WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Феномен одушевленности в антропоцентрических координатах

Автореферат докторской диссертации по филологии

 

1 САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

На правах рукописи

ИЛЬЧЕНКО Ольга Сергеевна

ФЕНОМЕН ОДУШЕВЛЕННОСТИ В АНТРОПОЦЕНТРИЧЕСКИХ КООРДИНАТАХ

10.02.01 - Русский язык

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук

Санкт-Петербург - 2012


2

Работа выполнена на кафедре русского языка филологического факультета ФГБОУ ВПО «Санкт-Петербургский государственный университет»

Научный консультант:                         доктор филологически наук, профессор

Колесов Владимир Викторович

Официальные оппоненты:                  доктор филологических наук, профессор

Лыса ко ва Ирина Павловна

(Российский государственный педагогический университет им. А. И. Герцена)

доктор филологических наук Бурыкин Алексей Алексеевич

(Институт лингвистических исследований РАН)

доктор филологических наук, доцент Семенов Петр Александрович

(Балтийский институт иностранных языков и межкультурного сотрудничества)

Ведущая организация:                       ФГБОУ ВПО «Казанский (Приволжский)

федеральный университет»

Защита состоится 29 марта 2012 года в 16.00 часов на заседании совета Д 212.232.18 по защите докторских и кандидатских диссертаций при Санкт-Петербургском государственном университете по адресу: 199034, г. Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 11, филологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета, ауд. 195.

С диссертацией можно ознакомиться в Научной библиотеке им. М. Горького Санкт-Петербургского государственного университета (199034, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 7/9).

Автореферат разослан «___ » февраля 2012 г.

И. о. ученого секретаря диссертационного совета

доктор филологических наук, профессор                              Н. В. Богданова


3

Современное лингвистическое знание, вырвавшись из тисков «чистой лингвистики», устремлено к восстановлению целостности языка как научного объекта и интеграции аспектно ориентированных теорий, что диктует изучение языка в единстве его статики и динамики, языковой формы и заключенного в ней когнитивного содержания, исследование языковой системы и языковой деятельности, рассмотрение языка в синхронии и диахронии (Жаналина 2009).

В контексте научной парадигмы «ЧЕЛОВЕК В ЯЗЫКЕ» определенный историко-философский и собственно лингвистический интерес вызывает про­блема семантически сопряженных категорий, бинарных оппозиций во взаимо­действии с причинностью (Малиновичи 2005), к числу которых можно отнести и такие соотносительные оппозиции, как ЖИВОЕ <-> НЕЖИВОЕ, ОДУШЕВЛЕННОЕ <-» НЕОДУШЕВЛЕННОЕ.

Одним из наиболее влиятельных и бурно развивающихся направлений функциональной лингвистики последних лет является «теория грамматикали­зации»1. Как показал типологический анализ данных более 400 языков мира, представляющих все основные языковые семьи и ареалы, зачастую результаты грамматикализации могут быть объяснены на основе определенных метафори­ческих переносов, при которых непространственные ситуации осмысляются в терминах пространственных. Особое внимание уделяется обсуждению меха­низмов переосмысления исходных пространственных значений (Майсак 2005). Знание путей грамматикализации вооружает лингвиста способностью предска­зывать вероятные изменения языковой системы в будущем, а также делать вы­соковероятные предположения о состоянии данной языковой системы в про­шлом. Таким образом, реконструкция грамматической системы языка непо­средственно опирается на теорию грамматикализации.

Актуальность работы. Грамматикализация (морфологизация) родитель-но-винительного падежа (Р=В), ставшего показателем категории одушевленно­сти в русском языке, вот уже 200 лет вызывает неослабевающий интерес как отечественных, так и зарубежных историков русского языка2 и порождает - со

Многие из эксплуатируемых в зарубежных исследованиях грамматикализации идей достаточно давно высказывались в отечественной лингвистике, прежде всего ИИ. Мещаниновым (Паршин 1996).

Предыдущие исследования в основном были узконаправленными: исторический ана­лиз осуществлялся на материале одного (Исаев 1958; Frink 1962; Лигай 1987 и др.) или не­скольких памятников письменности (Лещинская 1949; Кедайтене 1958; Болек 1977; Мадоян 1980 и др.), исследовались отдельные проявления категории одушевленности в определен­ные эпохи (Grannes 1984 и др.). Причем развитие категории одушевленности рассматрива­лось отдельно от ее современного состояния, а проявления категории одушевленности в со­временном русском языке (Зализняк 1964, 1967; Ельмслев 1972; Ревзина 1973; Бондарко 1976а; Ицкович 1980, 1982; Кедайтене 1982; Виноградов 1986; Чеснокова 1987, 1991; Нару-шевич 1996; Русакова 2007 и др.) описывались вне связи с ее историческим развитием. Ре­зультаты многочисленных попыток установить причины возникновения и последователь­ность распространения Р=В на различные группы существительных противоречивы (Була-ховский 1939; Ушакова 1949; Шахматов 1957; Кузнецов 1959; Кедайтене 1961; Степанов 1975; Мадоян 1980; Klenin 1983; Хабургаев 1990 и др.), не уделялось внимания механизму вариативности (Крысько 1994 и др.). Таким образом, факты настоятельно требуют синтеза.


4

времен полемики Н.П.Некрасова (Некрасов 1909) и А.И.Томсона (Томсон 1908 а и б) - непримиримые споры.

В исторической русистике довольно точно установлены границы катего­рии одушевленности как с ориентацией на процесс, закрепленный письменной речью (традиция), так и на «первую фиксацию» данного явления в памятниках письменности как факт ее развития в устной речи (Крысько 1994), однако в во­просах существа данного феномена, движущих сил развития «странной» кате­гории, наиболее полно оформившейся в русском языке, до сих пор много тем­ного. Все еще остаются неясными генезис Р=В, соотношение между функцией показателя одушевленности и другими специфическими функциями Р.п., меха­низм вариативности падежных форм в позиции прямого (по аналогии - и кос­венного) дополнения. Это и побудило направить основные усилия на теорети­ческое осмысление феномена «русской одушевленности», оказавшееся, однако, невозможным без рассмотрения (а иногда и решения) ряда фундаментальных историко-генетических вопросов. Поэтому автор не остался в стороне от «бур­лящей многоголосицы конфликтующих лингвистических теорий» (Кибрик 2010: 21), полагая, что именно знания современных тенденций в мировой тео­ретической лингвистике всегда не хватало историку русского языка.

Трудность решения проблемы одушевленности, как проблемы по пре­имуществу диахронической (и - в некотором роде - глоттогонической), заклю­чается в том, что без глубокого понимания механизма языковых изменений во­обще, движущих сил развития языка, соотношения языка и мышления, причин коренной перестройки всей и.-е. системы, которую мы замечаем на всех уров­нях языковой структуры и которая не закончилась и сейчас, эту проблему не решить в принципе. История языка показывает нам стадию перехода от одного типа славянского предложения к другому. Невнимание к сути синтаксической перестройки препятствует адекватной интерпретации объекта в диахронии, по­скольку мы имеем дело хотя и с внешне сходными синтаксическими структу­рами, но в существе своем отличными от современных нам конструкций. Именно по этой причине до сих пор не удавалось увидеть взаимосвязь выяв­ленных поверхностных явлений с глубинной семантической структурой. Рефе­рируемое исследование преследует именно эту цель.

Выявление причин «генитивного маркирования» одушевленного объекта в славянских языках (полнее всего - в русском) заставило обратиться к законо­мерностям формирования семантико-синтаксической структуры предложе­ния. В фокусе одушевленности обнаружился запутанный «клубок» самых раз­ных явлений, которые на первый взгляд никак не связаны с рассматриваемой проблемой. Но - только на первый. Поскольку, лишь распутав этот сложный «клубок», удалось вплотную подойти к решению вопроса о генезисе Р=В.

Слабость предшествующих подходов заключается прежде всего в том, что традиция выделила эмпирическим путем факторы, влияющие на процесс развития Р=В, но теоретически так и не смогла объяснить, почему и при каких условиях эти факторы становятся релевантными для грамматических связей и отношений. Поэтому на повестку дня исторической русистики XXI в. встает вопрос не только и не столько о введении в научный оборот новых языковых


5

фактов, но - прежде всего - о переинтерпретации известного материала в свете современных когнитивных теорий. Богатейший фактический материал1, накоп­ленный историей языка, настоятельно требует поиска новых интерпретацион­ных методик. Оставаться на прежних позициях - значит топтаться на месте и не получить ответов на многие вопросы. Настало время синтеза фактов, соотнесе­ния их с лингвистической теорией и на этой основе создания, наконец, адекват­ной и непротиворечивой концепции развития категории одушевленности / не­одушевленности в русском языке, не игнорирующей случаи вариативности (Тимберлейк 1996).

Корифеями исторического языкознания выдвигались различные «узкие» гипотезы происхождения категории одушевленности, истоки Р=В искали в ка­кой-либо грамматической форме или специфической конструкции, а популяр­ное в прошлом веке обращение к теме одушевленности сводилось в основном к проверке каждой из них на языковом материале.

Большинство гипотез о генезисе Р=В опираются на три идеи: 1) то, что по форме выглядит как Р.п., в синтаксическом плане является В.п. (Meillet 1897);

  1. употребление Р.п. в каком-то классе существительных предполагает, что в нем имеет место синкретизм И=В для данного числа и типа парадигмы;
  2. употребление Р=В является производным от синтаксической функции гени­тива как падежа объекта (Тимберлейк 1996).

Мотивация Р=В обычно искалась в опасности смешения субъекта и объ­екта (Томсон) или в более абстрактном понятии маркировки одушевленных сущ. в функции объекта. С этой точки зрения Р=В в славянских языках пред­ставляет собой один из многих возможных механизмов, подобных, например, появлению в испанском употребления выражающего направленность предлога а, который служит морфологическим показателем одушевленного (определен­ного, местоименного) объекта. Однако представляется важной именно глубин­ная причина маркировки одушевленного объекта, ведь такая маркировка проис­ходила не во всех языках и не во всех случаях даже в одном и том же языке (особенно на начальном этапе). Трудность всегда заключалась в определении механизма: каким образом первоначальный синтаксический Р.п. превратился в морфологический В.п., способный быть показателем одушевленности (Тимбер­лейк 1996)?

Последняя фундаментальная монография, посвященная категории оду­шевленности (Крысько 1994), делает попытку опровергнуть традиционные по­стулаты исторической грамматики, подтвержденные, казалось бы, поколениями исследователей. Заключение В.Б.Крысько о нерелевантности каких бы то ни было факторов и наличии периода «свободной» вариативности Р=В и И=В яви­лось, по сути, уходом от проблемы одушевленности (Тимберлейк 1996). Однако даже такое решение взывает к продолжению: почему вариативность так долго удерживалась, почему она прекратилась, др. вопросы того же порядка. Эти и многие другие проблемы остаются до сих пор без ответа.

Обширный   корпус   древнерусских   текстов   был   введен   в   научный   обиход В.Б.Крысько (Крысько 1994).


6

Итак, проблема «русской» одушевленности, несмотря на двухвековую традицию изучения, до сих пор ставит перед исследователями множество не­решенных вопросов. Их перечень стоит продолжить:

  1. Почему языковая система не «восстала» против действия фонетиче­ских законов в праславянском языке (законов открытого слога и редукции ко­нечного безударного гласного), допустив нейтрализацию Noni, и Асе. - падеж­ных форм, призванных репрезентировать семантическую детерминанту язы­ков номинативного строя - противопоставление субъекта и объекта действия, тесно связанное с одушевленностью (Д.Лайонз)? Ведь фонетическая порча, по А.А.Потебне, разрушает только то, что ей позволено разрушать.
  2. Почему вместо особой формы Асе. одушевленных имен - «падежа на *—т» - в праславянском языке появился так называемый Р=В? Каковы исто­ки этой падежной формы?
  3. Почему Р=В первоначально фигурирует только в сингулярных име­нах и.-е. *о склонения?
  4. Почему в книжном языке в течение столетий сохранялась вариа­тивность Р=В и И=В?
  5. Почему только в русском языке - единственном из всех славянских языков - наиболее полно оформилась категория одушевленности / неодушев­ленности?

Более того, традиционно называемая причина появления Р=В как реакции на совпадение падежей субъекта и объекта для нас, в отличие от многих лин­гвистов, не кажется такой уж несомненной. Да и сам характер этого явления вызывает немало споров и разногласий. Однако наиболее сложным является вопрос об исходном моменте и путях развития этой категории. Решить этот вопрос не представляется возможным без ответа на другой, не менее важный вопрос: почему именно форма Р.п., а не какого-либо другого падежа, стала ис­пользоваться в значении В.п.?

Препятствием к решению вопроса о происхождении Р=В стало, на наш взгляд, то обстоятельство, что данная проблема была искусственно отделена от общей теории падежа. После пристального внимания А.Мейе к проблеме Р=В в специальной статье (Meillet 1897) Р=В стал самостоятельным объектом иссле­дования, т.е. с этих пор ученые стали рассматривать данный вопрос изолиро­ванно, в отрыве от системы взаимосвязанных падежных значений. Однако фак­ты нельзя вырывать из системы: любой падеж необходимо брать в сетке всех падежей (Булыгина 1961: 254; Реформатский 1987). Отрыв проблемы генезиса Р=В от общей теории падежа и функционирования частных падежных систем в и.-е. языках тормозит ее решение. Аккузативно-генитивная в своей сущности проблема грамматического выражения одушевленности не может, однако, быть ограничена рамками этих падежей, да и вообще рамками падежной системы. Ведь предложение - это единый семантико-синтаксический комплекс, технику соединения компонентов которого следует охарактеризовать как синтаксиче­скую фузию.

Приходится констатировать, что категория одушевленности / неодушев­ленности до сих пор не нашла адекватного отражения в работах по истории


7

русского языка, вызывая противоречивые толкования. В этом нет ничего уди­вительного, поскольку в категории одушевленности, порожденной синтаксиче­ским сплавом «переходный глагол + имя», пересекается и объединяется множе­ство разноуровневых языковых явлений.

Объектом исследования в диссертации является одушевленность / не­одушевленность как явление истории языка, системы языка и речи.

Предметом исследования выступает русская менталъностъ, явленная сквозь призму масштабной сферы одушевленности в многообразии ее проявле­ний.

Цель исследования - реконструировать генезис категории одушевленно­сти в русском языке в контексте смежных с ней грамматических категорий и с учетом ее роли в семантико-синтаксической структуре предложения1 и его ма­нифестациях - высказываниях, репрезентирующих внеязыковую ситуацию.

В настоящее время представляется совершенно необходимым вернуть рассмотрение данного вопроса в рамки общей теории падежных значений и на этой основе, опираясь на труды предшественников и собственные аналитиче­ские построения, предложить непротиворечивую концепцию происхождения Р=В, которая вобрала бы в себя предшествующие достижения научного знания. В качестве исходной гипотезы исследования выдвигается тезис об  аб­лативной основе так называемого Р=В в русском и других славянских языках. Достижение поставленной цели предполагает решение следующих задач: показать основу семантического устройства категорий языка в свете теории пространственного представления грамматической формы; выявить глубинную семантику категории переходности и инвариант смы­словой структуры глагольных конструкций с генитивным управлением; исследовать генетические связи славянского Р=В; найти предпосылки для взаимозамещения  и   смешения   и.-е.   падежей   (Nom.=Acc,     Gen.=Acc, Gen.=Abl.), опираясь на понятие исходной функции падежа и синкретизма значений;

выяснить причины изменений в системе падежных противопоставлений в определенных типах субстантивных парадигм, которыми сопровождалось развитие категории одушевленности в русском языке, и условия колебаний падежных форм в позиции прямого (а по аналогии - и косвенного) объекта; выявить весь комплекс факторов, потенцирующих или тормозящих семан­тику активности / пассивности;

вскрыть механизм вариативности Р=В и И=В в письменных памятниках различных стилей, жанров и происхождения, объясняющий неодинаковую частотность использования Р=В именами существительными различных лексико-семантических групп, и определить семантико-стилистические функции варьирующихся форм Р=В и И=В в истории русского языка;

Именно здесь проблема одушевленности смыкается со сложнейшими проблемами ближней и дальней реконструкции категорий славянского и - шире - и.-е. предложения .


8

выявить степень соответствия глубинного семантического уровня поверхно­стному уровню «проявления» объекта как одушевленного (Р=В) или не­одушевленного (И=В) в системе русского языка разных эпох.

Методологической основой исследования явились труды философов

(Аристотеля, И.Канта, А.Ф.Лосева, П.А.Флоренского, С.С.Хоружего,

М.Джонсона), отечественных и зарубежных лингвистов по теории грамматики

(прежде всего - теории падежа и диатез) и истории языка (прежде всего - о

генезисе и содержательной функции языковых форм), синтаксической типоло­

гии языков (активность - эргативностъ - номинативностъ), «прототипиче-

ских сценариев» и семантических универсалий: В. фон Гумбольдта,

М.В.Ломоносова,        А.Х.Востокова,         П.С.Кузнецова,         А.А.Потебни,

А.А.Шахматова, А.М.Пешковского, В.К.Поржезинского, А.И.Томсона,

И.М.Тронского,       В.В.Виноградова,       В.Г.Адмони,        С.Д.Кацнельсона,

И.И.Мещанинова, И.И.Ревзина, О.Г.Ревзиной, В.Н.Топорова, А.А.Холодовича, Ф.Ф.Фортунатова, Е.В.Чешко, Ю.С.Степанова, В.Н.Ярцевой, А.В.Бондарко, В.В.Колесова; А.Мейе, Л.Ельмслева, О.Есперсена, А.В. де Гроота, Э.Бенвениста, Е.Куриловича, Л.Теньера, Ч.Филлмора, У.Л.Чейфа, Р.Якобсона, А.Вежбицкой, Дж.Лакоффа, Т.Гивона. Была принята во внимание и мысль ма­тематика А.Н.Колмогорова о падеже как классе эквивалентных семантических состояний.

Невозможно истолковать феномен одушевленности, оставаясь в рамках истории русского языка, даже славянских языков, не прибегая к широким и.-е. сопоставлениям, так как феномен одушевленности в русском языке оказался возможным благодаря фундаментальным свойствам человеческого языка и мышления. Истоки «самобытнейшей и в чем-то даже странной» (Трубачев 2006 (1994): 437) категории одушевленности идут из «туманного» праиндоевропей-ского языкового состояния, вышедшего из еще более «темного» дономинатив-ного прошлого и.-е. языков. Поэтому пришлось привлекать материал не только других ветвей и.-е. языка, но, по возможности, и факты языков других семей. Выбор языков осуществлялся с учетом их значимости для решения поставлен­ного вопроса и соизмерялся с возможностями исследователя. Так, санскрит и латынь были выбраны как языки, сохранившие различия Gen. и АЫ. Поскольку мы наблюдаем рефлексы праиндоевропейского состояния и в современных и.-е. языках, были выбраны англ. и франц. как аналитические языки разных ветвей, где, в сравнении с русским, те же смыслы выражаются с помощью других язы­ковых средств (предлогов и т.д.), что позволяет при сопоставлении обнаружить в одном языке то, что скрыто в другом (явные и скрытые грамматические кате­гории). Славяно-балтийские языки демонстрируют разные следствия одного и того же импульса. Таким образом, доминантой исследования является его срав­нительно-исторический ракурс.

Методы исследования. В мировой лингвистике все более обязательным становится описание каждого языка в типологической перспективе - разумеет­ся, в той степени, в какой это возможно в настоящее время и которая под силу исследователю. Эволюция предложения связывает нас с проблемами лингвис­тической типологии, без учёта данных которой едва ли продуктивными могут


9

быть конкретные исследования в области семантики языков. Механизм само­развития и самоорганизации языка изначально универсален, но, работая в раз­ных условиях, созданных той или иной организацией общественного устрой­ства и необходимостью трансляции того или иного типа культуры, этот меха­низм порождает множество и разнообразие языков мира. Смысловое содержа­ние инвариантно, однако языковая категоризация мира (в виде понятийных и грамматических категорий, явных в одном языке и скрытых в другом) в разных языках происходит неодинаково.

Необходим синтез максимально возможного числа разноуровневых язы­ковых фактов, многоаспектных подходов, соотнесенных с возможностями че­ловеческого мышления по моделированию семиотических систем и типами культуры.

В соответствии с поставленными задачами в работе использовались сле­дующие методы исследования:

конструктивный метод, позволяющий выявить способы представления про­странственных структур в семантическом устройстве грамматических кате­горий;

сравнительный и сопоставительный методы, способствующие выяснению происхождения и сущности оппозиции одушевленности / неодушевленности в русском языке;

метод трансформаций, помогающий определить функциональные соответ­ствия падежных форм;

метод наблюдения и описания (в терминах структурно-семантического под­хода), позволяющий проанализировать форму и семантику рассматривае­мых языковых единиц;

элементы компонентного анализа, помогающие вскрыть глубинную семан­тику рассматриваемых языковых единиц.

Стремление к строго научному анализу явления поставило автора перед серьезной проблемой систематизации понятий. Нельзя не согласиться с А.Ф.Лосевым, что традиционное языкознание, загруженное накопленными в течение десятилетий огромными материалами, несомненно, требует уточнения своих основных категорий и частичного пересмотра своих методов. «Необхо­димо признать целесообразным привлечение математики, как точнейшей дис­циплины, для упорядочения и категорий, и терминов, и методов в языкозна­нии» (Лосев 2004: 11). Однако лингвистика не есть математика, а математика не есть лингвистика. Смысл их «содружества» точно определяет В.А. Успенский: «Высший уровень научного анализа и систематизации — это математизация. Математизация отнюдь не сводится к выражению явлений в числах, таблицах и графиках. Числа, таблицы и графики могут вообще отсутствовать. Главное в математизации — это создание такого описания явления, которое было бы безупречным с логической точки зрения, а математика выступает здесь в роли оценщика (и одновременно идеала) степени логической безупречности» (Ус­пенский 1997). Именно к такой систематизации мы и стремились по мере сил и возможностей. Поэтому значение и употребление основополагающих и неодно-


10

значно понимаемых в лингвистике терминов будут специально разъясняться в соответствующих главах.

Научная новизна определяется приоритетной интеграцией различных аспектов объекта в антропоцентрическом пространстве, что вызвано стрем­лением к созданию такой концепции одушевленности, которая бы связала все факты воедино и выявила их «работу» в языковом механизме. Это позволило уточнить статус оппозиции одушевленности ~ неодушевленности в системе языка. Сочетание различных подходов к объекту (функционально-семантического, функционально-диахронического, типологического, прагмати­ческого, коммуникативного, ситуативного) и опора на теорию грамматикализа­ции позволили прийти к принципиально новым выводам о движущих силах раз­вития категории одушевленности в русском языке.

Аблативная основа так называемого Р=В, соответствующая пространст­венному представлению грамматической формы (контактный «падеж ВНЕ»), подтверждена фактами истории русского языка на широком сравнительно-сопоставительном фоне. Языковые модели русского языка впервые представле­ны панорамно, на фоне развития и функционирования и.-е. языковой системы.

Впервые рассмотрены интегративные корреляции одушевленности с ка­тегориями активности / пассивности, известности / неизвестности, определен­ности / неопределенности, единичности / множественности в лингвокулътуро-логическом ракурсе.

Впервые выявлена концептуальная основа «русской одушевленности» как явления не только грамматического, но и национально-ментального.

На современном материале (в том числе и с использованием базы НКРЯ) для существительных с колеблющимся показателем одушевленности в совре­менном русском языке выявлены критерии выбора падежной формы, управ­ляемой переходным глаголом, которые до сих пор не получили подробного обоснования в аспекте культуры речи и стилистики. На защиту выносятся следующие положения: 1. Фундаментальная пространственная дихотомия ВНЕ ~ ВНУТРИ как первичный базовый концепт (образная схема), распознаваемый в самых разных языковых структурах, лежит в основе семантического устройства грамматических категорий (виды, диатезы, падежи и др.). Критерием раз­граничения компонентов единой семантической структуры является по­нятие ПРЕДЕЛА. Причем определенными положительно (+) являются категории ВНУТРИ, а категории ВНЕ, рассматриваемые как таковые лишь по отношению к категориям ВНУТРИ, являются сами по себе неоп­ределенными (-), в связи с чем языковое развитие, стимулируемое по­требностями человеческого мышления, направлено в сторону их конкре­тизации в дальнейшем. Поэтому именно категории ВНЕ обычно высту­пают как маркированные. Эта дихотомия определяет, в частности, и пути интерпретации таких противопоставлений, как ОДУШЕВЛЕННОЕ (ак­тивное) <-»    НЕОДУШЕВЛЕННОЕ    (пассивное),    ЧАСТЬ <-»    ЦЕЛОЕ, СВОЕ <-» ЧУЖОЕ и др.


11

  1. Генетические связи славянского Р.п. и выделенный автором инвариант смысловой структуры [—> /о] глагольных конструкций с генитивным управлением (Gen. negationis, Gen. limitationis, Gen. partitivus, Gen. anima-tionis) согласно свидетельствуют: приглагольный Р.п. в русском языке является результатом грамматикализации исконно приглагольного и конкретного и.-е. падежа Ablativ 'а.
  2. Прототипическая переходная конструкция есть абстракция, кодирующая перемещение энергии, вкладываемой в то или иное действие, из сферы одушевленного субъекта (о - «лишенность») в сферу объекта-вещи (· -«наполненность»): [о—>·]. Именно такая модель предполагает наличие «инструмента» (имплицитно или эксплицитно выраженного) как «про­водника» энергии, обеспечивающего контакт и повышающего эффек­тивность действия: [о—> (·)—>·]. Локалистическая модель (образная схе­ма) переходного события, показывающая прямой (т.е. беспрепятствен­ный) переход энергии от субъекта (через инструмент) на объект, который, становясь «вместилищем» исходящей от субъекта энергии, претерпевает какое-либо изменение, позволяет понять, почему именно позиция прямого дополнения явилась сферой «проявления» одушевленной семантики: во­левая реакция живого существа на воздействие служит ПРЕГРАДОЙ ( | ) переходу энергии (///// - «энергия»):

Противоречие между семантической одушевленностью (активностью) объекта и страдательной ролью прямого дополнения в переходной конст­рукции приводит к семантико-грамматическому конфликту. В таких предложениях, отклоняющихся от прототипического сценария переход­ности, ведущую роль в выборе падежа в позиции прямого дополнения играет ситуативное представление об объекте, обусловленное специфи­кой общественного уклада и типом культуры.

Вытеснение в глагольной системе прежнего поверхностного противопос­тавления эндоцентричностъ / экзоцентричостъ и развитие новой оппо­зиции переходность / непереходность привело к побледнению предель­ной (resp. аблативной) семантики при лексически переходных глаголах. Тем не менее управляемый лексически переходным глаголом Р.п. (в том числе и Р=В), маркируя менее тесную связь субстантива с глаголом, сиг­нализирует о невозможности осмысления таких конструкций как синтак­сически переходных. Переходная конструкция («глагол + И=В») коди­рует ситуацию, когда собственная активность объекта исключена. Конст­рукцию «глагол + Р=В» следует считать псевдопереходной, поскольку она отражает ситуацию с возможностью проявления объектом собствен­ной активности.


12

  1. Пусковым механизмом развития категории одушевленности как велико­русской языковой особенности явилась актуализация мужского рода, вызванная экстралингвистическими факторами. Принятие славянами христианства привело к преобразованию ментальности: от архаического коллективистского мировоззрения к онтологическому персонализму (ин­дивидуализму); изменению типа культуры: от женской (матриархаль­ной) культуры древних славян к мужской (патриархальной) средневеко­вой культуре. Обе идеологии долгое время сосуществовали.
  2. Варьирование падежных форм Р=В и И=В наблюдается, как правило, в кругу лексем обладающих специфическим семантическим потенциалом, способным реализоваться не во всяком типе контекста. Важными ока­зываются социально-правовой, историко-культурный и религиозно-философский (онтологический) контексты.
  3. В древнерусских текстах, где лексически одушевленное имя стоит в фор­ме И=В, семантика одушевленности ситуативно не проявляется в силу архаической специфики субъект-объектных отношений, когда отожде­ствляются субъект и объект как части единого целого, образующего лич­ную сферу человека, границы которой подвижны. Фундаментальная пространственная модель мышления «часть по отношению к цело­му», в основе которой лежит оппозиция ВНЕ ~ ВНУТРИ, представлена в древнейшую эпоху двумя основными посессивными моделями: «один из своих» и «хозяин-слуга». Таким образом, форма И=В на поверхностном уровне отражает глубинную семантику посессивных отношений - отчуж­даемой или неотчуждаемой принадлежности.
  4. Вариативность падежных форм И=В и Р=В на разных стадиях развития категории одушевленности определяется как лексическим значением гла­гола, так и лексическим значением самого объекта, а чаще - совокупно­стью их значений и самим характером субъект-объектных отношений, т.е. ситуативной семантикой.

Теоретическая значимость определяется познавательным контекстом антропоцентризма. Именно антропоцентрическая парадигма позволяет дать многомерное описание объекта как целостного явления в непротиворечивой совокупности различных его сторон и указать причины постановки историками языка одних и тех же проблем в течение двух веков. Логический анализ языка, примененный не только к синхронии, но и к диахронии, позволил перебросить мостик от древности к современности. Теория пространственного представле­ния грамматической формы позволила по-новому взглянуть на проблему гене­зиса Р=В в русском языке. Путем анализа «точек неустойчивости» в разные пе­риоды русского языка, когда универсальные, но иногда скрытые категории на­чинают вдруг активно обнаруживать себя, раскрывается сущность механизмов, задающих направление языковым изменениям.

Диссертация подводит теоретический фундамент под многолетние ис­следования развития категории одушевленности и ее функционирования в рус­ском языке.


13

Практическая значимость. Материалы и выводы могут быть использо­ваны в лекционных курсах исторической и сравнительной грамматик как рус­ского, так и других и.-е. языков; при разработке спецкурсов и спецсеминаров по проблемам грамматической семантики, падежной грамматики, истории катего­рии одушевленности на филологических факультетах университетов и педаго­гических институтов; при создании учебно-методических пособий для вузов и общеобразовательных учреждений; в процессе проведения занятий на курсах повышения квалификации учителей-словесников; в практике преподавания русского языка как родного и иностранного.

Материалом исследования послужили опубликованные памятники письменности, иллюстративные материалы исторических словарей русского языка разных эпох, в большинстве случаев Словаря русского языка XI-XVII вв. Привлекались примеры из текстов художественных и публицистических произ­ведений русских писателей от Пушкина до наших дней, а также из научных из­даний, детской литературы (художественной и научно-популярной) и периоди­ческой печати второй половины XX - начала XXI века, значительная часть ко­торых извлечена из лингвистического поискового Интернет-ресурса НКРЯ. Ко­личество языковых единиц в картотеке - свыше 10000.

Апробация работы. Основные идеи исследования обсуждались на IV Международном конгрессе исследователей русского языка (Москва, МГУ), 12 международных (Москва, Санкт-Петербург, Баку, Казань, Ростов-на-Дону, Краснодар, Ставрополь, Тольятти, Алупка), 4 межвузовских (Новороссийск) научно-практических конференциях и получили отражение в 33 публикациях по теме исследования (15 из них, в том числе 2 монографии, вышли в цен­тральной печати).

Результаты диссертационного исследования внедрены в учебный про­цесс: использованы автором при чтении лекций (до 2009 г.) по теоретическим курсам «Введение в языкознание», «История лингвистических учений», «Об­щее языкознание», проведении практических занятий по дисциплинам «Рус­ский язык и культура речи», «Латинский язык» (для студентов специальности «Филология» Кубанского государственного университета (филиал в г. Новороссийске)), при чтении лекций (2009-2011 гг.) по интегративной дис­циплине «Культурология» (для курсантов Военно-транспортного университета (института) ЖДВ и ВОСО в г.СПб, Петродворце).

Развивая           научно-методические          традиции           Н.Н.Дурново,

А.М.Пешковского, Л.Теньера, автор содействовал внедрению результатов сво­его исследования проблемы межкатегориалъного взаимодействия синтаксиче­ской позиции, падежа, переходности / непереходности и одушевленности / не­одушевленности в широкую практику преподавания русского языка (см. список публикаций), готовя учителя к доступному изложению столь сложных для школьников языковых феноменов.

Структура диссертации. Диссертация состоит из двух частей. В / части - введение, 2 главы, во II части - 3 главы, заключение и библиографический список (литература, словари, указатели, источники). С целью увеличения ин­формационной емкости текста и наглядности представления языковых структур


14

в работе широко используется остенсивное представление наиболее важного материала - имеются многочисленные чертежи (таблицы, схемы, рисунки).

Содержание работы

Во ВВЕДЕНИИ обосновываются актуальность проблемы и выбор темы, указываются предмет и объект исследования, цели и задачи, методы и приемы, методологическая основа, материал исследования, определяется научная но­визна, теоретическая и практическая значимость работы, описывается структу­ра диссертации, формулируются положения, выносимые на защиту.

ЧАСТЬ I диссертации объясняет феномен одушевленности в русском языке на уровне абстрактных структур, ЧАСТЬ II - на уровне манифеста­ции этих структур.

ЧАСТЬ I «ОДУШЕВЛЕННОСТЬ ~ НЕОДУШЕВЛЕННОСТЬ В СТРУКТУРЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ» открывается первой главой «Одушевлен­ность ~ неодушевленность в системе грамматических категорий», в кото­рой системно излагается авторская концепция семантического устройства, происхождения, изменения и взаимосвязей категорий в составе предложения. Развивается положение о том, что фундаментальная пространственная дихото­мия ВНЕ ~ ВНУТРИ, являясь первичным базовым концептом, лежит в основе семантического устройства грамматических категорий, определяя, в частности, пути интерпретации противопоставлений ОДУШЕВЛЕННОЕ (активное) <-> НЕОДУШЕВЛЕННОЕ (пассивное) (есть направленность вовне или она отсутст­вует), ЧАСТЬ <-> ЦЕЛОЕ (отчуждаемая и неотчуждаемая принадлежность), СВОЕ <-> ЧУЖОЕ (находящееся в границах личной сферы и территории чело­века или за ее пределами) и др.

Постоянное метафорическое использование пространственных струк­тур в различных видах когнитивной деятельности человека вскрывает страте­гии абстракции, в том числе и грамматической. Этот факт находит объяснение в структуре человеческой психики, к древнейшим оппозициям которой при­надлежат пространственные представления. Анализ семантического устройства грамматических категорий показывает, что определенными положительно [+] являются категории ВНУТРИ (ср. в мифологии Митра как структура, органи­зация), а категории ВНЕ, рассматриваемые как таковые лишь по отношению к категориям ВНУТРИ, являются сами по себе неопределенными [-] (ср. в мифо­логии Варуна как аморфность), в связи с чем языковое развитие, стимулируе­мое потребностями мышления, направлено в сторону их конкретизации в даль­нейшем.

Сложность структуры и.-е. (в том числе славянского) предложения, орга­низованного по принципу «матрешки», раскрывается через первичное разгра­ничение ВНУТРИ («базис») и ВНЕ («надстройка»).

Внешний (периферический) синтаксис как «надстройка» включает диа­хронически более поздние дейктические (эгоцентрические) категории (рефе­ренция /в том числе анафора!, лицо, модальность, время, залог), а также экзо-


15

центрические падежи и наречия как внешние пространственно-временные ло-кусы (сирконстанты), в которые помещается вся ситуация в целом, т.е. локали-стические метафоры внешнего (поверхностного) представления действия со стороны говорящего.

Внутренний (центральный) синтаксис как «базис» характеризует ядро пропозиции, ее смысловой центр - субъектно-предикатно-объектную структу­ру. Этот целостный семантико-синтаксический комплекс, технику соединения компонентов которого мы характеризуем как синтаксическую фузию, включает диахронически ранние семантические категории (вид /способ действия/ и диа­тезу) как локалистические метафоры внутреннего устройства действия. Вид и диатеза отражают соответственно представления о временной и пространст­венной локализованности / нелокализованности действия, основанных на поня­тии предела.

Неопределенность локалистически трактуется как беспредельность (не­предельность). Определенность действия достигается полаганием предела его протекания и распределения во внутреннем времени (перфект / инфект) и /или во внутреннем пространстве: граница сферы субъекта как внутренний предел (эндоцентризм (медий^)/ экзоцентризм (актив)) и граница сферы объекта как внешний предел экзоцентричному (центробежному) действию. Беспредель­ность действия, направленного во внешнее пространство, характеризует пер­вичную неопределенность внешней диатезы (актива). Дифференциация (уточ­нение) базовой неопределенной семантики «ВНЕ пределов» является вторич­ным уровнем категоризации: ограничение перемещения внешним пространст­венным пределом (достижение внешнего объекта) или направленность дейст­вия в сторону объекта (неопределенная в отношении его достижения). Способы уточнения направленного ВОВНЕ (активного) действия формировались после­довательно вместе с развитием познания и абстрактного мышления: от кон­кретно-наглядного (пространственно-метонимического) мышления древне­русских летописей к абстрактно-метафорическому (причинному) мышлению религиозных текстов.

Категория переходности / непереходности возникает в языке довольно поздно, кодируя модели созидательной и преобразовательной деятельности одушевленного существа (не обязательно человека). Историко-генетический анализ фактов древнейших и.-е. языков позволяет видеть в прямом объекте пе­реходного действия метафорически переосмысленную семантику «вместили­ща» - семантику локализации в объекте исходящей от субъекта энергии. Дан­ное абстрактное представление сложилось на основе метафорического переноса с доступного прямому наблюдению явления - перемещения объектов в про­странстве. Моделью переходного действия стало, видимо, целевое движение. Таким образом, переходность / непереходность является метафорой про­странственных отношений и связана с фундаментальными оппозициями покой / движение и остановка / перемещение.

Однако необходимо иметь в виду длительную устойчивость сосущество­вания нескольких моделей оформления объекта при переходном глаголе.


16

Анализируются два вида самостоятельного движения - внутреннее (ка­чественное и количественное изменение) и внешнее («движение в отношении места» (Аристотель)), отраженные в древнейших диатезных противопоставле­ниях. Живое предполагает природную программу внутреннего движения. Одушевленное же понимается как способное к внешнему движению - переме­щению в пространстве себя самого - одного или вместе с объектами - (движе­ние как неотчужденная принадлежность субъекта) и перемещению (отчужде­нию от себя) своей энергии, вкладываемой в какое-либо действие, направленное на какой-либо объект (действие как отчужденная принадлежность субъекта). В самом деле, в качестве определяющего признака одушевленных существи­тельных нередко отмечается способность называемых ими предметов к само­стоятельному перемещению, передвижению, которой не обладают неодушев­ленные предметы. Предельность и переходность выступают, по нашему мне­нию, как два вида положительного определения экзоцентричного процесса.

Эндоцентрические падежи (актанты), представляющие внутреннее уст­ройство действия (локализации, распределения энергии), «высвечивают» диате­зу в имени. Грамматические падежи как абстрактные локалистические метафо­ры можно разделить на локусы внутренние - «вместилища» (· «наполненные») и локусы внешние (о «пустые, лишенные»).

Преобразование в глагольной системе прежнего противопоставления эн-доцентричностъ / экзоцентричостъ в новую оппозицию переходность / непе­реходность с ее маркером прямым объектом как целью или результатом дей­ствия (аффективное и эффективное значения) и «вместилища» энергии привело к переосмыслению древней объектной семантики при потенциально (лексиче­ски) переходных глаголах: от объекта как предела действия к партитивному в широком смысле (ср. Соболевский о расширении Р.п.) объекту как «неполно­стью охваченному действием» по аналогии с прямым объектом как «полностью охваченным действием».

Исследуя в диахронии различные конфигурации синтаксического сплава «имя-глагол», включающего и.-е. диатезы и падежи (без предлогов), мы выде­лили дихотомию ВНЕ ~ ВНУТРИ как первичную, базовую, из которой путем уточнения положительно не определенного наиболее абстрактного и потому универсального признака ВНЕ вырастают более конкретные (зачастую неодно­значные в разных культурах) пространственные координаты (близко /с контак­том и без контакта/ и далеко, впереди / сзади и сбоку /справа и слева/, вверху и внизу и под.):

Семантические инварианты (образные схемы) значений падежных форм

ВНЕ (-)                                                                              ВНУТРИ (+)


Ограниченность, определенность


17

Перемещение как «пространственное движение», являющееся основным видом движения (Аристотель), описывается с антропоцентрической точки зре­ния. Предпринимается попытка восстановления «семантического хода» при создании каждого из первичных маркеров: -о, *-d (*-t); *-s . Дихотомия ВНЕ ~ ВНУТРИ представляется тем конституирующим (дифференцирующим) значе­нием, которое породило универсальные грамматические маркеры для таких со­относительных характеристик системы «имя-глагол» как отчуждаемая и не­отчуждаемая принадлежность в имени и субъектное и объектное спряжение в глаголе, впоследствии перешедших в падежные показатели и притяжательные формы.

Причину перехода Gen. в Noni, и необходимость образования нового па­дежа принадлежности мы видим в формальном совпадении Gen.=Abl. в резуль­тате ассимиляций (Бенвенист). Тогда становится понятным аблативное поведе­ние «генитивных» форм (при глаголе слушлти) и находит под собой почву и гипотеза В.Шмальстига о Gen. лица как эргативе (Schmalstieg 1987). Простран­ственная концепция развития и.-е. падежей проливает свет на многие спорные вопросы, касающиеся пересечения функций и реконструкции формантов АЫ. и Gen. в и.-е. языках.

Образование падежа объекта на *-т (*-п) некоторые ученые связывают с процессом преобразования оппозиции эндоцентричностъ /экзоцентричностъ в новую оппозицию переходность / непереходность (Гухман 1985). Однако ши­роко распространенное функционирование этого падежа после разнообразных глаголов движения (ire Romam «идти в Рим») в древнейших и.-е. языках (По­пов 1881; Крысько 2006) заставляет нас усомниться в столь позднем образова­нии этого падежа. Если принять во внимание его основную пространственную функцию в древнейших и.-е. языках, то не меньше оснований полагать его пер­вичное появление при глаголах движения в результате осмысления места на­значения как цели перемещения, а потом - и цели действий.

«Движение всегда принадлежит тому, кто или чего-то избегает, или чего-то добивается» (Аристотель 1976: 442). В этом высказывании Аристотеля опре­делены пути развития падежной системы и.-е. языков на базе первичной про­странственной дихотомии наречного характера ВНЕ ~ ВНУТРИ, служащей для иконического отображения внеязыковой действительности, когда в результате подключения причинного мышления, возникают неиконические проекции: *-s -кому принадлежит движение; *т (*-п) - маркер цели как двигателя (чего доби­ваются, к чему стремятся); *-d (*-t) - маркер опасности как двигателя (чего из­бегают, от чего удаляются).

Переосмысление падежных оппозиций связывается с преобразованием в глагольной системе прежнего противопоставления эндоцентричностъ / экзо­центричностъ в новую постепенно оформляющуюся морфологически оппози­цию переходность /непереходность. Структура языка обусловлена характером человеческой деятельности: от познания действительности - к ее преобразова­нию с целью выживания.


18

Вторая  глава  «Одушевленность ~ неодушевленность  в  переходной

конструкции» начинается с исследования генетических связей славянского Р.п. Факты побуждают присоединиться к мнению большинства ученых (Б.Дельбрюк, А.И.Томсон, E.Klenin, В.Б.Крысько, А.Тимберлейк и др.), что по происхождению Р=В это действительно Р.п. Однако в славянских языках Р.п. в именах *-о склонения и по форме, и по функции есть и.-е. аблатив. Выявляются предпосылки для смешения Gen. и АЫ. - общность в их значении. Оба падежа выражают отношение ЦЕЛОГО и ЧАСТИ, однако по-разному: АЫ. выражает это отношение как эксклюзивное, активное, в динамике, во времени, что воз­можно только при посредстве (хотя бы эллиптическом) глагола, a Gen. выража­ет это же отношение, но как инклюзивное, инактивное, в отвлечении от ди­намики и фактора времени, т.е. просто констатирует сам факт соотнесенности двух понятий без грамматического уточнения характера этой связи.

Исходная функция и.-е. грамматического {синтаксического) падежа Gen., в котором ощущается метафорически переосмысленная локативная се­мантика (·), - обозначать «вместилище» чего-либо: процесса (по отношению к субъекту или объекту), вида (по отношению к роду), части (по отношению к целому) и под., т.е. оформлять посессивные отношения как неотчуждаемую или неотчужденную принадлежность чего-то чему-то.

Исходная функция и.-е. конкретного {семантического) падежа АЫ. -обозначать то «место», откуда что-то «ушло», т.е. нечто внешнее по отноше­нию к чему-либо (о): субъект или объект (по отношению к процессу), целое по отношению к отделившейся части), т.е. оформлять посессивные отношения как отчужденную принадлежность.

Вслед за большинством ученых (Бругман, Гольцвейсиг, Кун, Вогринц, Мюллер, Нетушил, Шмальц, Вундт, Курилович, Бенвенист, Шеворошкин) ав­тор склоняется к приоритету приименного Р.п.

Преобладание в древности приглагольного употребления в ущерб при­именному служит еще одним подтверждением, что на славянской почве Р.п. выступал прежде всего в отложительной функции. Поскольку из-за утраты ис­конной и.-е. формы Р.п. основ тематического типа на *-о (-е) получилось бы сочетание с аблативом, обозначающее удаление от предмета, т.е. отчужденную принадлежность, система ограничила употребление приименного Р.п. Это могло стать толчком к образованию притяжательных прилагательных, посред­ством форманта -j- (ср. новый лат. Gen. на -/) для обозначения принадлежности действия субъекту. Тогда семантико-синтаксический комплекс «притяжатель­ное прилагательное + имя» является: 1) транспозицией непереходной (меди­альной) глагольной синтагмы в именную: Богъ судить = судъ Божий; Яро-сллвъ судить = Оудъ Яросллвль. Кстати, nomina actionis образуются только от непереходных (медиальных) глаголов: Я хожу - мое хождение. Маша поет - Машино пение; 2) транспозицией квазиактивной (посессивной) глаголь­ной синтагмы: я имею книгу - моя книга; Маша имеет книгу - Машина книга. Только по мере формирования новой и.-е. диатезы - категории переходности -стало распространяться приименное употребление Р.п. (=Отл.) как трансформа субъекта переходной глагольной синтагмы: Георгиев написал статью =


19

статья Георгиева (с эллипсисом глагола), т.е. статья, [написанная] Георгие-вым, которую [написал] Георгиев (Георгиев + перех. глагол). Ср. конструкцию с аблативным предлогом отъ в болг.: статья отъ Минковъ. Таким образом, приименный Р.п. (=Отл.) и притяжательное прилагательное при имени сущест­вительном (ср. англ. possessive case) являются результатами транспозиции раз­личных по диатезе глагольных синтагм в именные.

Падежное заполнение позиции прямого дополнения также выражает диатезу. Замещение падежной формы (Р.п. вместо В.п.) в одном и том же син­таксическом окружении (синтаксической позиции) сигнализирует сдвиг в диа­тезе.

Различие переходности / непереходности как характеристика глагольно­го действия в его отношении к объекту взаимодействует с аспектуалъной ха­рактеристикой действия, в особенности с точки зрения его отношения к семан­тике предела. Интерпретационный аспект оппозиции переходности / непере­ходности заключается в том, что она основана на абстрагировании от конкрет­ных разновидностей реальных отношений между действием и его объектом, на их обобщении в семантике весьма отвлеченного характера. Лексическое зна­чение глагола вступает во взаимодействие с лексическим значением имени су­ществительного, выступающего в позиции прямого дополнения, в результате чего выражаются семантические комплексы типа «направленность действия на создаваемый (разрушаемый, изменяемый) объект» (Бондарко 2002).

Распространенность генитивного управления в древних и.-е. языках, в ча­стности в древнеславянском, свидетельствует об ориентации в первую очередь на обозначение предела (Р.п.) или направления (Д.п.) движения, цели (В.п.), а не объекта воздействия (И=В): категория переходности тогда еще не была развита. Факты дают основание полагать, что в древнерусском языке (в меньшей степе­ни и в современном русском) в зависимости от того или иного представления глагольного действия были возможны различные трактовки «ближайшего» объекта: объект как предел; объект как исходная точка (тюрен. причина); объ­ект как конечная точка (тюрен. цель); объект как вместилище энергии, исходя­щей от субъекта (прямой объект). Как известно, в истории русского языка (и др. и.-е. языков) широко распространенное генитивное управление резко со­кращается - в связи с развитием категории переходности кристаллизуется функция И=В как падежа объекта воздействия. Однако реликты употребления Р.п. предела остались, переосмысленные в соответствии с категорией переход­ности / непереходности в Р.п. «неполного объективирования».

Для решения проблемы генезиса приглагольного Р.п. критерии определе­ния синтаксической переходности / непереходности приведены в соответствие с глубинной семантикой. В целях чистоты грамматических категорий необхо­димо вывести за пределы переходного типа все случаи, где «действие не выхо­дит за пределы субъекта» (древняя медиальная диатеза), поскольку такое пред­ставление действия исключает саму возможность его перехода. Предлагается абстрактная локалистическая модель переходного события [о—> (·)—>·], позво­ляющая объяснить нюансы переходной семантики и разграничить собственно переходность и псевдопереходность. Глубинная семантика переходности выте-


20


кает из сферы активной глагольной семантики ДЕЛАТЬ, т.е. «вкладывать» свою энергию в какой-то объект. Именно собственно переходная диатеза име­ет залоговые модификации (действительный и страдательный залоги) как раз­личные семантические представления одного и того же «переходного собы­тия». Таким образом, возможность образования страдательного залога следует рассматривать «как формально-грамматический критерий переходности» (Дес-ницкая 2004: 135).

Термином «залог» характеризуются явления поверхностного уровня (синтаксиса), соотнесенные с глубинным (семантическим). Залог появляется позже диатезы, когда намечаются расхождения между синтаксисом (членами предложения, прежде всего подлежащим и дополнением) и семантикой (семан­тическими ролями, прежде всего субъектом и объектом), в результате чего ус­ложняется структура предложения. В работе термином «залог» обозначены различные семантические представления одного и того же смысла (трактовка близка, видимо, диатезе А.А.Холодовича). Залоговые конструкции развиваются в и.-е. языках в связи с семантическим опустошением И.п., превратившегося в «упаковочный» падеж. Инверсия направления хода действия требует специаль­ного маркера.

Сравниваются описания прототипического переходного события у раз­ных авторов (Т.Гивона, Дж.Лакоффа, А.Вежбицкой).

В центре внимания - диахроническая связь семантических подклассов слов и синтаксических моделей. Переходные и непереходные глаголы как грамматически значимые разряды глагольной лексики оказываются сопостави­мыми с такими лексико-грамматическими разрядами, как предельные / непре­дельные глаголы, существительные одушевленные и неодушевленные, конкрет­ные и абстрактные, вещественные и собирательные.

Анализ приглагольного функционирования Р.п. с логических, синтакси­ческих, коммуникативных и глубинно-семантических позиций позволил выде­лить инвариант смысловой структуры глагольных конструкций с генитив-ным управлением.

Genitivus negationis. Источник Р=В в отрицательных предложениях видел Э.Бернекер (Berneker 1904). Данные памятников письменности свидетельству­ют не только о широкой распространенности данной конструкции, но и о ее глубокой древности. Р.п. при отрицании представлен был еще в общеславян­ском языке. Отрицание при сказуемом есть уменьшение или уничтожение дея­тельности подлежащего. Отрицание, проникая «все заложное значение глагола действительного, разрушает его прежнюю связь с объектом <...> Действитель­ный глагол с отрицанием не есть уже действительный» (Потебня 1958: 320).

Отрицание «перехода» энергии подлежащего

Значения определенности и неопределенности в форме Р.п. нейтрализо­ваны. Приводятся доводы в пользу аблативного происхождения Gen. negationis.


21

Genitivus limitationis. Причина «несостоявшейся и не могущей состоять­ся» переходности заключена в специфической семантике предельных глаголов: действие не может «перейти» на объект, поскольку оно прекращается (исчер­пывается) с появлением последнего. Потому объект остается вне «охвата дей­ствием» и это грамматически кодируется славянским Р.п. предела (генетиче­ским АЫ.). Поэтому такие глаголы не следует рассматривать как переходные (ср.: Русский язык 1979). Неоправданным расширением перечня русских паде­жей представляется выделение «ждательного» падежа у А.А.Зализняка, где одушевленные существительные принимают форму В.п., а неодушевленные -форму Р.п.: ждатъ подругу - ждатъ своей очереди (Зализняк 1967). Дистрибу­ция форм при глаголах данного типа зависит от категории одушевленности -выражение соответствующей семантики у сущ. 1 скл. лексикализовано.

Обнаружение искомого объекта как предел действия или состояния

Р.п. (единственно допустимый при супине) семантически вторит целево­му, всего лишь потенциальному характеру действия, т.е. здесь полная синтак­сическая обусловленность Р.п.

Genitivus partitivus. Б.Дельбрюк, А.И.Соболевский, в некоторой степени и А.Мейе видели источник Р=В в конструкциях с Gen. Partitivus. Однако это был, как показывают факты, промежуточный этап, когда два способа представ­ления действия - более древний (предельный) и более новый (переходный) - со­существовали: по аналогии с обозначением предмета, «полностью охваченного действием» (И=В), генетически предельная семантика Р=Отл. стала связывать­ся с «неполным охватом» предмета действием.

С этих позиций находит объяснение известный факт вариативности в со­временном русском языке падежей только при глаголе сов.в.: пить воду - Р.п. невозможен, употребляется только В.п., т.к. действие представлено безотноси­тельно к его пределам (несов.в.); испить, отпить, допить, перепить, выпить воды / воду - вариативность при глаголах сов.в., включающих семантику преде­ла, порождена возможностью двоякого представления действия: в отношении к его пределу (с Р.п.) и в отношении к направленности (переходности) действия на объект (с В.п.). Показательно, что в конструкциях типа напился воды возмо­жен только Р.п. объекта, т.к. переходное (препятствует -ся) и непредельное (препятствует сов.в.) истолкование глагола в подобных случаях исключено. На­пился воды (утолив жажду, больше не пью воду).

Genitivus animationis. «Столкновение» семантики одушевленности (ак­тивности) существительного и страдательной функции прямого дополнения (эту синтаксическую позицию создает значение лексически переходного глаго­ла) приводит к семантико-синтаксическому конфликту. Причем это явление, как свидетельствуют статистические подсчеты (Томсон 19086), довольно позд­нее. Образно говоря, одушевленность существительного мешает действию пе­рейти на предмет из-за потенциальной активности последнего: семантическая


22

одушевленность существительного препятствует синтаксической переходно­сти, и показателем этого препятствия служит форма Р.п. (=Отл.) как падежа предела.

Преграда «переходу» энергии со стороны одушевленности (активности) объекта

Форма падежа сигнализирует о «силе действия» (по Ломоносову) пере­ходного глагола, которая направлена на объект, и о положении объекта относи­тельно процесса. Переходность - перевернутая древняя диатеза. В языке древ­нерусского и среднерусского периодов «сила действия» переходного глагола зависела (см. Часть II) от семантических характеристик объекта. Древнейшее состояние языка демонстрирует большую гибкость в передаче степени стра­дательности, чем в современном русском языке.

Сравнительно-исторический и диахронический (с обязательным учетом жанрово-стилевой специфики текста) анализ языкового материала с позиций семантического синтаксиса дает основания интерпретировать праславянскую форму приглагольного Р.п. (в том числе и так называемого Р=В) как форму по­верхностного выражения глубинной пропозитивной информации, предшество­вавшей основному событию во времени и послужившей основанием для собы­тия, т.е. как свернутую исходную пропозицию в данном высказывании: егдл кто сл^пыдд многовидящл нлреметь (Изб. Св. 1073 г., 293); Цесаря вез-лконьнующл овлимилъ есть (Стихир. XII в.).

Весь рассмотренный ансамбль фактов позволяет заключить, что, строго говоря, «генитивной переходности» не существует, корректнее говорить о «ге-нитивном управлении».

Предпосылками возникновения поверхностного кодирования одушевлен­ных имен в переходной конструкции в русском языке следует считать актуали­зацию мр. и связанные с этим преобразования в древнеславянской падежной системе, формирование категории лица к раздельной множественности.

ЧАСТЬ II «ОДУШЕВЛЕННОСТЬ ~ НЕОДУШЕВЛЕННОСТЬ В ВЫСКАЗЫВАНИЯХ: ВАРИАТИВНОСТЬ ФОРМ Р=В И И=В В ИСТОРИИ РУССКОГО ЯЗЫКА» посвящена выявлению механизма варьиро­вания падежных форм в позиции прямого (по аналогии - и косвенного) допол­нения в разновременных текстах. Языковые факты анализируются с позиций широкой концепции семантики и структурно-семантического синтаксиса. Попутно вскрываются и методологические ошибки, встречающиеся во многих, особенно современных исследованиях при решении данной проблемы стати­стическими методами.

В первой главе «Вариативность форм Р=В и И=В в обозначениях лиц в языке донационального периода» исследуются причины и условия архаиче­ского варьирования падежных форм лично-одушевленного объекта. Подчерки­вается необходимость учета влияния совокупности факторов и содержатель-


23

ной специфики жанра и стиля (что обычно упускают из виду). С этой целью ис­пользуются разноаспектные подходы к анализу вариативности Р=В и И=В: структурно-семантический, жанрово-стилистический, контекстуальный, лин-гвокультурологический, ментальный.

После вывода первого раздела о том, что антропонимы, начиная с древ­нейших славянских текстов, регулярно употребляются в форме Р=В, как инди­видные однореферентные наименования, выполняющие идентифицирующе-дифференцирующую, выделительную и дейктическую функции: роволмъ же родн ab ?ада (Ев. от Матф. 1, 7 Ас), и>тъвръзе сьь земл^ и пожр^тъ датана (Псалт. 105, 17 Син.), рассматривается вариативность в именах нарицательных.

Данные показательных памятников письменности как наиболее типич­ных представителей своего стиля и жанра, представленные крупным планом, анализируются на фоне многочисленных синхронных примеров из текстов той же стилистической отнесенности и того же происхождения: летописей, сказа­ний, «хождений», «слов», «поучений», житий, повестей, духовных и договор­ных грамот, сборников законов, актовой письменности различных регионов и др. При возможности равнозначного выбора мы выбирали памятники, материал которых или еще не был введен в научный оборот или же был недостаточно изучен в отношении категории одушевленности.

На материале «Русской Правды» (в таблицах обобщены результаты ка­чественно-количественного анализа вариативности Р=В и И=В, дано достаточ­ное контекстуальное окружение для каждой лексемы с колебаниями) и др. де­ловых текстов установлены пределы применения социологической концепции: как прямое проецирование, так и полное игнорирование внеязыковой ситуации ведут к искажению картины вариативности. Так, юридически несвободное лицо именно в ситуации, относящейся к области права, представлялось лишенным семантических свойств Ag. и имеющим семантические свойства Pat. Однако семантическая (обязательно двусторонняя) модель «слуга и хозяин» отсутствует в таких ситуациях, как, например, драка равноправных по отношению друг к другу холопов, смердов и под. Ср. Р=В: Оже смердъ моучнть смьрдА везъ киажа слова (РП, л.624 об., с.54) и соответствующий измененному контексту И=В в др. списке: Или смердъ умучатъ а без княжа слова (РП, ст.ЗЗ, с. 198). Денотат одного и того же существительного может - в зависимости от ситуа­ции - выступать как активный (т.е. участвующий во взаимодействии) или пас­сивный (т.е. не участвующий во взаимодействии). Причем его положение отно­сительно события постоянно меняется и определяется сиюминутной расстанов­кой «сил». Слово вступает в синтаксическую связь с другими словами как се­мантическая единица. Семантика потенцирует, но не регламентирует ту или иную роль слова в предложении, которая определяется совокупностью самых разных факторов. Так, И=В в предложно-падежной конструкции за моужь из­начально был обусловлен контекстной семантикой: речь в таких случаях шла не о конкретном мужчине, а о переходе девицы в новое состояние - стать с му­жем одним целым. Типичность ситуации, закреплённой в том числе и юридиче­ски, привела к формированию речевого штампа с последующей фразеологиза-


24

цией, а затем и к образованию наречия злмоужь. Для обозначения собственно О безотносительно к посессивным отношениям обычен Р=В моужл.

Роль лица в описываемом событии определяется совокупностью внеязы-ковых факторов (характером ситуации, расстановкой «сил», статусом лица и под.) - отсюда говорящий извлекает семантические свойства О как актанта того или иного типа. Если актант с заданными ситуацией (в широком смысле) се­мантическими свойствами попадает в поле действия синтаксической связи и эти свойства оказываются значимыми для синтаксических отношений (в част­ности, таковы выделяемые лингвистикой ЛГР имен и глубинные агенсно-пациенсные интерпретации одушевленных имен) - осуществляется наложение семантических свойств предиката на семантические свойства актанта, обуслов­ливающее соответствующее оформление семантико-синтаксической конструк­ции в целом.

Взаимодействие двух равноправных партиципантов происходит в ситуа­циях присвоения (дает-берет), торговой сделки (продает-покупает), общения (говорит-слушает), тяжбы (истец-ответчик), а 3 л., как предмет их взаимо­действия (характер самого взаимодействия не столь важен), является в данной ситуации недействующим лицом, «не-лицом», «отсутствующим» в смысле его волевой «невключенности» в событие и часто мыслится как 'находящееся в за­данном отношении (как неотчужденная или неотчуждаемая принадлежность) к одному из активных участников взаимодействия'. Такие «не-лица» выступа­ют в роли пассивных объектов, по поводу которых осуществляется незакончен­ное взаимодействие 2 лиц, выражаемое эксплицитной или имплицитной языко­вой моделью, «кто - кому» (при прямой перспективе): привести кмоу видокъ (РП, л. 617 об., с. 33) или «кто - от кого» (при обратной перспективе): потти ?? него уутрокъ (РП, л. 627, с. 60). Точка зрения 3 л. («отсутствующего») не была представлена в праиндоевропейской коммуникативной схеме. Изучение фактов с этой точки зрения показало, что книжно-славянский язык «Остроми-рова евангелия» и деловой русский язык «Русской Правды», несмотря на стили­стические и содержательные различия, представляют один и тот же этап син­таксического оформления субъект-объектных отношений, обнаруживая зави­симость форм Р=В / И=В от активности (участия / неучастия) лиц в описывае­мых событиях. Ср.: Пойди и призови мужъ твои(контекст из Евангелий).

Высокая информативность реликтовых падежных форм в Московском летописном своде конца XV в. осталась не замеченной исследователями. Изу­чение условий, в которых пережиточные формы отличаются наибольшей устой­чивостью, проливает свет и на сущность былой вариативности. Материал лето­писей показывает, что специфика маркирования личного объекта связана с фи­лософским и психологическим понятием идентификации личности, т.е. с опре­делением ее границ, в результате которого в человеке на первый план выносит­ся или социальное, или индивидуальное. Летописные контексты доносят до нас особенности коллективистского мышления, когда человек осознается не как самостоятельная личность, а как часть того или иного целого, представителем которого он является (род-племя, семья, княжество, государство, церковь):


25

1168: Берендими же увишл Володимерь муж, увишл же и ти лучших от Беренднч (Моск. лет., 76). Для летописца весьма важным является тот факт, что Святослав - чей-то сын, чей-то брат, чей-то муж, чей-то князь: 1160: Но-вогородци въстлшл на князь свои на (Святослава Ростнславнча (Моск. лет., 68).

Хотя проблема характера княжеской власти в Древней Руси дискусси­онна, однако даже разноречивые толкования историков лишают оснований один из аргументов В.Б.Крысько против социологической концепции. Важный статистический вывод исследователя о том, что такое, например, постоянно ис­пользуемое слово, как кънязь, представлено в древнерусских источниках от­нюдь не единичными формами И=В, тогда как у слова рдвъ формы И=В крайне редки (Крысько 1994: 32-33), не только не противоречит семантической кон­цепции (в широком смысле), но подтверждает мотивированность выбора паде­жа. Русский князь являлся представителем или правящей знати, или веча и общины, население определяло общественное положение князя и степень его свободы (как было, видимо, на новгородском севере), горожане стремились са­жать к себе на стол только угодных им князей, часто вмешивались в между­княжеские отношения. Для славян характерна, как пишет В.В.Колесов, син-кретичностъ представлений о власти: власть принадлежит роду, а не лично­сти. Поэтому в контекстах, отражающих намерение группы людей выбрать для себя правителя, уместна форма И=В: 1102: въскормнлн ксмы coeмм кназь (Лавр, лет., 276). Если же речь идет о князе как о самостоятельно активной личности, используется форма Р=В: 946: в^д^ху во гако слми оувнлн кназа (там же, 58).

Под таким углом зрения открываются и причины фразеологизации выра­жений типа посъллти посълъ в древнерусском языке, которые в результате частого употребления становятся речевыми штампами, о чем свидетельствует их наличие в памятниках письменности даже более позднего периода. Посълъ - 'исполняющий поручение' (Срезневский, II 2003 (1902): 1278), т.е. в любом случае исполнитель чужой воли. В случае же выражения дополнения другой лексемой возможно ситуативное предпочтение падежной формы, смотря по наличию / отсутствию собственной активности у объекта. Ср.: 1160: по томъ же послаша князя в Ллдогу (там же, 69) и 1168: тиунъ свои посла (там же, 75). Если в центре внимания летописца находятся действия русских князей, то представление о них прежде всего возбуждается в сознании читателя, тогда как «проводники» их активности сами по себе пассивны. Таким образом, потенци­ровать семантику активности / пассивности могут как лексическое значение объекта, так и лексическое значение предикативного признака.

Конструкция «приложение + имя собственное», которой изобилуют все летописи, представляет своего рода речевой штамп. Сохранение И=В в таких конструкциях обычно объясняют формальными причинами - употребление объекта в качестве приложения к другому существительному, имеющему фор­му Р=В, не мешает адекватно воспринимать смысл высказывания. Однако представляется необходимым специально обратить внимание на семантику


26

слов, употребляемых чаще всего в функции приложения - это, как правило, на­звания родства. Конструкция, по мысли автора, отражает принятую в обществе характеристику лица с двух сторон. С одной стороны, приложение (имя на-риц.) определяет человека не самого по себе, а по принадлежности к тому или иному узкому кругу (сын чей-то, князь чей-то и под.), поэтому и оформляется, как правило, И=В, выражающим принадлежность, обусловленную неразрывной связью субъекта и объекта как частей некоего спаянного целого. С другой -имя собств. уже называет человека самого по себе, свидетельствует о выделении индивидуальности из безликого коллектива, поэтому и оформляется, как пра­вило, Р=В, выражающим отчужденную принадлежность: 1163: Того же л^тл приведе Ростисллвъ Еелгуковну, князя Половецьского дчерь, ис Половець за сынъ свои за Рюрика (Моск. лет., 72). Более редкое обратное оформление может свидетельствовать об изменении фокуса внимания (если это не ошибка писца) и перенесении функции приложения на другую лексему. Со временем речевые штампы разрушаются. Внимание к содержанию речевых штампов по­могает вскрыть устойчивые семантические основания выбора падежных форм. Несомненно, частая повторяемость того или иного выражения вызвана типич­ностью ситуации и социальной закрепленностью того или иного сценария по­ведения.

В свете изложенного становится понятным, почему в течение уже почти ста лет периодически «всплывает» утверждение о том, что сохранению формы И=В способствует сочетание сущ. с местоимением свои В.Б.Крысько, говоря о «надуманности "особых условий", якобы способствовавших выбору той или иной формы» (Крысько 1994: 14), приводит статистические данные, будто бы подтверждающие индифферентность падежной формы к наличию возвратно-притяжательного местоимения, опровергая тем самым мнение большинства ис­следователей категории одушевленности (ср.: Истрина 1923; Томсон 1908; Бор­ковский 1949). Однако построение выводов на основе количественного соот­ношения И=В и Р=В приводит к методологической ошибке: естественное пре­обладание в текстах Р=В свидетельствует лишь о том, что новая модель, какое-то время сосуществующая со старой, постепенно вытесняет ее - древнерусские памятники письменности отражают изменение восприятия личности во време­ни. Более информативен иной подход к анализу статистических данных -изучение условий сохранения реликтовых форм И=В в разножанровых текстах. Сравнение количества форм И=В с местоимением свои с общим количеством всех реликтовых форм И=В в одном и том же памятнике письменности, пока­зывает, что все реликты, как правило, обусловлены архаической моделью по­сессивных отношений. Так, в Моск. лет. имеют в качестве определения место­имение свои 21 из 46 засвидетельствованных форм И=В. Причем остальные реликты соотносятся с притяж. мест, мои (3); с притяж. прилаг. (2); с обозна­чениями «проводников» чужой воли посол (6), гонець (1) и зависимых лиц за Холопъ (1), за должникъ (1); с названиями еще зависимых от родителей ма­леньких детей д^тищь (1), мллденець (1), с речевым штампом посллти по сынъ (7); с выражением л нынъ' Будем вси за один муж (1); с ФЕ «... нл


27

вогъ» (3) со значением 'опираться на бога, как на что-то твердое' (приводится семантическое обоснование) и «... зл цлревичь» (1) со значением 'замуж'.

Так как в любых текстах (особенно это касается переходных эпох) старые явления сосуществуют какое-то время с новыми явлениями благодаря установ­лению семантической дифференциации, нет оснований связывать выбор па­дежной формы только с наличием местоимения свои, как это делают многие исследователи, или же полностью отрицать такую связь.

Показана необходимость обращать внимание не столько на формальную сторону конструкций, сколько на содержательную. Притяж. мест, в поздних текстах обычно влияет не само по себе (оно может участвовать в формировании самой разной семантики), а лишь как часть соответствующей семантики кон­струкции - именно в этом кроется причина существования прямо противопо­ложных взглядов на роль притяжательного местоимения - как сдерживающего фактора (Томсон 19086) и как фактора, способствующего выбору Р=В (Klenin 1983). Пассивную роль объекту потенцирует такая семантика конструкции с мест, свои, указывающая на несамостоятельность, подчиненное положение объекта, к тому же нередко выступающего в качестве исполнителя воли S, ак­центирует внимание на принадлежности как тесной связи объекта с субъек­том действия.

Выявлены семантико-синтаксические различия конструкций с варьи­рующимися падежными формами одушевленного объекта, управляемыми лек­сически переходным глаголом:

  1. Форма И=В: Яросллвъ послллъ сынъ с вон[Ярослав послал от себя, по своему почину выполнять свою волю] - тесная связь с объектом, полностью прогнозируемое поведение объекта, исполнение им чужой воли - воли субъекта, т. е. объект не отделен от субъекта {предсказуемость поведения), находится в «сфере его влияния» (можно провести аналогию с неотчужденной принадлеж­ностью)^ как бы слит с ним (в этом можно видеть семантическое основание нейтрализации противопоставления Асе. : Nom.), является безропотным «про­водником» активности субъекта, несамостоятелен в своих действиях (пассивен). Другими словами, переходная конструкция с формой И=В применима к ситуа­ции, когда собственная активность объекта исключена.
  2. Р=В: Яросллвъ послллъ сына своего [Ярослав послал сына - не от себя, а от него (сына), потому что, например, сын просил, выражал готовность (ср. у А. И. Томсона: Pat. был заранее возбужден в представлении как психоло­гическое подлежащее, как Ag.) - действовать по своему усмотрению, т.е. дал свободу действий] - свободная связь с объектом, непрогнозируемое поведение объекта, проявление им собственной воли, т.е. объект отделен от субъекта (не­предсказуемость поведения), он уже вышел из «сферы влияния» субъекта (можно провести аналогию с отчужденной принадлежностью), самостоятелен в своих действиях (активен), не подчинен чужой воле. Другими словами, псев­допереходная конструкция с Р=В отражает ситуацию с возможностью проявле­ния объектом собственной активности.

28

Субъект-объектные отношения в конструкциях с рефлексивом свои по­степенно, по мере вытеснения коллективистского мировоззрения, изменялись. Об этом свидетельствует сравнение разновременных летописных текстов одно­го содержания и многочисленные примеры с формой Р=В при местоимении свои, уже превосходящие по численности формы И=В.

Не случайно исследователи уже давно обратили внимание на особое по­ведение существительных - названий родства. Говоря о грамматических фак­тах, связанных с «неотчуждаемой принадлежностью», Ч.Филлмор, выделяет существительные, выражающие такие понятия, которые в основе своей являют­ся отношениями. Сюда относятся, в частности, термины родства (Филлмор 1981 [Fillmore 1968]). Ведь именно близкие родственники часто выступали как продолжатели линии поведения старшего поколения, «проводники» его актив­ности. В Моск. лет. около половины реликтов И=В (19) - от лексемы сынъ, особенно в предложно-падежных сочетаниях за сынъ свои и в речевом штампе послаша по сынъ. Многочисленные случаи сохранения формы И=В в кругу обозначений родства объясняется наличием семы 'принадлежность кому-то, чья-то собственность, родственная связь с кем-то', что способствует их функ­ционированию в качестве Pat. В модели посъллти сына {своего) форма Р=В объекта может свидетельствовать о том, что: 1) сын - инициатор действия субъекта (он просил, чтобы его послали, выказывал готовность к действию) или же княжеская воля по каким-либо причинам ослаблена (вынужденность); 2) дальнейшее поведение объекта - сына - будет определяться не волей субъекта, а собственной волей сына, т. е. объект не будет исполнителем чужой воли, а станет принимать решения, действовать sua sponte. Содержательный анализ контекстов Лавр. лет. подтверждает это.

Нередко встречаемые в древнерусских памятниках письменности выра­жения типа в^рую в единъ вогъ с формой И=В (что сближает слово вогъ с такими словами, как рлвъ, отрокъ, и с некоторыми названиями животных) объясняются включением сверхсубъекта в личную сферу человека, куда входит сам говорящий и все, что ему близко физически, морально, эмоционально, ин­теллектуально и т. п., в том числе и боги, поскольку он пользуется их покрови­тельством (Апресян 1995). Понятие посессивности антропоцентрично по своей сути, поскольку в его основе лежит представление о лице, связанном различно­го рода отношениями с предметами, явлениями и событиями, в совокупности образующими личную сферу человека, границы которой под влиянием различ­ных факторов могут сдвигаться.

В исследованных нами памятниках письменности различных стилей и жанров варьирование Р=В и И=В наблюдается, как правило, в кругу лексем об­ладающих специфическим семантическим потенциалом, способным реализо­ваться не во всяком типе контекста, поэтому вывод В.Б.Крысько о том, что «трудно указать такое существительное (вплоть до обозначений "сверхлица"), которое не отражало бы в древнерусских памятниках чередования обеих воз­можных форм аккузатива» (Крысько 1994: 32), мы считаем несколько преуве­личенным.


29

Древнерусские источники демонстрируют архаическую вариативность падежного «заполнения» позиции прямого дополнения у личных существи­тельных masculina singularia. Выбор падежной формы обусловливался харак­тером субъект-объектных отношений, определяемых ситуативной семанти­кой. Признак одушевленности как самостоятельной активности не проявляется у лексически одушевленных имен в контекстах, преломляющих архаические модели посессивных отношений - «слуга-хозяин» и «один из своих», о чем в речи могут свидетельствовать притяжательные маркеры, обозначения людей, связанных по разным причинам чужой волей (маленьких детей, холопов, по­сланников, посадников, гонцов, отроков и под.), а также обозначения «узкой группы своих» (родственников, свойственников, единоверцев и под.). Выбор падежной формы на поверхностном уровне отражает глубинную семантику по­сессивных отношений - отчуждаемой или неотчуждаемой принадлежности. Причем сфера неотчуждаемой принадлежности постепенно суживается в связи с изменениями в укладе жизни славян. Старые модели, порожденные архаиче­ским мировоззрением и изжившими себя общественными отношениями, посте­пенно разрушаются - и вместе с ними постепенно исчезает обусловленная ими всегда довольно редкая форма И=В.

Сохранением реликтовых форм И=В ед.ч., в отличие даже от более ран­них переводных текстов, замечателен этот список XV в. христианской топо­графии - «Книга нарицаема Козьма Индикоплов». Наблюдается вариатив­ность Р=В и И=В в ед. ч. таких личных имен м.р., как вгъ (48:1); снъ (19 : 4), кназь (4:1), моужь (6:1), иггрокъ (1:1) и др. Возможно, лексемы вгъ, киазь, моужь сохранили архаическую форму И=В в качестве маркера переосмысле­ния значения существительных (от конкретного к абстрактному) в предложно-падежной конструкции. Притом в контексте - оув'Ьд'Ьше снл бжил, въ моужь съвръшенъ - имеет место семантика «переход в новое состояние» (ср. совр. пойти в солдаты). Сохранение лексемой и>трокъ архаической формы И=В может быть мотивировано не только переосмыслением в предложно-падежной конструкции, но и семантической однозначностью падежной функции, подска­занной Р=В личного имени собственного. Здесь семантика сопряженности бога и сына и выражение неотчуждаемой принадлежности. Лексема снъ, как видим, представлена наибольшим количеством старых форм аккузатива. Просматри­ваются два контекстуальных значения, потенцирующие сохранение И=В: 1) «то, что получилось в результате зачатия и родов женщины»; 2) «то, что прино­сится в жертву». Оба отмеченных значения детализируют семантику пассивно­го объекта, с которым что-то делается другими людьми.

Исправляя ошибки предшественников, автор показывает, что уже в самых ранних памятниках письменности с ярко выраженными собственно русскими чертами - сборниках нравственно-религиозного содержания конца XI в. «Из­борнике 1076 г.» и «Синайском патерике» - в сфере сингулярных наименова­ний лиц практически отсутствует архаическая вариативность падежей: Р=В оформляется любое единичное и конкретное лично-одушевленное имя - обо­значение взрослого мужчины: Имлши мытлрл   и влоудьнллго снл и влоудь-


30

ннцж и рлзвоиникл (Изб. 1076, 552). E'fe же вид^ти старыдд ... вьсь дьнь тружлющл ся (Патерик Син., 62. ??-??? вв.). Содержание таких текстов не за­трагивает те факты действительности, которые связаны с отношениями купли-продажи, с юридической стороной отношений «слуга-хозяин». Вместе с тем архаическому коллективистскому мировоззрению христианство противопос­тавляет индивидуализм.

Развитие категории одушевленности опирается на фундаментальный принцип построения субъект-объектных отношений. Важную роль здесь игра­ет ответ на не простой (как это может показаться на первый взгляд) вопрос: кто же все-таки действует, т. е. где находится источник активности. Рассматрива­ются психологические критерии, позволяющие отличить объект от субъекта действия: граница между субъектом и объектом совпадает с границей автоном­ности / предсказуемости действия. Краеугольным камнем в построении и фор­мальном выражении субъект-объектных отношений при лексически одушев­ленном объекте (что уже является отклонением от «прототипического сцена­рия» переходности) выступает понятие свободной воли, в отношении которого наметились расхождения между антропологией Восточного и Западного хри­стианства. Р=В маркирует снижение степени синтаксической переходности, обусловленное ослаблением связи действия с объектом. Полное вытеснение И=В формой Р=В совпадает по времени (XIII-XIVbb.) с укреплением христи­анского представления о свободе человека - лично-одушевленный объект на­чинает восприниматься как онтологически активный.

Далее исследуется вариативность во мн.ч. Показательна неединичность весьма ранних (XII вв.) форм Р=В мн.ч. в Московском летописном своде кон­ца XV века. Причем такую же картину дают материалы с XII в., собранные другими учеными (Dietze 1973; Крысько 1994), и диалектные данные (Маркова 1989).

Изучение условий функционирования столь ранних форм Р=В мн.ч. при­вело к выводу о том, что в подробных и детальных описаниях конкретных со­бытий, особенно динамичных и, по всей видимости, важных - битв, сражений, имевших место, Р=В довольно частотен, однако он засвидетельствован исклю­чительно в сочетании с глаголами сов. в., преимущественно приставочными. В описании конкретной битвы названия народов в Р=В, а при констатации факта битвы имеет место И=В. Резко выделяется круг глаголов, управляющих Р.п. (или Р=В) падежом: язбити, «згонити, язнимлти, А/съсеми, ^тполонити, от-пустити (в том же значении, видимо, пустити, гонити, лишити и под.). Обра­щает на себя внимание то, что это глаголы преимущественно с приставками аб­лативного происхождения изъ- (№ 16) и отъ- (№ 5). Семантику глаголов в данных конструкциях можно охарактеризовать как 'доведение действия до его конца, до его полной исчерпанности', тогда в качестве управляемого глаголом падежа выступает Р.п. (Отл.п.) предела, свидетельствующий о количественной интерпертации действия. Таким образом, реально наблюдаемые действия кон­кретизируются с точки зрения их протекания во времени. Это и помогает лето-


31

писцу выразить динамику событий: быстрые перемещения, резкие и доводимые до конца воздействия на одушевленный объект (семантика приставки изъ-).

Закономерности варьирования форм В. п. и Р=В в обозначениях множе­ства лиц обусловлены активностью / пассивностью референтов и конкретно­стью / абстрактностью содержания высказывания, коррелирующей с про­странственно-временной локализованностъю ситуации. Семантика активно­сти, обычно реализуется в предложениях, содержание которых конкретизиро­вано в хронотопическом плане, например: 1352: И пришед князь велики Андреи Алекслндровичь город взя, л нлмъхтникы и Н^мци поби. <...> И по томъ пришед Новогородци город свои взяли, л моихъ нлмъхтниковъ и Нъм\ець побили, которые были в города (Моск. лет., 178-179). Если в первом предложении объекты представлены абстрактно, они не локализованы, то во втором - это уже конкретные объекты, определенные в отношении их места на­хождения. В следующем контексте разрушение формулы достигается упомина­нием обстоятельств места: указание откуда подчеркивает перемещение к субъекту объектов из разных мест, что по смыслу соответствует расчлененному множеству, тогда как формулы с В. п. передают идею собирательности, аб­страктности - тут приводится перечень статусов: 1211: Князь же великы Всеволод созва вс^х вояръ своихъ с городовъ и съ волостей, епископл Ио-лннл, и игумены, и попы, и купи/fc, и дворяны и вси люди (Моск. лет., 108).

Конкретный смысл лексемы, обозначающей уже расчлененное множество (перечень имен!) - способствует Р=В: 1147: Оозва во Изясллвъ Русскыих епископовъ, Черниговъского Онофрил, Внегородского Феодорл, Переяс-ллвъского буфимил, Юрьевъского Демилнл, Володимерьского Феодорл, Но­вогородского Нифонтл, Омоленьского Млнуилл. Реме же Черниговъскы епископъ Онофрии: «..» (Моск. лет., л. 46 об.). Перемена стиля - с делового описания конкретных событий на абстрактные церковные сентенции - влечет за собой перемену в представлении объектов: 1319: и посла к нему князь Дмит-реи Михлиловимь врлтл своего князя Алекслндрл и вояръ своих<...> Они же послаша нл Москву вояръ своих<...>Тлко во удиви вогъ святы я своа угодникы пострлдлвшл зл него (Моск. лет., 166).

Слово люди многозначно. В зависимости от смысла лексема тяготеет к тому или иному падежному оформлению. Родовое понятие (люди вообще /в от­личие от скота/ или зависимый слой вообще) обычно оформляется В.п.: умлше люди некрещеныя (Моск. лет., 226), а в динамичных описаниях очевидца (?) названия конкретных людей (пусть и зависимых) или исполняющих конкрет­ные обязанности {лучшие люди в общественной иерархии, как и дети боярские) -Р.п.: остлтомных людей извишл (Моск. лет., 166).

Сочетание женъ и д^теи, обозначая не мужнюю собственность, а лиц женского пола и юного возраста, оформляется Р=В: 1386: л людей многых и женъ и д^теи в полонъ поведоша (Моск. лет., 213). В значении же мужней собственности остается В.п.: 1377: много людей посекошл, л жены ?? и дъ^ги в полонъ поведоша (Моск. лет., 193).

32

Продолжается разрушение речевых штампов: традиционные словесные формулы заменяются описанием конкретных действий, обычными становятся перечни имен послов, бояр, воевод и других лиц: 1492: князь великы Иван Васильевич <...> послал своих послов, Юрья Гр^кл Тарханиота да Михаила Кляпика Яропкына дл Ивана Еолка Курицына, к королю Рил\ъскол\\" Мак-сил\иян\* (Моск. лет., 333).

Вариативность форм Р=В и В. п. мн. ч. в летописных контекстах, фикси­рующих книжно-литературную норму, свидетельствует о том, что выбор управляемой переходным глаголом падежной формы в обозначениях множест­ва лиц, как правило, семантически мотивирован. Форма Р=В употребляется для обозначения расчлененного множества проявляющих самостоятельную ак­тивность важных, известных, приближенных, наблюдаемых лиц (актуализация денотативного компонента в значении) в предложениях конкретного содер­жания (пространственно-временная локализованность). Форма В. п. употреб­ляется обычно для обозначения собирательного множества неважных, неиз­вестных, отдаленных, плохо различимых лиц (актуализация сигнификативного компонента в значении) в предложениях абстрактного содержания.

Нерегулярность Р=В в обозначениях лиц в книжно-литературных тек­стах среднерусского периода объясняется, следовательно, их преимущественно абстрактным содержанием, в отличие от господства Р=В в деловых текстах, несущих, как правило, конкретную информацию и определенную референцию.

С конца XIV в. сущ. м.р., обозначающие лиц, в деловой письменности фиксируются в форме Р=В мн.ч. С появления Судебника 1497 г. начинается новый порядок в истории законодательства - теперь отвечает каждый за себя. Прежние речевые штампы разрушаются. В Судебниках 1497 г. и 1550 г. нали­чествуют только формы Р=В мн. ч. от названий лиц м. р. (сущ. ж. р. не засвиде­тельствованы) самой различной семантики (розбойников, татей, городских лю­дей, волостелиных людей, боярских детей, на боар, на околничих, на казнечеев, на дьяков, на волных людей, своих людей, ездоков, заговорщиков, исцов и др.) в различных условиях: А кто пошлет пристава ... по их тиунов ... и по довотчи-ков (с. 115), за исключением фразеологизма с Им.п.: ... в холопи не приимати никому (с. 116). Законодательно необходимая конкретность содержания юриди­ческих документов, когда ручаются за кого-либо, свидетельствуют что-либо, ссылаются на кого-либо, требует конкретности референта, что влечет за собой формы Р=В. В большинстве контекстов законодательного документа речь идет о порицании конкретных событий, которые имели, имеют или будут иметь ме­сто. Именно этим, а не поздним временем создания списка, объясняется регу­лярность Р=В мн.ч., безразличная к лексической семантике. В различных Сказ­ках, челобитных и др. деловых засвидетельствованы только формы Р=В мн.ч. (50) без каких-либо исключений, например: шлетца на пирожников и на каш-ников и на квасников, которые т#т же торгуют на Красной площади (Че-лоб. квасника А.Симонова. 28 июня 1686 г., л. 143, 353), в том числе многочис­ленные примеры Р=В мн.ч. людей.


33

Тем не менее вплоть до конца XVII в. эти слова даже в деловой докумен­тации встречаются иногда (особенно в предложных конструкциях) в формах И=В, хотя значительно реже, чем в формах Р=В.

«Стоглав» - источник сведений по социально-экономическим, полити­ческим, нравственно-религиозным и бытовым вопросам истории России XVI в. По нему мы можем судить о сущности и особенностях мировоззрения в эту эпоху и правовом положении различных слоев общества. Форму Р=В мн.ч.можно встретить у наименований детей, умерших людей, слуг: старых слуг и вкладчиков изводят (Стоглав, 269); детей крестят такоже во единой патрахели без риз, и младенцев умерших токоже отпевают без риз (Стоглав, 273).

Формы В.п. мн.ч. сохраняются прежде всего в цитатах из церковных книг и при переходе на соответствующий стиль речи, отражающий особенности ре­лигиозного мировоззрения: чтобы им Господь бог умножил лет живота их и даровал бы им сыны и наследники царствия (Стоглав, 278). Эта форма несет в себе значение абстрактности, обобщенности или неподвижности, вытекающее из семантики переходного глагола по-/у-ставитъ. Следующие контексты реа­лизуют значение «поставил своей волей - и они стоят»: Да устроил по всем землям моего государства старосты и целовальники, и сотские, и пятидесят-ские по всем градом и по пригородом, и по волостем, и по погостом, и у детей боярских и уставные грамоты пописал (Стоглав, 267). Царская власть на земле сопоставляется с Божьей властью на небе. Поэтому смысл речей царя - в реали­зации своей царской власти и своей воли, которой подданные должны беспре­кословно подчиниться. Ср. вариативность в Главе 6: ...да к ним избирати де-сятцких добрых же священников искусных житием непорочных же. Талсе и по всем градом уставити старосты священники десятцкие, где сколько пригоже в котором городе, а по селом и по погостом, и по волостем по всей земли уста­вити у попов десятцкие священники. <...> добирати священников и дьяконов «установления»? (Стоглав, 278). Глаголы с аблативными приставками (при­ставками движения) из- и до- (перен. глаголы движения) дополняются Р=В как падежом предела. Глаголы с локативной приставкой (приставкой покоя) у-распространяются И=В. Большую консервативность ж.р. по сравнению с м.р. в отношении Р=В подтверждает пример из Гл. 93: Писано бо есть в четвертом царстве: «И созда Манасие требник... и проведе чада соя по огню... и сотвори волшебницы и у гадателей» (Стоглав, 370). Суффикс деятель -телъ способству­ет форме Р=В. Показательно, что даже в таком позднем памятнике сохраняется архаическое оформление существительного гость, проявляющее его собира­тельный смысл: Гл. 100: безпрестани гость бывает день и нощь (Стоглав, 375).

Представлены результаты анализа независимой сплошной выборки при­меров с Р=В и В.п. во мн.ч. из «Уложения 1649 г.», подтверждающие автор­скую концепцию вариативности П.Я.Черных (1953) и В.Б.Крысько (1994) оста­вили без внимания вариативность в пределах одного предложения, которая весьма показательна. Так, Черных отметил употребление В.п. мн.ч. в именах ж.р. в словосочетании выдать злл\\*ж: Гл. XI. 3. и которые крестьяне, Будучи въ б^глхъ, дочери свои д^вки, или сестры, или племянницы выдали зл


34

мужь зл крестьянъ тъ^ъ (Ул. Ал., 80). Однако ученый не обратил внимания на противоположный пример, который в сравнении весьма показателен: Гл.Х1. 19. крестьянскихъ домерен д^вокъ или вдовъ учнутъ отпускать нттн зл-мужь зл мьихъ людей или зл крестьянъ (Ул. Ал., 83). Изменение смысла в сторону разрешенной самостоятельности действий (активности), выражен­ное глаголами, влечет изменение падежной формы, сигнализирующее ослабле­ние синтаксической связи: выдать дочери, но отпускать нттн домерен. А ес­ли продолжить цитату, то мы снова увидим В.п., не упомянутый у Черных: Л выводъ имлти зл тъ1 крестьянше дочери по договору (Ул. Ал., 83). Здесь статус лица приравнен к вещи.

Интересно, что в памятниках религиозного содержания, где форма Р=В от существительных в ед.ч. встречается чаще всего, существительные во мн.ч., как свидетельствует собранный нами материал, довольно долго (вплоть до XVII в.) сохраняют форму В.п., что объясняется особенностями религиозного миро­созерцания, выводящего представление о самостоятельно активном из понятия о конкретном и единичном

Вторая глава «Вариативность форм Р=В и И=В в обозначениях жи­вотных в языке донационального и раннего национального периода» на­чинается с раздела, проясняющего символическое восприятие животных глаза­ми древнерусского книжника. Далее приводятся результаты исследования жан-рово-стилистического распределения сингулярных, а затем плюральных па­дежных форм в позиции прямого объекта в обозначениях животных. Референ-циальная однородность животных и человека, имеющая общеиндоевропейские истоки, подтверждается культурологически. Животный мир (в широком смыс­ле, включающем и человека, и человекоподобных богов) противостоит расти­тельному миру как наделенный «духом», «способностью дышать». По русским, украинским, македонским поверьям, звери, как и человек, имеют душу (Moszy'nski 1967 (II); Филиповип 1939). Внутри группы «человека-животных» противопоставление мира «людей» миру «животных» в древнейшей индоевро­пейской традиции осуществляется прежде всего по признаку дара речи. Хри­стианство также видело в животном «душу живую», пусть и бессловесную: не (лко дшю словесьноу имъ^щл, нъ ???? ??? хотащю (о льве в СП, 187). По­казательно, что названия подкласса «одушевленных» в классе «живых» совпа­дают в основном с еще более древним активным классом, в бинарном делении именной системы на актив ~ инактив, тогда как названия растений, в частно­сти деревьев, как правило, соотносятся с древним инактивом, во многих случа­ях позднее переосмысленным как женский род (Гамкрелидзе, Иванов 1984 (II)).

Изученный нами языковой материал дает основания полагать, что те объ­екты, которые являются значительными для пишущего, употребляются, как правило, в форме Р=В. В случае же исполнения второстепенных ролей (осьлъ), когда активность персонажа не обозначена иди «затушевана» активностью главного «героя» (львъ), выбор форм Р=В и И=В может быть обусловлен са­мыми разными факторами, которые в конкретном высказывании могут высту-


35

пать в совокупности - так появляется варьирование, сигнализирующее о неус­тойчивости статуса объекта.

Вариативность Р=В и И=В у нелично-одушевленных имен удерживается особенно устойчиво потому, что взгляд на животных может быть разным: жи­вотное может фигурировать как особый персонаж и как объект акционального использования. Последним и объясняется факт длительного сохранения И=В от названий животных в деловых и бытовых текстах. Ср.: львъ же погоувивъ осьлл (СП, 184) и коуплть осьлъ въ потраву сев'Ь (СП, 185). В народе до­машнее животное, как и другие виды собственности, рассматривалось прежде всего как средство существования и жизнеобеспечения владельца. Таково про­исхождение лексемы живот(ы): 1146: л житл пожгли и весь животъ мои взяли есте (Моск. лет., 38). Зачастую животные выступают как дары, прирав­ниваясь по статусу к вещам: 1147: и да ему Юрьи плрдус (Моск. лет., 39); 1478: л явил вонку винл дл жрекецъ (Моск. лет., 323). В обоих Судебниках дополнения, обозначающие животных, не засвидетельствованы. Слово боран обозначает здесь не животное, а межу. При описании церковных обрядов в «Стоглаве» лексема агнец (5) стоит всегда в форме И=В ед.ч., например: Гл. 8. ... проскомидию творят и святый агнец закалывают (Стоглав, 280).

В Моск. лет. нами обнаружено только 2 примера Р=В от наименований животных в ед.ч. Именно поэтому они весьма показательны. Сопоставление примеров со сложным дополнением проясняет смысл варьирования Р=В и И=В: 1) если объект является частью пассивного оборота (т.е. не является дейст­вующим объектом), он сохраняет форму И=В: внд^ша конь ос'кдланъ(страд, прич.); 2) если объект является частью активного оборота (т.е. является дей­ствующим объектом), он принимает форму Р=В: вид'Е осла, стояща нл лл^ст^ его (действ, прич.). Причина фразеологизации выражения вс^д нл конь, которое удерживается в русском языке довольно долго, в частой повто­ряемости ситуации (ср. объяснение в предыдущей главе посллти посол). Вседъ нл конь — изменение позиции, местонахождения воина (каузировать себя само­го находиться на коне). Конь рассматривался, в отличие от других животных, как средство передвижения: повороти конь (развернулся, сидя на лошади). Од­нако анафора может разрушить даже речевой штамп, например: 1247: Ошед-ше столпл оного внд^ша конь осадланъ, никилл же держим осов^ стоящь, и секирл нл нем, и от сего изв^стнеише рлзум'Ьшл помощи вожиеи выти. И тлко слмодержець вскд нл коня оногои изыде нл противных (Моск. лет., 140).

В рукописи XV в. «Книга, нарицаемая Козьма Индикоплов», отли­чающейся консервативностью в отношении Р=В, среди имен сущ. м.р. в ед.ч. имеют, как правило, Р=В не только личные имена (собств. и нариц.) - названия взрослого человека, но и обозначения таких животных, как елефлнтт» (1), конь (1), делфтт» (2), хелонт» (2), змии (1). Зафиксированы только в И=В ед.ч. обо­значения животных семантически мотивированы: лспид (1), глдт» (1) - обоб­щающий смысл подчеркивается определительным местоимением; и>венъ (2) -речь идет о знаках Зодиака.


36

Как известно, позднее форма Р=В распространяется на названия живот­ных во мн.ч.

Так, в Моек лет. засвидетельствована только форма В.п. от плюральных наименований животных (данные приводятся в таблице).

В законодательных документах в силу юридического взгляда на живот­ных как на животы (пиют и из клетей животы грабят (Стоглав, 308)) - дви­жимое имущество - вплоть до XVII в. сохраняются формы В.п.: и те лошади пятнают (Уст. зем. гр. 1552 г., 230); А учнут в городех или в волостех непро­дажные и доморощенные лошади пятнати (Суд. 1550 г., 119). Других имен существительных во мн.ч., обозначающих животных, как управляемых лекси­чески переходным глаголом, в Судебнике 1550 г. нет.

«Стоглав» содержит только формы В.п. от разных наименований живот­ных (6). В цитатах из Божественного писания и других религиозных источни­ков, которыми изобилует памятник, - также В.п.: Якоже и сам Христос бог наш вшед во святую церковь и обрете в ней продающая и купующая волы и го­луби, и сотвори бичъ от верви, и изгна безчинныя из церкви, и дцки о провержи, и продающим голубирече... (Стоглав, 301).

По заявлению П.Я.Черных, специально обследовавшего «Уложение» 1649 г.», во мн.ч. существительные, обозначающие животных, птиц и т.д., име­ют только форму И=В и что «исключений из этого правила не имеется» (Чер­ных 1953: 257). Однако П.С.Кузнецов приводит пример Р=В мн.ч. из «Уложе­ния»: птицъ прикормить (Кузнецов 1953). Затем в литературе появляются но­вые примеры из этого памятника (Горшкова, Хабургаев 1997). Ввиду такого разнобоя в данных мы провели независимую сплошную выборку из «Уложе­ния 1649 года». В форме И=В мн.ч. (как с предлогом, так и без предлога) за­свидетельствованы следующие обозначения животных (23): лошади (8), пчелы (5), бобры (3), птицы (3), собаки (1), свиньи (1), кобылы (1), коровы (1), овцы (1), звери (1). Форма Р=В зафиксирована только в Гл. X от слова птицъ (3). Представлена попытка распознать мотивацию, которая движет составителем документа при выборе той или иной падежной формы. Исследователи, к сожа­лению, мало обращают внимания на тончайшие оттенки смысла, которые отра­жает варьирование форм в одном и том же контексте. В таких случаях оно не может быть случайным: 216. Л кто зд'Ьллетъ въ своемъ угодье птичью приводу, и у той приводы птицъ прнкормнтъ, л иной кто по иедружвъ' ту птичью приводу испортитъ, и птицъ от той приводы ОТГОННТЪ, ИЛИ \[ той приводы учиетъ птицы ловнтн нлеильствомъ, или учиетъ стреляти (Ул. Ал., 65); 217. Л вудетъ кто тлкую птичью чюжую приводу испортитъ, из-млжетъ дехтемъ, или чеснокомъ, или инымъ чъ\иъ нивудь, и тъ\иъ птицъ отъ тоя приводы отгоннтъ (Ул. Ал., 65); 233. и зв^рь и птицы исъ того лъху тъ\иъ пожлромъ отгонятъ (Ул. Ал., 66). Вполне закономерно, что именно в оглавлении къто звери и птицы отгонитъ (19 - Черных 1953) и в п. 233 лексемы имеют форму И=В: эти предложения менее конкретны, более обобщенны по содержанию. В п. 216и217 ситуация изображается весьма кон­кретно и наглядно^ сочетание глагола сов.в. и Р=В дополнения отражает энер-


37

гичность и динамику событий. И=В в птицы ловити мог быть обусловлен не­конкретностью, неопределенностью действия, выражаемого глаголом несов.в., к тому же в форме инфинитива.

В текстах религиозного содержания Р=В стал употребляться примерно в одно и то же время как для названий лиц, так и для названий животных, хотя типично деловое (хозяйственное) содержание, представленное контекстами из разных жанров, объясняет факт только спорадического появления Р=В от на­званий животных. Варьирование падежных форм в речи протопопа Аввакума показывает, что русский человек выбирал необходимую форму исходя из со­держательной нагрузки: погубил овцы своя - дал овечок.

И все же даже в свете этих фактов мы не можем отрицать формирование категории единичного лица мужского пола, которая уже к концу древнерусско­го периода проявляется во всех именах мужского пола безотносительно к се­мантике и синтаксическим условиям (хотя пережитки, конечно, встречаются).

Анализируются методологические недостатки исследования А.Граннеса (1998), посвященного неличной одушевленности в русском языке XVIII в. Представляя процентное соотношение старых и новых форм аккузатива, исто­рик языка оставляет нерешенным самый главный вопрос: какова причина «за­стревания» формы И=В в определенных им 24,38% в Петровскую эпоху (1700-1721)? Переключение внимания с количественных показателей на качествен­ные (семантику конструкций, потенцируемую JI3 управляющего глагола) от­крывает вполне четкую закономерность. Следует говорить о потенцируемой широким контекстом семантике пассивности (или активности). Представлено объяснение только одного случая (0,70 %) И=В в конце XVIII в. - он ел свои вши с удовольствием - несколькими благоприятствующими факторами: притя­жательным местоимением, значением «пища» и низким рангом десигната. Од­нако, удачно взяв в качестве эпиграфа к своей статье широкий контекст данно­го выражения {Доктор Гавриил Клаудер упоминает об одном человеке, кото­рой с удовольствием ел живых, недавно пойманных вшей... он... ел свои вши с удовольствием, так, как прекрасное какое-нибудь куша­нье. (История насекомых... М., 1794), автор упустил шанс, который предостав­ляет исследователю наличие варьирования в одном и том же контексте. Мето­дологически более правильным было бы выявление сдерживающих и потенци­рующих семантику одушевленности факторов на основе сопоставления семан­тики двух конструкций. Так, хотя в обеих конструкциях дополнение зависит от глагола ел, в первом случае налицо эксплицитно выраженные факторы, способ­ствующие актуализации объекта (характеристики самого объекта, привлекаю­щие к нему внимание) и потенцирующие семантику одушевленности: опреде­ление объекта как одушевленного посредством прилагательного живых и как активного посредством причастного оборота недавно пойманных; во втором же случае, наоборот, можно отметить несколько факторов, потенцирующих семан­тику неодушевленности: на первый план (в результате инверсии и уточнения) выступает характеристика самого действия (ел с удовольствием), эксплицитно выраженное сравнение с кушаньем, причем с подчеркиванием его качества (прекрасное). Низкий ранг десигната является интегральным, а не дифференци-


38

альным признаком в обеих конструкциях, поэтому не проясняет употребления И=В в рассматриваемом контексте. Притяжательное местоимение обычно влияет не само по себе (оно может участвовать в формировании самой разной семантики), а лишь в составе пассивной семантики конструкции в целом -именно в этом мы видим причину существования прямо противоположных взглядов на роль притяжательного местоимения - как сдерживающего фактора (Кедайтене 1961) и как фактора, способствующего выбору Р=В (Klenin 1983).

Не отягощенная проблемами смысла статистика не только не проясняет ситуацию варьирования, является бесполезной по сути, но искажает картину развития категории одушевленности.

В третьей главе «Вариативность форм Р=В и И=В в именах «неус­тойчивого статуса» в современном русском языке» показана неизменность самого механизма варьирования. В именах «неустойчивого статуса» (названиях грибов, микроорганизмов, действующих лиц художественных произведений, морепродуктов, игрушек и механизмов) И=В используется для обозначения аб­страктных, неопределенных объектов со слабой степенью индивидности, т.е. объектов вообще, как класса каких-либо предметов; Р=В - для обозначения конкретных, определенных, существующих в данный момент, непосредственно наблюдаемых, с высокой степенью индивидности объектов. Важны размер жи­вого организма, который соотносится со степенью его индивидности, а также доступность объекта непосредственному наблюдению и изучению {крупные рыбы - моллюски, ср. микроб - вирус). Исследование, проведенное на базе НКРЯ, подтвердило семантические факторы, влияющие на выбор падежной формы лексемы кукла. Словоформа кукол более популярна в современном рус­ском языке, чем куклы (И=В), за исключением устойчивого выражения играть в куклы, которое употребляется в 93,8% (45 примеров), нежели выражение иг­рать в кукол, которое употребляется только в 6,2% (3 примера). Словоформа Р=В значительно преобладает в текстах любого стиля, за исключением разго­ворного (возможно, в связи с небольшим количеством искомых примеров). Благодаря развитому детскому воображению, куклы совершают те же действия, что и люди, т.е. полностью копируют поведение людей, поэтому они и воспри­нимаются как лица. Однако еще в XVII в. это слово имело преимущественно форму И=В. Поэтому следует говорить о существовании тенденции, прямо противоположной той, о которой пишет В.А.Ицкович: существительные, обо­значающие антропоморфные и зооморфные «неживые» предметы, обычно склоняются как одушевленные. Думается, что в данном случае о строгой лите­ратурной норме речи идти не должно. Малейший сдвиг в соотношении семан­тических компонентов лексемы - под влиянием, как правило, субъективных факторов - может менять форму объекта. В большинстве случаев Р=В кукол употребляется, когда речь идёт об определённых куклах («сигналят» обстоя­тельства места). Может подразумеваться неравнодушное отношение к предмету (об особой близости данного предмета к субъекту «сигналят», в частности, при­тяжательные местоимения), Слова в неопределенном значении могут прини­мать форму Р=В под воздействием одушевлённо маркированных глаголов, олицетворяющего контекста. Способствует этому и прямое сравнение с людь-


39

ми. Форма И=В куклы, в основном, употребляется, когда речь идёт о куклах вообще, а также при неодушевленно маркированных глаголах. Таким образом, варьирование падежных форм имен существительных, имеющих неопределен­ный статус в сознании говорящих, идет по прежнему руслу, повторяя меха­низм развития категории одушевленности, наблюдаемый с древнейших времен.

В ЗАКЛЮЧЕНИИ формулируются основные выводы и обобщаются ре­зультаты исследования.

Факты истории языков свидетельствуют о соотнесенности принципов языкового моделирования с формами познания внеязыковой действительности. Если вспомнить удачное сравнение предложения с маленькой драмой, игрой актеров и обстоятельствами (Теньер 1988 [Tesniиre 1959]), то история русского языка, которую являют нам разновременные и разножанровые тексты, свиде­тельствует о появлении «зрителя» нового типа: от зрителя-наблюдателя (про­странственно-метонимическое мышление русских летописей) - к зрителю-мыслителю (причинно-метафорическое мышление религиозных текстов). Кон­кретное (пространственно-метонимическое) мышление находит поверхност­ное выражение в глубинной (семантической) оппозиции «предельность / непре­дельность». Формирование абстрактного (причинно-метафорического) мышле­ния привело к необходимости поверхностного выражения глубинной (семанти­ческой) оппозиции «переходность (действующий и страдающий) I непереход­ность».

Оппозиция одушевленности / неодушевленности в русском языке пред­стает как одна из реализаций универсальной пространственной (протоязыко-вой) дихотомии ВНЕ («перемещение как внешнее движение») ~ ВНУТРИ («по­кой / внутреннее движение»), лежащей в основе представлений о мироздании и поэтому закодированной в поверхностных структурах различных языков мира.

Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях автора:

I.   МОНОГРАФИИ:

1. «Одушевленность ~ неодушевленность в структуре предложения». СПб.: Не­стор-История, 2011. 140 с. (8 п.л.).

2 «История клтегории одушевленности в русском языке». СПб.: Нестор-История, 2011. 224 с. (14 п.л.). ISBN 978-5-98187-843-5.

П. УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЕ ПОСОБИЯ:

3.   «Lingua Latina: Морфология имени». Краснодар: КубГУ, 2006. 36 с. (2,1 п.л.).

III. СТАТЬИ в ведущих рецензируемых журналах , входящих в ПЕРЕЧЕНЬ пе­риодических научных изданий, утвержденный ВАК:

4.   «О влиянии православного энергетизма на формирование категории одушев­

ленности / неодушевленности в русском языке» // НДВШ. Филологические

науки. 2010. № 5-6. С.66-75 (0,6 п.л.). ISSN 0130-9730.

Журналы, включенные не только в российскую (РИНЦ), но и в международную (SCOPUS) системы цитирования, отмечены звездочкой*.


40

5.    «К вопросу о развитии неличной одушевленности в истории русского языка» //

Вестник СПбГУ. Сер. 9. Филология. Востоковедение. Журналистика. 2010.

Вып. 3. С. 142-149 (0,7 п.л.).

6.    «"Формула одушевленности / неодушевленности" в обозначениях множества

лиц в языке Московского летописного свода конца XV века» // Вестник

МГОУ. Русская филология. 2011. № 6. С. 13-20. (0,6 п.л.). ISSN 2072-8522.

7.    «Категория одушевленности в раннем древнерусском тексте» // Известия

Южного федерального университета. Филологические науки. 2011. №4.

С. 148-158 (0,7 п.л.).

8.    «Проявление скрытой категории посессивности в позиции прямого объекта в

языке летописей» // Ученые записки Казанского государственного универ­

ситета. Гуманитарные науки. 2011. Т. 153, кн.6 (0,6 п.л.).

  1. «Подали устрицы. Или устриц? Категория одушевленности / неодушев­ленности в обозначениях морепродуктов» // Русская словесность*. 2011. № 5. С.29-34 (0,5 п.л.). ISSN 0868-9539.
  2. «Знакомство с одушевленными и неодушевленными существительными на уроках» // Русская словесность*. 2004. № 2. С.55-58 (0,3 п.л.).
  3. «Аспекты изучения темы "Глаголы переходные и непереходные" в VI классе» //Русский язык в школе*. 2011. № 12. С.23-28 (0,5 п.л.). ISSN 0131-6141.
  4. «Урок на тему "Подлежащее" в VIII классе» // Русский язык в школе*. 2005. № 3. С.44-47 (0,3 п.л.). ISSN 0131-6141.

IV.     ПУБЛИКАЦИИ     в     материалах     МЕЖДУНАРОДНЫХ     НАУЧНЫХ КОНФЕРЕНЦИЙ:

  1. «GENITIVUS NEGATIONIS в славянских языках: к проблеме генезиса пригла­гольного родительного падежа» // IV МЕЖДУНАРОДНЫЙ КОНГРЕСС ис­следователей русского языка «Русский язык: исторические судьбы и совре­менность» (20-23 марта 2010 г., МГУ им. М.В. Ломоносова, г. Москва). С.62-63 (0,2 п.л.). ISBN 978-5-211-05818-7.
  2. «Абстрактная локалистическая модель как глубинная семантика категории пе­реходности / непереходности» // Современные подходы к исследованию мен-тальности: сборник статей (включает материалы LX Международной филоло­гической конференции. Секция «Язык и ментальность», СПбГУ, 14-19 марта 2011 г.). Санкт-Петербург: СПбГУ, 2011. 639 с. (Серия «Славянский мир». Вып. 6). С. 470-477 (0,5 п.л.). ISBN 978-5-85119-047-7.

15.  «Пространственная дихотомия вне ~ внутри как основа семантического уст­

ройства грамматических категорий» // Континуальность и дискретность в языке

и речи: Материалы III Международной научной конференции (Краснодар, Ку­

банский государственный университет, 4-6 октября 2011 г.). Краснодар: Куб-

ГУ, 2011. 236 с. С.67-69 (0,2 п.л.).

  1. «К вопросу о вариативности В=Р и В=И в памятниках письменности XI-XIV веков» // Вопросы языка и литературы в современных исследованиях. Мате­риалы международной научно-практической конференции «Славянская куль­тура: истоки, традиции, взаимодействие. XI Кирилло-Мефодиевские чтения» 18-19 мая 2010. ГИРЯ им. А.С.Пушкина. Москва-Ярославль: РЕМДЕР, 2010. 612 с. С. 204-209 (0,4 п.л.).
  2. «Животные глазами древнерусского книжника» // Материалы VI международ­ной научно-практической конференции «Татищевские чтения: актуальные про­блемы науки и практики» // Гуманитарные науки и образование. Часть П. Толь-

41

ятти: Волжский университет им. В.Н.Татищева, 2009. 368 с. С. 160-167 (0,4 п.л.).

  1. «О выборе формы винительного падежа слова "куклы"» // Материалы Между­народной (российско-болгарской) Интернет-конференции «Славянская фило­логия: инновации и традиции» (10 мая - 10 июня 2009 г., Ставропольский го­сударственный университет) // http://conf.stavsu.ru/conf.asp (в соавторстве: 0,3 из 0,4 п.л.).
  2. «К вопросу о развитии категории одушевленности в русском языке (на мате­риале рукописи XV в. «Книга нарицаема Козьма Индикоплов»)» // Междуна­родная конференция «Северное Причерноморье: к истокам славянской культу­ры» (V Чтения памяти академика О.Н.Трубачева), Алупка, 25-30 сентября 2008 г. / Материалы конференции. Киев-Москва, 2008. 248 с. С.57-62 // www.trubachev.ru (0,4 п.л.).
  3. «Об истоках категории одушевленности в русском языке» // Континуальность и дискретность в языке и речи: Материалы международной научной конферен­ции (Краснодар, Кубанский государственный университет, 17-20 октября 2007 г.). Краснодар: Просвещение-Юг, 2007. 320 с. С.97-99 (0,4 п.л.).
  1. «О некоторых закономерностях варьирования формы винительного падежа в письменных памятниках древнерусского периода» // Языковая система и рече­вая деятельность: лингвокультурологический и прагматический аспекты. Вы­пуск 1. Материалы международной научной конференции (Ростов-на-Дону, Южный федеральный университет, 3-7 октября 2007 г.). Ростов-на-Дону: НМЦ «Логос», 2007. 360 с. С. 161-163 (0,3 п.л.).
  2. «О возможных причинах грамматической невыраженности категории одушев­ленности в именах существительных femmina singularia» II Проблемы совре­менной лингвистики: Материалы международной научной конференции (Баку, 18-20 мая 2005 г.). Баку: Бакинский славянский университет, 2005. С. 118-120 (ОДп.л.).

23. «Родительный падеж в значении винительного как маркер неполной синтакси­

ческой переходности в русском предложении» // Международное образование:

итоги и перспективы: Материалы международной научно-практической конфе­

ренции, посвященной 50-летнему юбилею Центра международного образова­

ния МГУ им. М.В.Ломоносова (Москва, МГУ, 22-24 ноября 2004 г). М.: Ред.

Изд. Совет МОЦ МГУ, 2004. В 3 т. Т.2. 314 с. С.214-222 (0,8 п.л.).

24. «К вопросу о развитии категории одушевленности в обозначениях человека» //

Русская и сопоставительная филология: состояние и перспективы: междуна­

родная научная конференция, посвященная 200-летию Казанского университе­

та (Казань, КГУ, 4-6 октября 2004 г.): Труды и материалы. Казань: Казан, гос.

ун-т им. В.И.Ульянова-Ленина, 2004. 364 с. С. 182-184 (0,3 п.л.).

25. «О выборе формы В.п. для существительных, обозначающих живые объ­екты реальности» // Проблемы изучения и преподавания русского языка и ли­тературы: международная интернет-конференция (май 2004 г.). М.: МГУЛ, 2004. 445 с. С. 100-110 (0,9 п.л.).

V. ПУБЛИКАЦИИ в материалах межвузовских КОНФЕРЕНЦИЙ:

26. «О причинах несоответствия лексико-грамматического признака «одушевлен­ное / неодушевленное» и научного понятия «живое / неживое» (на примере на­званий действующих лиц художественных произведений)» // Совершенствова­ние методики преподавания как условие модернизации высшего профессио-


42

нального образования: Материалы VI межвузовской научно-практической конференции (Новороссийск, НФ ПГЛУ, 18 мая 2007 г.). Пятигорск-Новороссийск: ПГЛУ, 2007. 100 с. С.30-32 (0,2 п.л.).

27. «О причинах несоответствия лексико-грамматического признака «одушевлен­

ное / неодушевленное» и научного понятия «живое / неживое» (на примере на­

званий мифических существ)» // Совершенствование методики преподавания

как условие модернизации высшего профессионального образования: Мате­

риалы V межвузовской научно-практической конференции (Новороссийск, НФ

ПГЛУ, 5 мая 2006 г.). Пятигорск-Новороссийск: ПГЛУ, 2006. 112 с. С.53-55

(0,2 п.л.).

28. «Трансформация значения одушевленных существительных в предложных

конструкциях» // Совершенствование методики преподавания как условие мо­

дернизации высшего профессионального образования: Материалы IV межву­

зовской научно-практической конференции (Новороссийск, НФ ПГЛУ, 12 мая

2005 г.). Пятигорск-Новороссийск: ПГЛУ, 2005.126 с. С.54-57 (0,2 п.л.).

29. «О "теоретических переворотах" в лингвистике» // Совершенствование мето­

дики преподавания как условие модернизации высшего профессионального об­

разования: Материалы III межвузовской научно-практической конференции

(Новороссийск, НФ ПГЛУ, 24 мая 2004 г.). Пятигорск-Новороссийск: ПГЛУ,

2004. 141 с. С.64-67 (в соавторстве: 0,1 из 0,2 п.л.).

30. «Маркированные падежные окончания как источник речевой экспрессии (на

примере категории одушевленности в названиях кушаний)» // Совершенство­

вание методики преподавания как условие модернизации высшего профессио­

нального образования: Материалы III межвузовской научно-практической кон­

ференции (Новороссийск, НФ ПГЛУ, 24 мая 2004 г.). Пятигорск-

Новороссийск: ПГЛУ, 2004.141 с. С.75-78 (0,2 п.л.).

31. «О скрытых категориях в грамматике» // Совершенствование методики преподавания как условие модернизации высшего профессионального образо­вания: Материалы III межвузовской научно-практической конференции (Ново­российск, НФ ПГЛУ, 24 мая 2004 г.). Пятигорск-Новороссийск: ПГЛУ, 2004.141 с. С.81-83 (в соавторстве: 0,1 из 0,2 п.л.).

VI. СТАТЬИ в сборниках научных трудов:

    • «О причинах преобладания формы родительного-винительного падежа в име­нах собственных в древнейших славянских памятниках» // Европейские языки: историография, теория, история. Вып. VI (межвузовский сборник). Елец: Изд-во Елецкого госуниверситета, 2007. С.72-78 (0,4 п.л.)
    • «К вопросу о влиянии некоторых лексико-грамматических факторов на разви­тие категории одушевленности в русском языке» // Альманах современной науки и образования. Тамбов: Грамота, 2007. № 3: Языкознание и литературо­ведение в синхронии и диахронии и методика преподавания языка и литерату­ры. В 3 ч. Ч.З. 254 с. С.93-96 (0,5 п.л.).
     



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.