WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Языковые особенности переводных памятников письменности XI-XIII вв., содержащих восточнославянские лексические элементы

Автореферат докторской диссертации по филологии

 

На правах рукописи

ПИЧХАДЗЕ АННА АБРАМОВНА

Языковые особенности переводных памятников письменности

XI-XIII вв., содержащих восточнославянские

лексические элементы

Специальность 10.02.01 -русский язык

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

Москва 2011


Работа выполнена в отделе лингвистического источниковедения и истории русского литературного языка Учреждения Российской академии наук «Инсти­тут русского языка им. В.В. Виноградова РАН»


Официальные оппоненты:


доктор филологических наук Евгений Германович Водолазкин,

ведущий научный сотрудник Учреждения Российской академии наук «Институт рус­ской литературы (Пушкинский дом) РАН»


доктор филологических наук

Кирилл Александрович Максимович,

ведущий научный сотрудник Учреждения Российской академии наук «Институт рус­ского языка им. В.В. Виноградова РАН»

доктор филологических наук Татьяна Викторовна Пентковская,

доцент кафедры русского языка филологи­ческого факультета ФГОУ ВПО «Москов­ский государственный университет имени М.В. Ломоносова»


Ведущая организация:


Учреждение Российской академии наук «Институт славяноведения РАН»


Защита состоится 15 декабря 2011 г. на заседании диссертационного совета Д 002.008.01 при Учреждении Российской академии наук «Институт русского языка им. В.В. Виноградова РАН» по адресу: 119019, Волхонка 18/2, конферен-цзал


3

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Диссертационное исследование посвящено вопросу о переводческой дея­тельности в домонгольской Руси и возникновении переводных памятников письменности, содержащих лексические русизмы, т. е. слова, употребительные у восточных славян и не известные южным славянам.

Предметом исследования послужили переводные тексты (около 30-ти), в которых отмечены лексические русизмы. Наиболее подробно исследуются памятники, переведенные с греческого, привлекаются также данные переводов с еврейского. Работа выполнена на материале электронных баз данных, изда­ний памятников, лексикографических и лексикологических источников.

Целью исследования является: 1) выделение лингвистических парамет­ров для характеристики переводных текстов; 2) осуществление группировки славянских переводов, содержащих лексические русизмы; 3) разработка крите­риев оценки исконности русизмов в церковнославянских текстах; 4) характери­стика переводческой деятельности в Древней Руси, в частности определение корпуса текстов, которые могут быть атрибутированы непосредственно восточ­нославянским переводчикам.



Актуальность работы связана с острой дискуссионностью вопроса о су­ществовании древнерусских переводов. Подавляющее большинство перевод­ных памятников в древности возникло у южных славян, и сама возможность переводческой деятельности в Древней Руси многими авторами ставится под сомнение. Главным аргументом служит ссылка на незнание носителями во­сточнославянских диалектов книжного греческого языка. Надежные историче­ские свидетельства о выполнении переводов восточнославянскими книжниками отсутствуют. В этих условиях возможность или невозможность переводческой деятельности на Руси может быть обоснована исключительно на основе линг­вистических данных. В последнее десятилетие появился ряд критических изда­ний церковнославянских переводных текстов, содержащих русизмы, а в Инсти­туте русского языка им. В. В. Виноградова РАН были разработаны базы данных по переводным текстам, позволяющие получить полную лексическую и грам­матическую информацию о памятнике. Это позволяет по-новому подойти к во­просу о древнерусских переводах.

Новизна работы заключается как в использовании новых методов, так и в получении новых результатов. Помимо традиционных методов филологиче-


4 ского анализа в работе было применено сплошное сопоставление словников

изучаемых текстов. Это позволило существенно расширить набор признаков, релевантных для характеристики языковых особенностей памятников славян­ской письменности. Если традиционный анализ опирался в основном на редкие («яркие») слова, то доступные в настоящее время данные позволяют сопостав­лять не только редкую, но и частотную лексику, что значительно повышает надежность результатов. В ходе исследования выяснилось, что чрезвычайно важны для анализа служебные слова (на которые раньше обращалось мало внимания) - в силу их высокой частотности и употребительности в текстах раз­ных жанров и разной тематики. При сплошном сопоставлении словников ока­залось, что отсутствие лексем, частотных в других текстах, должно учитывать­ся в качестве такой же важной характеристики памятника, как и наличие диа-гносцирующей лексики. Осуществление группировки переводных памятников на основе выделенных параметров послужило новым инструментом дальней­шего исследования и средством, обеспечивающим возможность системного анализа: наблюдения, сделанные на материале одного текста, проверялись на материале текстов, принадлежащих к той же группе, за счет чего повышалась их надежность, а явлениям, зарегистрированным в нескольких текстах одной группы (например, русизмам), приписывался статус аутентичных.

Основные новые результаты исследования сводятся к значительному расширению набора лингвистических параметров, существенных для характе­ристики переводных текстов; осуществление группировки славянских перево­дов, содержащих лексические русизмы, позволившее обнаружить новые дока­зательства исконности русизмов в переводных памятниках XI-XIII вв.; воссо­здание (хотя бы в самых общих чертах) целостной картины переводческой дея­тельности в Древней Руси.

Теоретическая значимость работы определяется содержащимся в ней обоснованием наличия восточнославянских переводов и существования в Древней Руси нескольких переводческих направлений; доказательством воз­можности исконного сосуществования в церковнославянском тексте специфи­чески южнославянских и специфически восточнославянских языковых черт; анализом функционирования церковнославянского языка на Руси, его вариа­тивности и его разновидностей, отразившихся в переводных памятниках пись­менности.

Практическая ценность работы состоит в том, что ее результаты могут быть использованы в курсах истории русского литературного языка, лингви-


5 стического источниковедения и при составлении словарей и грамматик древ­нерусского и церковнославянского языка.

На защиту выносятся следующие положения:

  1. Лишь очень небольшая часть переводов с лексическими русизмами не содержит лексических южнославянизмов (т. е. слов, не освоенных древнерус­ским языком и не встречающихся в оригинальных древнерусских текстах) и может быть атрибутирована восточнославянским переводчикам. К этой группе относятся переводы Жития Василия Нового, Александрии, Жития Андрея Юродивого, Пчелы, Истории Иудейской войны, а также Повести об Акире Премудром и цикл из шести Чудес Николая Мирликийского - если два послед­них текста действительно представляют собой переводы, а не переработки пе­реводных текстов. К этой группе примыкает Студийский устав, почти не со­держащий лексических южнославянизмов, но отличающийся от восточносла­вянских переводов по характеру перевода и обнаруживающий сходство пере­водческих приемов и языковых особенностей с Ефремовской кормчей.
  2. В этой группе памятников отчетливо выделяются две подгруппы: 1) Александрия, Житие Андрея Юродивого и Повесть об Акире Премудром, 2) Пчела и История Иудейской войны. Различие между двумя подгруппами про­является как в особенностях переводческих приемов, так и на всех языковых уровнях. Выделение внутри восточнославянской группы двух подгрупп, систе­матически различающихся по целому комплексу языковых параметров, позво­ляет утверждать, что в Древней Руси существовали направления, которые вы­рабатывали свои переводческие навыки и устойчивые языковые предпочтения. Одна из этих подгрупп - Пчела и История Иудейской войны - воспроизводит более стандартную разновидность церковнославянского языка, другая - Алек­сандрия, Житие Андрея Юродивого и Повесть об Акире - предпочитает менее распространенные, а иногда и очень редкие языковые средства.

3.  Подавляющее большинство среди переводов с восточнославянской

лексикой составляют памятники с сочетанием южнославянизмов и русизмов.

По всей вероятности, они созданы носителями южнославянских диалектов. В

то же время существуют надежные свидетельства в пользу исконности русиз­

мов в некоторых из них. Присутствие восточнославянской лексики указывает

на то, что южнославянские переводчики работали с учетом и под влиянием во­

сточнославянского языкового узуса. Вопрос о том, принимали ли участие в пе­

реводе этих памятников древнерусские книжники, остается открытым. Харак­

терной чертой переводов, в которых восточнославянская лексика соседствует с


6 южнославянской, является обилие ошибок в передаче греческого текста; ино­гда переводчики вовсе не справлялись со своей задачей (Огласительные поуче­ния Феодора Студита). Синтаксис этих переводов темен, синтаксические кон­струкции часто нарушаются. По своему качеству переводы, содержащие южно-славянизмы и русизмы, как правило, уступают как южнославянским переводам эпохи Первого Болгарского царства, так и восточнославянским переводам.

  1. Среди памятников, содержащих лексические южнославянизмы наряду с русизмами, также выделяется несколько подгрупп. Наиболее ранняя включает Хронику Георгия Амартола, переведенную не ранее 963 г. и не позже второй половины XI в., и близкие к ней по языку произведения. В языковом отноше­нии тексты этой подгруппы близки гимнографическим произведениям учени­ков Кирилла и Мефодия. Веком позже, на рубеже XI-XII вв. возникла подгруп­па толковых переводов: Толковое Евангелие Феофилакта Болгарского, Толко­вый Апостол, Толкования Никиты Ираклийского на 16 Слов Григория Богосло­ва и др. Между толковыми переводами и подгруппой Хроники Георгия Амартола существует отдаленное языковое сходство, однако толковые перево­ды не разделяют многих ярких особенностей подгруппы Хроники Георгия Амартола, в том числе тех, что сближают ее с древнейшей славянской гимно-графией. Особняком среди памятников, содержащих лексические южнославя­низмы наряду с русизмами, стоят Пандекты Никона Черногорца, возникшие не раньше конца XI в.
  2. Ни один из памятников, содержащих лексические русизмы, не может быть сколько-нибудь уверенно датирован временем до византийского завоева­ния Первого Болгарского царства. Таким образом, возникновение переводов с восточнославянскими элементами в лексике - по крайней мере датированных -совпадает по времени с эпохой, когда, с одной стороны, восточноболгарские книжные центры прекращают свою деятельность, а с другой стороны, зарожда­ется книжность у восточных славян.
  3. Важная особенность переводов с лексическими русизмами состоит в том, что они или вовсе не содержат южнославянизмов, или содержат южносла­вянизмы, характерные для западных областей южнославянского ареала и не свойственные восточноболгарской книжности. Это обстоятельство хорошо со­гласуется с относительно поздней датировкой: после падения Преслава пере­водческая деятельность на Руси могла осуществляться, по-видимому, носите­лями западноболгарских книжных традиций или же самими восточнославян-

7 скими книжниками. В то же время преславская лексика в переводах, содержа­щих лексические южнославянизмы наряду с русизмами, имеется, поскольку её усвоение началось очень рано.

Апробация результатов исследования. Отдельные положения работы неоднократно обсуждались на заседаниях отдела лингвистического источнико­ведения и истории русского литературного языка Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН, на семинаре по истории русского языка и культуры (ИРЯ РАН), международных конференциях в ИРЯ РАН, Санкт-Петербургском государственном университете, Институте русской литературы РАН (Пушкин­ском доме), на XII Международном съезде славистов (Краков, Польша) и XIV Международном съезде славистов (Охрид, Македония).

Структура диссертации. Диссертация состоит из Введения, шести глав, в которых дается обзор переводных памятников с лексическими русизмами; предварительная группировка памятников; анализ лексических русизмов, спо­собов перевода греческой лексики, словоупотребления и грамматических осо­бенностей переводов; Заключения, библиографии и словоуказателя.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении к диссертации кратко рассматривается история вопроса о переводах в домонгольской Руси, в разработку которого внесли вклад И. И. Срезневский, А. И. Соболевский, М. Н. Сперанский, В. М. Истрин, Н. А. Мещерский и другие ученые. Подчеркивается, что количество переводных памятников, содержащих восточнославянские элементы в лексике, очень неве­лико. То обстоятельство, что в ряду многочисленных церковнославянских пе­реводов ранней поры тексты с восточнославянской лексикой являются редко­стью, имеет принципиальное значение: оно доказывает, что русизмы не попа­дали в текст стихийно при переписывании. На Руси в течение столетий перепи­сывалось огромное число текстов южнославянского происхождения, в которых не обнаружено ни одной специфически восточнославянской лексемы. Поэтому в тех случаях, когда наличие восточнославянской лексики в церковнославян­ском памятнике подтверждается его текстологической традицией, русизмы сле­дует приписывать переводчику или редактору. Однако внесение лексических русизмов в ходе редактуры наблюдается только при включении текстов в сбор­ники; надежные свидетельства в пользу лексической русификации редакторами отдельных произведений отсутствуют. Поэтому нет причин ставить под сомне-


8 ние лексические русизмы в тех немногих переводных памятниках, где они

встречаются.

Тем не менее в конце XX в. среди зарубежных ученых распространилось мнение, что русизмы в переводных памятниках вторичны, что восточные сла­вяне не владели письменным греческим и не могли заниматься переводческой деятельностью. Сомнения по поводу исконности русизмов в переводных текстах заставляют вернуться к оценке лексического критерия в определении происхождения памятников письменности.

По-новому подойти к вопросу о русизмах в переводных памятниках поз­воляют не только данные, полученные современным источниковедением, исто­рической лексикологией и лексикографией, но и ставшая возможной благодаря использованию словоуказателей и электронных ресурсов группировка перевод­ных памятников, содержащих восточнославянские элементы в лексике. Задача группировки текстов по их языковым особенностям, а также по особенностям перевода является центральной для настоящей диссертации. Исконность русиз­мов в переводных текстах получает подтверждение благодаря группировке па­мятников, поскольку наличие одинаковых русизмов в текстах, сходных по пе­реводческим приемам и языковым особенностям доказывает, что русизмы про­никли в них не при переписке, но присутствовали в первоначальном переводе. Выявление групп переводов с лексическими русизмами принципиально, по­скольку теперь вопрос о восточнославянском происхождении может быть по­ставлен по отношению не к отдельному памятнику, а ко всей группе, к которой он принадлежит, если группа представлена более чем одним памятником. Цель диссертации состоит прежде всего в преодолении «атомистического» подхода к изучению переводных памятников, т. е. исследования каждого памятника в от­дельности, вне сопоставления с другими текстами. Группировка памятников открывает путь к решению вопроса о существовании переводческих школ на Руси.

В первой главе диссертации приводится перечень переводных памятни­ков, в которых фиксируются лексические русизмы. В него включены памятни­ки, в которых русизмы фиксировались предшествующими исследователями, и произведения, в которых ранее русизмы не отмечались. Дается краткая харак­теристика каждого памятника с указанием содержащихся в нем русизмов и южнославянизмов, т.е. слов, не освоенных или плохо освоенных оригинальной древнерусской письменностью. Перечисляются все случаи, когда исконность русизмов может быть доказана при помощи сопоставления перевода с оригина-


9 лом. Такие случаи единичны, и все они встречаются в переводах с многочис­ленными бесспорными южнославянизмами - Ефремовской кормчей, Житии Феодора Студита, Повести о Варлааме и Иоасафе, Прологе (Синаксаре) и Пан­дектах Никона Черногорца.

В Ефремовской кормчей неоднократно употребляются русизмы ^ддьницд 'наследство', тиоунт» 'управитель' и производное от него тиоуньство. Термин ^ддьницд в Ефремовской кормчей всегда соответствует греч. Xeyaxov, в отли­чие от термина причдстик, которым переводится греч. «X4Qovo^ia. Распреде­ление славянских терминов в строгом соответствии с греческими свидетель­ствует о том, что именно переводчик использовал восточнославянский термин, чтобы обозначить с его помощью особый вид наследства (получаемого, в от­сутствие завещания, по закону - Xeyaxov) и отличить его от наследства по за­вещанию, обозначенного церковнославянским термином. Термины тиоунт» и тиоуньство тоже применяются для передачи определенного греческого терми­на: тиоунт* соответствует греческому kouqoxcoq, а тиоуньство - греческому MOUQaxoQia, которое обозначает особый (корпоративный, в отличие от род­ственного) вид опеки. Вероятно, не случайно русизмы появились в переводе в соответствии с терминами, заимствованными в греческий из латыни и не имевшими церковнославянской традиции перевода.

Один из переводчиков Жития Феодора Студита последовательно переда­ет греческое хоте как чгъгдд, а x4viKmrxa - только как вт* то минд. Специфиче­ски восточнославянское сочетание вт» то минд выступает кроме того в качестве эквивалента греческого ттарсшхЫа и jraQaxQrj^a. Таким образом, русизм вт» то минд должен быть признан исконным: вторичное внесение его в текст было бы возможно только при исправлении перевода по греческому оригиналу. Другой русизм Жития Феодора Студита - слово дконо - также принадлежит перевод­чику. Оно очень точно переводит греч. Srj9ev 'словно, якобы': сдмт» же дконо пъ1ша (двлгждсга С5 троудл 'а сам делая вид, что он будто бы запыхался от уси­лий' 124 об.8. Трудно представить себе, чтобы дконо появилось в результате вторичной замены на месте стандартного гако или какого-то другого слова, по­тому что дконо, с одной стороны, представляет собой большой раритет и не за­фиксировано ни в одном другом переводном памятнике, а с другой - слишком точно соответствует контексту, чтобы его можно было ввести без сверки с гре­ческим оригиналом.


10

В Повести о Варлааме и Иоасафе русизм вологд 'лакомое блюдо' оши­бочно употреблен в цитате из Послания к римлянам VI 23 в соответствии с греч. otycbvia 'награда, возмездие', которое переводчик смешал со словом otyovia 'лакомое блюдо' (оба слова в византийскую эпоху произносились оди­наково): ибо вологд гр'Ъховм'Ш смерть. Очевидно, что ошибка возникла в пер­воначальном переводе: её не мог привнести редактор, потому что она лишает апостольскую цитату смысла. В позднейшей южнославянской версии Повести о Варлааме и Иоасафе здесь читается швроци ко гр^х^ни смрть в соответствии с греч. та yag otycbvia ttjc; ацартше; Bavaxog, "возмездие за грехи — смерть".

Один из русизмов Пролога (Синаксаря) бесспорно принадлежит перевод­чику: прилагательное глд^дтыи в форме мн. ч. соответствует греческому названию племени |ЗХфциес;, которое переводчик производил от греч. |ЗХф^а 'взгляд'.

В Пандектах Никона Черногорца в пассаже, где речь идет об избиении ремнем или палкой, переводчик передал форму орудийного падежа Чцауп от существительного'щас, 'ремень' как матьлт» 'верхнее платье', - вероятно, ос­новываясь на звуковом сходстве древнерусского заимствования из германского с греческим словом.

Таким образом, уже в обзоре памятников фиксируется проблема сосуще­ствования в некоторых переводах несомненных русизмов с несомненными юж-нославянизмами.

Во второй главе делается попытка предварительной группировки памят­ников, перечисленных в первой главе. По языковым особенностям все перево­ды с еврейского сходны между собой и образуют единую группу. Переводы с греческого, во много раз превосходящие переводы с еврейского по числу и объ­ему произведений, гораздо более разнообразны. Их группировке посвящена эта глава. Для сопоставления переводов привлекалась лексика, наличие или отсут­ствие которой в тексте в минимальной степени зависит от тематики и других экстралингвистических факторов. В наибольшей степени целям группировки отвечают слова, которые, будучи широко распространенными и частотными, в то же время обладают дифференцирующей силой и являются общеизвестными, но не общеупотребительными (лучше всего для этих целей подходят служеб­ные слова).

Анализируемые тексты разделились на две группы. Для первой группы, в которую входят Хроника Георгия Амартола, Повесть о Варлааме и Иоасафе, Христианская топография, Пандекты Никона Черногорца и Толковое Еванге-


11 лие, в целом характерно почти исключительное употребление послелога ра­ди, высокая частотность глаголов вгкфд(вд)ти и досддити и их производных, существительного скървь и прилагательного скъркьнт», довольно активное ис­пользование глаголов (н€)пьц1€вдти и томити; словам сгъвгкдгктсль и шоуии и их производным в I группе отдается явное предпочтение перед синонимами послоух1» и л'Ъвыи и их производными, а союз дкы 'как, будто, словно' упо­требляется очень редко (в текстах I группы в этом значении регулярно высту­пает гако). Слова и^ноурити, оунырити 'израсходовать; украсть', нси^ноурснъ, нси^ноуримт» 'такой, который невозможно израсходовать или украсть' и слова с корнем мьчьт- известны только памятникам I группы.

Отличительную черту I группы составляет сохранение некоторых специ­фических особенностей кирилло-мефодиевского лексикона. В этом отношении тексты I группы сходны с древнейшими произведениями славянской гимногра-фии, создание которой связано с деятельностью учеников Кирилла и Мефодия. Однако лексикон этих переводов, несмотря на свою консервативность, не иден­тичен кирилло-мефодиевскому; подобно гимнографическим текстам, он вклю­чает лексемы, получившие распространение позднее, в том числе и некоторые лексемы, характерные для преславской книжности. Это неудивительно, по­скольку в хронологическом отношении памятники I группы отстоят от кирил-ло-мефодиевской эпохи довольно далеко. Другая черта, отличающая памятники I группы, состоит в том, что они содержат заметное количество южнославяниз-мов - слов, не встречающихся или редко встречающихся в восточнославянских оригинальных текстах.

Во вторую группу входят Александрия, Житие Андрея Юродивого, По­весть об Акире Премудром, Чудеса Николы, Студийский устав, Пчела и Исто­рия Иудейской войны. В этих памятниках активно употребляются послелог д'Ъла, союз дкы, существительное послоух1» и ег0 производные, прилагательное /гЬвыи встречается чаще, чем шоуии, очень редко фиксируются слова скъркь и скъркьнт» (вместо них используются СИНОНИМЫ ПСМДЛЬ, псчдльнт»), а вгкфд(вд)ти, (н€)пьц1€вдти 'думать, полагать', досддити, томити с их произ­водными почти не отмечены. По распределению послелогов рдди — д'Ъла в этой группе выделяются две подгруппы: в Александрии и Житии Андрея Юро­дивого преобладает (или господствует) д'Ъла, в остальных памятниках — рлди (в Повести об Акире оба послелога одинаково употребительны, но ввиду низ­кой частотности статистика не вполне надежна).


12 Нетрудно заметить, что большинство лексем, употребительных в пер­вой группе и неупотребительных во второй, отличают кирилло-мефодиевские тексты от позднейших, в первую очередь преславских (восточноболгарских). В древнейших редакциях Евангелия, Апостола и Псалтыри зафиксированы толь­ко ради, гако, сгъвгкдгктсль, шоуии, в преславских редакциях они более или ме­нее последовательно заменяются на д'Ългец дкы, послоух1»? л'Ъвыи; в кирилло-мефодиевских переводах скръвь употребляется наряду с псчдль, а досддити наряду с (оу)корити, но в преславских редакциях печаль вытесняет скръкь, a досддити заменяется на (оу)корити. Однако по всем этим позициям словоупо­требление преславских памятников совпадает с древнерусским узусом. В самом деле, как свидетельствуют летописи и новгородские берестяные грамоты, ис­конным восточнославянским послелогом был д'Ъла, а ради являлся церковно­славянизмом. Союз дкы широко распространен в древнерусских летописях и зафиксирован в берестяных грамотах, равно как и термин послоух1» (СУДЯ п0 всему, его синоним сгъвгкдгктсль следует признать церковнославянизмом). Прилагательное л'Ъвыи отмечено во всех древнерусских летописях. Древнерус­скому узусу было свойственно (оу)корити, а досддити — чуждо. О том, что во­сточнославянские книжники предпочитали существительное печдль синониму скъркь, говорят данные древнерусских летописей.

Таким образом, многие лексические предпочтения II группы, отличаю­щие ее от первой, характерны как для восточноболгарского, так и для древне­русского узуса. Предполагать восточноболгарское происхождение памятников II группы нет оснований: в них практически отсутствуют южнославянизмы, а русизмы, напротив, многочисленны и тематически разнообразны. Эти переводы осуществлялись восточнославянскими переводчиками, о чем лишний раз сви­детельствуют отклонения от кирилло-мефодиевского словоупотребления в сто­рону древнерусского узуса, оправданные благодаря его совпадению с восточ-ноболгарским. Восточноболгарская книжность, чрезвычайно популярная на Ру­си, своим авторитетом поддерживала включение в текст древнерусских элемен­тов, чуждых кирилло-мефодиевскому лексикону.





Обе выделенные группы неоднородны и подразделяются на подгруппы. В рамках I группы выделяется подгруппа Хроники Георгия Амартола и под­группа толковых переводов, в которую входят и Беседы на Шестоднев Севери-ана Гавальского.


13 Хроника Георгия Амартола выделяется из всего корпуса переводов с

лексическими русизмами весьма архаичным языком. По особенностям слово­употребления к ней примыкают несколько памятников, образующих вместе с Хроникой компактную группу: Повесть о Варлааме и Иоасафе, Христианская топография Козьмы Индикоплова, Мучение Артемия и Слово Нектария, архи­епископа Константинопольского, о праздновании великомученику Феодору Тирону. Хронику Георгия Амартола и Повесть о Варлааме и Иоасафе объеди­няет употребление слов гьрныльствовлти 'отливать в печи', обьдо 'дорогое одеяние, порфира', троутъ 'войско', ^двддити (*;лповлдити) 'запрячь', омрачьиыи 'мрачный', мрлкотл, пр'Ъкость 'противодействие', пр'ЪчитиСА 'спорить, сопротивляться', основы ино- в значении 'тот же самый' в сложных словах (инонрдвьнт* 'имеющий такой же нрав', инопогасьць 'имеющий такой же пояс', иноссльникт* 'сосед', инодоушьно 'на одном дыхании' и т.п.), сочета­ния и^вьрт'Ъти очи 'выколоть глаза'. Оба памятника близки в языковом отно­шении Мучению Артемия: во всех трех переводах частотными являются слова въшию 'совершенно', вьсьмд 'совершенно', в'Ъфлти и производные, и^Афьнт* 'замечательный, выдающийся', искрь 'рядом, близ', многочисленные произ­водные от истовт» 'истинный, точный, достоверный', поустошь 'суетность, ложность' (и производные: поустошьныи 'суетный, ложный', поустошьство 'суетность, ложность' и др.), томитсль 'мучитель', томлсник 'мучение'. Из менее частотных, но показательных общих лексем обращают на себя внимание

ВЪНАТИСА / ВЪНИМЛТИСА 'вНИКНуТЬ, ПОНЯТЬ, ПОСТИЧЬ СМЫСЛ', КрТ^^ТЬ 'крОШ-

ка, малая часть', название колючего растения котыник, а также чиститель (чс-ститсль) 'священнослужитель' в Повести о Варлааме и Иоасафе, чиститсль-ство — 'священство' в Хронике Георгия Амартола и 'священодейство, \eQOUQYia' в Мучении Артемия. Из лексических схождений Мучения Артемия и Хроники Георгия Амартола значимы пр'ЪполовитиСА 'достичь середины', гьдовлкль 'шелк', блл^ньнлгд ^в'Ъздл 'планета' в Хронике и блл^нсникт* 'планета' в Мучении Артемия. Христианская топография Козьмы Индикоплова также близка к Хронике Георгия Амартола и Повести о Варлааме и Иоасафе; здесь употребляются такие характерные для рассматриваемой подгруппы слова, как наречие вьсьмд, причастие-прилагательное и^Ашеныи 'выдающийся, ис­ключительный', истовый, окроугъ, поустошь, пр'Ъполовлгати, междометие олс. К этой же подгруппе, по-видимому, можно причислить и Слово Нектария, где кроме уже упомянутого выражения очест» иг;гъв€ртгкныа встречается прича-


14 стие-прилагательное и^Ашеныи 'выдающийся, исключительный', междоме­тие олс, а также прилагательное боголюкь^ьныи, зафиксированное в Хронике Георгия Амартола.

Памятники подгруппы Хроники Георгия Амартола демонстрируют си­стематическое языковое сходство с произведениями древней славянской гим-нографии. Из грамматических черт, объединяющих Хронику Амартола с гим-нографическими текстами, необходимо прежде всего указать такой архаизм, как формы асигматического аориста - типа 3 лица мн. числа ижр'ЪтоуСсА), а с другой стороны - такую инновацию, как окончание -ми в творительном падеже мн. числа существительных *о-склонения и согласного склонения (гр^х1^11? гллголъми и т. д.). К общим словообразовательным архаизмам относится большая продуктивность именного суффикса -ствик, к инновациям - широкая употребительность глагольного суффикса - овл-/-свл- (и>свгкггьловдгги, просв'Ътовлти, искорснсвлти и т. п.). Весьма многочисленны лексические схождения подгруппы Хроники Георгия Амартола и гимнографических произ­ведений: искрь 'рядом, близко', область 'власть', ковдрьство в лишенном пей­оративного оттенка значении 'ловкость, умение', прлпрждъ/ прдпрждд 'багря­ница'; калии 'врач', кдльство 'снадобье', оуклльствовлти 'вылечить' и др. производные; вт* р'Ъснт* 'поистине', оур'Ъснити (оур'ЪшнАТи) 'утвердить, удо­стоверить', тржчгъ 'военный отряд; сонм', и^ноурити 'украсть' и его много­численные производные; оукромик 'край, предел', оукромьнъ 'крайний, пре­дельный, чрезвычайный' и т. п., сложные слова с основой ино- 'тот же самый' и грецизм мстдрси 'вознесенный ввысь; отрешенный'.

Таким образом, можно констатировать систематическое и нетривиальное языковое сходство переводов подгруппы Хроники Георгия Амартола с гимно-графическими памятниками и произведениями учеников Кирилла и Мефодия. К числу сходных черт принадлежат как архаизмы, так и инновации, что свиде­тельствует о генетической близости этих текстов. Они содержат немало арха­ичных языковых элементов, распространенных прежде всего на западе южно­славянского ареала. Единственным регионом, где эти элементы могли сохра­нять свою актуальность в конце X — начале XI в. (греческий оригинал Хрони­ки возник не раньше 963 г.), была Македония. Разумеется, в переводах под­группы Хроники Георгия Амартола и гимнографических текстах наличествуют и некоторые восточноболгарские языковые элементы, однако это не удивитель­но: взаимопроникновение западно- и восточноболгарских элементов началось


15 очень рано и наблюдается уже у ближайших последователей славянских пер­воучителей.

Лексика, характерная для Хроники Георгия Амартола, Повести о Варлаа-ме и Иоасафе и Мучения Артемия, употребляется и в Христианской топогра­фии Козьмы Индикоплова, но менее последовательно, а некоторые лексемы используются лишь спорадически или не используются вовсе. Среди переводов I группы Христианская топография — памятник, наиболее близкий текстам II группы, т. е. в наибольшей степени отклоняющийся в сторону древнерусского узуса. Создается впечатление угасания традиции, стирания ее ярких признаков. Памятник, видимо, отражает эволюцию старой переводческой традиции под восточнославянским влиянием.

В толковых переводах также встречается архаичная лексика, свойствен­ная гимнографическим текстам, однако в памятниках подгруппы Хроники Ге­оргия Амартола - особенно в самой Хронике - эти слова частотны, а в толко­вых переводах встречаются лишь спорадически, возможно, как дань старой книжной традиции. Толковые переводы отличаются от подгруппы Хроники Ге­оргия Амартола употреблением слов кычитиса, оплд^ньство, пр^орьство и их производных, обозначающих проявления заносчивости и надменности и ха­рактерных для восточноболгарских текстов начала X в. Довольно часто встре­чается в толковых переводах причастие от основы коуд- со значением не буду­щего, но настоящего времени (сохранившимся у современного русского дее­причастия будучи). Интересная общая особенность Толкового Евангелия, Тол­кований на послания ап. Павла и Толкований Никиты Ираклийского состоит в том, что греческое прилагательное г|нХ6с; 'голый', если оно употребляется в со­четании г|нХос; (xvOqcojtoc; 'нагой человек', обозначающем земную ипостась Бога, переводится как высокий, т. е. так, как если бы в оригинале читалось i)ty4}\,6c; 'высокий'. Толковое Евангелие и Песнь песней с Толкованиями объединяет пе­ревод греческой частицы Srj9ev 'уж конечно (в ироническом употреблении); якобы' наречием ^ъл'Ъ. Беседы на Шестоднев Севериана Гавальского, насколь­ко позволяет судить небольшой объем памятника, ближе всего к толковым пе­реводам.

Пандекты Никона Черногорца занимают особое положение среди памят­ников I группы. Пандекты сближает с Хроникой Георгия Амартола, Повестью о Варлааме и Иоасафе и Христианской топографией употребление слова кт^^нь в характерном для южнославянских текстов значении 'умение, ремесло, искус­ство, способ, уловка', часто без пейоративного оттенка. В то же время в Пан-


16 дектах не отмечены некоторые слова, характерные для подгруппы Хроники

Георгия Амартола и толковых переводов (вьсьмд, искрь, окроугь, олс, по-

устошь и производные, стерт» в значении 'другой').

В рамках II группы отчетливо выделяются две подгруппы: в первую входят Александрия, Житие Андрея Юродивого и Повесть об Акире Премуд­ром, во вторую — Пчела и История Иудейской войны. Подробно лингвистиче­ские особенности II группы анализируются в гл. IV-VI. Студийский устав за­нимает особое положение по отношению к остальным памятникам II группы, выделяясь наличием ярких южнославянизмов (хотя и не таких многочислен­ных, как в памятниках I группы) и буквалистической манерой перевода. Види­мо, эти особенности объясняются непосредственной зависимостью от южно­славянской традиции - возможно, той, в русле которой создавался перевод Еф-ремовской кормчей, входящей в I группу. К наиболее показательным схожде­ниям Студийского устава с Ефремовской кормчей относятся причьчгь, причь-тлник, причьтсник - все со значением 'решение, принятое голосованием', полоучли 'случай', выкноути 'привыкать', год'Ъ 'решено, принято', пьрв'Ък 'раньше, прежде', ключарь 'ключник'.

Третья глава содержит перечень лексических русизмов, зафиксирован­ных в переводных текстах. В ходе исследования обнаружилось, что в употреб­лении русизмов в разных переводных памятниках существуют различия. Рас­пределение русизмов, встретившихся более чем в одном памятнике, позволило выделить группы текстов и отметить свойственные им особенности. Чрезвы­чайно рельефную группировку позволил произвести анализ употребления слу­жебных слов - союзов и предлогов-наречий. Выяснилось, что характерные для восточнославянских текстов предлоги и союзы (дли 'или', оли 'вплоть до', лти / дчгъ 'чтобы', оунс 'по поводу', ожс 'если' и т. п.) употребляются главным обра­зом в переводах II группы, в которых отсутствуют южнославянизмы и не ощу­щается следование определенным южнославянским переводческим традициям и которые с наибольшей вероятностью можно атрибутировать восточнославян­ским книжникам. Они отсутствуют в Студийском уставе, их почти нет в памят­никах I группы. Можно констатировать, что именно употреблением специфи­чески восточнославянских служебных слов в первую очередь выделяются пере­воды, выполненные носителями восточнославянских диалектов.

Самый большой набор восточнославянских союзов и предлогов пред­ставлен в Истории Иудейской войны. По количеству соответствующих лекси­ческих единиц История Иудейской войны, Пчела и переводы с еврейского ощу-


17 тимо превосходят Александрию, Житие Андрея Юродивого и Повесть об

Акире Премудром, хотя частотность отдельных лексем в Александрии и Житии

Андрея Юродивого может оказаться выше, чем в Пчеле и Истории Иудейской

войны.

Эту группировку подтверждают результаты сопоставления полнозначных восточнославянских лексем, употребительных в текстах разной тематики. Наибольшая концентрация этих слов характеризует переводы, выполненные восточнославянскими книжниками, в особенности - Пчелу и Историю Иудей­ской войны. В памятниках подгруппы Хроники Георгия Амартола (особенно в Повести о Варлааме и Иоасафе) и Студийском уставе они редки. Разница меж­ду подгруппой Хроники Георгия Амартола и собственно древнерусскими пере­водами сказывается и в соотносительной частотности употребления русизмов и их церковнославянских синонимов: в Хронике Амартола господствует церков­нославянизм попьрише, в Христианской топографии он употребляется на рав­ных с русизмом вьрстл, а в собственно восточнославянских переводах пред­ставлен исключительно русизм вьрстл; другой русизм - глагол пъртити -встречается в Хронике Георгия Амартола всего один раз, а в Пчеле, в несколько раз уступающей Хронике по объему, и совсем небольшой Повести об Акире этот глагол и его производные употребляются неоднократно, и т.п. Из памятни­ков I группы самую высокую частотность русизмов показывают Пандекты Ни­кона Черногорца.

Как и в случае со служебными словами, набор полнозначных русизмов в Пчеле и Истории Иудейской войны больше, чем в Александрии, Житии Андрея Юродивого и Повести об Акире, хотя по последовательности употребления от­дельных лексем Александрия и Житие Андрея Юродивого могут превосходить Пчелу и Историю Иудейской войны.

Анализ материала показал, что одни и те же русизмы часто употребляют­ся в памятниках, имеющих и другие сходные особенности - как в словоупо­треблении и грамматике, так и в передаче одних и тех же греческих лексем. По употреблению русизмов переводы, содержащие специфически южнославян­скую лексику, отличаются от переводов, в которых ее нет. Помимо использова­ния специфически восточнославянских союзов и предлогов-наречий характер­ной чертой переводов II группы, лишенных южнославянизмов, является более широкое по сравнению с I группой употребление русизмов, обозначающих не реалии, а отвлеченные понятия и действия. Таким образом, наличие в переводе южнославянизмов коррелирует не только с количеством русизмов, но и с их


18 характером: чем меньше ощущается в переводе связь с южнославянскими

книжными традициями, тем шире сфера употребления русизмов. В переводах I группы русизмы появляются отчасти вынужденно, когда нужно назвать ту или иную реалию так, чтобы она была опознана восточнославянским читателем, или найти соответствие для греческого слова, к которому по той или иной при­чине непросто подобрать церковнославянский эквивалент. Именно в таких си­туациях употребляются русизмы в Ефремовской кормчей, Повести о Варлааме и Иоасафе и других памятниках I группы, а также в Студийском уставе. В пере­водах II группы, выполненных восточнославянскими книжниками, русизмы распространяются на сферу отвлеченных понятий, названий действий и свойств, которые было бы нетрудно обозначить церковнославянскими синони­мами: еоголишивыи (ср. ц.-слав. коуи), врлжьство (ср. ц.-слав. врлжьдл), доумл (ср. ц.-слав. съв'Ъчгъ), крити (ср. ц.-слав. коупити), клъчити (ср. ц.-слав. рлстлчлти, трошити и др.), клюдити и лгьлвити (ср. ц.-слав. реши, в'Ъшлти), лоупити (ср. ц.-слав. грлкити), нлл'Ъсти (ср. ц.-слав. найти), почлти (ср. ц.-слав. начати), противьнт* (ср. ц.-слав. равьиъ) и т. п. Эти русизмы объясняют­ся уже не просто ориентацией на древнерусского читателя, но прямым влияни­ем восточнославянского узуса.

Среди собственно восточнославянских переводов четко выделяются две подгруппы: Пчела и История Иудейской войны систематически расходятся с Александрией и Житием Андрея Юродивого, к которым иногда присоединяют­ся Повесть об Акире. В Александрии, Житии Андрея Юродивого и Повести об Акире употребляется гораздо 'умелый', противьнт» 'равный, одинаковый', синьць 'негр; бес', в Александрии и Житии Андрея Юродивого - жьньчоугь 'жемчуг', клюдити 'говорить', нлдок'Ъ 'нужно', в Житии Андрея Юродивого и Повести об Акире - коголишивыи 'лишенный разума', нсдоужь 'немощный, больной', в Пчеле и Истории Иудейской войны - врлжьство 'вражда', доумл 'совет', исклъчити 'истратить', клпь мера веса, ллрь 'шкатулка, ларь', лгьлви-ти 'сказать', оли 'вплоть до', приисклти 'найти', рА^ноличьныи 'различный', стрлдл 'работа', тъсноутиСА 'стараться; спешить'; кроме того, в Пчеле и Ис­тории Иудейской войны частотны глаголы с приставкой вы- и глагольным суффиксом -ЫВА-/-ИВА-, почати 'начать' и производные, а в Александрии и Житии Андрея Юродивого - дъноу / дън'Ъ 'внутри' и около 'вокруг'. Все ру­сизмы Пчелы и Истории Иудейской войны общеупотребительны в древнерус­ских текстах, а некоторые русизмы Александрии и Жития Андрея Юродивого -


19 редки (воголишивыи, клюдити, в Житии также Андрея Юродивого хРиггл-

тиса 'насмехаться, позорить',), что хорошо согласуется с общим характером словоупотребления этих памятников (см. ниже). Таким образом, в двух под­группах II группы, выделенных в результате предварительной группировки, представлен разный набор русизмов.

Подгруппы I группы также имеют свои характерные русизмы: только в памятниках подгруппы Хроники Георгия Амартола употребляются русизмы гридь 'воин', гридити 'нести военную службу', гридьствик 'дружба'. Только в Толковом Евангелии и Толкованиях Никиты Ираклийского на 16 Слов Григо­рия Богослова используется русизм тсл'Ъгд, тсл'Ъкьныи.

Переводы с еврейского также имеют общий набор русизмов: дън'Ъшьнии 'внутренний', просьЕД, оунс 'по поводу'; некоторые из этих слов (просьвд) свойственны западным восточнославянским диалектам.

Совпадение распределения русизмов в памятниках с группировкой, осу­ществленной по другим параметрам, доказывает исконность лексических ру­сизмов в древнерусских переводных текстах: если бы они стихийно вносились переписчиками, такое совпадение было бы невозможно.

В то же время существуют и довольно тонкие отличия в употреблении русизмов между отдельными памятниками, связанные с индивидуальными осо­бенностями переводчиков. Например, в Житии Андрея Юродивого глагол кри-ти выступает как синоним коупити, а в Истории Иудейской войны русизм вы-крити(сА) появляется «вынужденно» - в связи с необходимостью передать специальное значение 'освободить(ся) за мзду', которое переводчик, по-видимому, затруднялся выразить каким-либо церковнославянским словом; причастие оукрикныи с этим же значением - 'полученный за взятку' - встреча­ется в Ефремовской кормчей. Русизм видокт» 'свидетель' в ЖАК) употребляет­ся свободно, а в Истории Иудейской войны - только в сочетании с синонимом послоухть который широко представлен в церковнославянских текстах: видоци и послоуси.

Небольшое число русизмов - вьрстл мера длины, кърстл 'ларец; гроб', трьпАСЧгъкт» 'обезьяна' и хвосчгъ - распространено во всех группах памятни­ков, что свидетельствует о наличии определенного лексического узуса: эти сло­ва стали нормативными для русского извода церковнославянского языка. Среди них есть названия реалий. Их использование в каких-то случаях может объяс­няться неосвоенностью южнославянских синонимов: встречающиеся в текстах


20 южнославянского происхождения названия обезьяны (опицл, грецизм пи-

фикт») и хвоста (ошикъ, опдшь), скорее всего, оставались неизвестными древ­нерусским читателям, а может быть, и древнерусским авторам, потому что не были частотными словами в южнославянской книжности. Название шкатулки кърстл - так же, как и его синоним ллрь - было необходимо для обозначения бытовых предметов, применительно к которым оно, вероятно, представлялось более подходящим словом, чем церковнославянизм ковьчсгь / ковьчсжьць, ас­социировавшийся в первую очередь с ковчегом Завета (неслучайно именно за­мена слова ковьчсжьць на ллрь была осуществлена в Изборнике 1076 г.). Про­никновение названия меры длины вьрстл в переводные памятники, несмотря на наличие церковнославянизма попьрише, было отчасти связано с необходи­мостью точно передать значение разных греческих терминов ([iikiov, axdSiov).

Очевидно, что авторы прибегали к русизмам, когда не находили церков­нославянского слова для выражения определенных значений или их оттенков: этим обусловлено использование таких лексем, как лдпь 'просто так', нелдпь 'недаром, не зря', выкрити(сА) 'откупить(ся)'.

Однако среди общераспространенных русизмов имеются не только обо­значения реалий или понятий, для которых было непросто подобрать церковно­славянское название: во всех группах памятников используются наречия, обра­зованные от компаративов с приставками вт»- и вт»^- (въдллс 'длиной (с), в длину', въглоуклс 'глубиной (с), в глубину', въчгълфс 'толщиной (с), в толщи­ну', вт^выше 'высотой (с), в высоту' и т. п.), а также глаголы с выделительной приставкой вы-. Использование региональной лексики такого рода объясняется исключительно воздействием восточнославянского узуса. Следовательно, мож­но говорить о том, что определенный круг специфически восточнославянской лексики в представлении древнерусских книжников считался приемлемым для церковнославянских текстов. Этот небольшой круг русизмов составлял своеоб­разие лексической нормы церковнославянского языка русского извода.

Следующие главы диссертации основаны на анализе переводов II группы (выполненных носителями восточнославянских диалектов) и Студийского устава, поскольку благодаря наличию баз данных материал этих текстов досту­пен в полном объеме. Данные переводов I группы привлекаются лишь в той мере, в какой они могут быть извлечены из изданий путем ручной выборки и словарей, и заведомо неполны.


21 В четвертой главе анализируются способы перевода ряда греческих

слов (более 100) в восточнославянских переводах и Студийском уставе. Здесь рассматривается вопрос о наличии в Древней Руси переводческих школ. Этот вопрос до сих пор не мог быть поставлен из-за недостатка материала: чтобы су­дить об особенностях переводов, нужно иметь в распоряжении греческо-славянские словари к памятникам. Для установления принадлежности перевода к той или иной школе необходимо обладать информацией о способах передачи одного и того же слова или выражения оригинала в разных славянских текстах. Благодаря появившимся в последнее время изданиям и электронным ресурсам для ряда памятников с восточнославянскими регионализмами такая информа­ция стала доступна.

Основной итог, к которому подводит изложенный в четвертой главе ма­териал, заключается в том, что переводы II группы по-разному передают одни и те же греческие лексемы. По способу передачи чаще всего Александрия и Жи­тие Андрея Юродивого противостоят Пчеле и Истории Иудейской войны, а Студийский устав совпадает то с одной, то с другой из этих подгрупп.

Самое большое количество отличий в переводе приходится на долю рас­хождений между Александрией и Житием Андрея Юродивого, с одной сторо­ны, и Пчелой и Историей Иудейской войны — с другой. Так, при переводе греч. сг/аббс; в Пчеле и Истории Иудейской войны использовался обычно экви­валент благь, а в Александрии и Житии Андрея Юродивого — докрт». Эквива­лентом греч. смаущ в Пчеле и Истории Иудейской войны как правило служат ноуж(д)л, ноужьныи, ноужьно, а в Александрии и Житии Андрея Юродивого — б'Ъда. Только в Пчеле и Истории Иудейской войны греч. aae|3f|c; переводится как бс^дконик, ке^лконьныи, бс^аконьствовати, ке^АКОньншсъ (наряду с нсчьстик, нсчьстивъ), в Александрии и Житии Андрея Юродивого отмечены лишь распространенные соответствия нсчьстик, нсчьстивт*. Греч. a/Qeiog и (щ»чатос; в Александрии и Житии Андрея Юродивого получают эквивалент нсключьнт», неизвестный Пчеле и Истории Иудейской войны, где чаще всего используется соответствие нспотрсвьнт* / непотрекьныи. Для передачи греч. |3oi)Xo^ai только переводчики Александрии и Жития Андрея Юродивого ис­пользуют глаголы (по-, оу)мь1Слити, никогда не прибегая к эквиваленту всл'Ъти, зафиксированному в Студийском уставе, Пчеле и Истории Иудейской войны. Греч, yzvvaioc, только в Пчеле и Истории Иудейской войны имеет соот­ветствия оудовьныи, оудовик, оудовь, только в Александрии и Житии Андрея


22 Юродивого - соответствия доклии, доклс. Характерными для Студийского

устава, ЖАЮ и Александрии эквивалентами греч. бгщюио^00? бтщюируо? яв~ ляются образования от творити и дгк(га)ти, д'Ълати, для Пчелы и Истории Иудейской войны — производные от ^ьдати. При переводе обозначающих пе­ремещение в пространстве греческих глаголов с приставками Sia-, jraQ(a)-, jtqo-в Александрии и Житии Андрея Юродивого преобладают миноути и образова­ния, сложенные с мимо-, в то время как в Пчеле и особенно Истории Иудей­ской войны чаще используются глаголы с прс- и другими приставками. В Алек­сандрии и Житии Андрея Юродивого, как в древнейших кирилло-мефодиевских памятниках, и даже строже, различаются греч. гплкцоош, катштЦааш, с одной стороны, и 9ац|Зод, ек9ац|3еш — с другой: егатЦааш, катштЦааш здесь переводится как (по-, оу)дивити(сА), а 0a^|3oc;, (ек)9ац|3еш, 9ац|3шх; — как оужасноутиСА, оуждсть, оужаствик; в Пчеле и Истории Иудейской войны для всех перечисленных греческих слов употребляются как

ОY>KACHOtfFHCA,   оуЖАСЪ,   так   и  ДИВИТИСА.   ЧИСЛО   ПОДОбнЫХ   Примеров   МОЖНО

многократно увеличить.

К числу позиций, отличающих Александрию и Житие Андрея Юродивого от Пчелы и Истории Иудейской войны, должны быть отнесены также случаи, когда одна из подгрупп противостоит одному памятнику из другой подгруппы, в то время как во втором памятнике из этой подгруппы соответствующее слово не встречается (по крайней мере в рассматриваемом значении) или материал слишком скуден. В этих позициях важно единство одной из подгрупп, даже ес­ли единство второй подгруппы неочевидно. Признавая единство хотя бы одной из подгрупп главным критерием, можно усмотреть определенную противопо­ставленность двух подгрупп и там, где члены одной из двух подгрупп расхо­дятся между собой, в то время как члены другой имеют общие эквиваленты. Если суммировать все перечисленные позиции, число расхождений между Александрией и Житием Андрея Юродивого, с одной стороны, и Пчелой и Ис­торией Иудейской войны — с другой приблизится к 70.

Выделение двух пар восточнославянских памятников, по-разному пере­водящих одни и те же греческие слова, дает основание ответить на вопрос о существовании переводческих направлений в Древней Руси утвердительно. Пока трудно говорить о восточнославянских переводческих школах в полном смысле слова, подразумевая под этим понятием сознательную и организован­ную деятельность, обеспечивающую устойчивость и преемственность опреде-


23 ленных переводческих решений. Слишком малочисленны памятники, кото­рые могут претендовать на то, чтобы рассматриваться в качестве представите­лей той или иной восточнославянской переводческой школы, а историко-культурные обстоятельства, в которых создавались эти памятники, остаются непроясненными.

Кроме того, нужно принять во внимание общий характер греческо-славянских соответствий в памятниках восточнославянской группы. Типичный признак переводческой школы — последовательная передача греческих лексем определенными славянскими эквивалентами, свойственная многим переводным памятникам южнославянского происхождения. Приведенные в диссертации данные показывают, что для древнерусских переводов, за исключением Сту­дийского устава, не характерна тенденция к установлению однозначного соот­ветствия между словом оригинала и перевода. Огромный масштаб переводче­ской деятельности у южных славян в IX-X вв. обеспечивался наличием влия­тельных переводческих школ, вырабатывающих и передающих навыки подбора греческо-славянских эквивалентов. Переводческая деятельность Древней Руси имела несопоставимо более скромные размеры, и говорить о переводческих школах, подобных южнославянским, здесь не приходится. Переводческие ре­шения древнерусских книжников в гораздо большей степени носят характер индивидуального выбора. Именно этим в первую очередь объясняется свобод­ное отношение древнерусских переводчиков к оригиналу, отмечаемое всеми исследователями восточнославянской переводной письменности. Свобода древнерусских переводов выражается, в частности, в обилии синонимов для пе­редачи одного и того же греческого слова: решение переводчика было в мень­шей степени детерминировано принадлежностью к определенной традиции, чем у южнославянских книжников.

Тем не менее, даже если не говорить о переводческих школах в строгом смысле слова, можно утверждать, что определенные традиции перевода книж­ных текстов у восточных славян имелись. Как Александрия и Житие Андрея Юродивого, так и Пчела и История Иудейской войны обычно используют гре-ческо-славянские эквиваленты, применявшиеся в древнейших южнославянских текстах. Если в южнославянской традиции употребляются разные синонимы для передачи того или иного греческого слова, каждая из двух подгрупп во­сточнославянских переводов выбирает из этого ряда синонимов свои, именно для нее характерные эквиваленты. Иногда при выборе эквивалента Пчела и Ис­тория Иудейской войны оказываются ближе к южнославянским переводам, чем


24 Александрия и Житие Андрея Юродивого: например, avaia94oia в Пчеле и

Истории Иудейской войны переводится производными от чоу-(всфоувьствьнъ, не чоути, нсчоутик), как в Толковой Псалтыри и Триоди, а в Александрии и Житии Андрея Юродивого — как Б€?;оумик, чему нет аналогов в древнейших южнославянских переводах; основным соответствием б^мХесо, o^iAla в Пчеле, Истории Иудейской войны и, по-видимому, Студийском уставе было бссЪдовати, всегда, как в Евангелии, Апостоле, Паримейнике, Синай­ском требнике, Толковой Псалтыри, Триоди, Изборнике 1076 г. и декабрьской служебной минее, — напротив, для Александрии и Жития Андрея Юродивого такой перевод является редкостью, здесь преобладают другие синонимы. Ино­гда Александрия и Житие Андрея Юродивого обнаруживают схождения с юж­нославянскими переводами и имеют аналоги в южнославянских переводах там, где у Пчелы и Истории Иудейской войны их нет: греческий артикль о в Алек­сандрии и Житии Андрея Юродивого регулярно передается причастием от гла­гола выти (сын), как в Евангелии, Апостоле, Псалтыри, Паримейнике, Триоди и Книгах 12 малых пророков, в то время как в Пчеле и Истории Иудейской войны такой перевод почти не представлен; в Александрии и Житии Андрея Юродивого ovveoic,, ovvetoc, переводятся существительным рл^оумт» и произ­водными от него, как в Евангелии, Апостоле, Псалтыри, Паримейнике, Синай­ском требнике, Триоди, декабрьской служебной минее, в то время как исполь­зование образований от корня моудр-, характерное для Истории Иудейской войны, при переводе указанных греческих слов в южнославянских памятниках не отмечено.

Заметна некоторая разница между двумя подгруппами в ориентации на южнославянские тексты: при переводе некоторых слов Александрия и Житие Андрея Юродивого не выходят за рамки лексикона древнейших старославян­ских памятников, в то время как Пчела и История Иудейской войны следуют практике более поздних переводов — Супрасльской рукописи, Изборника 1076 г., Толковой Псалтыри, Толкований на Книги 12 малых пророков, служебных миней. Так, в Александрии и Житии Андрея Юродивого evxaQiaxeco, ev/aQiaxia имеют только соответствие благодать, как в Апостоле и Синайском требнике, а в Пчеле и Истории Иудейской войны встречаются соответствия вллгодлрити, вллгодлрсник, как в Изборнике 1076 г. и декабрьской служебной минее. Выше упоминалось, что в Александрии и ЖАЮ сохраняется то же распределение


25 славянских синонимов при передаче гплкцоош и (еи)9ац|3еш, что и в кирилло-

мефодиевских переводах, а в Пчеле и Истории Иудейской войны оно нарушено.

Переводчики Александрии и Жития Андрея Юродивого реже употребля­ют большие ряды эквивалентов-синонимов; иногда они предпочитают один-единственный эквивалент при наличии синонимов в южнославянских текстах. В Пчеле и ИИВ репертуар эквивалентов-синонимов, в том числе не зафиксиро­ванных в древнейших южнославянских переводах, гораздо шире.

Характеризуя в общих чертах способы перевода греческой лексики в па­мятниках двух подгрупп, можно отметить, что Александрия и Житие Андрея Юродивого иногда отходят от стандартных для церковнославянской письмен­ности способов перевода. Это отчасти связано с неосвоенностью некоторых церковнославянских лексем переводчиками Александрии и Жития Андрея Юродивого, о чем идет речь в следующей главе. Если же способ перевода в Александрии и Житии Андрея Юродивого имеет аналоги в переводческой практике южнославянских книжников, в этих памятниках проявляется сходство с древнейшими старославянскими произведениями. Ряды синонимов, употреб­ляемых в Александрии и Житии Андрея Юродивого для передачи тех или иных греческих слов, относительно невелики.

Пчела и История Иудейской войны воспроизводят стандартные способы перевода, распространенные в южнославянской письменности, причем не толь­ко кирилло-мефодиевской эпохи, но и более позднего времени. В Пчеле и Ис­тории Иудейской войны свободнее используются в качестве эквивалентов ряды синонимов, в том числе не зафиксированных в качестве эквивалентов соответ­ствующих греческих слов в древнейших южнославянских переводах. Перевод­чики Пчелы и Истории Иудейской войны демонстрируют хорошее знакомство с разными южнославянскими переводческими традициями и готовность широко варьировать способы передачи одних и тех же греческих слов.

Систематическое сходство в передаче определенных греческих лексем между Александрией и Житием Андрея Юродивого, с одной стороны, и Пчелой и Историей Иудейской войны — с другой можно объяснить только принадлеж­ностью каждой из двух подгрупп к общей переводческой традиции. Каждая традиция имеет устойчивые лексические предпочтения, влияющие на выбор эк­вивалентов. Это проявляется в использовании каждой подгруппой определен­ных лексем для передачи разных, но близких по значению греческих слов: например, в Александрии и Житии Андрея Юродивого дьр^т» и производные употребляются при переводе как греч. Qgaooc,, так и греч. лдолгтцс,, дроугыи -


26 при передаче оХкос, и xig, а гов'Ъти переводит не только еиХсфеоцси, но — в

Житии Андрея Юродивого — также шбёоцац в Пчеле и Истории Иудейской

войны р'Ъчь является частотным эквивалентом как для "кдуос,, так и для Qrj^a,

бссЪдл — для "коуос, и o^iXeco.

В этой же главе проводится анализ индивидуальных переводческих осо­бенностей памятников II группы и Студийского устава. Он позволяет уверенно утверждать, что все пять переводов выполнены разными переводчиками. Инди­видуальные особенности Жития Андрея Юродивого в передаче греческих слов настолько отличают его от более традиционной Александрии, что принадлеж­ность двух памятников разным авторам не может вызывать сомнений. При этом именно Житию Андрея Юродивого в наибольшей степени присуща уже отме­ченная характерная особенность подгруппы Александрия - Житие Андрея Юродивого, состоящая в воспроизведении переводческих моделей Евангелии и/или Псалтыри, в то время как индивидуальные особенности Александрии в большинстве своем, по-видимому, отражают влияние восточнославянского узу­са. Относительно подгруппы Пчела - История Иудейской войны также не мо­жет быть сомнений в том, что оба текста созданы разными переводчиками: об этом свидетельствует неточный перевод и семантическое калькирование неко­торых греческих слов в Пчеле, в то время как в Истории Иудейской войны этих переводческих недочетов нет.

Кроме того, материал указывает на некоторые устойчивые индивидуаль­ные лексические предпочтения памятников восточнославянской группы. Наиболее отчетливо они выражены у переводчиков Истории Иудейской войны и Жития Андрея Юродивого. История Иудейской войны выделяется пристра­стием к глаголам кликлти (= |Зоаш, кра^со) и (оу)корити / оукордти (= |ЗХаафчц8ш, xajteivoco) и местоимению вьсь (= olXoc,, екаахос;), а Житие Ан­дрея Юродивого - к прилагательному лишснт» (= a9Xiog, eXeeivoc;, цахаюд, xaXaijtcoQog, xajteivog) и существительному отрокт* (= veaviag, diK8x4c;), которое частотно также в Повести об Акире Премудром. Поскольку переводчики при­бегают к своим излюбленным лексемам для перевода разных греческих слов, можно заключить, что определяющими в их работе были языковые факторы: они больше руководствовались своим лексическим узусом, нежели задачей подбора определенных славянских эквивалентов для тех или иных греческих слов. Такое же свободное использование в соответствии с разными греческими словами славянских лексем, к которым переводчики обнаруживают явную


27 склонность, отмечается и при описании лексических предпочтений отдель­ных подгрупп.

Индивидуальные переводческие решения Студийского устава имеют ре­гулярные схождения с Ефремовской кормчей.

В случаях, когда определенные лексические предпочтения характерны для целой подгруппы, именно в Житии Андрея Юродивого и Истории Иудей­ской войны они проявляются наиболее ярко: так, активное употребление про­изводных от корня гро^- свойственно Житию Андрея Юродивого и Алексан­дрии (= Qgaooq), но в Житии Андрея Юродивого они используются еще актив­нее, чем в Александрии (= срдЫг], cpo|3eQoc;, cpQuarro^ai). Производные от шдтд-тиса весьма характерны для Истории Иудейской войны и Пчелы (= Qgaooc,, cpQvdxxo[iai), но в Истории Иудейской войны они употребляются еще шире, чем в Пчеле (= ^aivo^ai, xoX^aco, щю л;етч 5). В противостоянии двух подгрупп во­сточнославянской группы Житие Андрея Юродивого и История Иудейской войны располагаются на полюсах, в то время как Александрия и Пчела, как правило, занимают срединное положение. Впрочем, можно отметить и исклю­чение: для Пчелы характерно широкое употребление глагола чдюти ( = e^Se/o^ai, щюабёхоцац imovoeco) — эту черту отчасти разделяет и История Иудейской войны (= eXmg), но в Пчеле она выражена ярче.

Ни один из переводов восточнославянской группы не обнаруживает сколько-нибудь систематического сходства с переводами подгруппы Хроники Георгия Амартола. Совпадения носят случайный характер или же имеют место лишь постольку, поскольку в переводах подгруппы Хроники Георгия Амартола сделан тот же выбор, что и в памятниках древнейшей южнославянской тради­ции. Материал показывает, что преемственная зависимость в способах перевода от подгруппы Хроники Георгия Амартола отсутствует. Подгруппа Хроники Ге­оргия Амартола могла оказать существенное влияние на восточнославянскую группу, однако её переводы повлияли на формирование переводческих навыков восточнославянских переводчиков не более, чем кирилло-мефодиевские или преславские переводы, а если говорить об Александрии и Житии Андрея Юро­дивого, то они в наибольшей степени отражают воздействие переводческих мо­делей кирилло-мефодиевских памятников.

В целом восточнославянские переводы используют более или менее ком­пилятивный набор греческо-славянских соответствий в силу того, что южно­славянские тексты, на которые они ориентировались, принадлежали к разным традициям и довольно сильно различались по языковым параметрам. В восточ-


28 нославянских переводах обнаруживаются соответствия, характерные и для

кирилло-мефодиевских, и для восточноболгарских переводов, и для гимногра-фических текстов (миней, триодей), возникших, по-видимому, в западной Бол­гарии. Так, древнерусские переводчики употребляют синонимы хытити - грд-кити - отати для греч. аджаС,(Х), дивитиса - оужлслтиСА для греч. ек9ац|3еш, Хрднити - блюсти для греч. сриХаааш и т. п. (на первом месте кирилло-мефодиевский эквивалент, на втором - преславский, на третьем - характерный для гимнографических текстов, если он имеется). В древнерусских переводах часто наблюдается иное распределение славянских синонимов по отношению к греческим словам, нежели в южнославянских переводах: так, при переводе aei - Jtavxoxe - Si4veKf|c;, Snrvewcoc; - Sia Jtavxoc; в Пчеле, Истории Иудейской войны и Житии Андрея Юродивого не соблюдается распределение, характерное для кирилло-мефодиевской традиции (aei = присно, Jtavxoxe = вьссгдд, Si4veKf|c;, Si4v8kcoc; — Sia Jtavxoc; = въиноу), но Пчела и История Иудейской войны пред­почитают во всех случаях въиноу, а Житие Андрея Юродивого - вьссгдд. Во­сточнославянские переводы расходятся здесь и с Хроникой Георгия Амартола, где старое распределение еще просматривается, хотя въиноу употребляется при передаче всех греческих слов. Еще более своеобразную картину демонстриру­ют древнерусские переводы при передаче греч. |3iog: в Пчеле вообще не исполь­зуется эквивалент жи^нь, в Житии Андрея Юродивого, напротив, он использу­ется при переводе только этого слова, но не ?,($ц, хотя такое распределение не отмечено ни в одном южнославянском переводе (такое же распределение, как в Пчеле, отмечено только в Синайском требнике и, судя по всему, это совпадение нужно признать случайным).

Иногда восточнославянские переводы расходятся с древнейшими южно­славянскими переводами — по крайней мере теми, которые доступны для сопо­ставления, — в отношении некоторых вариантов перевода. Так, при переводе греч. ovv они отличаются высокой частотностью частицы же и использованием союза и, чаще используют эквивалент прдвьдд для передачи aXfj9eia, не упо­требляют глагол сгъндБгъдгкгги для перевода cpuXdaaco.

Во II группе, за исключением Студийского устава, не заметно ни тенден­ции к соблюдению распределения греческо-славянских соответствий, свой­ственного какой-либо старой традиции, ни тенденции к созданию новой систе­мы соответствий, которая закрепляла бы те или иные эквиваленты за опреде­ленными греческими словами.


29 Вариативность в распределении славянских эквивалентов могла быть

вызвана в частности тем, что освоение разных церковнославянизмов (к числу которых относится, например, жи^нь) протекало по-разному. Относительно слабая освоенность церковнославянизма может проявляться в его суженном по сравнению с южнославянскими переводами употреблении - так, восточносла­вянские памятники употребляют присно только в соответствии с aei, в то время как в южнославянских текстах присно переводит и другие греческие синонимы. В некоторых случаях расхождения обусловлены диалектными различиями.

В пятой главе проводится анализ словоупотребления переводов II груп­пы. К сожалению, сопоставление словников не всегда оказывается эффектив­ным из-за того, что объем некоторых текстов — Повести об Акире (более 7200 словоформ), Чудес Николы (ок. 6900 словоформ) — очень невелик. Самые ин­формативные данные получены для памятников большого объема: Истории Иудейской войны (ок. 90000 словоформ), Пчелы (более 46000 словоформ), Жи­тии Андрея Юродивого (ок. 47000 словоформ), Александрии (более 23000 сло­воформ) и Студийского устава (22000 словоформ).

Еще одно ограничение на эффективность сопоставления лексиконов раз­ных памятников накладывает их тематическая разнородность: предметы и по­нятия, которые многократно повторяются в одних произведениях, не фигури­руют в других. Чтобы сопоставление оказалось успешным, в нем должны участвовать слова, наличие которых не зависит от тематики или жанра, т.е. сло­ва, в некотором смысле обязательные для любого текста. Если определенное слово с такой семантикой или такой функцией в тексте отсутствует, то в нем обязательно должен присутствовать его синоним (или синонимы) . Речь в дан­ной главе идет о выборе, о предпочтениях переводчика, что предполагает нали­чие альтернативы, — иначе использование определенного слова окажется вы­нужденным и, следовательно, неинформативным для лингвистической характе­ристики текста. Для сопоставления целесообразно привлекать прежде всего лексику, частотную во всех жанровых и тематических разновидностях текстов. В то же время для характеристики памятника представляется важной не только частотная, но и редкая лексика: если слово вообще редко встречается в славян­ской письменности, даже единичная его фиксация в памятнике значима. Исходя

При этом необходимо учитывать, что между синонимами могут существовать семантиче­ские или какие-то иные различия; в таком случае выбор того или иного слова детерминиро­ван особенностями контекста, а не предпочтениями пишущего.


30 из этих соображений был выделен перечень слов, имеющих дифференциру­ющую силу при анализе словоупотребления древнерусских переводных тек­стов.

Наиболее очевидный результат, вытекающий из анализа материала, со­стоит в отчетливом выделении двух подгрупп в рамках восточнославянской группы: к одной принадлежат Пчела и История Иудейской войны, к другой — Александрия и Житие Андрея Юродивого. Эти результаты подтверждают вы­вод, сделанный при анализе греко-славянских соответствий в памятниках во­сточнославянской группы. Хотя незначительный объем затрудняет полноцен­ное сопоставление, можно утверждать, что в одну подгруппу с Житием Андрея Юродивого и Александрией должна быть включена Повесть об Акире Премуд­ром. Таким образом, анализ словоупотребления позволил определить место в общей группировке Повести об Акире, оригинал которой неизвестен. К этой группе, часто присоединяются и Чудеса Николы, однако в ряде случаев Чудеса Николы оказываются на стороне Студийского устава, Пчелы и Истории Иудей­ской войны. Обычно полярную позицию в противопоставлении двух подгрупп занимают Житие Андрея Юродивого и История Иудейской войны: слова, наиболее частотные в Истории Иудейской войны, реже всего встречаются или совсем отсутствуют в Житии Андрея Юродивого, и наоборот. В Пчеле и Алек­сандрии противопоставленность двух подгрупп выражена менее отчетливо. Студийский устав не примыкает ни к одной из двух подгрупп, хотя в целом по словоупотреблению этот памятник ближе к Пчеле и Истории Иудейской войны.

Для Александрии, Жития Андрея Юродивого и Повести об Акире харак­терно синкретичное использование союзов. Союз iako, наряду с другими функ­циями, играет роль основного союза причины в этих памятниках, что во многих случаях затрудняет однозначное понимание текста. В Житии Андрея Юродиво­го iako покрывает также сферу употребления союза акы, который в этом памят­нике не употребляется. В Пчеле и Истории Иудейской войны придаточные предложения причины вводятся специализированными союзами, исключаю­щими двусмысленную интерпретацию придаточного предложения. В разнооб­разных функциях фигурирует в Александрии, Житии Андрея Юродивого и По­вести об Акире союз да, часто неотличимый от побудительной частицы да; он не только выполняет функцию соединительного союза, но и вводит главное предложение при наличии придаточного, почти полностью вытесняя в Житии Андрея Юродивого союз то. В Пчеле и Истории Иудейской войны за да за­креплена роль побудительной частицы, в главном предложении при наличии


31 придаточного используется союз то, а роль соединительного союза да очень

ограничена. В целом Пчела и История Иудейской войны используют более дифференцированную с функциональной точки зрения систему церковносла­вянских союзов, позволяющих точнее выражать семантику предикаций.

В Пчеле и Истории Иудейской войны свободнее используются ресурсы церковнославянского лексикона, в частности сложные слова и греческие заим­ствования.

При сопоставлении чаще всего обнаруживается ситуация, когда в Пчеле и Истории Иудейской войны представлена стандартная церковнославянская лек­сика, а в Александрии и Житии Андрея Юродивого она отсутствует или пред­ставлена единичными примерами (къдръ, врлчь, вт^можьно, вънсгда, въскоую, въсоук, едл, кльма, втерт*, жслати, и^волити, имьже. овъ, огггъвьсюдгк, пакость, пиша, рлвьн-, рл^в'Ъ, рл^орити(сА), рлтьникъ, рыдлти, трсковАТи, грецизмы лерт», аромата, стоухи,а и др., а также композиты с бла­го-, докро-, ^ъло-, лгьного-, ни^ъ-). Как правило, место этих слов в Алексан­дрии и Житии Андрея Юродивого занимают другие слова, также употреби­тельные в церковнославянском; лишь изредка вместо обычного в церковносла­вянских памятниках слова употребляются русизмы (л'Ъчьць вместо врлчь, про-тивьныи вместо рлвьныи). Для Жития Андрея Юродивого список не употреб­ляющихся общераспространенных церковнославянизмов еще шире, чем для Александрии: к нему добавляются слова лкы, довъл'Ъти, ^кло (нет также в Чу­десах Николы и Повести об Акире), ибо, коупьно, подобати (нет также в Пове­сти об Акире), рлди. Разумеется, эта лексика была хорошо известна переводчи­кам - хотя бы потому, что она представлена в Евангелии и Псалтыри. Ее отсут­ствие в активном употреблении объясняется специфическим представлением о лексической норме церковнославянского языка, которое - как показывают дан­ные трех памятников - было присуще определенному кругу восточнославян­ских книжников. Они не стремились избегать книжных слов, но вместо одних церковнославянизмов употребляли другие, формируя свой лексикон, отличаю­щийся от церковнославянского стандарта, однако остающийся в рамках цер­ковнославянского словоупотребления.

Отказ от использования слов, которые принадлежат к числу самых ча­стотных в церковнославянском языке, свидетельствует о восточнославянском происхождении переводчиков Александрии, Жития Андрея Юродивого и Пове­сти об Акире, пожалуй, еще красноречивее, чем лексические русизмы: южно-


32 славянские тексты, в которых отсутствовал бы комплекс перечисленных лек­сем, не известны. Предположение о редактуре, которая по каким-то причинам и по какому-то необъяснимому совпадению устранила эти лексемы в Алексан­дрии, Житии Андрея Юродивого и Повести об Акире, выглядело бы совершен­но невероятным.

Гораздо реже наблюдается ситуация, когда в Пчеле и Истории Иудейской войны отсутствуют или представлены единичными примерами слова, распро­страненные в церковнославянских текстах и активно использующиеся в Алек­сандрии и Житии Андрея Юродивого (бол^нь, година, клюмьныи, кольлли, оумыслити). Нужно отметить, что степень распространенности этих слов в церковнославянском ниже, чем у тех, что отсутствуют в Александрии и Житии Андрея Юродивого. В случаях с болссть и ^амыслити, которые употребляются в Пчеле и Истории Иудейской войны вместо бол^нь и оумыслити, можно предположить непосредственное влияние восточнославянского узуса.

Расхождение между двумя подгруппами состоит еще и в том, что в Алек­сандрии и Житии Андрея Юродивого употребляются не характерные для Пче­лы и Истории Иудейской войны слова, хотя и не очень широко распространен­ные, но всё же засвидетельствованные в церковнославянских текстах. К по­следним относятся как слова, хорошо известные древнерусским источникам (донсл'Ъкс, клюкд 'хитрость', оклимик, окьлт* 'круглый', ороудик 'дело', ПОСИВТ* 'удобство, благоприятное обстоятельство', пърчгь) и восточнославянским диа­лектам (гол'Ългъ 'большой'), так и слова, не зафиксированные в оригинальных древнерусских произведениях (поздитиса, съкровьнъ). Использование лекси­ки такого рода особенно характерно для Жития Андрея Юродивого. Здесь мы находим лексемы, встречающиеся в преславских и более поздних церковносла­вянских памятниках и в русских диалектах: бла^ 'хорошо', коугакт» 'лишен­ный разума', влодь 'волос', въроутитиСА 'упасть во что-л., сверзиться', склр'Ъдт» 'гнусный, мерзкий' (однажды зафиксировано также в Пчеле), оужлсть, а также лексемы (в том числе довольно редкие), отмеченные в цер­ковнославянских текстах, но не известные восточнославянским диалектам: дроугоици 'иногда', къдсжс '(там,) где', лишснт* 'несчастный', лгьножицсю 'ча­сто', напгьлнити(са) 'преисполниться (чем-либо)'- при непредметных объек­тах, нсв'Ъгласт* 'невежда', нслъжсю 'поистине', trfc 'может быть; как-то', оеако 'однако', пока^нь 'наказание', поневлже 'с тех пор, как', пон€лгк(жс) 'после то­го, как; поскольку'. Ярким церковнославянизмом является союз iako в роли со-


33 юза причины; о том, что этот союз играет роль стилистического маркера,

свидетельствует его появление даже в соответствии с греч. ejrei или ejreiSf|, ко­торые не переводятся союзом гако в южнославянских памятниках. Можно ска­зать, что Александрия и Житие Андрея Юродивого привержены церковносла­вянскому словоупотреблению не меньше, чем Пчела и История Иудейской войны, но в Пчеле и Истории Иудейской войны набор церковнославянских лек­сем включает больше стандартных общеупотребительных единиц, чем в Алек­сандрии и Житии Андрея Юродивого, в лексикон которых входит больше слов, имеющих ограниченное или даже узкое распространение в церковнославян­ском. Возможно, некоторые из них активно использовались в Александрии и Житии Андрея Юродивого потому, что были употребительны в диалектах, но­сителями которых являлись переводчики этих памятников. Обращает на себя внимание, что отдельные слова из их лексикона известны северным и северно-восточным русским диалектам (Блл^к, гол'Ългь, оклимик, въроутитиСА, ороудик, съвоу^л). Изредка в Пчеле и Истории Иудейской войны также наблю­дается активизация нечастых в церковнославянском лексем, по-видимому, вы­званная влиянием восточнославянского узуса (голъ, жаль).

С точки зрения использования лексики, характерной для кирилло-мефодиевских памятников, прежде всего Евангелия и Псалтыри, принципиаль­ной разницы между Александрией и Житием Андрея Юродивого, с одной сто­роны, и Пчелой и Историей Иудейской войны — с другой не наблюдается, од­нако применительно к конкретным лексемам иногда обнаруживаются различия: в некоторых случаях в Александрии и Житии Андрея Юродивого отражено ки-рилло-мефодиевское словоупотребление, в Пчеле и Истории Иудейской войны — словоупотребление более поздних церковнославянских памятников, в дру­гих случаях Пчела и/или История Иудейской войны ближе к кирилло-мефодиевским памятникам.

Анализ словоупотребления подтверждает близость Студийского устава к Ефремовской кормчей. Хотя совпадения этих двух памятников не являются ис­ключительными, представляется значимым, что в случаях, когда Студийский устав выделяется по словоупотреблению на фоне восточнославянских перево­дов, он всегда совпадает с Ефремовской кормчей.

Лексические предпочтения, описанные в пятой главе, показывают, что разница между подгруппами восточнославянской группы не сводится к выбору разных эквивалентов для одних и тех же греческих слов: она обусловлена прежде всего разным языковым узусом. Переводчики используют предпочти-


34 тельные для них лексемы в соответствии с разными греческими словами; они

демонстрируют приверженность определенному словоупотреблению и там, где выбор не может зависеть от греческого оригинала - например, в Пчеле и Исто­рии Иудейской войны употребляется существительное рлтьншсь, а в Алексан­дрии и Житии Андрея Юродивого - только субстантивированное прилагатель­ное рлтьныи. Переводческие решения восточнославянских книжников опира­лись прежде всего на устоявшееся словоупотребление, а не на систему грече-ско-славянских соответствий; сам набор этих соответствий формировался под влиянием сложившегося лексического узуса.

В шестой главе рассматриваются грамматические особенности перевод­ных текстов с лексическими русизмами. Анализ грамматических особенностей подтверждает и дополняет группировку, осуществленную выше по другим па­раметрам.

Переводы, содержащие южнославянизмы, отличаются от переводов, не содержащих южнославянизмов, формами дательного и местного падежей ме­стоимений чьто, ничьто, н'Ъчьто от основы на -сс-(-ьс-) типа чссомоу2, после­довательным употреблением приращения -тъ во 2-3 лице единственного числа аориста глаголов с безударным корнем. В Хронике Георгия Амартола и Хри­стианской топографии Козьмы Индикоплова преобладают формы нетематиче­ского аориста типа р'Ъх1* (в Повести о Варлааме и Иоасафе тематические фор­мы типа рскохт» употребляются наравне с нематическими). Эти архаичные чер­ты сближают памятники с южнославянизмами, в особенности подгруппу Хро­ники Георгия Амартола, с кирилло-мефодиевской традицией. Однако в них присутствуют и черты, характерные для преславской книжности и восточно­славянских диалектов, - в частности форма 1 л. в'Ъд'Ъ 'я знаю', особенно ча­стотная в Хронике Георгия Амартола.

Восточнославянские переводы по грамматическим признакам разделяют­ся на те же две подгруппы, что и по лексическим и переводческим особенно­стям, с расположением на полюсах противопоставления Жития Андрея Юроди­вого и Истории Иудейской войны. К Александрии и Житию Андрея Юродивого примыкают Чудеса Николы. Общими чертами Александрии, Жития Андрея Юродивого и Чудес Николы является почти полное отсутствие приращения -

Христианская топография Козьмы Индикоплова на фоне остальных текстов подгруппы Хроники Георгия Амартола выделяется отсутствием форм от основы на -ес-(-ьс-) у место­имений чьто, ничьто, ггЬчьто не только в дательном и местном падежах, но и в родитель­ном, где употребляется восточнославянская форма чего.


35 чгъ во 2-3 лице единственного числа аориста, употребление почти исключи­тельно формы в'Ъд'Ъ в 1 л. ед. ч. глагола в'Ъд'Ъти и его производных и перифра­стического прохибитива с вспомогательным глаголом моши (типа не мо^и тво-рити). Это черты, свойственные в первую очередь восточнославянским и во-сточноболгарским диалектам. С другой стороны, в Житии Андрея Юродивого, Александрии и Чудесах Николы господствуют нетематические формы аориста типа р'Ъх1*' которые широко распространены в старейших оригинальных па­мятниках древнерусской письменности. Повесть об Акире в значительной сте­пени разделяет с перечисленными памятниками отсутствие приращение в аори­сте, но совершенно не использует перифрастический прохибитив. В то же вре­мя Житие Андрея Юродивого, Александрия и Чудеса Николы сохраняют един­ство не по всем позициям: в Александрии и ЖАЮ перфект без связки - боль­шая редкость, а в целевых и в особенности косвенно-побудительных придаточ­ных активно используется сослагательное наклонение (молю да кы шьлт»), как в оригинальных древнерусских текстах, в то время как в Чудесах Николы и По­вести об Акире бессвязочные формы перфекта употребляются наравне со свя­зочными, а сослагательное наклонение в придаточных цели и косвенного по­буждения появляется лишь в единичных случаях.

Как и по всем остальным параметрам, близки друг другу Пчела и История Иудейской войны, употребляющие в определенных случаях приращение в аористе 2-3 л. ед.ч. и формы типа рскохт* по образцу восточноболгарских тек­стов, форму в^мь - по образцу кирилло-мефодиевских памятников, не знаю­щие перифрастического прохибитива, часто использующие перфект без связки - как оригинальные древнерусские тексты - и допускающие сослагательное наклонение в целевых и в особенности косвенно-побудительных придаточных лишь в ограниченном масштабе. В Студийском уставе, Пчеле и Истории Иудейской войны перфектные формы могут соседствовать с аористными в ряду однородных сказуемых, чего не наблюдается в остальных восточнославянских переводах. Но между Пчелой и Историей Иудейской войны также существуют расхождения: в Пчеле преобладает форма род. пад. чего, в то время как в Исто­рии Иудейской войны представлена исключительно форма месо.

Расхождения между памятниками не только различающимися, но и близ­кими по основному набору параметров - Пчелой и Историей Иудейской войны, Александрией и Житием Андрея Юродивого - подтверждают, что все восточ­нославянские переводы выполнены разными переводчиками.


36 Студийский устав по некоторым параметрам сближается с переводами,

содержащими южнославянизмы: здесь имеется форма о мсомь, перфект упо­требляется главным образом во 2 л. ед. ч. и почти всегда со связкой, в целевых и косвенно-побудительных придаточных предложениях фиксируются только конструкции с индикативом (молю дд идсть). В то же время по частотности но­вых форм аориста типа рскохт* Студийский устав стоит в одном ряду с Пчелой и Историей Иудейской войны.

Особенно ярко выделяется своими грамматическими особенностями Жи­тие Андрея Юродивого. С одной стороны, памятник имеет уникальные схожде­ния с древнейшими южнославянскими текстами: окончание -тс в двойственном числе 3-го лица аориста и имперфекта и окончание -иимь в тв. пад. ед. ч. суще­ствительных среднего рода. С другой стороны, в Житии Андрея Юродивого употребляются исключительно вторичные окончания в имперфекте 2-3 л. дв. ч. и 2 л. мн. ч. (типа твордстд, в то время как в других восточнославянских пере­водах представлены формы типа творАшстд) и только восточнославянская форма род. пад. местоимения чего. Памятник замечателен обилием аналитиче­ских образований, в числе которых перфект, перифрастический прохибитив, сослагательное наклонение в целевых и косвенно-побудительных придаточных предложениях, сочетания инфинитива с фазовым глаголом (в том числе в про­шедших временах, типа ндчд творити). Большое количество аналитических форм характерно для древнерусских летописей и некнижного языка. Сочетание черт, характерных для оригинальных восточнославянских текстов (род. пад. че­го, перфект, сослагательное наклонение в целевых и косвенно-побудительных придаточных предложениях, сочетания инфинитива с фазовым глаголом) и для южнославянских памятников (окончание -тс в 3 л. дв. аориста и имперфекта, -иимь в тв. пад. ед. ч. существительных ср. р.), составляет совершенно своеоб­разную комбинацию и свидетельствует о том, что в восточнославянской книж­ности церковнославянская норма как в лексике, так и в грамматике не была единой: наряду с общераспространенным стандартом существовали её перифе­рийные разновидности, одна из которых представлена в Житии Андрея Юроди­вого.

В Заключении подводятся итоги исследования. Главным итогом являет­ся воссоздание общей картины переводческой деятельности в Древней Руси. Она выглядит следующим образом.


37 Лишь очень небольшая часть текстов лишена специфически южносла­вянских элементов и может быть с уверенностью атрибутирована восточносла­вянским переводчикам. К этой группе относятся переводы Жития Василия Но­вого, Александрии, Жития Андрея Юродивого, Пчелы, Истории Иудейской войны, а также Повести об Акире Премудром и цикл из шести Чудес Николая Мирликийского - если два последних текста действительно представляют со­бой переводы, а не переработки переводных текстов. Все эти тексты отличают­ся хорошим пониманием оригинала, ясностью перевода, отсутствием буква­лизма и стремления к одно-однозначным греческо-славянским соответствиям.

Но даже эта маленькая группа памятников неоднородна: в ней отчетливо выделяются две подгруппы: с одной стороны - Александрия, Житие Андрея Юродивого и Повесть об Акире Премудром, с другой - Пчела и История Иудейской войны. Различие между двумя подгруппами проявляется как на уровне текста, так и на уровне языка и охватывает различные лингвистические параметры. Перевод Александрии и Жития Андрея Юродивого пословный, от­клонения от порядка слов оригинала допускаются гораздо реже, чем в Пчеле и Истории Иудейской войны, в которых грань между переводом и пересказом ча­сто стирается. Переводчики Пчелы и Истории Иудейской войны систематиче­ски выбирают другие эквиваленты для передачи определенных греческих слов и выражений, нежели переводчики Александрии и Жития Андрея Юродивого. Словоупотребление Пчелы и Истории Иудейской войны отражает церковно­славянский лексический стандарт, в то время как для Александрии, Жития Ан­дрея Юродивого и Повести об Акире характерно употребление менее частот­ной, а иногда и редкой церковнославянской лексики. Переводчики Пчелы и Ис­тории Иудейской войны охотно пользуются такими элементами книжного язы­ка, как композиты и греческие заимствования; в Александрии и Житии Андрея Юродивого их применение довольно ограниченно. Набор русизмов, употреб­ляющихся в двух подгруппах, также неодинаков. Наконец, каждая из двух под­групп имеет свои грамматические особенности. Эти расхождения свидетель­ствуют о том, что представление авторов славянских версий Александрии, Жи­тия Андрея Юродивого и Повести об Акире о том, какие восточнославянские языковые элементы допустимы в церковнославянском тексте, отличались от соответствующих представлений переводчиков Пчелы и Истории Иудейской войны.

Выделение внутри восточнославянской группы двух подгрупп, различа­ющихся на всех языковых уровнях, позволяет утверждать, что в Древней Руси


38 существовали   направления,   которые   вырабатывали   свои   переводческие

навыки и устойчивые языковые предпочтения. Одна из этих групп - Пчела и

История Иудейской войны - воспроизводит более стандартную разновидность

церковнославянского языка, другая - Александрия, Житие Андрея Юродивого

и Повесть об Акире - предпочитает менее распространенные, а иногда и очень

редкие языковые средства.

Чудеса Николы и Житие Василия Нового занимают обособленное поло­жение в группе восточнославянских переводов. Чудеса Николы близки Алек­сандрии и Житию Андрея Юродивого по своим грамматическим и некоторым лексическим особенностям, но по словоупотреблению иногда сближаются с Пчелой и Историей Иудейской войны. Что же касается Жития Василия Нового, то этот памятник пока не изучен настолько подробно, чтобы его можно было сопоставить с остальными текстами по всем выделенным параметрам. По пред­варительным данным он не имеет систематического сходства ни с одной из вы­деленных подгрупп.

Студийский устав отличается от остальных переводов этой группы бук­вализмом перевода, калькированием греческих синтаксических конструкций в ущерб ясности текста, стремлением к одно-однозначным соответствиям между словом оригинала и славянским эквивалентом. В переводческих приемах и сло­воупотреблении Студийского устава можно отметить сходство с Ефремовской кормчей. Однако количество южнославянизмов в этом памятнике очень мало, что сближает его с группой восточнославянских переводов.

Отличительной чертой восточнославянской группы и Студийского устава является наличие лексем, общих восточноболгарским и восточнославянским диалектам, которые отсутствовали в кирилло-мефодиевских текстах и были введены в церковнославянский язык преславскими книжниками. Наличие пре-славской лексики характерно для всех переводов, содержащих лексические ру­сизмы, однако в разных группах текстов представлены разные восточноболгар-ские лексемы. Восточнославянские переводы охотно прибегают к тем свой­ственным преславской книжности словам, которые употреблялись и в восточ­нославянских диалектах. В переводах, содержащих южнославянизмы, пред­ставлены другие восточноболгарские лексемы, чуждые древнерусскому узусу. Разница в употреблении восточноболгарской лексики наблюдается и между разными переводами, содержащими южнославянизмы: подгруппа Хроники Ге­оргия Амартола не знает слов кычитиса, оплд^ньство, пр^орьство, усвоен­ных толковыми переводами и Житием Феодора Студита.


39 Подавляющее большинство переводов, содержащих восточнославян­скую лексику, составляют памятники с сочетанием южнославянизмов и русиз­мов. По всей вероятности, они созданы носителями южнославянских диалек­тов. Иногда на участие южнославянского переводчика указывают графико-орфографические и/или грамматические особенности (Ефремовская кормчая, Хроника Георгия Амартола). В переводах ощущается приверженность южно­славянским переводческим традициям: последовательная передача греческого слова определенным набором соответствий, пословный перевод, калькирование греческих синтаксических конструкций. Русизмы в них относятся по большей части к сфере реалий, а специфически восточнославянские служебные слова обычно отсутствуют. Тем не менее русизмы в этих переводах исконны, как свидетельствуют некоторые данные Ефремовской кормчей, Повести о Варлаа-ме и Иоасафе, Жития Феодора Студита, Пролога (Синаксаря) и Пандект Нико­на Черногорца. Присутствие восточнославянской лексики указывает на то, что южнославянские переводчики работали с учетом и под влиянием восточносла­вянского языкового узуса. Хотя исторические свидетельства в пользу гипотезы о деятельности южнославянских переводчиков в Киевской Руси отсутствуют, с историко-культурной точки зрения такое предположение кажется правдопо­добным. Вопрос о том, принимали ли участие в этой работе древнерусские книжники, остается открытым: далеко не всегда можно определить, сделан ли перевод южнославянским или восточнославянским переводчиком; например, Студийский устав и Христианская топография Козьмы Индикоплова могли быть переведены восточнославянскими книжниками, усвоившими переводче­ские традиции южнославянских учителей.

Характерной чертой переводов, в которых восточнославянская лексика соседствует с южнославянской, является обилие ошибок в передаче греческого оригинала; иногда переводчики вовсе не справлялись со своей задачей (Огласи­тельные поучения Феодора Студита). Синтаксис этих переводов темен, синтак­сические конструкции часто нарушаются. По своему качеству переводы, со­держащие южнославянизмы и русизмы, как правило, уступают как южносла­вянским переводам эпохи Первого Болгарского царства до греческого завоева­ния, так и восточнославянским переводам.

Известен случай перевода греческого текста на Руси греческим книжни­ком: в первой половине XII в. Феодосии Грек перевел по заказу черниговского князя Святослава Давидовича Святоши Послание папы Льва I Флавиану, патри­арху Константинополя, о ереси Евтихия и составил предисловие и послесловие


40 к нему. Феодосии сопроводил Послание Льва своим собственным предисло­вием и послесловием. Перевод Феодосия практически не содержит русизмов. Перевод выполнен в буквалистической манере, сближающей его с переводами, содержащими русизмы и южнославянизмы, в нем встречаются лексемы, харак­терные для переводов этой группы. Предисловие к переводу содержит бесспор­ные южнославянизмы: послелог ц^шд 'ради', ковдрьство 'искусство, умение', и^ашьнт* 'превосходный'. Текст Феодосия, по его собственным словам напи­санный для принявшего схиму черниговского князя, доказывает возможность создания на Руси переводов, содержащих южнославянизмы, и свидетельствует о том, что их могли выполнять и греческие книжники. Однако атрибутировать переводы I группы переводчикам-грекам мешают многочисленные ошибки в понимании греческого текста.

Некоторые из переводов этой группы могли быть выполнены в монасты­рях, населенных выходцами из южнославянских и восточнославянских земель, - например, на Афоне. Такое предположение выглядит убедительным по отно­шению к Пандектам Никона Черногорца. Однако ряд переводов, судя по всему, создавался непосредственно на Руси - такое допущение наиболее вероятно для подгруппы Хроники Георгия Амартола, поскольку раннее время перевода (не позже второй половины XI в.) и содержание Хроники делают маловероятным возникновение памятника в монашеской среде. В языковом отношении тексты подгруппы Хроники Георгия Амартола близки гимнографическим произведе­ниям учеников Кирилла и Мефодия.

На рубеже XI-XII вв. также создавались переводы с греческого, в языке которых соседствуют южнославянизмы и русизмы: Толковое Евангелие Фео-филакта Болгарского и Толкования Никиты Ираклийского на 16 Слов Григория Богослова. В эту же группу входят Толковый Апостол и, вероятно, Толкования на Песнь песней и Беседы на Шестоднев Севериана Гавальского. Между ними и подгруппой Хроники Георгия Амартола существует отдаленное языковое сходство, однако они не разделяют многих ярких особенностей подгруппы Хроники Георгия Амартола, в том числе тех, что сближают ее с древнейшей славянской гимнографией.

Проведенный анализ позволил в какой-то мере преодолеть «атомистиче­ский» взгляд на переводы, связанные с Древней Русью, и наметить группировку этих переводов. Выяснилось, что входящие в одну группу тексты имеют сход­ный набор русизмов. Таким образом, группировка переводов с восточнославян­скими элементами в лексике дает ответ на вопрос, попадали ли лексические ру-


41 сизмы в эти тексты стихийно при переписывании. Если в памятниках с оди­наковыми переводческими приемами, лексическими предпочтениями и грамма­тическими особенностями употребляются схожие русизмы, вероятность внесе­ния этих русизмов в текст писцами практически приближается к нулю. Случай­ное попадание одних и тех же русизмов в тексты с близкими лингвистическими параметрами и их случайное отсутствие в других текстах, также связанных между собой общностью переводческих приемов и языковых особенностей представляется совершенно невероятным.

Если бы русизмы регулярно проникали в тексты при переписке на во­сточнославянской территории, их можно было бы обнаружить в любых текстах южнославянского происхождения. Между тем они фиксируются лишь в опре­деленном кругу текстов, имеющих две взаимообусловленные особенности. Од­на из них - хронологическая приуроченность. В восточнославянских списках с памятников, созданных у южных славян в эпоху учеников Кирилла и Мефодия и Первого Болгарского царства, никогда не встречаются лексические русизмы. Они отсутствуют в Учительном Евангелии Константина Преславского, Толко­вой литургии Германа, Римском патерике, Паренесисе Ефрема Сирина, XIII Словах Григория Богослова, Изборнике 1073 г., Шестодневе и Богословии Иоанна Экзарха, Пандектах Антиоха, Хронике Малалы, Хронике Георгия Син-келла, Житии Саввы Освященного, Беседах Козьмы Пресвитера, Диалогах Псевдо-Кесария и многих других произведениях, несмотря на то, что они пере­писывались на Руси во множестве списков на протяжении веков. Ни один из памятников, содержащих лексические русизмы, не может быть сколько-нибудь уверенно датирован временем до византийского завоевания Первого Болгарско­го царства. Многие из них не имеют точной датировки, но если дата устанавли­вается в более или менее узком временном промежутке, она относится к более позднему периоду: Хроника Георгия Амартола переведена не ранее последней трети X в., Толковое Евангелие Феофилакта Болгарского и Толкования Никиты Ираклийского на 16 Слов Григория Назианзина - на рубеже XI-XII вв., Пандек­ты Никона Черногорца - не ранее конца XI в. Таким образом, возникновение переводов с восточнославянскими элементами в лексике - по крайней мере да­тированных - совпадает по времени с эпохой, когда, с одной стороны, восточ-ноболгарские книжные центры прекращают свою деятельность, а с другой сто­роны, зарождается книжность у восточных славян.

Вторая важная особенность переводов с лексическими русизмами состоит в том, что они или вовсе не содержат южнославянизмов, или содержат южно-


42 славянизмы, характерные для западных областей южнославянского ареала и

не свойственные восточноболгарской книжности. Это обстоятельство хорошо согласуется с относительно поздней датировкой: после падения Преслава пере­водческая деятельность на Руси могла осуществляться, по-видимому, либо но­сителями западноболгарских книжных традиций, либо восточнославянскими книжниками. В то же время преславская лексика в них имеется, поскольку её усвоение началось очень рано. Своеобразие этих текстов состоит в том, что при наличии определенного преславского лексического слоя они в то же время со­храняют элементы, которые устранялись симеоновскими книжниками.

Наличие переводов, содержащих одновременно яркие русизмы и яркие южнославянизмы, стало камнем преткновения для славистов, изучавших во­сточнославянские переводы в XX в. Сейчас можно утверждать, что такие пере­воды обычны для домонгольского периода. Конкретные обстоятельства их воз­никновения неизвестны. Можно констатировать только, что они возникли в эпоху востребованности церковнославянской книжности у восточных славян, сохранили ряд архаичных языковых особенностей, свойственных западнобол-гарской письменности, и, значительно уступая по качеству симеоновским пере­водам, усвоили в известной степени преславскую лексику - но не ту, которая была употребительна и в восточнославянских диалектах и потому активно ис­пользовалась в собственно древнерусских переводах.


43 Положения диссертации отражены в следующих публикациях:

  1. Переводческая деятельность в домонгольской Руси. М., 2011 (в пе­чати).
  2. Предлог къ после глаголов движения при названиях городов в древнерусских оригинальных и переводных памятниках письменности // Вопросы языкознания. 1996. № 6. С. 106-116.
  3. Литературно-языковые и переводческие традиции в словоупотреб­лении церковнославянских памятников и русских летописей XI-XIII вв. // Русский язык в научном освещении. 2002. № 2 (4). С. 147-170.
  4. О функционировании греческих книжных заимствований в древ­нерусском языке // Русский язык в научном освещении. 2007. № 1 (13). С. 73-84.
  5. К группировке древнейших переводов с греческого, содержащих восточнославянские элементы в лексике // Труды Отдела древнерусской литературы. 2008. Т. 59. С. 18-35.
  6. Древнерусский перевод "Истории Иудейской войны" Иосифа Флавия // Вестник РГНФ. 1996. № 1. С. 227-234.
  7. Языковые особенности древнерусских переводов с греческого // Сла­вянское языкознание. XII Международный съезд славистов. Краков, 1998 г. До­клады российской делегации. М., 1998. С. 475-488.
  8. Библейские цитаты в древнерусской "Пчеле" // Лингвистическое ис­точниковедение и история русского языка. М., 2000. С. 71-105. (Соавт. И.М.Макеева).
  9. Несколько редких древнеболгарских слов в древнейшем переводе "По­вести о Варлааме и Иоасафе" // Folia slavistica. Рале Михайловне Цейтлин. М., 2000. С. 104-109.
  1. О происхождении славянского перевода Хроники Георгия Амартола // Лингвистическое источниковедение и история русского языка. 2001. М., 2002. С. 232-249.
  2. Лексические особенности древнерусских переводов с греческого XI-XIII вв. // Русистика на пороге XXI века: проблемы и перспективы. Материалы международной научной конференции (Москва, 8-10 июня 2002 г.). М., 2003. С. 273-276.

44

12. Разделы I-IV и V.2 Предисловия к изданию: "История Иудейской

войны" Иосифа Флавия: Древнерусский перевод. Изд. подг. А.А. Пичхадзе, И.И. Макеева, Г.С. Баранкова, А.А. Уткин. Т. I-II. М., 2004. Т. I. С. 7-39, 47-49.

  1. К текстологии древнейшего славянского перевода Пандект Никона Черногорца // Лингвистическое источниковедение и история русского языка. 2004-2005. М., 2006. С. 59-84.
  2. Южнославянские традиции в древнерусской письменности: прираще­ние -тъ1 -стъ в аористе // Вереница литер: К 60-летию В. М. Живова. М., 2006. С. 129-146.
  3. Перифрастический прохибитив в древнерусском // Miscellanea Slavica. Сборник статей к 70-летию Бориса Андреевича Успенского / Сост. Ф. Б. Успен­ский. М., 2008. С. 228-238.
  4. Южнославянские традиции в древнерусской письменности (лексика и грамматика) // Письменность, литература и фольклор славянских народов. XIV Международный съезд славистов. Охрид, 1998 г. Доклады российской делега­ции. М., 2008. С. 152-172.
  5. Древнерусский перевод «Пчелы» // "Пчела": Древнерусский перевод. Изд. подг. А.А. Пичхадзе, И.И. Макеева. Т. I-II. М., 2008. Т. I. С. 7-41.

18.  О языковых особенностях славянских служебных миней // Bibel,

Liturgie und Frommigkeit in der Slavia Byzantina: Festgabe fur Hans Rothe zum 80.

Geburtstag / Hrsg. D. Christians. D. Stern, V.S. Tomelleri. Mtinchen; Berlin. 2009.

С 297-308.

 





© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.