире индивидуального пространства культуры, следующей «отправной точкой» работы выступила философема личности, являющаяся «местом» порождения значений, обуславливающих смысл всякого опыта человеческой культуры и истории. В основе этого тезиса лежит достаточно распространенное на сегодняшний день представление о том, что нет никакой предопределенной «сущности», которой можно было бы соразмерить человеческое бытие, следовательно, личность понимается как особое состояние бытия – опыт трансценденции, сущностно конститутивный для человека, выстраивающий его существование на «антропологической границе», тем самым формируя и структуру личности, и способы её идентификации. 

«Пустой» в своей сущности, но существующий в пространстве истории и культуры, человек наполнен множеством различных энергий – проявлениями реальностей, иных, чем он сам, в столкновениях с которыми ему необходимо определиться, следовательно, основным событием человека будет праксис перестроения, излома, кризиса, в котором опознается «свое» и «чужое», подлинное и ложное, «Я» и «не-Я»; в этом процессе «освоения сущности», в способности человека изыскивать средства против репрессивности и сопротивляемости сознания к разоблачению его импульсивных и рациональных форм, – способности, потенциально присутствующей уже в архаике, позиционируется экзистенциальный модус судьбы как способа преобразования антропологической реальности.

Для архаического сознания опыт судьбы, как опыт сверх-детерминированности, лежит в основании сакрального опыта, созидающего пространство сопряжения человека и тех «предельных» реальностей, в горизонте которых он впервые распознает самого себя. Понимая «сакральное» как опыт священного, в котором структура, или форма, довлеет над самим событием священного, архаический опыт трансценденции выявляется как опыт понуждения к трансценденции, как пространство преобразований и форма превращений, в которые втянут человек, чтобы состоялся его опыт «человеческого». В конечном итоге, предложено определять регрессивный феномен судьбы как символическую структуру, при помощи которой происходит процесс «уловления» «человеческого», или – «узнавания» своего  удела  как обреченности быть человеком.

В первой главе «Проблема сакральных истоков бытия человека в европейской философии» рассматривается платоновская концепция Эроса, определяющая феномен «сакрального», прослеживается генетическая связь «Эроса» как выражения сакрального опыта человека и ритуала как жертвенного акта, определяется проблемное поле взаимодействия культурантропологических и философских практик, позволяющее ввести в качестве исследовательского проекта «предметность» культурной герменевтики.

В первом параграфе «Платон: Эрос – демоническая энергема бытия» рассматривается первый в истории философии категориальный анализ проблематики сакрального, представленный Платоном в диалоге «Пир», посвященном Эросу как способу взаимодействия «божественного» и «мирского». На основе того, что Сократ открыл в себе как некое «демоническое» начало, которое есть не что иное, как раздвоенность сознания, воспринимающее в себе присутствие чего-то, что не есть оно само и страстно желающее стать тем, кем оно не до конца является, но кем бы ему хотелось быть, активизируется платоновский вопрос: откуда оно берется, это желание, по слову Диотимы, «желание божественного, помогающее душам породить самих себя»?

Помимо традиционных онто-гносеологических импликаций, обозначив еще один дискурс платоновского Эроса в контексте идеи производящей, рождающей силы бытия, были выявлены социально-религиозные функции «бога любви» в человеческом обществе. Рассуждениями греческого философа феномен сакрального прояснился в качестве связи человека со «священным», как необходимый для человеческого бытия опыт «понуждения» к трансценденции, или, как «механизм по производству трансценденции», ответственный за способность человека желать в отношении себя некоего сверхматериального блага. Желание блага как «стремление родить в красоте» оказалось включено в ритуальную практику обмена с богами – обмена, освобождающего и очищающего, помимо всего прочего, со слов Платона, от насилия и отчужденности человеческий коллектив, и весь космос соединяя принципом «внутренней связи».

Анализ платоновского «Эроса» помог разобраться с содержанием латинского «sacer», которым нельзя подменить (или же отождествить) понятие «священного», в связи с чем, прояснились и характерные особенности сакральных феноменов, как таковых: во-первых, сакральное в качестве промежуточного звена между «человеческим» и «божественным» – только средство, «путь» к священному как способ воплощения бытия человека, поскольку становится очевидным условный формализм его связи с «божественным»; во-вторых, природа «sacer», в противоположность «священному» – подобно двум ликам Эрота, – допускает не только благие, но и пагубные коннотации; в-третьих, лишь в свете сакрального опыта «священное» обнаруживает и проясняет себя как процессуально безличную цепь превращений сущего, приговоренного к извечному изменению-повторению; что в свою очередь, в-четвертых, открывает и особый характер преобразований человека, втянутого в божественно рискованный жизненный праксис, ускользающий как от антропоморфного, так и теоцентричного истолкования. 

Основываясь на тождественности фигур Сократа и Эрота в тексте Платона, делается вывод о том, что Эрос – не только творящая, но и демоническая энергема бытия: слепая движущая сила, необходимая всякому осуществлению, динамику которой нужно умело использовать, чтобы взращивать и совершенствовать в себе «человека». 

Во втором параграфе «Эрос, жертва и ритуал», реконструируя идею Платона о безлично-медиальном и процессуальном характере Эроса, явленном в двуосновной череде разрушающего и созидающего состояний, который при этом используется в качестве «внутренней связи» между людьми и богами, преобразующей первых в человеческие сообщества, мы вышли на проблематику ритуала. Эрос как сила влечения, способствующая преобразованию человеческой природы в социокультурные организмы, что, собственно, и подразумевается под «сакральными феноменами», явила себя как упорядоченная стихия – как обрядовый праксис, как ритуал. Но какая может быть связь между Эросом и жертвой, между жертвой и ритуалом? Решению данного вопроса способствовало обращение к богатейшему опыту, накопленному культурной антропологией, а также близких к ней сфер гуманитарного знания, в чьих многочисленных исследованиях идея жертвенности становится важнейшей в объяснении сакральных феноменов самой различной природы.

Рассмотрев фрагмент капитального труда К.Хюбнера, изучающего мифические структуры в качестве основания жизненного мира человека, – фрагмент, посвященный «празднику» как типичнейшему проявлению мифического мышления, было заострено внимание на интерпретации немецким философом жертвенного пира как способа «транссубстантивации мифической силы», объясняющей идею о «вкушающем самого себя боге» (лежащей в основе евхаристии), но, к сожалению, при этом не дающей понимания того, благодаря чему – какому «нуминозному акту» все грехи мира «отпускаются» одним существом? Дело в том, что, ответив на вопрос: почему грехи мира сосредотачиваются на одном – не преступнике, но праведнике, почему за «всех» отвечает «один» и в жертву приносится самое чистое, самое дорогое и невинное, в результате чего жертвенный акт срабатывает как «спасение», можно было бы прояснить ритуально-жертвенную природу Эроса как выражение сакрального бытия человека, происхождение которого способно вывести к изначальному смыслу опыта судьбы, лежащему в основании всего соответствующего символического ряда.

В результате, исследование остановилось на проблеме, ставшей, безусловно, одной из ключевой в антропологии и этнологии прошлого века – проблеме истоков «священного», прежде всего, мифа и ритуала, ведь речь идет об, известных нам, первоначальных, то есть архаических, формах сознания; в более широком контексте – это вопросы генезиса культуры и определения сущности человека, что, в конечном итоге, стало предметом рассуждения третьего параграфа «Миры, состоящие из людей»: взаимодействие культурантропологической и философской практик. Предмет культурной герменевтики».

Акцентировав внимание на проблемном поле, возникшем в современной гуманитаристике на пересечении культурантропологических и философских технологий в отношении определения «природы» человека, а также, критически оценивая возможности философской антропологии как метафизического проекта, мы пришли к необходимости введения принципа дополнительности в поиске современных знаний о человеке, когда человек и культурно-природный мир, зеркально отражаясь друг в друге, создают взаимность перспектив, позволяющих учитывать как объективный ряд условий, претворяющих «геном» человека в собственно человека, так и «субстанциальность» человеческого бытия, предвосхищающую все формы движения «человеческого». Как раз культурантропологический опыт подтверждает проблематичность построения универсальной теории человека, что согласуется и с характерным для современности положением дел в научной и философской практиках, находящихся в состоянии радикального сомнения относительно необходимости и эффективности гипертеоретических конструкций. Кроме того, подчеркивается изменившаяся конфигурация исследовательского поля антропологии, сделавшей упор анализа не на социокультурных изменениях в истории устойчивого ореола «целого», а на полиморфизме процессов человеческой деятельности в порождаемой им исторической среде с подвижными границами, и, соответственно, подвижными структурными компонентами и элементами культуры и общества.

Воспользовавшись примером построения концепции П.Рикёра, соединившего в истолковании форм человеческого опыта научное знание, добытое лингвистикой и структурализмом, с одной стороны, и феноменологическую герменевтику – с другой, был сделан вывод о возможности несколько иного объединения, в частности, культурной антропологии (чьей определенной версией послужило исследование Р.Жирара) и герменевтикой субъекта (где путеводными нитями явились работы П.Рикёра и М.Фуко). В результате стало возможным говорить об определении предмета культурной герменевтики, когда способы изучения социокультурных процессов, а точнее, причин их порождения, факторов и механизмов их становлений и распадов, «подготавливаются, дублируются и завершаются» (по выражению Фуко) изучением способов самопонимания человеком истоков своего бытия и своего искусства существовать в качестве особого сущего, переопределяющего механизмы, властвующие над его существом. Другими словами, предмет культурной герменевтики – принципы социокультурного де-кодирования, благодаря которым становится возможно преобразование антропологической реальности: не культура «сама себя» истолковывает, будучи на грани «износа», но человек возвращается к своим истокам, через семантическую декреацию восстанавливая утраченный смысл и провоцируя новый поток символизации исторического опыта собственного бытия.

Во второй главе «Антропология сакрального» обсуждаются ритуально-социологическая традиция современной философии в изучении сакральной проблематики, а также структурально-антропологическая концепция К.Леви-Стросса.

В первом параграфе «Генезис «священного»: ритуально-социологические аспекты» разбирается традиция ритуализма в свете теории Р.Жирара, а это значит, в контексте его центральной идеи о жертвоприношении как несущем каркасе формирования структур сакрального опыта. На основе противопоставления, с одной стороны – британской (Э. Тэйлор, Г.Спенсер) и французской (Л.Леви-Брюль) антропологических школ и, с другой стороны – учения Д.Фрэзера и его последователей – «Кембриджской школы», а также концепций представителей «ритуального неомифологизма» (Ф.Рэглан, С.Э.Хайман), были критически обозначены крайности теоретической оппозиции мифа и ритуала, а также принцип объяснения истоков ритуала, покоящийся на «природных» аналогиях.

Точка зрения Жирара восходит к социологической ветви неклассической антропологии (Б.Малиновский, Э.Дюркгейм), раскрывающей значение ритуала в качестве динамической фигуры социальной жизни, посредством которой вершится становление социальной группы, в результате чего ритуальный праксис в культуре обнаруживает себя, прежде всего, как средство интеграции и стабилизации социальных образований, а также как мощный механизм снятия напряженности и гармонизации жизни общества.

Сосредоточив внимание на значении в архаическом социуме переходных обрядов (теория Ван Геннепа), а также направленности ритуала на празднично-мистериальное разрушение-восстановление космической и социальной жизни (В.Тэрнер), обнаружился некий культурный «код», имеющийглубинное сродство с культом жертвоприношения, при помощи которого антропологическая реальность избегает экспансии насилия и саморазрушения.    

Во втором параграфе: «Концепция К.Леви-Стросса: структура и событие» соответственно названию в центре оказалось учение, по своей интенции прямо противоположное ритуально-социологической традиции, но, именно поэтому заслуживающее особого внимания – структуральная антропология К.Леви-Стросса. Основываясь на идеях аналогии лингвистических и этнологических структур, а также гомологических отношений между знаками природных и социальных рядов, свойственных природе «неприрученной мысли», Леви-Стросс сравнивает классификационные системы, так называемого, тотемизма и структуру жертвоприношения и приходит к заключению о ложности последнего.

Поскольку специфика всей структуральной методологии к изучению явлений культуры достигает единства логического среза анализа ценой потерь семантического характера, постольку сделан был вывод о невозможности приблизиться к феномену жертвоприношения при помощи синтаксиса языка культуры, основанного, во-первых, на ограниченном подходе к мифосознанию, исключающем системы с приматом диахронии над синхронией, и, во-вторых, – на формальном подходе к проблеме происхождения символического мышления, оставляющим «за скобками» вопрос: «что такое священное?», – вопрос, который само традиционное сознание хранит и рефлексивно знаменует как переломное «событие» становления мира.

В третьей главе «Деструкция человеческого существования в контексте теории «жертвенного кризиса» Р.Жирара» анализируется антропологическая концепция одного из наиболее ярких представителей гуманитарного знания второй половины XX века.

В первом параграфе «Жертва отпущения» как событие: игра структуры» предлагается к рассмотрению найденное Р.Жираром решение в поиске единого основания мифологических и ритуальных смыслов, которое он видит в акте жертвоприношения и при помощи которого, по его мнению, можно охватить динамику социокультурного бытия и его генезис.

В объяснении источника и природы сакрального Жирар, преодолевая две основные тенденции в понимании этого феномена, «природную» и психоаналитическую (а также – и теологическую), предлагает считать точкой отсчета понятие «жертвенной системы», или «жертвенного кризиса», а жертвоприношение – способом преодоления жертвенного кризиса, социальная функция которого связана с коллективным переносом, действующим за счет заместительной жертвы и вызванный внутренними напряжениями, обидами, соперничеством – всеми очагами взаимной агрессии внутри коллектива.

Поскольку жертвенный кризис означает утрату социального единства, а значит, утрату культурных различий, постольку жертвоприношение как социальный институт в архаических обществах выполняет, прежде всего, «катарсическую» роль, преобразуя беспорядок в порядок и восстанавливая единство группы. В результате, то, что кладет конец жертвенному кризису, Жирар формулирует как «единодушное насилие против жертвы отпущения», которое есть не что иное, как социальный механизм, замещающий коллективное насилие изгнанием одного члена общины, тем самым избавляя сообщество от дезинтеграции, и, постепенно перерастающий из «учредительного процесса» (как насилия спонтанного) в насилие ритуальное (организованное), при помощи которого реконструируется система культурной иерархии. В свою очередь, жертва – из «виновника» насилия преобразуется в «спасителя» людей.

Аргументируя позицию, согласно которой механизм жертвы отпущения является структурирующей силой мифологии и подлинным объектом религии, Жирар утверждает, что этот же механизм лежит в основании процесса «переработки» насилия в позитивные культурные ценности, обуславливая собой «динамично-произвольный» («модель жребия») способ объяснения структурирования первичных знаковых систем. Принципиальное значение, которое имеет метаморфоза пагубного насилия для всякой человеческой общины, и столь же принципиальная неспособность всякой общины проникнуть в тайну этой метаморфозы приводят к тому, делает вывод Жирар, что люди оказываются обречены на ритуал, а ритуал неизбежно существует в формах одновременно и очень схожих, и очень разных.

На почве соединения жираровской теории генезиса процесса символизации как начала человеческого мышления через жертву отпущения и рикёровского размышления о природе символа сделан вывод о том, что в основе буквальной интенциональности лежит «учредительный процесс» жертвы отпущения, дающий человеку реальность социокультурных различий, а в основе символической интенциональности – принципиальная неспособность человека интеллектуально подкрепить сходство с первой, что и определяет  «итоговую» непрозрачность символа, скрывающую, в первую очередь, «секрет» преобразования человеческой природы.

Также сделан вывод о том, что в силу смысловой избыточности динамики события «жертвы отпущения» как аутокреативного спонтанного действия, «запустившего» движение процессов структурации социальных связей архаической общины, и последующей его символической «нейтрализации» в ритуальных и мифологических структурах, одновременно скрывающей и маркирующей «произвольность» жертвы, соответствующие социальные системы способны к дестабилизации и трансгрессии, и, тем самым, к самоорганизации, сущностно включающей в себя становящейся, текучий, непредсказуемый порядок бытия – его генетически-динамичную природу.

Во втором параграфе: «Мимесис присвоения» и мимесис ритуальный: версия антропогенеза» речь идет о продуктивных, эвристических следствиях, которые можно почерпнуть из нетрадиционной теории антропогенеза Жирара, базирующейся на двух основных принципах: человек от всех других видов живых существ отличается «предельным развитием миметических способностей» и умением разрешать миметический кризис («мимесис присвоения») через жертвоприношение. Концепция антропогенеза ученого-антрополога позволяет разъяснить следующие аспекты:

в плане содержательном

–в основе появления социальных форм жизни, в первую очередь, такой, как обмен (брачный, экономический), лежит опасность миметического кризиса, в результате чего человеческий вид снабжен социально-культурным механизмом жертвы отпущения;

– миметический кризис, неотделимый от нарастания взаимности насилия (что является, по Жирару, «фундаментальной этнографической реальностью») приводит к появлению сакрального, представляющего собой определенную метаморфозу коллективного насилия, которое отделяется от людей в качестве его носителей (субъектов) так, что возникает иллюзия его не только независимого, но и в некотором смысле первичного по отношению к людям существования;

– главной задачей мифов и ритуалов было, в том числе, и камуфлирование  этого процесса «обосновывающего линчевания», что, в свою очередь, стало центральной стратегией, благодаря которой людям удавалось изгонять правду о собственном насилии.

В плане методологическом:

–теория Жирара способствует отходу от виталистских принципов рассмотрения антропологической реальности, распространенных, например, в контексте философии жизни. Кроме того, отрицательное отношение к руссоистскому принципу противопоставления природы и культуры, на котором базируется традиционная философия культуры, позволяет говорить о первичности культурно-генетической модели означивания, основывающейся на динамике насилия, согласно которой человек толкует и феномены Природы: никогда «природа» не была тождественна «человеку». Контекст идеи жертвенного акта, в результате чего «производится» человек, как таковой, не принадлежит природному порядку вещей: способность к жертвенной трате означает – человек вошел в тот план существования, исходя из которого, мы можем судить о нем, как о человеческом существе и бытие которого начинается с События, уже в своем истоке представленном как обращение и символический вызов.

В плане выработки подходов к археологии судьбы:

–выявленное совпадение первичной структурированности человеческих сообществ и внутренней организации человеческого «Я» обнаруживает социокультурные проекции, при помощи которых выстраивается перспектива внутреннего опыта человека как такового – «точка», в которой, экстрагенетические механизмы, органично преломляясь, становится «человеко-образующим» началом, есть не что иное, как понятие «жертвы».

– поскольку акцент на миметической природе человека выдвигает в центр теории Жирара понятие «миметического желания», постольку необходимо прояснить его структуру, которую мыслитель рассматривает, исходя не из двучленной оппозиции субъект/объектных отношений, а из трехчленной, где третий член – это «соперник», позицию которого нужно искать в контексте ситуации соприсутствия с двумя «другими». В отличие от Фрейда и Лакана, также отождествляющих желание с «запросом», обращенным к «другому», Жирар кладет в основание своей теории не фантазматическую проекцию «Эроса», но социально-коммуникативную модель желания как «двойного зажима» отношений к реальному «объекту», встроенного в основу «всех межчеловеческих связей» общества.

В третьем параграфе «Страсти Господни»: десакрализация насилия» представляются итоги размышлений Жирара о существующих в истории человеческой культуры «текстах», раскрывающих и подтверждающих механизм жертвы отпущения, свидетельствующих и повествующих о невиновности «объекта замещения», о тайне и жребии его участи, дающие «жертве» право голоса – в первую очередь, это множество текстов ветхозаветной традиции (в частности, псалмы, книга Иова, книга Пророка Ионы и другие), но более важными в этом отношении являются евангелические сюжеты, в которых Христос окончательно разоблачает природу механизма замещения.

Поскольку с этого момента истории, считает Жирар, у человечества нет традиционного средства разрешения миметического кризиса, нет «жертвенной защиты», постольку оно препоручается собственной совести, основу которой составляет процесс раскрытия механизма насилия и, в результате – отказ от миметического соперничества посредством табуирования своих желаний перед лицом Бога, или же «другого» человека.

Во втором разделе «Онтологические основания феномена жертвенности и генезис символа судьбы» поставлена задача экспликации онтологических оснований жертвенного акта в контексте прогрессивного истолкования феномена судьбы, то есть в контексте выявления истоков самосознания человека в культуре.

Во вступительном ко второму разделу параграфе «Предварительные замечания: интроекция жертвенного акта как способ индивидуации и археология судьбы в поэтике Гомера» ставится вопрос, на который Жирар не обратил достаточного внимания: каким образом удается сознанию в пространстве «социальной материи» находить и утверждать самое себя, «преобразовывая» сознание «вообще» в это, конкретное, индивидуальное сознание?

На основе проясненного механизма производства двойной интенциональности в символической структуре утверждается тезис о том, что понятие «жертвы» источником культурной динамики социальной группы может служить только благодаря акту интериоризации смысла происходящего: сокрытие коллективных основ бытия, в частности механизма жертвы отпущения, становится условием возрастания сознания. «Взаимность коллективного насилия», задавая определенную исходную напряженность, снимается и вытесняется интроекцией сознания, которое, в свою очередь, фиксирует его в виде ускользающего, но потому – длящего и сохраняющего форму индивидуации. Момент распознавания, прозрения, присвоения, необходимо присутствующий в любой форме уклонения (мифологического, ритуального или религиозного) от «истины учредительного процесса», и есть момент рождения «индивида».

Так как «жертва» становится той точкой, где коллективное, «экстрагенетическое» начало человеческой природы преломляется, преобразуясь в способ открытия внутреннего пространства, опыт судьбы, вырастающий из этого изначального опыта жертвы, есть не что иное, как форма инверсии механизма жертвы отпущения, предопределяющая восприятие человеком своей жизни как «преступления», а происходящих событий как «возмездия».

Поскольку в основе сакрального – процесс отчуждения и преобразования насилия, рожденного человеческим сообществом и модифицированного в такие формы поведения, которые делают невозможным возвращение разрушительного насилия, постольку функция опыта судьбы в качестве «преобразователя» антропологической реальности заключается в том, чтобы служить средствомпрерывания цепи необратимого насилия, его сворачивания и замыкания в «Я», что, в свою очередь, становится средством и структурным основанием в динамике обращения личностного бытия человека. Вследствие чего, сделан вывод: судьба в контексте аналитики сакрального – способ возложения вины, один из механизмов нейтрализации миметического соперничества, или, мимесиса присвоения, который в то же время становится формой «открытия сознания» в горизонте вопрошания «где корень человеческого страдания?» («где корень зла?»), идентичное опыту вопрошания об истине бытия, или трагедии какспособу этого вопрошания.

На примере древнегреческой культуры, в частности, гомеровского образа «весов», вскрывающего архаический пласт символики судьбы, общие положения конкретизируются в интенцию понимания судьбы как неантропоморфной укорененности человека в мире, его масштабной включенности в коллективно-стихийную природу бытия, способствующей посредством замещающей жертвы росту самосознания. Кроме того, взаимозависимость процессов отчуждения насилия в «сакральное» и интроекции замещающей жертвы позволили человеку вытащить на «поверхность» осмысленности и увидеть саму механику мифа и его формальную структуру, в результате чего утаенно скрытый, отчужденный порядок бытия обретает очертания и становится заметным, а значит – вовлеченным в орбиту сознания, открытым для человеческого взгляда, разума и действия.

Будучи в истоке европейской культуры, сфабрикованная «тайна» отношений человека и судьбы стала одним из побудительных мотивов её же рефлексии: вся древнегреческая философия, в особенности, в начальный, «доклассический период» суть философия трагедии, переплавляющая опыт сублимированного насилия, который, в свою очередь, положил начало развитию и других родов дискурса: теологического, этического, эстетического, литературного, юридически-правового и т.д. Археология оснований судьбы показывает: ситуация «человеческого» начинает осмысляться в свете «трагического» положения вещей; вопрос о сущности человека впервые ставится в связи с вопросом о сущности и источнике «зла». Точно также проблематика археологии судьбы, возможно, как никакая другая – «кровным» образом, – связана с проблемой сознания, взятой в аспекте становления опыта «человеческого» бытия в истории. Древнегреческая культура характерна тем, что именно через символику судьбы она питает (если воспользоваться языком Хайдеггера) опыт вопрошания об «истине» бытия, о его несокрытой потаенности, где залогом такого вопрошания становится переживание трагедии. Данный опыт и задал само напряжение истории «пребывания в трагическом», с одной стороны, и «поиска спасения» – с другой, – напряжения, явившего исход греческой культуры в «бытие мира» и создавшего возможность стать мировой эпохой самосознания человека. В первой главе второго раздела «Психоаналитическая структура жертвенности» соответственно названию обсуждаются три модели конституирования онтологической структуры человеческого мира через жертвенный акт – З.Фрейда, Ж.Лакана и Ю.Кристевой – продуктивные и с точки зрения исследований в области культуры и философской антропологии в качестве концептуального инструментария, своеобразно преломившегося в данной главе при анализе теогонической картины мира Гесиода.

В первом параграфе «К фрейдовской теории виновности, или, «возвращение вытесненного» как онтологическая основа жертвенности», отталкиваясь от рассуждений Жирара о природе виновности, а также известного спора между Августином и Пелагием о природе зла (греха и вины), формулируется исходный тезис: структура виновности вызвана не только эффектом отчужденного социального бытия; она также является частью самого субъекта, позволяющей ему встроиться в символическую сеть языка и социальных отношений, что и послужило поводом для рассмотрения психоаналитической теории жертвенности, в центре которой находится судьба становящегося субъекта, складывающаяся в напряженной динамике с миром, в который он рождается.

Используя фрейдовскую «идею человека», проистекающую из его общей теории генезиса культуры, феномен жертвенности определился как результат устройства самого психического пространства, существующего в залоге экономической функции антропологической реальности, поддерживая ее в балансе влечений и замещенных удовольствий: жертва – это одновременно и урон (насилие), но, благодаря этому, и компенсация, замещение (смысл), обращающий топологическую структуру «Я» в историю «Я», зло – во благо, совершающий символический обмен между принципом удовольствия и принципом реальности. Структура виновности и связанная с ней потребность наказания, предполагающие событие у-траты и ее возмещение (репарацию), которые формируют за счет напряжения взаимодействия инстанций «Я» историю субъекта, вывели контологическому основанию жертвенности в открытом Фрейдом «возвращении вытесненного», обеспечивающем ход динамики человеческого существования.

Исходя из разработанной Лаканом проблемы генезиса отношений «Реального» и «Символического», психоаналитическая структура жертвенности выступила в качестве модели представления о человеке, в которой совпадают опыт травмы («убийство вещи») в качестве фундаментального антропологического Начала и способ вхождения в порядок «Символического» («желание»), достраивающий до полной формы идентификационную матрицу субъекта. Если Фрейд интерпретирует «убийство вещи» в качестве убийства реального, биологического отца, с акта репарации которого начинается культурная история человечества, если Жирар говорит об «убийстве вещи» как о механизме жертвы отпущения – универсальной основе межчеловеческих отношений, построенных на насилии, то Лакан толкует данный феномен как символический акт, без которого, прежде всего, не состоится сама возможность субъективности.

 При помощи лакановской интерпретации «возвращения вытесненного», оттеняющей генезисно-динамические аспекты антропологической реальности, была также проанализирована темпорологическая структура человеческого существования, благодаря которой происходит процесс идентификации.

Во втором параграфе «Событие утраты в теогонии Гесиода» ставится задача: при помощи сравнительного анализа двух основных типов мировосприятия, изначально выраженным в двух качественно внеположных друг другу мифологиях – мифологии пребывающих вещей, охватывающей статику бытия и его структуру, и мифологии становящихся вещей, охватывающей динамику бытия и его генезис, концептуализировать феномен жертвенности в гесиодовской теогонии в качестве архаического истока теорий Фрейда и Жирара.

Опираясь на работу отечественного философа, А.В.Семушкина, исследующего генезисные зависимости философии и предшествующей ей мифологии, были каталогизированы основные моменты оппозиции пространственной, «спациализировавшей» время, гомеровской онтологии и диахронической структуры теокосмогонии Гесиода. Анализируя гесиодовские символы становления и его понимание природы движущих сил теогенеза (Эрос и «борьба за власть»), был сделан вывод о том, что целью космогонического процесса является право обладать генезисной способностью рождать, первоначально присущей женскому хтоническому существу, вокруг которого формируется массив доолимпийской мифологии и которое воплощает собой динамично-становящуюся суть бытия. На примере преобразованной в процессе повествования Гесиода генеалогии божеств судьбы данная цель обозначилась как возвеличение Зевса в качестве высшего субъекта судьбы, законодателя и распорядителя космоса, за счетвытеснения хтонической родословной Мойр – родословной, следы которой уходят к мифологической трансформации минойской полифункциональной богини Матери. В результате, «Происхождение богов», реализованное в становлении власти Зевса, предстало как подавление и присвоение автохтонных производящих материнских потенций, как легитимация матереубийства; в свою очередь, фигура «материнского», скрытая в своей ипостасности, но действенная в своей  жертвенности, предстала  как  архаическая форма «возвращения вытесненного».

Прочтение гесиодовской теогонии спровоцировало выход к еще одной современной философской теории жертвы, принадлежащей Юлии Кристевой, что и стало темой третьего параграфа «Концептуализация жертвы Ю.Кристевой: Эрос-как-токос и фигура материнского». На основе поставленных проблем: во-первых, актуализации гесиодовских интенций понимания жертвы в философском дискурсе, как античности, так и современности, и, во-вторых, экспликации Ю.Кристевой постлакановской традиции в интерпретации субъекта, позволяющей, с одной стороны, продемонстрировать еще одну версию психоаналитического понимания жертвенности, с другой – развить специфику формирования субъективности в качестве интроекции жертвенного акта, вновь исследуется вопрос: если акт жертвенности является универсальным как социо-культурный (сакральный) феномен, то насколько он универсален с точки зрения онтологических оснований субъекта?

Используя интерпретацию Ю.Кристевой платоновского «Пира», делающей акцент на родительской функции любви и считающей, что Эрос в представлении Диотимы замещается понятием «токоса» (рождение; потомство; прибыль), критикуется традиция европейской философии в усвоении платоновских идей, начавшаяся с Плотина и закрепившая в понятии Эроса переход от дискурса желания к дискурсу знания при помощи трансцендирования «женского» плодородия тела  возвышенной, «мужской» креативностью духа. Результатом рассуждений стало истолкование динамики Эроса не как замещения плотского, «женского» начала возвышенной, «платонической» духовностью, но как замещения эротической мании,одержимой властью и самоутверждением через насилие – замещения, подчинившего своим целям и Эрос – другими словами – реабилитация Платоном материнской фигуры, связанной с ее исключительной способностью к рождению.

 Поскольку диотимовское «желание божественного, помогающее душам породить самих себя», Кристева толкует, используя лакановское понятие jouissance, постольку в поисках ответа на вопрос где источник этого желания,она отталкивается от проблемы рождения человеческой индивидуальности, разрабатывая один из самых оригинальных тезисов «семанализа» – концепцию формирования субъекта. Опираясь при этом и на лакановскую концепцию расщепленного субъекта, проблематизированного Кристевой в понятии «субъекта-в-процессе», который подразумевает помимо  символического типа производства значений, зависящего от сознания, семиотический тип производства значений, не контролируемый функцией сознания, исследовательница акцентирует на нем внимание как на долингвистической, фундаментальной стадии в процессе образования субъекта. Поскольку именно эта стадия подготавливает будущего говорящего субъекта к вступлению в область знаков, постольку она осуществляет первичное отношение, в сравнении с эдипальной (патернальной) стадией развития субъективности, – отношение мать/ребенок; особенностью этого отношения является предчувствие будущего разрыва, отказа от матери, отторжение от которой проводит первую границу между «я» и остальным миром, составляя первичную необратимую утрату.

Базируясь на работе М.Николчиной, анализирующей творчество Ю.Кристевой в контексте формирования интеллектуального канона западной традиции, делается вывод о необходимости в рамках обсуждаемой теории матрицида (фантазматически убитого и отторгнутого материнского тела, утрата которого является судьбой говорящего существа) как единственного пути к субъективности и языку, выражающего собой организующий принцип символической способности субъекта. В итоге: универсальность и необходимость убийства архаической матери – фантазматически-жертвенного действия на уровне семиотической реальности – есть условие перенаправления агрессии на интроекцию «Я», без которого не состоится процесс формирования субъективности.

Вторая глава второго раздела «Генезис символики судьбы в контексте «трагического» посвящена выделению социо-антропогенетических и онтологических истоков символа судьбы в пространстве феномена «трагического», которые рассматриваются на примерах мифа об Эдипе в трагедии Софокла и поэтики Ф.Гёльдерлина, а также при помощи концепции жертвенности как символического обмена Ж.Бодрийяра.

В первом параграфе второй главы«Убить Эдипа/простить Эдипа», отталкиваясь от ритуалистической традиции толкования древнегреческой трагедии, в основе которой – изгнание жертвы ради благополучия общины,  встает вопрос о том, какой опыт антропологической реальности стоит за символикой мифа об Эдипе, и что принципиально нового в отношении генезиса и сущности этого опыта, формирующего историю субъекта в культуре, может сказать трагическая деконструкция мифа? В процессе исследования была выяснена недостаточность тематического среза трагедии, сфокусированного только в сторону анализа преступления Эдипа, заключающегося, прежде всего, в инцесте, проинтерпретированного нами как форма матереубийства, благодаря которому Эдип реализует технологию господства, связанную с насильственным и маниакальным знанием-властью.

Основываясь на работах Ж.-П.Вернана и Р.Жирара, указывающих на «загадочную» структуру построения трагедии, находящейся в оппозиции к мифу и выявляющей двойственный и инверсивный характер тех процессов, частью которых является сам Эдип, делается вывод о том, что трагическая деконструкция мифа, вскрывающая основания, на которых держится миф, своим истинным объектом имеет сферу «межчеловеческого», реализованную в произведении Софокла как «трагический агон».

Было выявлено, что социо-антропогенетические истоки символа судьбы заключаются в феномене чередования (конфликтно-силовом взаимодействии между людьми), циклотимическом (от взлета к падению) по своему характеру, что, между прочим, проясняет генезис модели жребия в отношении природы «судьбы». Если через миф человек символически зашифровывает сакральную реальность, вытесняя ее как реальность взаимного насилия, то в трагедии он обретает ее как судьбу, в которую он втянут фактом своего рождения, что и становится смысловым центром трагедии. При помощи разработанного Р.Жираром фундаментального для всего архаического опыта принципа «чудовищного двойника» строится рассуждение о том, что чудовищность и преступления Эдипа – с одной стороны, равно, как и стремление «убить Эдипа» – с другой стороны, – проявление построенной на дифференциации культурных промежутков антропологической реальности, которая является осциллирующей системой, то есть стирающей различия между протагонистами и ведущей к их взаимозаменимости и тождеству, следовательно, и к возможности замещения одного всеми, что, в свою очередь, становится средством восстановления различий и спасением общества от впадения в неразличимость насилия. «Чудовищность» Эдипа (и всего мифического опыта) – следствие удвоения, слияния «различий». 

Поскольку жертвенный акт – это не только «фундаментальная этнографическая реальность» (Жирар), но и онтологическая структура процесса индивидуации, постольку внутри «трагедии преступления» раскрывается вторичная драма – «трагедия истины», ведущая к акту прощения, или самопознания. Если изгнанничество Эдипа – общинный выкуп из ситуации насилия, то самоослепление Эдипа – нечто избыточное, акт искупления, или разоблачения втянутости собственного-Я в «грех» существования, это – «цезура» – разрыв в циклотимическом чередовании, в результате которого открывается путь к качественному преобразованию агрессии (и «Оно», и «Сверх-Я») – психической конфликтности, формирующей подлинную индивидуальность, действительную субъективность, способную к возрастанию и самоизменению «человеческого».

Во втором параграфе «Опустошение сакральности в поэтике Ф.Гёльдерлина» речь идет о понятии «цезура», введенным Ф.Гёльдерлином для характеристики греческой трагедии и обозначающем торможение, отсрочку набирающего скорость катастрофического движения ритмичного чередования противоположностей. Другими словами, «цезура» – это боги, оставляющие и покидающие человека и предоставляющие его самому себе, – таково было главное испытание Эдипа.

На основе разграничения в западно-европейской интеллектуальной практике двух основных традиций в толковании трагедии: классической, идущей от классической эстетики и трудов Винкельмана и Лессинга, Гёте и Гердера и нисходящей к античным теориям трагедии, и неклассической, начавшейся с произведений Ф.Гёльдерлина и Ф.Ницше и продолженной в XX веке достижениями различных областей гуманитарного знания – ритуализма (от Фрэзера и Кембриджской школы до различных версий неомифологизма), психоанализа, литературоведения, антропологии, постструктурализма и др., формулируется два подхода к вопросу генезиса и сущности «трагического».

Первый восходит к античным теориям (Горгий, Аристотель), в центре которых было исследование воздействия трагедий на слушателей и, прежде всего, эстетическая структура, а не культовое или мифическое содержание трагедии. В рамках этой традиции уже у Аристотеля намечается тенденция воспринимать ритуальную основу механизма жертвы отпущения как средство самопонимания условий и границ опыта мысли: разбирая формальное строение трагедии, Аристотель улавливает связь между основанном на жертвенном механизме катарсисе и способности человека различать подлинное существо вещи – на радости от узнавания (мимесисе) кроется, по Аристотелю, и чудо познания, и терапевтический эффект искусства.  

На примере Шеллинга (вслед за современными исследователями: Ф.Лаку-Лабартом, П.Зонди, Е.А.Найманом) показано, что немецкий идеализм, продолжающий и логически завершающий классическое толкование трагедии, создает «философию трагедии», приобретающей масштаб обоснования истоков спекулятивной диалектики как способности разума мыслить мир, или «объективное», главным образом в таких его значениях, как смерть, страдание, противоречие и несправедливость

 Гёльдерлин, осуществляя сдвиг в топике спекулятивного мышления, становится основателем нового прочтения трагедии, направленного на ее мистериальные функции, и, благодаря проникновению в проблематику сакрального, способствует коренному изменению представлений об античности, а также ее связи с современным миром. Используя гёльдерлиновскую метафорическую философию истории об «измене и возвращении богов» была сделана попытка прояснить смысл понятия «цезуры» как пространства опустошения сакрального, ставшего областью метафизического обитания человека, в котором динамика утраты и обретения, богооставленности и спасения становится способом обнаружения «бытийной силы» – «сферы, в которой одновременно живут все люди», преобразующей историческое бытие человека.

В третьем параграфе «Жертвенность как символический обмен: Ж.Бодрийяр» в рамках соответствующей теории был проанализирован тот необходимый ряд терминов и представлений, который может послужить в качестве интерпретации гёльдерлиновского понимания сакрального. Кроме того, интерес к теории Бодрийяра был вызван еще двумя факторами: во-первых, довольно яркой (хотя, и не лишенной преувеличений) картиной самобытности архаического общества, зависимого от специфики его жертвенных механизмов, уклонение от которых, по мнению Бодрийяра, предопределило «фатальные стратегии» современной культуры, и, во-вторых, четко заданной дистанцией между двумя подходами в отношении феномена жертвенности  – психоаналитическим и социо-антропологическим.

Несмотря на категоричное отмежевание Бодрийяра от психоанализа, его точка зрения на феномен жертвенности была определена как промежуточная между Лаканом и Жираром, обусловленная, с одной стороны, пониманием им «символического» как социального качества и особого типа социального действия, состоящего в субъективно переживаемом обмене между людьми (что позволяет Бодрийяру весьма оригинально интерпретировать такие явления архаической культуры, как каннибализм, царские ритуалы и двойничество); но, с другой стороны, именно лакановская триада «реальное/воображаемое/символическое» в качестве фундаментальной структуры человеческого мира сыграла решающую роль в его поиске онтологических конфигураций феномена жертвенности, что привело, в свою очередь, к постановке Бодрийяром вопроса о природе жертвенности в зависимости от того, как складывается «судьба» субъекта в европейской культуре. На основе понимания жертвенности как некоего социально-генетического кода развития антропологической реальности, были сопоставлены между собой позиции Бодрийяра и Жирара, имеющие, хотя и различные оценочные знаки, но, в целом, активизировавшие проблему жертвенности в качестве способа реализации символического акта, «работающего», хотя и в разных режимах, но при любом состоянии социума, архаическом или современном.

В заключении подводятся итоги исследования, формулируются выводы и результаты работы.

Основное содержание диссертации отражено в следующих публикациях:

Публикации в изданиях, рекомендованных ВАК Минобразования и науки РФ:

  1. Круглова И.Н. Концепция диалога в философии Мартина Бубера // Вестник Красноярского государственного университета. Серия Гуманитарные науки №2006’6. – Красноярск, 2006. – С. 269-274.
  2. Круглова И.Н. «В поисках утраченного времени»: анализ типологии судьбы // Вестник Красноярского государственного университета. Серия Гуманитарные науки № 2006’6/1. – Красноярск, 2006. – С. 23-27.
  3. Круглова И.Н. «Внутреннее и внешнее»: игра трансгрессии // Вестник Томского государственного университета. № 309. Апрель, 2008. – С. 27-31.

Круглова И.Н. Танатология как конверсия теологического дискурса (в контексте идей В. Янкелевича) // Вестник Томского государственного университета. № 311. Июнь, 2008. – С. 26-30.

  1. Круглова И.Н. «Сознание к смерти»: от теологического к антропологическому сценарию дискурса // Вестник Томского государственного университета. № 319. Февраль, 2009. – С. 35-38.
  2. Круглова И.Н. Человек на «пересечении миров»: Ф.Гёльдерлин и С.Вейль – метаморфозы сакрального // Вестник Томского государственного университета. № 325. Август, 2009. – С. 37-43.
  3. Круглова И.Н. Антропология сакрального: ритуально-социологические аспекты // Вестник Новосибирского государственного университета, Серия: философия. Т.8. №1, 2010. – С.65-70.

Монографии:

  1. Круглова И.Н. Метафизика судьбы как онтология свободы: Монография. Красноярск: СибГТУ, 2007. 152 с. (9,5 п.л.)
  2. Круглова И.Н. Две идеи судьбы в европейской культуре // Культура и этика меняющегося мира: кол. монография, отв. ред. Ю.Н.Москвич. КО Российского филос. общества, Сибирский институт проблем глобализации. – Красноярск: Изд-во «ЛИТЕРА-принт», 2009. – С.71-118. (2,07 п. л.)
  3.  Круглова И.Н. Регрессивная аналитика символа судьбы в контексте генезиса культуры (опыт культурной герменевтики) // Круглов В.Л., Круглова И.Н. Культы судьбы и судьбы культуры (опыт герменевтико-антропологического прочтения): Монография. – Томск: Изд-во Томского ун-та, 2010. – С. 6-99. (18,2 п.л./6,57 п. л.).

Публикации в других научных изданиях:

  1. Круглова И.Н. Проблема личности в современной культуре // Культура информационного общества: Материалы международной научно-практической конференции/ Под общ. ред. Л.В.Хазовой, И.А.Пфаненштиля. – Красноярск: ИПЦ КГТУ, 2002. – С. 86-87.
  2. Круглова И.Н. Концепт судьбы в истории античной и средневековой философии // Актуальные проблемы философии в системе университета: Сборник научных работ. – Красноярск, СибГТУ, 2004. – С. 210-216.
  3. Круглова И.Н. В поисках утраченного времени: Анализ образа вечности в европейской культуре // Культура и образование в глобальном мире: Материалы научно-практической конференции. 1 июля 2005 года. – Красноярск: ИПЦ КГТУ, 2005. – С. 114-121.
  4. Круглова И.Н. Метафизические истоки диалогики Мартина Бубера Лесной и химический комплексы – проблемы и решения // Всероссийская науч.-практическая конференция: Сборник статей. Т.4. – Красноярск: СибГТУ, 2006. – С. 87-95.
  5. Круглова И.Н. Идеи М.Элиаде в контексте метафизики времени Человек в современных философских концепциях: материалы Четвертой междунар. Конф. В 4 т. Т.3. / ВолГУ, Ун-т Стефана Великого (Румыния), Междунар. филос. о-во С.Франка, Рос. филос. о-во. – Волгоград: Изд-во ВолГУ, 2007. – С. 611-622.
  6. Круглова И.Н. Образы культуры: от универсалий к реалиям Универсалии культуры: опыт дискурсного анализа: сб. науч. тр. – Красноярск: Сиб. федер.ун-т; Политехн. ин-т, 2007. – С. 4-6.
  7. Круглова И.Н. Мифопоэтический образ судьбы: противоречия фатализма // Универсалии культуры: опыт дискурсного анализа: сб. науч. тр. – Красноярск: Сиб федер.ун-т; Политехн. ин-т, 2007. – С. 108-117.
  1. Круглова И.Н. Смерть как апория «невозможного»: из опыта современной французской философии // Декаданс в Европе и России, междунар. науч. конф. (2007; Волгоград). Международная научная конференция  «Декаданс в Европе и России: 150 лет жизни под знаком смерти», 9-10 декабря  2007 г.: [материалы] /сост. и общ. ред. А.Н. Долгенко. – Волгоград: Изд-во ФГОУ ВПО ВАГС, 2007. – С. 364-368.
  2. Круглова И.Н. Аксиология смерти в философии Ж.Батая и Э.Левинаса // Философия ценностей: религия, право, мораль в современной России: Материалы IV международной научной конференции (Курган, 10-11 апреля 2008 года). – Курган: Изд-во Курганского университета, 2008. – С. 28-29.
  3. Круглова И.Н. Тема смерти: три сюжета рефлексии // Берестень: философско-культурологический альманах. – Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2008. – С. 184-191.
  4. Круглова И.Н. Теологика зеркал танатологии: Теос, Антропос и Танатос в творчестве Ж.Батая и В.Янкелевича // Философия без окраин: сб. науч. трудов. – Красноярск: Сибирский федеральный университет, 2008. – С. 55-73
  5. Круглова И.Н. Бытие как повседневность: диалогико-поэтические аспекты творчества М.Бубера и М.Шагала // Универсалии культуры. Вып.2. Философия-Эстетика-Литература: дискурс и текст: сб. науч. тр. – Красноярск: Сиб. федер. ун-т., 2009. – С. 6-11.

Учебные пособия:

  1. Круглова И.Н. Исторические типы философии // Философия: Учебное пособие: В 2-х ч. – Красноярск: ИПЦ КГТУ, 2001. – С. 6-16.
  2. Круглова И.Н. Античная философия // Философия: Учебное пособие: Технологии дистанционного обучения. – Красноярск: ИПЦ КГТУ, 2003. – С. 28-38.
  3. Круглова И.Н. Средневековая философия // Философия: Учебное пособие: Технологии дистанционного обучения. – Красноярск: ИПЦ КГТУ, 2003. – С. 38-51.

Сёмушкин А.В. У истоков европейской рациональности. (Начало древнегреческой философии). – М.: Интерпракс, 1996. – С. 55.

См.: Касавин И.Т. Изобретение веры. Авраам и Иов // Вопр. филос. – 1999. – №2. – С. 154 – 167.

См.: Фуко М. Герменевтика субъекта: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1981 – 1982 гг. / Пер. с фр. А.Г.Погоняйло. – СПб.: Наука, 2007. – С. 13 – 32.

См.: Адо П. Конверсия // Адо П. Духовные упражнения и античная философия / Пер. с франц. При участии В.А.Воробьева. – М.; СПб.: Изд-во «Степной ветер»; ИД «Коло», 2005. – С. 197 – 213.

 



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.