WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ФЕНОМЕН ТВОРЧЕСТВА РУССКОЯЗЫЧНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ НЕНЦЕВ И ХАНТОВ ПОСЛЕДНЕЙ ТРЕТИ ХХ ВЕКА (Е. АЙПИН, Ю. ВЭЛЛА, А. НЕРКАГИ)

Автореферат докторской диссертации по филологии

 

На правах рукописи

УДК: 82(47+57)09

 

 

 

Лагунова Ольга Константиновна

 

 

феномен творчества русскоязычных писателей ненцев и хантов последней трети хх века

(Е. Айпин, Ю. Вэлла, А. неркаги)

 

Специальность 10.01.02 – литература народов Российской Федерации

(литература малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока)

 

 

 

 

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

 

 

 

Санкт-Петербург

2008


Работа выполнена в секторе филологии Института гуманитарных исследований Тюменского государственного университета

Официальные оппоненты:    доктор филологических наук, профессор

                                               Ващенко Александр Владимирович

                                              

                                               доктор филологических наук, профессор

                                               Балданов Саян Жимбеевич

                                               доктор педагогических наук, профессор

                                               Роговер Ефим Соломонович

 

Ведущая организация –                 Томский государственный университет

Защита состоится «___» ________2008 г. в ____ часов на заседании диссертационного совета Д 212. 199. 09 Института народов Севера Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена по адресу: Санкт-Петербург, проспект Стачек, 30, аудитория 105

С диссертацией можно ознакомиться в фундаментальной библиотеке Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена

         Автореферат разослан «___» ________________ 2008 г.

Ученый секретарь диссертационного совета

кандидат филологических наук,

доцент                                                                                   Н. К. Данилова

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность диссертационного исследования. Академическая отечественная филология на сегодняшний день выработала систематическое осмысление творчества, если говорить о представителях народов севера, именно поколения, родившегося в 1930-х годах. Это юкагир Семен Курилов (1935), эвенк Алитет Немтушкин (1939), манси Андрей Тарханов (1936) и Юван Шесталов (1937), ненцы Леонид Лапцуй (1932), Василий Ледков (1933), Прокопий Явсытый (1933), Алексей Пичков (1934), нивх Владимир Санги (1935), саами Октябрина Воронова (1934), ханты Любовь Ненянг (1931), Мария Вагатова (Волдина) (1936), Роман Ругин (1939), чукчи Юрий Рытхэу (1930), Антонина Кымытваль (1938). Опыт же послевоенного поколения мастеров слова младописьменных литератур, к которому принадлежат аганский хант Еремей Айпин (1948), лесной ненец Юрий Вэлла (1948), тундровая ненка Анна Неркаги (1952), еще не получил полномасштабного описания, а ведь именно это поколение наиболее остро и драматично выразило в произведениях духовный строй своих народов в условиях «смены эпох». Не случайно и то, что произведения этих художников переведены на языки народов Европы и Америки. Мастера слова являются неформальными духовными лидерами современных ненцев и хантов. Ассоциацией коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Еремей Айпин провозглашен  в качестве кандидата на Нобелевскую премию в области литературы, что также свидетельствует о реальном статусе представителей именно данного поколения в общественном сознании сегодняшней России. Сама же возможность рефлексии материала в поколенческом аспекте была ясно заявлена в известных работах Б. Л. Комановского, монографиях Р. Г. Бикмухаметова «Орбиты взаимодействия» и А. В. Пошатаевой «Литературы народов Севера (Истоки. Становление. Развитие)», а также авторами словаря «Литературы народов России: ХХ век».

Данное диссертационное исследование было задумано и написано в качестве одного из звеньев практического поиска методологических и историко-литературных ориентиров в рамках еще только формирующегося и определяющегося в своих основах этнофилологического подхода к литературным явлениям культуры России. Специалисты справедливо утверждают, что «необходима разработка специфических этнолитературоведческих методов», что «этнолитературоведение может способствовать развитию и современному становлению младописьменных литератур» (Г. Н. Ионин). Этнофилологический подход к художественному произведению предполагает системное выявление и изучение всех эстетических элементов и решений, которые выражают акцентируемую автором личную идентичность с определенной моделью ценностного устройства мира, проверенной и подтвержденной жизнью реального народа, обозначенного в тексте в качестве «своего» и отграниченного от иной («чужой») ценностной модели. Под поэтикой в диссертации вслед за С. С. Аверинцевым мыслится «система рабочих принципов какого-либо автора», «то, что сознательно или бессознательно создает для себя любой писатель», и эта система вычитывается «из самих текстов».

Вопрос о русскоязычности творчества писателей ненцев и хантов сложен, проблемен и может иметь совершенно разные решения. Первое решение: творчество этих писателей – элемент русской литературы. Например, известный специалист по русской прозе второй половины ХХ века Т. Л. Рыбальченко на основании языкового фактора вписывает в ее состав Ч. Айтматова и В. Быкова. Эту же позицию отстаивает С. П. Залыгин, говоря о писателях, пришедших «в русскую литературу из другого языка». Второе решение: это феномены пограничного характера, образующие «весьма значительный пласт советской литературы» или «художественный дискурс «пограничного» типа». Данное решение предлагает Н. Л. Лейдерман. Третье решение: талант писателя – это «загадочная субстанция» и в каждом отдельном случае должна рассматриваться вся возможная комбинация факторов: этническое происхождение, язык творчества, страна проживания, тематическая направленность и адресат текста, историко-культурная специфика страны и т. д. Нет и не может быть одного конституирующего ситуацию признака – так, анализируя целый перечень литературных фактов, полагает М. Г. Соколянский. Четвертое решение: если речь идет о художественном творчестве, то язык служит лишь инструментом, средством ценностно-эстетической деятельности автора в акте создания неповторимого словесного целого: «лингвистика...начинает занимать совершенно неподобающее ей руководящее место, почти то самое, которое должна занять общая эстетика» (М. М. Бахтин). Данное четвертое решение представляется автору исследования методологически наиболее точным и потому творчество русскоязычных писателей ненцев и хантов Западной Сибири последней трети ХХ века рассматривается как элемент соответственно ненецкой и хантыйской литератур – литератур коренных малочисленных народов севера России. Именно отсчет языковой ситуации от субъекта деятельности, отсчет ситуации изнутри этого субъекта в рамках феноменолизирующей парадигмы свидетельствует, что русский язык воспринимается мастерами слова послевоенного поколения ненцев  и хантов как второй родной язык, а не как «чужой» или «язык победившей культуры». Он осваивался с детства, в интернате, где ненцы и ханты обучались совместно. Открывающийся и расширяющийся для ребенка мир опредмечивался и становился своим именно через этот язык. Не случайно Ю. Вэлла подчеркивает, что выбор русского языка – это не выбор чистой модели определенного языка, а это рожденный процессом жизни «ненецко-хантыйско-русский язык в ненецко-хантыйско-русской форме», поэтому данный феномен имеет не собственно лингвистическую природу. Кроме того, осуществляя возможность и  право говорить от имени своего народа, субъект творчества, как шаман, не допускает в акт общения с высшими силами переводчика: в зоне творческого полета исключается опосредование и корректирование. Мера ответственности за результат с годами в сознании мастера только возрастает, и потому для него важна именно непосредственность личного высказывания. Зависимость слова предыдущих поколений национальных мастеров от качества работавших с ними переводчиков была наглядной, жесткой, иногда конфликтной и даже компрометирующей. Закономерно, что, осознавая свою новую миссию, художники послевоенного поколения изначально избегали обременительности данного пути. Сакральность творчества национального мастера, осознание первичности его высшего предназначения на фоне организационной опеки предыдущих поколений требовала полной и предельной самодостаточности субъекта в акте порождения текста. Возможность через русский язык достигнуть сознания всех своих родственников, живущих в различных концах мира, послать им весть о жизни и вере, сделать это поверх барьеров диалектной раздробленности национальных языков – также сущностный мотив выбора художником способа коммуникации. 

Критериями отбора материала послужили: а) принадлежность писателей к одному (первому послевоенному) поколению мастеров слова младописьменных литератур севера России; б) оригинальность их русскоязычного творчества; в) проживание на единой территории, имеющей общую историческую, религиозную и социально-экономическую судьбу; г) признанность творчества писателей в стране и за рубежом; д) работа в литературе на протяжении нескольких десятилетий, значительный объем текстового материала, обращенность к различным типам речи (стих и проза); е) профессиональная признанность (членство в Союзе писателей РФ) и репрезентация себя именно как писателя (не ученого, не собирателя и хранителя фольклора, не публициста и общественного деятеля). В диссертации анализируются практически все опубликованные художественные тексты, созданные мастерами слова на протяжении последней трети ХХ века (1970–1990-е годы). В силу того что публицистика в отличие от художественного творчества имеет иную образную и коммуникативную природу, она не является в диссертации объектом специального исследования и вовлекается в него лишь в соответствии с характером конкретных задач, решаемых в том или ином фрагменте.

Цель исследования – выявить природу и логику развития творчества русскоязычных писателей ненцев и хантов первого послевоенного поколения (Е. Д. Айпин, Ю. К. Вэлла, А. П. Неркаги).

Достижение этой цели подразумевает решение ряда задач:

  • обнаружить и систематизировать существующие подходы к предмету рефлексии, установить их связи со сменой научных парадигм;
  • прояснить закономерность и постепенность смены научных парадигм;
  • системно представить высказывания мастеров слова о творчестве и тем самым очертить контуры их эстетики;
  • описать этнопоэтику всего корпуса художественных текстов Е. Д. Айпина, Ю. К. Вэллы, А. П. Неркаги;
  • вычленить фазы и элементную базу творческого движения писателей первого послевоенного поколения;
  • зафиксировать взаимосвязи фазного движения как процесса развертывания и прояснения природы творчества поколения;
  • выявить внутреннюю основу художественного развития мастеров слова и обосновать концепцию их творчества.

         Объект исследования – корпус художественных произведений, созданных Е. Айпиным, Ю. Вэллой, А. Неркаги, а также текстов преимущественно документального характера, сопровождающих появление и функционирование данных художественных произведений (официальные и частные письма, телеграммы, рецензии, статьи, заметки на полях книг, высказывания, воспоминания и т. д.).

Предмет исследования – феномен творчества послевоенного поколения русскоязычных писателей ненцев и хантов.

Гипотеза исследования состояла в том, что первое послевоенное поколение русскоязычных писателей ненцев и хантов имеет качественно иную по отношению к двум предшествующим поколениям мастеров слова природу творчества, связанную с религиозными представлениями малочисленных народов. Их творческий поиск, несмотря на революционный переход страны от культуры советской цивилизации к постсоветской фазе развития, был органичным, эволюционным, и этот опыт может быть вписан в макроконцепцию исторической поэтики мировой словесности.

Методология исследования базируется на этнофилологическом подходе к анализу литературных явлений, сочетающем достижения отечественной исторической поэтики, культурно-исторической школы литературоведения и мировой этнологии. Этнос в диссертационной работе мыслится в качестве биосоциального феномена, сформированного определенной природной средой, имеющего длительную эволюционную историю и характеризуемого коллективной солидарностью, четко отграничивающей своих от чужих. Можно сказать, что данное понимание строится на взаимодополняющих, хотя и полемических по отношению друг к другу, отечественных концепциях этноса Л. Н. Гумилева и Ю. В. Бромлея, а также на концепцию центральной зоны этнокультуры, разработанной С. В. Лурье.

Методологическую базу исследования составляют труды по этнологии и традиционной культуре (Т. А. Агапкина, Ю. В. Бромлей, Т. Н. Булгакова, В. М. Гацак, А. В. Головнев, Л. Н. Гумилев, А. П. Зенько, В. М. Кулемзин, З. Н. Куприянова, С. В. Лурье, Н. В. Лукина, М. М. Маковский, Е. М. Мелетинский, Т. А. Молданова, Е. В. Перевалова, А. М. Сагалаев, З. П. Соколова, Е. Г. Сусой, Н. И. Толстой, В. Н. Топоров, Л. В. Хомич, В. Н. Чернецов), работы по эстетике и исторической поэтике (С. С. Аверинцев, М. М. Бахтин, С. Н. Бройтман, А. Н. Веселовский, К. Г. Исупов, Д. С. Лихачев, И. П. Смирнов, О. М. Фрейденберг), труды по этнофилологии и истории литератур малочисленных народов страны (Л. Н. Арутюнов, С. Ж. Балданов, Р. Г. Бикмухаметов, Г. Д. Гачев, Ч. Г. Гусейнов, И. А. Есаулов, Г. Н. Ионин, Б. Л. Комановский, А. Н. Мыреева, А. И. Пошатаева, Ю. С. Степанов, К. К. Султанов, С. Т. Хитарова, Ю. М. Шпрыгов), работы по русской литературе последней трети ХХ века и проблемам соцреализма (М. П. Абашева, Г. А. Белая, А. Г. Бочаров, А. С. Бушмин, Н. Н. Воробьева, Н. К. Гей, Н. Л. Лейдерман, М. Н. Липовецкий, М. А. Литовская, Г. И. Ломидзе, В. Д. Оскоцкий, М. Н. Пархоменко, Т. Л. Рыбальченко, А. Д. Синявский, Е. Б. Скороспелова, В. А. Суханов, Н. П. Утехин, М. Б. Храпченко, М. Н. Эпштейн, Л. Г. Якименко). В процесс осмысления и описания материала включены труды по истории хантыйской и ненецкой, а также мансийской литератур (А. В. Ващенко, Г. И. Данилина, С. С. Денисламова, В. И. Захарченко, Г. Н. Ионин, Н. Г. Качмазова, С. А. Комаров, К. Я. Лагунов, М. А. Литовская, А. М. Мансурова, В. В. Огрызко, Л. В. Полонский, В. А. Рогачев, Н. А. Рогачева, Е. С. Роговер, Н. В. Цымбалистенко, А. В. Чепкасов, Е. Н. Эртнер и др.). Используются наработки зарубежных исследователей по всему спектру изучаемых в диссертации проблем (П. Джонс, П. Домокош, А. Каннисто, К. Карьялайнен, Т. Кун, К. Леви-Строс, Т. Лехтисало, М. Мид, Н. Пенник, Д. Самсон, С. Хантингтон, М. Элиаде).

Теоретико-литературная новизна исследования заключается:

  • в постановке вопроса о смене научных парадигм изучения младописьменных литератур севера России, в очерчивании координат новой научной парадигмы;
  • в закреплении идеи поколения как наиболее адекватного инструментария для дифференциации внутренней динамики младописьменных литератур Севера;
  • в применении и развитии этнофилологического подхода к анализу текстов русскоязычных писателей ненцев и хантов первого послевоенного поколения, в понятийно-инструментальной детализации этнофилологического анализа текстов русскоязычных писателей (аксиология творчества, константы, интуиции, онтологичность и т. д.);
  • в фиксации фазовости творчества русскоязычных писателей ненцев и хантов первого послевоенного поколения;
  • в постановке вопроса о наличии эстетики творчества конкретных русскоязычных писателей ненцев и хантов первого послевоенного поколения и ее связи с поэтикой творчества.

     Историко-литературная новизна исследования заключается:

  • в развернутой постановке вопроса о феноменальности творчества русскоязычных писателей ненцев и хантов последней трети ХХ века;
  • в подходе к их творчеству как голосу единого поколения мастеров слова;
  • в выделении фаз  творческого развития Е. Айпина, Ю. Вэллы, А. Неркаги;
  • в описании системы эстетических представлений каждого из мастеров слова;
  • в этнофилологическом анализе всего корпуса художественных текстов, созданного мастерами слова данного поколения;
  • в постановке вопроса о системной ориентации художественных форм данного поколения на онтологическую линию развития русской литературы в качестве эстетического образца (канона);
  • в аргументированном обосновании концепции посвященности творчества русскоязычных мастеров слова ненцев и хантов первого послевоенного поколения, в полемичности данной концепции по отношению к иным версиям данного феномена;
  • в установлении соотнесенности феномена со стадиями литературного развития, фиксируемыми в рамках исторической поэтики (концепция ученых РГГУ);
  • в скорректированном определении понятий «этнопоэтика» и «интуиция», их адаптации к практике анализа младописьменных литератур Севера.

Практическая значимость работы заключается в возможности использования полученных результатов при чтении в вузах курсов «Литература народов России», «Литературное краеведение», «История России», «Введение в литературоведение» и «Теория литературы» (раздел «Национальное своеобразие литератур»), а также при чтении спецкурсов, связанных с полиэтнической культурой России, с социально-историческими трансформациями в ее истории. Результаты могут быть использованы в учебном процессе, осуществляемом в Институте народов Севера РГПУ им. А. И. Герцена, а также в национальных школах севера Урала и Сибири.

На защиту выносятся следующие основные положения.

  • В 1990-е годы происходит смена научной парадигмы изучения младописьменных литератур Севера России – универсализирующая парадигма сменяется феноменолизирующей, в центре которой категориальный комплекс «этнос–ценность–субъектность». Кризис прежней парадигмы порождал системные подвижки и прорывные идеи начиная с середины 1960-х годов. Формирование новой научной парадигмы выдвинуло в качестве одного из направлений рефлексии словесного творчества этнофилологический подход, который представляет сплав достижений исторической поэтики с этнокультурологической составляющей современного научного знания. В рамках этнофилологического подхода накапливается, оформляется дополнительный набор аналитических инструментов (этнопоэтика, константы, интуиции и т. д.)
  • Под этнопоэтикой понимается отрасль исторической поэтики, изучающая сферу системной взаимосвязи элементов художественного целого, организованную предметным выражением авторской интенции своего/чужого, отражающей смыслы и ценности национальной идентификации художника, специфику опоры его письменного слова на мифофольклорное предание (наследие) народа с учетом отношений читатель–текст. В силу того что младописьменные литературы Севера России преимущественно ориентированы на мифофольклорный субстрат своих национальных культур, именно этнофилологический подход способствует адекватной рефлексии их поэтики.
  • Е. Айпин, Ю. Вэлла, А. Неркаги являются представителями первого послевоенного поколения в ненецкой и хантыйской литературах, которое привнесло иное по сравнению с двумя предыдущими поколениями литераторов качество словесного творчества в культуры своих народов. Их творчество обладает элементами эстетики, то есть элементами собственной рефлексивности, и базируется на нескрываемой уверенности мастера слова в личностной посвященности.
  • Творчество Е. Айпина, Ю. Вэллы и А. Неркаги принадлежит по типу к культуре рефлективного традиционализма, к ее первому этапу. Об этом свидетельствуют ориентированность текстов на образцы, ярко выраженная этическая доминанта творчества (его этикетность), онтологичность тематики, высокая мера условности формы, ослабленность разграничения речевых зон автора и героя, четкость и однозначность оценки изображения, недифференцированность стилей речи в тексте, отсутствие характера как структуры героя. В качестве образцов избираются тексты онтологический прозы, созданные на русском языке.
  • Творческий поиск Е. Айпина, Ю. Вэллы и А. Неркаги определенно членится на три временные фазы: первая – семидесятые – начало восьмидесятых годов, вторая – середина восьмидесятых – начало девяностых годов, третья – середина девяностых – начало двухтысячных годов.
  • Первая фаза осложнена зависимостью художников от принятых канонов профессионализации мастеров слова в культуре советской цивилизации. Поэтому в центре их внимания – категории героя, ситуации, события, выбора. Вместе с тем, это герой, находящийся на меже своего и чужого, остраняющий своим положением стандарты нравоописания, придающий выбору достаточную меру условности. Мифофольклорный повтор, удерживаясь в текстах, трансформируется в сложную систему сравнений. Акцентировка обряда инициации, выраженность посредством описания общей модели родовой жизни готовит переход художников к самодостаточному воплощению ценностного строя национального мира.
  • Не случайно вторая фаза творческого поиска Е. Айпина, Ю. Вэллы, А. Неркаги отличается текстоформирующим характером ряда интуиций. Интуиции понимаются как внерациональные словообразы, которые выражают коллективное бессознательное, они выступают регулятором сущностных эмоционально-поведенческих реакций субъекта, сопряжены с элементами центральной зоны этнокультуры и направлены на сохранение последней. Это интуиции связи, семьи, врастания, боли. Переход от второй к третьей фазе творческого поиска писателей послевоенного поколения ненцев и хантов отмечен движением от архитектоничности эстетических форм к сложности композиционных решений. Они наглядно фиксируют для читателя национальный ценностный космос. Число и вечность, круговорот и творение, род и вера, путь сквозь хаос – такова система бытийных констант, служащих интеграторами значительных ансамблевых форм, специфичных для третьей фазы творческого поиска мастеров слова. Константы же, вслед за Ю. С. Степановым, понимаются двояко: во-первых, как «концепт, существующий постоянно или, по крайней мере, очень долгое время», во-вторых, как «некий постоянный принцип культуры».

Достоверность и обоснованность результатов исследования обусловлена корректностью использования этнофилологического подхода к анализу литературных явлений, его синтезирующей эстетическое и аксиологическое направленностью, а также детальностью анализа всего корпуса художественных текстов Е. Айпина, Ю. Вэллы, А. Неркаги.

Апробация результатов исследования. Определяющие положения работы послужили основой выступлений на международных, всероссийских и зональных конференциях в Санкт-Петербурге (РГПУ – 2002–2007), Екатеринбурге (УрГУ – 1996, 2000, 2004, УрПГУ – 2002), Томске (ТГУ – 2001), Челябинске (ЧГУ – 1990), Перми (ПГПИ – 1989), Тюмени (ТюмГУ, ТГИИиК – 1996–2007). Всего по теме диссертации опубликовано более восьмидесяти работ в научных и литературно-краеведческих изданиях Москвы, Санкт-Петербурга, Томска, Екатеринбурга, Тюмени. Содержание диссертации изложено в монографиях «Феномен творчества русскоязычных писателей ненцев и хантов последней трети ХХ века (Е. Айпин, Ю. Вэлла, А. Неркаги)» (Тюмень, 2007. 22, 75 п. л.), «На моей земле: О поэтах и прозаиках Западной Сибири последней трети ХХ века» (Екатеринбург, 2003. 12 п. л. – в соавторстве с С. А. Комаровым), в книге для чтения по литературам коренных малочисленных народов севера Западной Сибири (манси, ненцы, ханты) «Слово родного Севера» в 5–11 классах (Екатеринбург, 1997. 27,7 п. л.).

Автор диссертационного исследования является инициатором и редактором-составителем периодического научного издания «Космос Севера» (4 выпуска – 1996, 2000, 2002, 2005), объединяющего североведов различных отраслей гуманитарного знания в исследовании культуры малочисленных народов севера Западной Сибири (этнография, культурология, литературоведение, лингвистика, фольклористика, искусствоведение). Работа диссертанта была поддержана грантом Министерства образования РФ в 2001 и 2002 годах (тема «Этносубъекты и этнопоэтика младописьменных литератур коренных малочисленных народов севера Западной Сибири последней трети ХХ века (манси, ненцы, ханты)», а также грантом губернатора Тюменской области в 2002 году. Диссертант являлся руководителем направления «Фольклор и литература» в трехтомной энциклопедии Ханты-Мансийского автономного округа «Югория» (1996–2000).

Тема диссертации, сообщение автора, а также текст диссертации обсуждались на заседаниях кафедры литературы и методики ее преподавания Института народов Севера РГПУ им. Герцена, на расширенных заседаниях сектора филологии Института гуманитарных исследований Тюменского государственного университета. Отдельные разделы работы используются автором при чтении специальных курсов в Тюменском государственном университете: «Литература народов Севера», «Феномен творчества Еремея Айпина», «Русскоязычная литература коренных малочисленных народов севера Западной Сибири как феномен толерантности». Был прочитан цикл лекций о ненецкой и хантыйской литературах на специальных курсах для ненцев и хантов, проживающих в Тюмени. В течение пяти лет в гимназии №16 г. Тюмени под руководством диссертанта результативно работало научное общество школьников, специализировавшееся на изучении культуры ненцев и хантов: его члены становились призерами (II место) всероссийского конкурса научно-исследовательских работ «Шаг в будущее» (Москва, апрель 2001), а также неоднократными победителями зональных, областных и городских конкурсов «Шаг в будущее» (1999–2003). Двенадцать дипломных работ защищено в Тюменском государственном университете с 1994 года по ненецкой и хантыйской литературам под руководством автора данной диссертации.

Структура диссертационного исследования соответствует его цели и задачам, решаемым в нем. Она состоит из введения, четырех глав, заключения и списка литературы. Общий объем текста диссертации – 508 страниц.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

В диссертации проанализированы художественные тексты Е. Айпина, Ю. Вэллы, А. Неркаги общим объемом 130 печатных листов. Это семь повестей, два романа, одна повесть в рассказах, шестнадцать рассказов, три книги стихов и прозы.

Во Введении определяются актуальность исследования, его объект и предмет, цель и задачи, критерии отбора материала, методологическая база, научная новизна и структура работы, практическая значимость и апробация результатов, очерчиваются предложенные на сегодняшний день концепции сущности предмета изучения.

Первая глава «От эстетики национальной формы к эстетике словесного творчества» состоит из четырех параграфов. В двух ее начальных параграфах (§1 «Научная парадигма изучения младописьменных литератур и ее кризис»; §2 «Поиск новых оснований научной парадигмы») впервые описывается переход от одной парадигмы научной рефлексии младописьменных литератур Севера к другой. Прежнюю парадигму предлагается именовать универсализирующей, новую становящуюся парадигму – феноменолизирующей.  Каждая из парадигм строится на ряде априорных допущений. Для универсализирующей парадигмы – это базисность марксистско-ленинской идеологии, подмена «национального духа» «национальной формой», непрерывная устремленность всех национальных литератур к общности и единству, установление нескольких произведений в качестве образцов-ориентиров для всех субъектов творческой деятельности, отождествление нации и народности с наличием самостоятельного «эстетического центра», возможность управляемого «выравнивания национальных литератур». Универсализирующая тенденция исходит из теории активности и первенства содержания, которое лежит в плоскости единства «социалистического», являющегося «главным направлением развития» искусства слова, над формой, которая должна быть многообразной и «национальной», что допустимо в силу ее меньшей активности и вторичности. В рамках универсализирующей парадигмы возникали идеи и проекты, содержавшие иную теоретическую и практическую заявку. К ним следует отнести концепцию «конкретного литературоведения», предложенную в 1980 г. Д. С. Лихачевым и имевшую очевидно полемический характер: «Оно стремится к доказательности своих выводов, а не к конструированию гипотез или генерированию идей, столь иногда распространенных в нашей науке». Ученый соединяет принципы охраны литературного текста, комплексности и целостности культуры этноса, важности прояснения в сфере национального оппозиции «идеал/антиидеал»  с методикой «медленного чтения» и необходимостью давать частные объяснения частным же явлениям литературы. Создавая концепцию «национального образа мира», открыто полемичен к эстетике  национальной формы был и Г. Д. Гачев: важны «истинно глубокая мысль и величие души», а «не важна национальная форма». Гачев утверждал, что каждая культура есть «одновременно – и объект, и инструмент анализа», то есть смена объектов будет способствовать постоянному обновлению и уточнению методологии и инструментария анализа, поэтому «однородности и внешнего единства» в терминологии не будет и добиваться их не нужно. Он выявил связь категории и чувства бессмертия с понятием «народ», показал действенность и целостность их в сознании субъекта, развернул проблему эстетики социалистического реализма в направлении научной рефлексии конкретных представителей народов страны, своеобразия их культурных традиций, набора и связи смыслов, привычных для них. Гачев поставил проблему писателя – «выходца из малого народа» как проблему отдельную, специальную и общезначимую, он предложил подход к ней как к «высокой трагедии», как к ситуации жизни/смерти, как к ситуации «на пороге» (термин М. М. Бахтина).

Руководитель сектора советской многонациональной литературы в ИМЛИ Н.С.Надъярных в ходе «круглого стола» конца 1980-х годов (Вопросы литературы. 1989. № 8, 10) признала отсутствие в академической среде научно обоснованного понятия «национальная литература» применительно к литературам народов СССР: «Иногда ведь это один-два писателя». В ходе дискуссии было предложено создавать «перфокарту на каждого писателя», «каждого ... в отдельности «моделировать», вместо того, чтобы стремиться к однозначным ответам...» (У. Берзиньш). «Человеческий статус национального самосознания» – вот что сегодня проговаривается в качестве новой точки опоры и отсчета для изучения искусства слова (К. К. Султанов). Устремления историков и теоретиков полиэтнического российского искусства не случайно пересекаются в координатах бахтинской эстетики словесного творчества (Г. А. Белая, Г. Д. Гачев, Ч. Г. Гусейнов, К. К. Султанов и др.). Во-первых, именно концепция Бахтина ставит в центр внимания проблему ценностей и ответственности авторского сознания. Во-вторых, она содержит искомое сочетание ценностей трех порядков (этического, религиозного и эстетического) и базируется на этом сочетании. В-третьих, она связана со «старинной интуицией формы как умирания» (К. Г. Исупов).

В силу того что младописьменные литературы Севера, как никакие иные национальные литературы России, тесно и прямо ориентированы на дописьменную традиционную культуру (то есть миф и фольклор), их изучение в этнопоэтическом аспекте оправданно, перспективно и даже удобно. Не случайно связь младописьменных литератур Севера именно с фольклором не только в первую очередь фиксировалась специалистами, но и изучалась в качестве главного пути к постижению своеобразия этих литератур и конкретных текстов их мастеров. В частности, это характерно для известных работ А. В. Пошатаевой. Она предложила четкую формулу, характеризующую «представителей самых молодых литератур»: «Их творчество целиком связано с жизнью народов, из среды которых они вышли». В формуле значим элемент «целиком». Отсюда проистекает отождествление голоса народа и голоса художника в исследованиях по младописьменным литературам. Однако подобное отождествление зачастую встречается и когда речь идет вообще о литературах малочисленных народов России. Это свидетельствует, что в основании отождествления лежит не понимание специфики эстетики словесного творчества младописьменных литератур Севера, а инерция универсализирующей научной парадигмы, то есть типовое решение научной задачи.

В качестве реалий становления новой парадигмы следует рассматривать ввод в научный оборот и учебную литературу таких понятий, как «этнопоэтика» (В. Н. Захаров, И. А. Есаулов), «константа» (Ю. С. Степанов), «этнопоэтическая константность» (В. М. Гацак), «ипостасность» (Г. Н. Ионин); подходы к региональному топосу как «тексту» (В. В. Абашев); смену именования предмета исследования: вместо «младописьменные литературы» – «литературы фольклорной традиции» (С. Ж. Балданов); анализ стадий литературного развития и художественных систем через категории «космос/хаос» (Н. Л. Лейдерман, М. Н. Липовецкий и др.).

Феноменолизирующая научная парадигма исходит из самоценности и уникальности изучаемых явлений, сложности и многофакторности их генезиса, органичности и фазности их развития. Данный образ объекта рефлексии потребовал комплексного анализа объекта и окружающих его сфер при решении даже узкоспециальных задач, обязательной корректировки привычных типовых операций переноса результата исследования одних явлений на аналогичные им. Он обусловил необходимость поиска и постоянного уточнения методик изучения смежных проблемных областей и соответствующих им отраслей знания, повышенного внимания к возможностям опосредованных воздействий на предмет изучения. Возникло стремление к познанию мини-объектов, полиструктурности явлений, к базовому детальному описанию объекта и лишь затем его аналитическому препарированию. В результате порождается достаточно широкий спектр аналитических инструментов, ценность которых измеряется не частотностью их использования, а пригодностью и эффективностью для решения конкретных практических задач, какими бы частными они порой ни казались на первый взгляд. Воля субъекта в данной парадигме мыслится как принципиально свободная и определяющая, на этом базируется ее творческая потенция. Так как традиционная культура дорефлективна, а литература традиционалистского типа, особенно на ранних этапах, не просто ориентируется, но и опирается на ее законы, эффективным представляется ввод в оборот такого инструментального понятия, как интуиция. Его изредка сегодня можно встретить в научных текстах, но в них оно преимущественно содержательно дублирует понятие интенции, прочно связанное с герменевтикой. В силу того, что герменевтика является продуктом неклассической культуры, то и применение ее основного аппарата к текстам и субъектам иной культурно-исторической природы вряд ли корректно. Поэтому ввод понятия «интуиция» с иным, ориентированным на доклассический и классический ряды объектов, значением представляется оправданным.

В третьем параграфе первой главы «Культурно-историческая ситуация как фактор творчества и рецепции» подчеркивается, что рефлексия путей развития литератур коренных малочисленных народов севера России прямо и косвенно была связана с пониманием специалистами эстетики социалистического реализма. В научно-критической мысли последнего десятилетия доминирует точка зрения, что социалистический реализм был неизбежным, но достаточно непродуктивным, внешним по воздействию, искусственным по происхождению препятствием на пути развития младописьменных литератур. Полагают, что его эстетика не была глубинным образом связана с самосознанием писателей-северян. Если она и проникала в их творчество, то на время, достаточно фрагментарно. Обусловлено это было общим влиянием среды, «общественных обстоятельств», определенными иллюзиями мастеров слова, однако далее наблюдался лишь процесс освобождения от данных привходящих моментов, хотя какие-то «отголоски» и могут быть зафиксированы (Н. В. Цымбалистенко). Непродуктивно было и зачисление всех писателей младописьменных литератур в ряды художников социалистического реализма, практиковавшееся в рамках универсализирующей парадигмы: «Опыт молодых литератур 50-60-х годов художников Севера, Сибири, Дальнего Востока – Ю. Рытхэу, Г. Ходжера, В. Санги, Ю. Шесталова, С. Курилова, К. Бальбурова, Л. Лапцуя, В. Ледкова, В. Лебедева – показывает, что в книгах этих писателей прошлое и настоящее народов выступает в неразрывной преемственности. Это книги художников социалистического реализма» (Н. Н. Воробьева, С. М. Хитарова). Точки схождения младописьменных литератур, в частности ненецкой и хантыйской, надо искать в сфере мифофольклорного компонента литературы соцреализма.

Художники младописьменных культур оказывались в положении, схожем с художниками русского модернизма и постмодернизма 1960–1980-х годов, но в положении более благополучном и удобном. Идеологическая доктрина страны предписывала административной машине физическую и духовную поддержку художников из малочисленных народов, идейные просчеты и отклонения могли толковаться как трудности роста инонационального сознания. Кроме того, они действительно были связаны с нередуцированной устной культурой своего народа, рассматривались как уникальные выразители его истории и опыта, а потому не были в положении жесткой разделенности на советское/досоветское, советское/западное, советское/мировое. От них ждали опоры на неизвестную толщу специфической народной культуры, им не надо было преодолевать связь со своим народом. Модель метода «большой» советской литературы содержала удобную для освоения и трансляции схему, практически совпадающую с выделяемым специалистами набором этнических констант. Она предусматривала, предустанавливала носителя добра (это свой народ и автор как его полноправный представитель), носителя зла (образ чужого, врага), а также обязательность и неизбежность победы добра над злом с примерным перечнем путей достижения победы. Так как сознание мастеров слова младописьменных литератур Севера ориентировано на традиционную культуру, данная схематизация была для них удобна, понятна, она проверялась опытом дописьменной культуры народа, потому не отторгалась и принималась. Реальности жизни самих художников (а именно искусственное изъятие из среды своего народа – интернатская жизнь, армейская служба, обучение в вузе – и почти автоматическое представительство от него в иной среде с неизбежной задачей защиты в этой среде образа народа) подводили их к пониманию идеи активности, действенности позиции автора и героя. Автор (и герой), руководствуясь утверждением правильного выбора, твердостью и последовательностью своей позиции, вплоть до самопожертвования, должен был изменять и преобразовывать обстоятельства, чтобы сохранить в них этнокультурную идентичность. Советская цивилизация приветствовала и стимулировала в субъектах творческой деятельности, в мастерах слова первостепенность таких параметров, как сознание и самосознание художника, его долг перед своим народом, связь этики и эстетики, необходимость высокого мобилизирующего слова для практики народной жизни, судьбоносность и прогностичность знакового мышления, веру в динамичность жизни, которая если организована неправильно, то может и будет в перспективе изменена, преобразована на справедливых началах. Не принимать и не разделять данную программу у писателя из малочисленного народа не было оснований, потому что, по логике ее, временное зло будет побеждено. С интенсивным развитием и государственной поддержкой культуры художественного письма мастера слова получили возможность преемственно восполнить представительскую, прогностическую, магическую, защитную и адаптивную функции шаманства языческих народов. Они получили доступ через письменное творчество к ситуации религиозного покоя, без которого невозможно эстетическое завершение. В силу того что «основная особенность эстетического, резко отличающая его от познания и поступка, – его рецептивный, положительно-приемлющий характер» (М. М. Бахтин), именно письменное художественное творчество создало широкие возможности и действенные механизмы встраивания бытийных оснований традиционных культур ненцев и хантов в интенсифицирующуюся письменно-знаковую среду современного человечества. Оно удерживало интенции принятия и бессмертия, не требовало ценностного перекодирования или редукции запечатленного в слове национального опыта. Значительным достижением советской цивилизации была система поддержки и общественного продвижения талантливых выходцев из малочисленных народов. Данная система предполагала целенаправленное внушение литераторам, что их устами может говорить и говорит весь их народ, более того, что они сами и их творчество – это и есть судьба их народа. Писатели верили, что слово их ожидаемо всеми, что оно востребовано, необходимо и будет растиражировано, что делают они великое дело для своего народа, страны и мира. Это убеждение обеспечивало как минимум высокое оправдание усилий, стимулировало, придавало направленность личному и надличностному смыслу жизни. Поэтому в условиях кризиса и распада советской цивилизации писатели из коренных малочисленных народов оказались в ситуации наибольшей самоидентификации, практически вне кризиса этнической и гражданской идентичности, характерного для большинства русских мастеров.

Когда сегодня приходится читать в научно-критических исследованиях о «сюрреализме» А. П. Неркаги, о том, что в ее произведениях «присутствуют некоторые элементы модернистской поэтики», о том, что какая-то поэтологическая «проблема» остается «не осознанной до конца писателями Севера», что «достижения глубинной психологии ХХ века и сложных проблем поэтического дискурса еще ждут своего открытия на северном материале», понимаешь, насколько труден переход от универсализирующей парадигмы к парадигме новой. Вымывая, по сути, ценностную ориентацию автора, его национальный дух, исследователи продолжают формализировать поэтику (реанимировать эстетику национальной формы), утверждая способность художника оперировать бессодержательным, бесценностным приемом, а различие с первоисточником списывать на временное недоосвоение чужого, но с выражением уверенности, что это освоение чужого необходимо самому художнику и что он эту задачу скоро решит.

В диссертации анализируется документ, выявляющий сущностные различия в подходе к творчеству у художника младописьменной литературы и представителя традиционной русской словесности. Этот документ – воспоминание хантыйской поэтессы М. К. Вагатовой (Волдиной) о К. Я. Лагунове. Речь идет о проведении Дней советской литературы в Тюменской области, инициированных в 1970-е годы К. Я. Лагуновым и поддержанных государственными и партийными структурами. М. К. Вагатова воспроизводит непосредственность собственно мифофольклорного перетекания действительности в устный обобщающий образ, в котором важно соединение неожиданного масштабного виденья и слияния с массовым слушателем, оказавшимся свидетелем по сути обрядового действа. Оно потому так помнится и естественно воспроизводится поэтессой через два десятка лет в письменном слове, что осуществляется по законам фольклорного восстановления – исполнения инварианта. Показательна реакция К. Я. Лагунова. В ней проявлены стандарты поведения человека письменной культуры: подготовленность и продуманность публичного выступления, доверие к закрепленности образа на бумаге, интимность и закрытость творческого акта, перепроверка творческого результата глазами и временем, стремление к закреплению творческого открытия за собственным именем и т. п.

В параграфе речь идет о сложности «встречи» (М. М. Бахтин) этносознаний писателей при чтении и оценке произведений друг друга, анализируется издание романа Е. Д. Айпина «Ханты, или Звезда Утренней Зари» (М., 1990) с многочисленными пометами на полях К. Я. Лагунова, сделанными в процессе первичного чтения текста. Помет больше 80 в форме от одной до трех десятков лексем, расположены они по всей книге. Лексический слой помет позволил вычленить в процессе чтения хантыйского романа русским писателем несколько рецептивных фаз: а) ожидание соответствия текста определенному романному стандарту, существующему в сознании воспринимающего; б) фиксирование несоответствий этому стандарту и искреннее удивление; в) формулирование несоответствий как особенностей данного текста; г) постановка вопроса о специфике национального мышления и особом типе романа; д) негативная оценка прочитанного в отношении идейного однообразия, неразвернутости изобразительного ряда и отсутствия интриги в авторской установке на борьбу за внимание читателя. Перечень ожиданий К. Я. Лагунова сводим к нескольким базовым позициям: 1) предпочтительность линейного развития романа; 2) изобразительность - основа жанровой конструкции; 3) четкая разграниченность речевых зон каждого из героев и автора, правдоподобность речи по лексическому и интеллектуальному критериям; 4) идейная многосоставность; 5) стремление не потерять внимание читателя за счет темпа, естественности изложения и оригинальности материала, его исторической «правдивости». На последней странице книги Айпина дана развернутая итоговая характеристика прочитанному. В ней точно устанавливаются связи между системой персонажей романа, структурой его главного героя, концепцией мира и человека: «Отношения с людьми - чужеродные эпизоды, не работающие на характер героя. Он показан не в делах, в мыслях. И раздумья эти, огромные по объему, если их отжать, уместятся в одном абзаце: все в мире взаимосвязано, зависимо друг от друга, и человек - лишь частица этого мира. Идея столкновения индустриализации с природой и людьми Севера лишь декларирована на множестве страниц, но не показана, не проявлена… именно ей и посвящен роман с первых абзацев, настраивает читателя на эту проблему. Читателя он не найдет». Русский писатель мыслит себя в качестве образцового массового читателя, свою оценку он фиксирует как абсолютную. Но если только предположить, что в айпинском мире дело автора и героя - это и есть их способность мыслить о мире и о себе, мыслить обо всем и обо всех как об единстве взаимосвязанного и взаимозависимого, что вселенная не антропологична, а человек - не индивидуальный характер, зависимый от локальных и преходящих обстоятельств, что он свободен от выбора и столкновения с «индустриализацией», то перед нами будет не противоречивая, а гармоничная и своеобразная философия, «перешедшая» в поэтику художественного текста. С примерным интервалом в шестьдесят страниц чтения К. Я. Лагунов возвращается к мысли об особом типе романа, созданном хантыйским прозаиком, и увязывает это с национальной природой его способа мыслить. Однако здесь же он национальное самосознание Айпина рассматривает в качестве основы антиэстетического в тексте: «Жажда необычного, неслыханного толкает все время писателя к придумкам. Фанатическая вера в исключительность своего народа швыряет писателя в объятия невероятного, невозможного - лжи». Он четко фиксирует повторяемую в айпинском тексте категорию «жажда-боль», выражающую нерв повествования, и в то же время не принимает ее внерефлективную, монологически неоткомментированную сущность: «Вот уже конец романа, а что за жажда-боль неведомо». С одной стороны, он допускает возможность существования особого «романа-раздумья», с другой - допускает операцию отжатия раздумий, а значит, ликвидации всей конструкции, и косвенно выражает неготовность хантыйского прозаика работать в данной разновидности романа, раз при отжатии «раздумья эти… уместятся в одном абзаце». Так, «встреча» автора и читателя, в качестве которого выступал этнически другой художник, не привела к «преодолению чуждости чужого» и не явила примера глубины понимания в писательском сообществе одного региона. А ведь К. Я. Лагунов мыслился литераторами малочисленных коренных народов Севера Западной Сибири в качестве их проводника в «большую литературу». Непреодолимость «чуждости чужого» при прочтении романа связана с глубинной разницей мироотношенческих моделей автора и читателя. То, что «преодоление чуждости чужого» именно в этнической сфере особенно трудно, и то, что при восприятии айпинского романа русским писателем срабатывало «противочувствие» (С. С. Аверинцев) этнических культур, а не индивидуальные предпочтения одной из сторон, свидетельствует иной пример, анализируемый в диссертации. Это внутренняя рецензия, написанная по просьбе издательства «Молодая гвардия» в 1985 г. на роман «Ханты, или Звезда Утренней Зари» одним из квалифицированных литераторов столицы И. И. Виноградовым. Большинство недоумений критика по поводу айпинского текста весьма сходны с замечаниями К. Я Лагунова.

Даже первичное описание новых фактических данных, целенаправленное накопление материала можно рассматривать сегодня как достаточную программу действий в столь деликатной области этнической антропологии, в которую еще только намеревается проникнуть филология.

В четвертом параграфе первой главы «Е. Айпин, Ю. Вэлла, А. Неркаги о феномене творчества» доказывается наличие системной рефлективности у всех мастеров слова послевоенного поколения, что наряду с русскоязычностью и оригинальностью художественного письма является отличительными чертами поколения. Вэлла отделяет свой «творческий язык» от языка повседневного общения, будь то язык русский или ненецкий: «творческий язык мой – это ненецко-хантыйско-русский язык в ненецко-хантыйско-русской форме». Он позиционирует свой «творческий язык» как собственно надъязыковое культурное образование, сформированное реалиями современной жизни, собственное творчество характеризует формулой «творчество современного ненца», об изображаемом в стихах и прозе человеке говорит как о герое, то есть не отождествляет его с самим собой. Но для Вэллы важно, что это «житель моего стойбища», что это «Я» и «не-Я» одновременно, задача художника – выразить ценностный строй его жизни: «понятия любви, добра и зла, ностальгии, измены, сложные взаимоотношения человека с человеком, человека с окружающим миром».

Книга «Триптихи (Три по семь)» Ю. К. Вэллы, в отличие от двух предыдущих книг, не имеет эксплицированного развернутого элемента диалога с читателем (будь то предисловие или посвящение), он замещен многозначным стихотворным текстом «Ранним утром / По двору скачет сорока.../ Ну и что ж?» На следующей странице излагая этот текст по-ненецки, поэт в экземпляре книги, адресованном автору данного диссертационного исследования, дает такой подстрочный перевод-комментарий стихотворения: «С оконечности стойбища / Инородца птица (сорока) похоже к нам летит. / Неужели что-то хочет сказать?». В данном переводе-комментарии мир ненецкой жизни автором мыслится как замкнутый, самодостаточный, самоценный, имеющий свои границы. Вестник чужой жизни, то есть птица инородца, вынужден сам инициировать разговор на территории, живущей по другим законам. Причем это разговор не допускающий пренебрежения, неуважения со стороны гостя по отношению к хозяину, который готов принять и выслушать явившегося, но не отступить перед ним. Важно и то, что в качестве иносказательного знака гостя избирается Вэллой языческий знак природного ряда – птица. Заключительным событийным звеном «побывальщины» о «наивысшей форме гармонии» в книге «Поговори со мной» является рассказываемая всем участникам беседы у чувала сказка бабушки Ненги, к концу которой все уснули. Бабушка же, сходив накормить на ночь собак, «тихо сказала самой себе»: «Когда в одной избушке безмятежно спят и политик, и художник, и врач, и оленевод, и ученый, разве может быть что-то выше такой гармонии!». Автору важно воплотить в зримый образ подвластность освященному, оформленному национальной традицией слову (сказка), исходящему из уст старшего поколения, лучших и взрослых представителей народов Севера. Сила этого слова, по Вэлле, абсолютна, действенна и неотменяема, и, как дети единой семьи, под ее воздействием взрослые творческие люди ощущают покой и удовольствие. Вопрос о «наивысшей форме гармонии», казавшийся проблемным, получает проверяемый наглядный ответ. Этот ответ определяет и характеризует концепцию творчества.

Показательно, что не только Ю. К. Вэлла, но и Е.Д. Айпин говорит о сущности искусства, творчества через восприятие человеком живописи, внесловесного плоскостного знака. Художник должен реализовать свою «неземную, нечеловеческую силу». Эта сила как «раскат грома», как «всеочищающая молния», в которой «озарение», «мгновение и вечность». Миссия же воспринимающего творение, находящегося внутри «реки нашей жизни», тоже определена: «смотреть, слушать и молчать», «и быть может, нужно вспомнить свое детство». Художник помогает каждому быть счастливее, ведь «счастлив тот, кто отыщет свое место в мире Творца, а затем в реальном мире, в котором живет...». Исповедуя божественное напряжение всего отдельно живого в окружающем, взаимосвязь и перетекание одного в другое, Художник языческого типа утверждает надежду на бесконечность жизни, отрицает предельность. Не случайно в аналитической работе «Райшев – душа народа» Айпин назовет картину Художника «языческим оберегом», который должен «висеть в каждом доме»: «Начиная с избушки охотника-вогула и остяцкого рыбака и кончая домом Губернатора и, возможно, Президента». Формулируется важная функция искусства в эстетике малочисленных народов Западной Сибири – восстановление и воплощение чувства рода у человека, духовная компенсация его потенциального сиротства в мире, компенсация холода, неуюта, беззащитности. Поэтому так важен космос творения. Книга становится такой же «вечной стражей» для хантыйского мира, как Всадник на белом коне, являющийся охранителем и защитником носителя общего слова. Айпин пишет, что «каждый гениальный художник обладает всеобъемлющим началом», что его работы «излучают энергию, одухотворяющую и просветляющую человека», «всегда содержат глубочайший философский, духовно-эстетический и художественный смысл». Эта градация смысла (философский, духовно-эстетический, художественный), последовательность и взаимосвязь уровней доказывают устремленность замыслов самого Айпина к подобному творческому достижению. Творчество им мыслится как полезная и помогающая людям субстанция: «Хорошая книга должна освещать людям путь, должна согревать их». Айпин уверен: действенность искусства не препятствие к его реальной сложности: «При первом приближении не замечаешь второй пласт. При втором упускаешь из виду третий. При третьем – четвертый. При этом таинственное и непознанное всегда остается... При каждом приближении что-то открываешь для себя».

Избранность и ее осознание Неркаги предполагает как наличие одиночества, так и особой ответственности за свои действия и решения. Она признается: «Это одиночество я уже чувствовала, как только родилась. Я сразу чувствовала одиночество, как усталость от миллионновекового существования». У каждого Титана, как и у каждого человека, по мысли Неркаги, есть «воля», благодаря которой он может родиться заново и осуществить свою «космическую судьбу», а не только, например, построить «теперешнюю жизнь»: «По своим желаниям я могу родиться, именно родиться, тем, кем я хочу родиться. Я бы хотела родиться Богом. Но маленьким Богом. Богом тем людям, среди которых я сейчас живу. Может быть, ненцам. Богом, ответственным за ненцев». Неркаги различает как бы два вида творчества. Один вид творчества мыслится как реальный, но пока не доступный. Это творчество не на Земле: «В конечном итоге, конечно, я бы хотела творить не на Земле...». Данный вид творчества дарит творцу радость, творец любит людей и делает им добро. Второй вид творчества – земной, а «творчество на Земле – один из видов страдания», и Анна Неркаги погружена именно в это «творчество», ведь (напоминает она собеседнику фразу из повести «Молчащий») «не творить – нет хуже наказания, не любить – нет горестней участи». Однако творчество земное предполагает особое ощущение времени автором («Я из вечности, я и в вечности. Я живу совсем в другом времени»). Писательница решает одну личную, но общезначимую задачу: «...Бог-то не только с нами плачет, Бог бывает с нами и счастлив». Свое теперешнее состояние Неркаги формулирует как переходное. Суть переходности в том, что ты делаешь людям добро, потому что это твой долг, но пока не любишь людей, а только терпишь их. Однако ты как автор уже создаешь такого героя, который не только делает добро, но и любит людей. И если «Молчащий – это я», если «это меня будут убивать, это я людям буду кричать так, как я сейчас до сих пор кричу», значит, есть и надежда. У автора есть «средство защиты» – его гордыня, «гордыня творца». Не случайно Неркаги определяет гордыню в качестве главного свойства своего характера. Творчество для нее не только страдание, ответственность и избранность, но и высшее счастье, пусть на короткий момент времени, счастье неземное, когда ты ощущаешь поцелованность Богом. Анна Неркаги не случайно избрала два направления творческой деятельности после «Молчащего». Кроме сотворения текстов, она решила создать свою школу, и эта школа действует. Неркаги решила «работать с душами детей», потому что они «еще не тронуты дьяволом», в отличие от души взрослых людей, где не взойдут уже «семена вечности», и, значит, «сеять поле человеческой души» взрослого – это напрасно тратить «свою энергию», необходимы именно верные движения. Неркаги делает акцент на связи судеб северных народов (ненцев и хантов), ведь это проверяемо и подтверждаемо и ее личной родословной: «Моя фамилия происходит от хантыйского слова «нерка» – ива. Значит, мои предки были хантами, но сейчас мы живем по ненецким обычаям, давно считаем себя ненцами. Значит, родичи мои – и ханты, и ненцы, и все тундровики. В тундре народа мало, поэтому здесь ценен каждый, и мы все – большая северная семья».

Вторая глава «Герой, событие, ситуация (1970-е – начало 1980-х годов)» состоит из четырех параграфов. В первом из них «Встреча с чужим как событие: рассказы Е. Айпина» выявляется эволюция изображения чужого: от концентрации в конкретном носителе с попыткой мотивации зла к усилению его почти всеобъемлющей и мистической наступательности и фиксированию в итоге идеологической основы чужого. В текстах наличествует образ тьмы, его изображение становится все более интенсивным, переходит в заглавие («Во тьме»). В рассказе «Время дождей» героиня со знаковым именем Вера становится жертвой безымянного преступления, порождающегося тьмой, и последнее, что понимает хантыйская девушка: «ночь эта бесконечна». Рассказ «В урмане» показывается гибель старика-ханты Коски, прошедшего страшную войну, но нашедшего смерть не там, а во время аварии у нефтяников. Труд на казалось бы мирной земле хантов порождает смерть аборигенов, мир оборачивается войной – говорит читателю Айпин. В тексте «Конец рода Лагермов» противостояние русского Беспалого (имя подчеркивает дьявольскую природу персонажа) и аборигена Маремьяна, потерявшего от руки пришельца единственного наследника, выстроено как последовательный поединок. Не случайно Беспалый, преследуемый хантом, попадает в «могилу» Медведя. Вместо того чтобы расправиться с убийцей, Маремьян тащит его на себе, к людям, желая праведного суда. Айпину важно в высшей трагической точке повествования показать духовное, религиозное величие «своего» перед звериным инстинктом «чужого». В «Клятвопреступнике» герой может освободиться от «чужого» только выстрелом в себя, потому что покончить с комиссаром Никишиным, уничтожившим отца, дом Михаила Копылова, смотрящим на него с фотографии на могильном памятнике, возможно только забывшись, отключившись от памяти, а лишить памяти ссыльнопоселенца никто не может, тем более если им дана клятва отомстить. Через рассказы формируется у Айпина система мотивов, которые, как в фольклорных текстах, связаны именно с действиями героев, их функциями (бег, ожидание, молчание, слушание, припоминание, прощание, узнавание).

Во втором параграфе главы «Остраняющий герой в ситуации условного выбора: повести «В ожидании первого снега» Е. Айпина и «Анико из рода Ного» А. Неркаги» предпринимается попытка понять, как базовое разграничение «своего» и «чужого» писателями позволяет им создать тексты, приемлемые для вступления в Союз советских писателей и в то же время не изменить органической логике собственного дарования. Дело здесь прежде всего в выборе авторами повестного героя, помещенного в специфическую ситуацию и выполняющего в ней специфическую функцию. Эту функцию можно определить как остранение. Айпинский герой молодой охотник-хант Микуль Сигильетов изъят автором из мира «своих» и перемещен в среду «чужих», осуществляющих добычу нефти на его родной земле. Странность для героя увиденного в этой производственной деятельности позволяет автору смягченно описывать происходящее глазами непрофессионала, желающего помочь родной земле и правильно построить на ней жизнь (пусть временную) «чужих». Его задача (как человека со стороны, чужого) – смотреть, учиться, помогать. «Свои» же, ожидающие возвращения Микуля, могут, только гадая, рассуждать о мире «чужих» и их деле. Уход Микуля на работу с «чужими» – знак определенного примирения, потому что все знают Микуля и его род (знаменитого медвежатника Кавахи-Ики), в этом гарантия возможного сотрудничества и оправдания пребывания «чужих» на земле. Жизнь среди чужих позволяет острее показать тоску героя о «своем». Высшей точкой несовпадания Микуля с нефтяниками (разговор с Кузьмичем) становится «убийство» Старика, то есть старой сосны, ибо дерево у угров одна из опор мироздания. Не случайно в тексте повести монолог героя об убитом Старике дан на хантыйском языке (со сноской авторского перевода на русский). Этот текстовой разрыв – акцентированное зримое свидетельство для автора и читателя невозможности уйти от своего, духовного разноязычия разговаривающих людей. Айпин насыщает текст повести многочисленными сравнениями: искателей нефти – с охотниками, трубы – с хореем, долота – с вывернутым бурей корневищем сосны, черной с острым наконечником стрелы в белом круге – с лункой на льду, настораживаемой на выдр и т. д. Он вовлекает мифологический потенциал сознания хантов в оправдание сотрудничества Микуля с буровиками. Выбор героя условен, автору удалось создать параллельность сосуществования двух миров – своего и чужого, достаточно размыть и мифологизировать границу между ними, мотивировать это доброжелательностью хантов, их верой в правильность высших законов жизни. В финале повести персонажами проговариваются две противоположные позиции: первая – «нефть-то рядом с охотниками никогда не уживется»; вторая – «он раньше нас почуял, где теперь главная тропа жизни проходит». Однако если мир одухотворен (наполнен духами) и действительно всегда больше человека, если одно в нем перетекает в другое и держится связью перетекания, необрывания цепи, то примирение с неизведанной тропой в языческой логике допустимо, и Айпин-художник это показывает. Нет Порога в представлениях хантов, за которым нет ничего.

В качестве героя, остраняющего мир ненецкой жизни, выступает и Анико в повести Неркаги. Интернат и последующая жизнь в городе сделали ее чужой для своего мира, хотя родной мир в это не верит и этого не ощущает. Автор же все время фиксирует данную границу и, воссоздавая ситуацию приезда–отъезда героини, передавая иллюзии Себеруя, имитирует ситуацию выбора. Этот эффект был «раскручен» первыми профессиональными читателями повести, усилен, растиражирован. Он закрепился за повестью в качестве «литературного факта», общей формулы и с тех пор автоматически воспроизводится. Первая повесть Неркаги – повесть о сиротстве. Система персонажей и ход событий доказывают это. Алешку и всю его семью осиротила смерть отца. Анико с раннего детства шла и будет продолжать идти (смерть матери и сестры, жизнь без отца, далеко от родной земли) по пути сиротства. Себеруй вопреки всем законам природы (старшие уходят в иной мир первыми) испил эту чашу до дна: дважды уходит из дома Анико, утрата жены и младшей дочери, гибель верного, все понимающего Буро. Тэмуйко, осиротевший после гибели вскормившей его грудью Некочи, Хромой Дьявол, потерявший семью. Сиротство в большинстве случаев становится следствием встречи, она разводит и разъединяет у Неркаги. Идеология долга перед родной землей развертывается автором через встречи Анико с ровесниками (Павел – русский, Алешка и Ира – ненцы). Именно эти персонажи утверждают правильность выбора (то есть тех, кто остался и вернулся), его неизбежность и реальность. Цепочка встреч Анико позволяет создать панорамное описание ненецкой жизни. Повесть начинается болью и болью завершается и в этой боли – множество смыслов.

В третьем параграфе «Фазы жизни сквозь стандарты нравоописания: повести «Я слушаю Землю» и «В тени старого кедра» Е. Айпина» речь идет о художественном моделировании поведения хантыйского ребенка и подростка, данном автором в соотношении с иными фазами национальной жизни. Сюжетно-композиционные особенности и система персонажей повестей выражают для читателя модель именно должного, а не вариативного или возможного течения жизни в ее этнографических подробностях. Автору важно закрепить в сознании воспринимающего прочность связи младшего со старшем, инициативность ребенка в познании мира через совместную деятельность со старшим, через умение слушать и доверять его слову, через стремление быть достойным имени и авторитета представителей своего рода. Память и преемственность родовой жизни, как показывает Айпин, обеспечивают устойчивость и вечность хантыйского космоса. Не случайно время и пространство ощущается героем как безграничное, и даже «лунные люди» мыслятся им как «близкие родственники». Изменение субъектной организации текста (в первой повести неличный повествователь, во второй – рассказчик) при единстве персонажного состава (Микуль и его род) работает на реализацию авторского замысла – воплотить красоту своего. Поэтика повестей соответствует традиции идиллического модуса. Не случайно именно фрагменты повести «Я слушаю Землю» Айпин позднее включит в текст своей самой любимой книги «У гаснущего очага». 

Четвертый параграф называется «Сравнение как событийная структура: повесть «Илир» А. Неркаги». В публикации 1980-х годов автор призналась, что для нее это повесть не об Илире, а о Хоне – «мальчике-уродце». Данный факт совершенно не совпадает с тем, что писали и пишут о тексте критики и литературоведы. Повесть действительно выстроена через сравнение разных персонажей и сюжетных линий. Илир важен в качестве мифосозидающего начала, когда максимум унижения превращается через поддержку живого (дружба мальчика с собакой Грехами Живущим) в максимум победы над ситуацией, когда вера героя в Голубых Великанов оборачивается их неумозрительной помощью. Потому столь важны точки сравнения (единства и противопоставления) Хона и Илира, а также точки отстояния сопоставимых ситуаций, состояний, действий в структуре каждого из персонажей (Варнэ, Мерча, Кривой Глаз, Майма). Сравнение в повести становится сложной многоуровневой системой, выступает формой повтора в произведении. В параграфе подробно анализируются данные повторы, функция которых понимается как сакральная, через них «конкретное событие включается в цикл отождествлений и приобретает значение бывшего всегда, вечного» (Л. Г. Невская). Как установлено специалистами по исторической поэтике, «после отрицательного параллелизма начинается качественно новая стадия развития художественного образа, основанная уже на принципе не синкретизма, а различения», и в пользу того, что сравнение развилось именно из отрицательного параллелизма, у ученых «есть много данных» (С. Н. Бройтман). Согласно данной логике, сравнение в качестве ранней формы тропа в эйдической поэтике сохраняет генетическую связь с синкретизмом, что во многом объясняет, почему именно сравнение становится основой формирования системных отношений между персонажами в «Илире». А так как систему персонажей в теории правомерно рассматривать как грань сюжетостроения, то и сравнение как тип порождения и оформления персонажей начинает работать в качестве событийной структуры. Тематический комплекс сиротства, изнутри скрепляющий различные сюжетные линии текста, очевидно ориентирован на ненецкие ярабцы, генетически восходит к ним. Не случайно о теме сироты в эпических песнях ненцев пишет З. Н. Куприянова. Тема сироты характерна для традиционной культуры не только самодийских народов: сироту «можно рассматривать как первого реального героя сказки» (Е. М. Мелетинский). С ненецкого «Илир» переводится как «жизнь», заглавие обозначает не просто статус одного из персонажей, но неуничтожимую сущность ненецкой жизни, в которой мальчик злу «отплатил за всех»: обезумившие от криков Илира и «многоголосого горного эха» олени лавиной несутся на своего хозяина (Майму).

Третья глава «Аксиология и поэтика (середина 1980-х – начало 1990-х годов)» состоит из четырех параграфов и фиксирует оформление интуициосферы в текстах послевоенного поколения. В первом параграфе «Интуиция связи: роман «Ханты, или Звезда Утренней Зари» Е. Айпина» предпринята попытка прояснить конструктивную основу языческого романа. Если для языческого сознания северян мир больше героя, а герой не больше своей судьбы, если различные социокультурные языки воспринимаются как эстетически неблизкие и неценные, если герой не может противостоять родному миру, а значит, не имеет пространства для радикальной событийности, то возникает проблема компенсаторного замещения данных особенностей специфическими скрепами и элементами, позволяющими осуществиться роману как особому типу построения и завершения художественного целого. Претензии специалистов к художественной практике романистов-северян представляются некорректными, потому что там, где нужно видеть специфику языческого текста, усматривают его недостатки. Обоснованием и способом ввода обобщенного героя Айпин избрал легенду об Ушедшем Вверх Человеке, которая через постоянные точки возврата к ней героя скрепляет текст. Движение же уподобляется последнему путешествию героя, имеющему нелинейный характер, осуществляемому физически и с помощью памяти. Поэтому конструкцию представляет особый хронотоп, в котором времена свободно совмещены и перемешаны. Герой, определяемый главным образом как носитель памяти, преодолевает все временные границы, перетекание времен организовано в качестве текучести повествования. В результате достигается выстроенность и взаимосвязь самых различных пространств и событий, современником, свидетелем и соучастником которых осознает себя центральный персонаж Демьян (Нимьян), хотя многие из событий оказываются за пределами его физической жизни. Демьян ощущает свою беспредельность, она не исключительна, потому что беспределен каждый человек. Он беспределен, потому что «пространство беспредельно», наполнено дорогами, а «когда ездишь много – много думаешь», бесконечность дорог оборачивается бесконечностью дум, как результат «связь» человека с пространством «неразрывна». Так, при встрече с песчаными озерками, сохранившими еще следы жизни предков Демьяна, герой ощущает, как эта небольшая территория вобрала в себя и лес, и небо, и луну, и звезды: «И эта связь, и это пространство со всем, что в нем есть, словно родник, питало его чем-то живительным» – «он чувствовал себя частью» его. Подлинное искусство (живопись Райшева) способно воссоздать именно такое ощущение мира. Не случайно в романе рассуждение героя о картине Райшева столь развернуто и подробно. Все пространство размечено дорогами, которые кажутся линиями, но линию «удивительную», «изумительную», «головокружительную» создают лишь искусство и любовь (тема Марины). Интуиция связи обеспечивает наполненность и реализацию романной формы. Но связь всего, нарушаемая в одном звене, многократно увеличивает опасность жизни, потому что жизнь будет исчезать «по цепочке» и цепочками: «одна потеря вызовет другую, другая – третью, третья – четвертую...».

Интуиция как элемент этнопоэтики сущностно отличается от иных элементов. С одной стороны, в ней наличествуют такие параметры мотива, как словесная закрепленность, повторяемость, связанность, выраженность межпредметных отношений. Это позволяет интуиции естественно вступать в сопряжение с мотивной организацией текста. С другой стороны, интуиция имеет аксиоматический, императивный, ценностный и надындивидуальный характер. Она не доказывается, не мотивируется, а утверждается как универсальная межсубъектная и межобъектная реальность, без которой жизнь данного этноса с его коллективным бессознательным немыслима. Интуиция – это закон своего, общепонятный, безусловный, бескорыстный и правильный. Потому конструкция романа Айпина кажется столь свободной, что автор безоглядно руководствуется интуицией связи, он не перепроверяет закон своего, он ему доверяется как этносубъект и обретает творческую свободу. Можно сказать, что интуиции обеспечивают феномен каноничности этнопоэтики художника младописьменной культуры, который, как известно, «допускает большую (в принципе неисчерпаемую) свободу вариаций и сам по себе неопределим сколько-нибудь однозначно, ибо его моделью является творческий акт Бога», «образец уже был дан в прошлом – имел божественный прецедент» (С. Н. Бройтман). Интуиции выступают основаниями «обоснованного покоя» художника, выражают его «доверие к высшей инстанции» (М. М. Бахтин). Не случайно Демьян после первой попытки сближения с «гостями»-искателями, родившей только боль и ощущение пустоты, заезжает, возвращаясь домой, именно к ним: «Убить жажду-боль, приглушить ее», найти, пусть тонкую, но связующую нить. В начале путешествия Демьяна его нарта ощущалась как легкая, хотя герой уже «почувствовал», что его «связи с миром что-то грозит». В конце путешествия нарта тяжелая. Вой Харко и воспоминание о гибели отца, о пуле, которую он «принял в себя» ради «младшенького», единственного, последнего из рода, соединили начало и конец дороги Демьяна, прервавшей его горизонтальную «связь» с миром, но остается связь вертикальная. Путь восхождения естествен для языческого героя: «Разве может жить человек без высоты?» Три дня отделяют начало путешествия Демьяна от его последнего шага в другую жизнь, семь дней длится восхождение Вверх Ушедшего Человека. В цифровой системе хантов «3» и «7» – серединные числа, первое легко переходит во второе. Семь – это «все», «центр центров», «сверхтройственность или триада центров». Переход «3» и «7» – есть переход от «обыденности» к «божественности» (А. В. Головнев). Образ Человека-Звезды концентрирует в себе одновременно Смерть–Рождение–Возрождение каждого в отдельности и народа в целом. Непонимание этого приводит исследователей к утверждениям типа, что в романе Айпина «тема – смерть, на которую обречен народ» (Г. И. Данилина). Однако те, кто знают хантыйскую культуру изнутри, например хантыйский филолог и методист Е. А. Немысова, именуют уже само заглавие романа «обнадеживающим», испускающим свет. Так, наполняющаяся растущим смыслом по ходу романа Легенда об Ушедшем Вверх Человеке по сути воплощает необходимый для реализации романной конструкции переход «семантической границы», радикальную событийность личности героя, которая постепенно становится соразмерной миру, через восхождение противопоставляется ему, чтобы стать больше своей судьбы, но сохранить открытость мира и себя, вернувшись в «новый день» назиданием потомкам.

Параграф второй третьей главы называется «Интуиция семьи: повесть «Белый ягель» А. Неркаги». В монологе 1986 г. для журнала «Уральский следопыт» писательница определила семью как «родовой корень человека», более того, «всех тундровиков» она именовала «большой северной семьей». Семья для Неркаги – это то, что скрепляет и продолжает жизнь, то, что причастно к ее закону, потому до этого надо дорасти, возвыситься, чтобы из человека отдельного стать человеком правильным, законным, семейным. Неркаги в гораздо большей мере, чем писатели-мужчины, руководствуется в творчестве данной интуицией. Это во многом объясняется традиционной ролью женщины в культуре жизни ненцев и хантов, отсюда и ее особый угол зрения на отображение мира. Неркаги создает как обобщенный образ семьи (стойбище-семья), так и ряд точечных вариантов (семьи Пэтко, Хасавы, Алешки и др.). Образ семьи-стойбища автор «приписывает» к весне – времени встречи старости и молодости, тишины и многоголосья, одного цвета и многоцветья и т. д. Алешка начнет свое восхождение к человеку семейному через наблюдение за жизнью деревьев: «и даже в самой его гуще, где казалось деревья стояли беспорядочно, не подчиняясь никакому закону, он угадывал и видел семьи». «Пораженный внезапной мыслью», герой Неркаги открывал для себя «дерево-отца», «дерево-женщину», «дерево-дитя», и он впервые отстранился от себя придуманного, придуманного «от боли, отчаяния и обиды». Состояние героя вне семьи будет оценено как жизнь жабы «в грязном болоте своего самолюбия», как желание прожить за счет чужих «душевных трудов». Он снова представит себя маленьким мальчиком, он вспомнит отчетливо, как было в чуме при отце и матери, чего он ждал и желал, что делали взрослые, и он возвысится до семейного пути. Не случайно в начале повести Неркаги развернет разговор стариков Вану и Пэтко о птичьих гнездах-семьях, задаст духовный императив сюжета: «не будет на земле птичьих гнезд, этих маленьких святынь, не станет и человеческих», «именно человек в ответе за судьбы больших и маленьких гнезд, и своих, и птичьих».

В рамках этого же разговора обозначится единственная альтернатива правильному выбору – жизнь гагар, которая обернется их плачем, потому что это будет мир без «законов труда и добра». Только в мире «законов труда и добра» стойбище принимает пришедших (семью Хасавы), семья принимает чужого человека, дает ему стол (Пэтко входит в семью Вану), женщины (мать и жена) долго ждут правильного решения мужчины, и он его принимает, входя в чум хозяином. Но Неркаги обозначает и детей-воронов (дочь и сын Хасавы), заставляющих отца уничтожить оленей, этих «святых братьев по судьбе и горю». Не случайно в аргументацию детей-воронов автор вводит апелляцию к чужому, не ненецкому опыту жизни: «Ты же обязан, отец... Вон русские родители помогают своим детям». Этот «закон» – «взять у родителя, пока он может дать» – формулируется автором как «чуждый». Не случайно Неркаги вновь даст повести говорящее название. Старик Пэтко в разговоре с Алешкой обозначит белый ягель «Ягелем солнца», светящимся «в самую темную ночь», растущим в таких местах, где «живут Души», где, кроме гордости, в сердце человека есть и «жалость – мать любви». Не случайно в финале Алешка действенно внимает слову старого Пэтко, открывает в себе эту новую, внятную старшему поколению, основу любви, а значит, и люлька-колыбелька скоро перестанет в стойбище быть пустой. Так интуиция семьи формирует этнопоэтику повести, координируя ее традиционные элементы (система персонажей, сюжет, хронотоп, предметно-вещный мир, речевой строй и др.), ведет читателя в направлении ценностно должного.

В третьем параграфе третьей главы «Интуиции врастания и боли: книга о вечном «Белые крики» Ю. Вэллы» отмечается неслучайность именования автором именно первой части книги как «Врастание», а также проговариваемость лексемы «врастание» в текстах. Врастание в жизнь предполагает наличие двух пространств: земного и небесного. Они равнодосягаемы, далекое легко становится близким, потому что пространство жизни каждого беспредельно. Врастание обнаруживает переходы оболочки и сердцевины: то, что является сердцевиной на одном уровне, становится оболочкой на другом. Небо – оболочка Земли, Земля – корней, небесно-земное пространство – оболочка «моего стойбища», сердцевина которого человек. Человек тоже имеет оболочку (внешний облик) и сердцевину (внутренний мир). Сердцевина человека – способность любить. Любовь  у Вэллы – ключевое звено в обеспечении врастания. Рожденный и живущий в любви сам обретает способность любить. Первое стихотворение главы «Врастание» – о нежном чувстве к только что родившемуся олененку, о радости, переживаемой каждым, кто начинает жить. Текст, завершающий главу, – «Пожелание счастья (предисловие к поцелую по-ненецки)». Врастание – это череда перетекающих друг в друга превращений, единений, отчуждений, обретений и потерь. Стиховая материя реализации интуиции детально анализируется в параграфе на примере стихотворения «Письмо». Если в главе «Врастание» у Вэллы 25 произведений и один цикл, то в главе «Белые крики», построенной через интуицию боли, 24 произведения и два цикла. Композиционным центром главы (по двенадцать текстов обрамления) становятся «Лесные боли» (их семь, развернутых в отдельные тексты). Так автором через четные числа обрамлений и символику числа семь негатив боли универсализируется, и нечетный «Осенний триптих» фиксирует единство родового переживания повествователя и героев. В текстах главы бесконечное пространство реки сведено к одному «живительному глотку» чистой воды, пространство тундры – к «глотку свежего воздуха», пространство Родины – к «последнему глотку чистого чувства». Один глоток чего-то живого (слова, песни, воздуха, воды, любви) становится заветной мечтой. Многократно повторяемое «О», переходящее в непрерывное «О-о-о!», а затем в возглас «О, ужас!», ассоциируется уже не с криком, а со стоном, рожденным непрерывной болью.

В параграфе четвертом третьей главы «Аксиология слова и композиции: книга «Вести из стойбища» и книга о вечном «Белые крики» Ю. Вэллы» акцентируется движение художественной мысли автора от книги к книге. В книге «Белые крики», состоящей из трех глав, первая и третья главы – большей частью о «своем», родном, сокровенном, отсюда и их названия – «Врастание» и «О вечном», вторая – либо о чужом, либо об уходящем «своем». Заняв центральное место в структуре книги, вторая глава обнаружила несовпадение с  привычной картиной мироздания, где ядро (центр) сопряжено со «своим», периферия с «чужим». Теперь установка первой книги «внутри – теплое стойбище мое» композиционно не подтверждается. Третья часть открывается текстом «На Святом Бору», здесь слово совместило в себе крик и молитву (лексемы «молитва» и «молиться» используются восьмикратно). Вэлла источник зла ищет не в чужом, он утверждает: «Ты – родина твоя», и значит дело – в качестве твоего духа и твоего слова. Мир в текстах поэта полифоничен, не случайно в книгу введено двадцать эпиграфов. Автор открыто ищет сопряжение своего голоса с другими ценностными событиями, фактами, репликами. В параграфе обращается внимание на связь жанра текста и интуиции. Например, четыре песни главы «Врастание» («Песня ненецкого мальчика», «Песня бабушки Ненги», «Песня оленевода», «Песня старого оленевода Аули») фиксируют этапы «врастания» человека в жизнь: детство, зрелость, старость. Не случайно и то, что большая часть текстов Вэллы с любовной тематикой вошла в состав именно третьей главы «О вечном». Известно, что Любовь мыслится язычниками как космогоническое начало, как сущность, вносящая гармонию в нарождающуюся Вселенную, как нечто упорядочивающее. У Вэллы Любовь – одновременно гармония и пустота, слово и молчание, радость жизни и ее бессмысленность, близость и недосягаемость. Возникает образ счастья-призрака, удел лирического субъекта – провожать, ждать, вспоминать, заставлять себя думать о ней. В тексте «Определители возраста...» автором фиксируется четырнадцать (7х2) возрастов-ступеней, по которым может пройти человек в своем Пути, аксиологична степень осознания необходимости того, что ты делаешь, тогда и цена жизни иная. Записями песен из Медвежьих Игрищ Вэлла завершает книгу о вечном. Он пытается тем самым удержать в этой жизни то, без чего она во многом теряет смысл. В «Эпилоге» автор прямо отождествит «вечную жизнь» с фольклорной составляющей: «Пусть живет во мне вечная жизнь – /Жизнь, как хорошая песня,/Как чудесная сказка...».

В пятом параграфе третьей главы «Ценность Другого: книга рассказов «Время дождей» Е. Айпина» ставится вопрос о новизне замысла художника, использующего в качестве «строительного материала» преимущественно старые свои тексты. Формулировка жанра «книга» фиксируется автором в посвящении. Помимо обрамления («Вместо пролога» – «Вместо эпилога») книга включает четырнадцать (7х2) текстов. Это мотивируется как символикой числа семь у угорских народов, так и наличием двух субъектов (Автор – Татьяна, или Он – Она) в единстве книги. Перед читателем хронологический образ пути автора длиной более чем в двадцать лет. Возвращение Айпина к жанру рассказа в 1990-е годы после десятилетнего перерыва позволяет рассмотреть три заключительных текста книги, а также обрамляющие тексты как особый предметный ряд. В них замысел книги «Время дождей» и качества мышления художника после романа «Ханты, или Звезда Утренней Зари» реализуются с отчетливостью. «Наедине с Осенью», «На пороге в другую жизнь» и «Осень в твоем городе» обозначат ситуацию интимного подытоживающего разговора художника с природным миром и любимым человеком, когда есть желание сказать главное, некорректируемое, восстановить хронологическую цепочку мигов личного творчества, за которой весь ты.

Замысел книги рассказов неопределим без осознания принципиально новой задачи, которую решает художник: появление нового героя, а значит, нового ряда событий и предметной среды, с ним связанных. Это персонаж, создаваемый автором с установкой на сакрализацию: таковы Леня Липецкий («Божье послание»), Лекарь («Русский Лекарь»), безымянная Она («Осень в твоем городе»). Персонаж Айпиным изображается, с одной стороны, как конкретно предметное лицо, наличествующее в первичной среде, с другой – как лицо условное, легендарное, обрастающее слухами, оценками, лицо, способное на крайние и потому мало доступные обычным людям проявления. В тексте «У гаснущего очага» о подобных героях говорится как о покровителях, как о Богах и Богинях.

Воюющий на стороне белых Леня Липовецкий неуловим для красных, народная хантыйская молва идет о нем как о заступнике, как о защитнике веры. Сила его в избранности – в полученном «божьим послании», которому он смог духовно соответствовать. Этим объясняются феноменальные физические и динамические качества героя, его способность быть в каждом месте, с людьми и остаться невидимым, неуязвимым для врага. Народная молва становится у Айпина предметом изображения и сюжетообразующим фактором. Элементы подобного были в текстах художника и ранее («В ожидании первого снега»). Однако теперь это – стержень конструкции художественного целого, и жанр рассказа во многом способствует поиску художника, концентрируя сакрализацию образа. В «Русском Лекаре» уже другой герой, сделавший руководящую карьеру при красных, воин-победитель в мировой бойне, врач, приходит на помощь хантам. Автор выстраивает сакрализованный сюжет (выделяет шестой и седьмой дни в хронологии взаимодействия персонажей – библейская и угорская символика сотворения мира, универсума). Универсальная условность происходящего акцентируется в тексте системой знаков. В рассказе «Осень в твоем городе» соотношение были и воспоминания о ней в силу ситуации Он–Она поддерживается в качестве  почти сказочной истории, полной духовной и чувственной любви, заполняющей и переполняющей пространство и время жизни, становящейся ее оправданием и наградой. Сакрализация любви помогает художнику  в небольшом по объему тексте «собрать, понять и объяснить всю жизнь» (Н. Л. Лейдерман). Таким образом, аксиология Другого это не только приближение через цепь текстов к «другой жизни» (эпилог «На пороге в другую жизнь»), не только сакрализация мирского с высоты «порога», но и развернутое максимально «приемлющее» изображение новых персонажей не-хантыйского космоса, поставленных в центр повествования.

Четвертая глава «Константы и онтологичность форм (середина 1990-х – начало 2000-х годов)» состоит из четырех параграфов. Первый параграф называется «Круговорот и творение: повесть в рассказах «У гаснущего очага» Е. Айпина». В «элегии для читателя» автор пишет о том, что зародилась книга до его рождения, что в творении ее принимали участие все близкие и дальние его родственники, все живое: Реки, Озера, Боры, Урманы и т. д., что завершить ее предстоит потомкам. Жанровую специфику «У гаснущего очага» Айпин определил следующим образом: «повесть в рассказах о верованиях, обычаях, обрядах и преданиях народа ханты (остяков) Обского Севера». Эта айпинская дефиниция во многом объясняет содержание, структуру книги, роль рассказчика в повествовании, мифольклорную основу текста. В книге семь пронумерованных частей, состоящих из глав, в отдельных случаях членящихся на подглавы. Заглавия всех структурных элементов преимущественно аксиологичны и тем самым онтологизированы. Они, например, фиксируют вечность жизненного круговорота, бесконечную повторяемость природных циклов, передавая тем самым особое  представление хантов о времени, которое для них «живое», или акцентируют основные ценности народа.

Символично в книге количество частей – семь. В мифологии обских угров это число связано со «страной духов» (А. В. Головнев), потому часть «Боги и Богини» расположена в середине книги, в центре семи. Структура текста демонстрирует свободную уживаемость чисел «3» и «7», которые в представлениях хантов сопряжены с порядком, гармонией, Небом. В трех частях из семи (троичность в угорской мифологии символизирует упорядоченность и осуществленность; три, пять, семь у хантов ассоциируются с живым) главы дробятся на подглавы. Это главы о художнике Г. Райшеве, о «божьем хлебе», о Старике Месяце. В них говорится о мастерах, создающих чудо – полотна, выпекающих чудо – хлеб, рассказывающих удивительные сказки, легенды, мифы. Творения художника, женщины, сказителя соединяют обыденное и божественное, земное и небесное. Предметом изображения в книге является все находящееся в вечном процессе повторения-обновления. Это отражено и в логике расположения отдельных глав. В первой – повествование о приходе одного человека в мир, в последней – частное переходит ко всеобщему. «Я» и «человечество» существуют в одном пространстве, их жизнеспособность обусловлена силой Огня одного очага. Система персонажей обусловила особую роль рассказчика. Пока звучит слово, считали ханты, есть жизнь. Особо значимо собирающее, объединяющее слово. Таково слово сказителей. В книгу «У гаснущего очага» органично включены мифы, сказки, легенды, сказания, разрушающие границы между реальностью и ирреальностью, возможным и невозможным. Они входят в текст как воспоминание героя, когда происходит наслоение двух восприятий в границах сознания одного человека. Память может удержать лишь фрагмент услышанного, может не зафиксировать рассказчика. В книге приводится краткое изложение легенды и «истории» о гагарах, вводится через рассказ героя полный текст древнего мифа о происхождении Луны. Мифы, сказки, легенды, сказания – непременный атрибут жизни хантов, тем более в пору детства. Они делают доступной и понятной жизнь Земли и Неба, подчеркивая легкость перехода из одного пространства в другое, из обыденного в необыкновенное, фиксируя взаимоучастие людей и Богов в жизни друг друга, утверждая вечность жизненного круговорота, небесследность всего, происходящего во Вселенной, перетекания одной формы существования в другую. В последних главах книги у автора и героя возникают сомнения относительно вечности творений, потока жизни, возможности возвращения к началу, чтобы совершить новый круг. Если не будет круга (по представлениям хантов), не будет центра, исчезнет единство, бесконечность, высшее совершенство; значит, не будет уверенности в том, что все повторится. Название и содержание текста свидетельствуют: очаг еще теплится, а дым от очага – это «вертикальный центр жилища, его столп», объединяет всех, живущих в нем, связывает Землю и Небо, это своеобразный «центр Вселенной» (В. М. Кулемзин). Непогасший очаг символизирует продолжение жизни, неотъемлемой составляющей которой является творение: творение слова, картины, хлеба и т. д.

В 1996–1999 годы Айпин создает свой второй роман, в основе которого – события Казымского восстания. Во втором параграфе «Вера и род: роман «Божья Матерь в кровавых снегах» Е. Айпина» подчеркивается, что в центре произведения не мужчина, а женщина (случай почти уникальный для хантыйского прозаика) и что взаимодействие сюжетной линии героини с сакральным планом (Божья Матерь) является конструктивной осью текста, то есть задано автором изначально и последовательно выдержано. В этом отразился опыт его поисков в рассказах первой половины 1990-х годов и повести «У гаснущего очага». Событийный ряд выстроен как путь предельных мучений внешне беззащитной женщины, пытающейся в открытом природном пространстве родных для нее территорий спасти от механически преследующей силы хотя бы кого-то из своего рода. Не случайно Айпин героиню именует Верой, спасение ею ребенка под покровительством Божьей Матери читается как моделирование судьбы всех угров. Апробированную еще в ранних рассказах ситуацию «последнего из рода» автор теперь развертывает в знаковый процесс: Вера теряет всех родственников, мужа, четверых детей, дом, она ищет людей, которые бы встали на ее защиту против нелюдей, у которых нет веры, поэтому они могут только грабить, унижать, убивать, поэтому они спокойно могут стрелять в икону Божьей Матери. Эти нелюди – красные, им противопоставлены другие русские. Офицер, называемый в тексте Белым, строит Божий дом, пишет иконы с ликами невинно пострадавших членов царской семьи. Так константы веры и рода проецируются автором не только на остяцкий, но и на русский мир. Открытость и постоянство ситуации нахождения героя на смертельном пороге создает необходимую для романа соразмерность человека и мира, их конфликтное противостояние. Предельность испытания Веры кровью Айпин одухотворяет за счет вводов воспоминаний о древних временах, когда жили непобедимые угорские богатыри, с которыми ассоциируется образ неуловимого народного заступника Сени Малого (о нем речь в Прологе и последней главе). Сказка о большой птице Карс подсказывает героине Айпина способ поддержания угасающей жизни последнего наследника. Не случайно именно белый пес Пойтэк уносит в финале грудного младенца к людям, обозначая надежду продолжения родовой жизни угров. Заглавие романа соединяет и противопоставляет чистоту веры и беспощадность ее поругателей. Историю Айпин помещает внутрь природного круга. В финале автор знаково фиксирует время наступления весны, окровавленный снег должен сойти. И пусть в финале Мать и Дитя разлучены по сравнению с их единым изображением на иконе в начале романа, преемственность Айпиным событийно обеспечена, теперь уже от многих людей будет зависеть судьба спасенного грудного младенца, его мать для этого сделала все, что может вообще сделать человек при поддержке высших сил.

Третий параграф главы «Путь сквозь хаос: повесть «Молчащий» А. Неркаги» посвящен анализу текста, вызывающего самые разноречивые оценки специалистов. Чтобы «стать возвышенным», пространство, как известно, «должно быть не только обширным (или безграничным), но и направленным, находящийся в нем должен двигаться к цели» (Ю. М. Лотман). По этой дороге должен пройти через все испытания культурный герой (Молчащий), а затем вслед за культурным героем на этот путь Света-Космоса должны встать живущие в хаосе остальные персонажи или же погибнуть во тьме. Финал повести Неркаги соответствует данной мифологической схеме. В результате очередного чуда скопийцы остаются вдруг без одежд и видят себя детьми, когда, взявшись за руки, они идут на голос Молчащего, подчиняясь «детскому желанию» увидеть невиданное. У них на всех одно дыхание, одно зрение, один слух. Они, как дети, пока не знают, «где их путь», преодолев смерть собственной смерти (отсюда постоянные сравнения скопийцев с трупами и мертвецами), смерть смертей Молчащего, они встали «как бы в начале пути (...) в распахнувшемся сознании каждого прошла сиятельная тень Божественного Отца (...) так, пройдя тяжелый, мучительный путь, припадаем мы к отчему порогу, не имея сил переступить его». Неркаги использует в финале библейский сюжет уничтожения за крайнюю распущенность «кусками огня» из распахнувшегося неба нежелающих вступить на новый путь, остающихся во тьме. В ненецких мифах и легендах особое место занимает именно описание завершающей фазы деяний героя, которая и открывает его истинное «лицо». В центре таких мифов – «путь высшего духа Нума, который начинается с небытия и завершается установлением нового миропорядка» (А. В. Головнев). В повести не раз возникают сравнения Молчащего то с птицей, то с деревом, которые (наряду с горой и рекой), по представлениям угорских и самодийских народов, являются важнейшими образами в круговороте жизни. Качество же изменения жизни связывается с перемещением ее в пространстве, причем чаще в вертикальной плоскости (А. М. Сагалаев). Не случайно в повести и упоминание о «золотой тени с развевающимися длинными волосами», ведь в урало-алтайской мифологии длинные волосы ассоциируются с лучами, соединяющими Землю и Небо, с нитью, символизирующей начало жизни (А. М. Сагалаев). Символична и сцена поедания Молчащего множеством тварей: съедание тела осознается в мифологии ненцев как рождение в новом качестве, а благоприятной сферой нового рождения (возрождения) является Верхний Мир. Потому Вечный живительный Огонь Великого Терпения появился у Неркаги именно в «лоскуточке неба», в который «уперся» взглядом Молчащий, откуда исходило чудесное «голубое сияние», преображающее изуродованное тело героя. Голос никогда не говорившего, молчавшего многие годы существа «вынул» армию убогих скопийцев из домов-гробов, заставил их смотреть туда, где они должны были узреть чудо. Метаморфозы, происходящие во второй половине текста, – это как бы оборотная сторона тех превращений, о которых повествуется в начале произведения. Новый виток в круговороте жизни народа возвращает его ценой огромных потерь к началу Пути. Тьма (ключевой образ первой половины повести) с появлением воскресшего Молчащего вытесняется Светом. Основное внимание в тексте сосредоточено на Пути Молчащего, соединившем сферы земную и небесную, сопряженном с воскрешениями-превращениями. Тема избранничества входит в текст с описания ощущений матери-скопийки, вынашивающей ребенка. Образ Молчащего сопряжен с тайной – тайной рождения, выживания, воспитания, превращения. Его внешность – необъяснимое сочетание красоты и уродства, человеческого и звериного. Этот образ связан с мифофольклорными представлениями ненцев о великанах (Т. Лехтисало), которые живут в подземных норах, холмах, которые сильны, быстры, ловки, похожи то на полчеловека, то на человека. Их подземное жилище прекрасно, как и полное тайны жилье Молчащего. Культурный герой создается Неркаги в качестве прямой противоположности хаоса: «По мере того, как распалялся вокруг него Огонь безумства – плоти, в глазах его росло, крепло великое чувство – Терпение». Автор детально описывает среду хаоса, обозначает цепь превращений ненцев в скопийцев, традиционной жизни «прекрасных цветов всего сущего» в надрывные массовые пиры и праздники. Разрешить ситуацию мог только сокрушительный взрыв, когда Улыб «разлетелся на множество разных кусочков, со страшной скоростью растворившихся в пространстве», когда на мелкие кусочки разрывается тело Молчащего, когда «молчавшее», «застывшее» небо «вдруг раскололось на части», все рушилось, оставляя только зовущий голос Молчащего. Не случайно в мифологических традициях «связь зрения, слова и порождения выражается объединяющей их (и объединяемой ими) символикой огня» (К. А. Богданов). Если первоначально Скопище возвышалось над «неопределенным» жильем-убежищем Молчащего, как «небо высится над землей», то в финале верх становится пристанищем героя, что опирается на традиционные представления о «симметричном мире», когда «отверстие в земле обязательно» уравновешивается «аналогичным входом-выходом, расположенным на небе», это отверстие становится важнейшим «средством коммуникации», связывающим воедино все три мира (А. М. Сагалаев). «Мысль о Боге – самая первая и самая последняя мысль человека», и «к Богу может прийти каждый» – утверждает Неркаги в своих публичных монологах. Повесть «Молчащий» заняла центральное место в предполагаемом семикнижии писательницы. Она назвала ее своим «покаянием» и «очищением»: «Если бы не написала, то предстала бы перед Судом Отца. За трусость, за низость Духа, за Безверие».

В параграфе четвертом последней главы «Число и вечность: книга «Триптихи (Три по семь)» Ю. Вэллы» подчеркивается, что «именно парадигматическая структура культуры благоприятствует превращению числа из элемента культуры в ее универсальный символ», когда «все нравственные уровни» могут быть «обозначены числом», когда «отношения числа становятся наиболее удобной формой выражения конструкции мира» (Ю. М. Лотман). Благодаря символическому значению чисел модель мира получает преимущественно пространственное значение, в чем убеждают все книги Вэллы. При этом «Триптихи» структурированы иначе, чем предыдущие книги автора. Здесь три части, они пронумерованы и озаглавлены, в каждую входит семь триптихов (есть один «диптих» и один «нетриптих» ? в терминологии самого поэта). Большинство произведений первой и второй частей (части ? это неавторское обозначение) составляют те, где речь идет о «своем», а третьей части ? о «чужом». В результате «свое» занимает центр, окружено и «своим», и «чужим». Это выражает необреченность судьбы того, что «внутри», а внутри ? «теплое стойбище мое». «Триптихи» отличаются от предыдущих книг Вэллы и по количеству текстов ? их 80. В «Вестях из стойбища» произведений было 44 и «Эпилог», в «Белых криках» ? 95 и «Эпилог». При максимальном совпадении текстов, включенных автором в «Белые крики» и «Триптихи», в параграфе описываются все отличия, касающиеся отбора, структурирования произведений, их графического оформления и т. д. В «Триптихах» в рамках общего замысла Вэлла устанавливает новые связи между текстами. Например, у значительного числа произведений, опубликованных в «Белых криках», автор снимает заглавия, располагает их под цифрами 1, 2, 3. Он вводит новые тексты, дополняет старый текст посвящением, устраняет из композиции эпилог, особую роль отводит числу. Числом зримо помечены название книги и названия ее отдельных составляющих ? «Нетриптих (1х7)». «Определители возраста (2х7)», «Лесные боли (1х7)», «Из Медвежьего игрища (1х7)». В силу того что время, как и жизнь, для ненцев бесконечно, то есть нормален не обрыв и предел, а переход в иное, все временное маркируется у Вэллы как мертвое, отрицательное (показательны в данном плане тексты «Временный город» и «Политический разговор») и ему противопоставляются «прошлого ? тысячелетия», «будущего ? тысячелетия». Именно эти «тысячелетия» вобрал в себя взгляд «маленького олененка». Автор подчеркивает его спокойствие и непринужденность: «Небрежно писяет/На ржавеющий нефтепровод». Константа «вечность» закрепляется Вэллой в названиях триптихов («Вечная тема», «Триптих о вечности»), она входит в соприкосновение с интуициями, например интуициями связи и боли: «наследственная боль ? это и есть та нить, которая связывает человека с родиной», боль передается человеку по наследству, она «живет в человеке и после его смерти». В отличие от книги «Белые крики» в книге «Триптихи» произведения о вечности изобилуют местоимениями «я», «мой», кроме того, в них отсутствует тема любви, устранены отношения Он?Она, а акцентированы отношения «свой»?«чужой», Я и мой род, Я и Родина. Акцентированное «Я» призвано подчеркнуть ответственность каждого за все, что происходит на Земле.

При становлении литературной культуры народа наиболее действенной пружиной и формой «договора» являются мифорелигиозные верования. Они  замещают неоформленность отношений между автором и читателем в традиции, создают первичное, надежное, проверенное временем и жизненной практикой поле культурного взаимодействия автора с силами, вдохновляющими его на творчество, выступающими факторами религиозного покоя творца в акте эстетического созидания. Этнопоэтика представителей традиционных культур объяснимо стимулируется желанием жить и «перемещаться в освященном мире, т. е. в священном пространстве», поэтому и поэтика текста у них – это преимущественно «технические приемы ориентации, которые в конечном итоге являются приемами построения священного пространства». «Священное» же понимается как «реальное в его совершенстве, это одновременно и могущество, и действенность, и источник жизни, и плодородие» (М. Элиаде). Национальная литература служит здесь способом «противопоставления священного пространства, которое только и является реальным, существует реально, всему остальному – бесформенной протяженности окружающей это священное пространство». Следовательно, она должна быть космосообразующей и онтологической по природе, ведь «проявление священного онтологически сотворяет мир» (М. Элиаде). Так проблема своего как эстетического предмета, отграниченного от чужого и превращающегося в целостность произведения, становится стержневой для внутреннего оправдания и движения литературы, для ее телеологичности.

В Заключении подведены итоги, сформулированы выводы, обозначены перспективы исследования. Существующим на сегодняшний день в отечественной и западной филологии концепциям социалистического выбора (Н. Н. Воробьева, С. М. Хитарова и др.), ускоренного развития по европейской модели (Н. В. Цымбалистенко), колониального вызова (В. В. Огрызко) и колониальной адаптации (М. А. Литовская), мифоутопической компенсации (Д. Самсон) и вынужденного опыта (Г. И. Данилина, Е. Н. Эртнер) нами полемически противопоставляется концепция посвященности художника. Посвященность – это аксиоматическое и осознанное право творческого субъекта вести ответственный диалог именно с богами территории проживания своего народа от имени всех, для кого эта земля и это слово свои, это право совершать публичный и непубличный «магический танец-полет» в поиске «для народа пути к добру», «пути к Истине Истин». Не случайно Е. Айпин в повести «У гаснущего очага» (1998) признается: «... во мне остался голос первого бубна. Осталась первая песня, первый магический танец-полет нашего Старца. Я был очарован его таинственным миром, куда меня неудержимо влекло, влекло, влекло. И до сих пор во мне осталась надежда, что когда-нибудь я смогу заглянуть в тот мир...». Творчество художниками мыслится как процесс и акт собственной посвященности в тайну силы и бессмертия народа, типологически сходный с культурой шаманства, но имеющий собственную традицию, инструментарий и технику. Авторитетные специалисты по шаманству так характеризуют субъект своего исследования и сущность его деятельности: «Помимо того, что художественное творчество в истоках своих, как полагают носители традиции, восходит к духовному миру, оно еще и адресовано... не людям, а духам. Присутствие или отсутствие аудитории никак не влияет на решение сказителя исполнить сказку... Если же слушатели присутствуют при исполнении таких сказок... вместе со сказителем они являются адресантами, теми, кто посылает духам сообщение, т. е. соучастниками исполнения» (Т. Д. Булгакова).

Тексты русскоязычных писателей первого послевоенного поколения порождены прежде всего внутренним обращением авторов к высшим силам, это сформировало и этнопоэтику художников.

Русскоязычные писатели первого послевоенного поколения ненецкой и хантыйской литератур продолжили, закрепили и развили в 1980–1990-е годы опыт именно онтологических исканий российской культуры. Они доказали его матричность, плодотворность и эстетическую перспективность, причем сделали это органично, оригинально. Решая проблемы собственной этнокультуры на переходе от советского к постсоветскому типу общественного развития, Е. Айпин, Ю. Вэлла, А. Неркаги смогли «взрывной» характер эпохи (Ю. М. Лотман) перевести в качество иного порядка, им удалось раздвинуть горизонты национального мировидения через эстетику и поэтику письменного слова. Тем самым они внесли значительный вклад в сокровищницу российской культуры, обнаружили необходимость, закономерность и созидательность процессов системной трансформации российского сообщества народов.

Жестко позиционируя себя в национально-культурном отношении (я – ненец, я – хант), писатели говорят о своем народе, своей культуре и говорят от имени своего народа, своей культуры, переводя в плоть текстов аксиологию национальной традиции, имеющей религиозную основу. А раз Бог для языческого сознания выступает «как сила природы» (С. С. Аверинцев), то нерушимость, громадность и гармоничность ее являются  самым адекватным аналогом и гарантией бессмертия народа, живущего по законам этой природы. Вот почему, защищая свою среду обитания, писатели защищают, в сущности, именно богов своей природы и свою связь с этими богами, наличествующими в мире родных для них территорий. В данной связи показательны и приемы реальной этнопедагогики, о которых сообщают сами мастера слова, в частности А. П. Неркаги, приемы, фиксирующие базовый синкретизм отношения художника младописьменной культуры с миром: «Я увожу детей далеко в тундру Полярного Урала и говорю им: “Бегайте по полянам – чтобы земля слышала, как вы смеетесь! Земля ждала вас – бегайте! Бегайте по ней кругами – она чувствует на себе ваши ноги!”».

Основное содержание диссертации отражено в следующих публикациях:

  • Комаров, С. А. На моей земле: о поэтах и прозаиках Западной Сибири последней трети ХХ века: монография / С. А. Комаров, О. К. Лагунова. – Екатеринбург : Сред.-Урал. кн. изд-во, 2002. – 352 с. (12/7,9 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Феномен творчества русскоязычных писателей ненцев и хантов последней трети ХХ века (Е. Айпин, Ю. Вэлла, А. Неркаги): монография / О. К. Лагунова. – Тюмень : Изд-во Тюменского ун-та, 2007. – 260 с. (22,75 п.л.).
  • Слово родного Севера. Книга для чтения по литературе коренных народов Севера Западной Сибири (манси, ненцы, ханты) / автор-сост. О. К. Лагунова. – Екатеринбург : Сред.-Урал. кн. изд-во, 1997. – 512 с. (27,7 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Страницы истории Сибири в творчестве Д. Н. Мамина-Сибиряка / О. К. Лагунова // Самотлор. – Тюмень : Типография уприздата, 1975. – С. 302–308 (0,4 п.л.).
  • Лагунова, О. К. «У вогулов» К. Носилова: проблемы поэтики/ О. К. Лагунова // Космос Севера. – Тюмень : Софт-Дизайн, 1996. – Вып. 1. – С. 113–119 (0,4 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Айваседа Ю. К. (Вэлла); Айпин Е. Д.; Жанры литератур мансийской и хантыйской; Литература хантыйская; Повесть в литературе хантыйской; Проблематика литератур хантыйской и мансийской; Образность хантыйской и мансийской литератур; Роман в литературах хантыйской и мансийской; Стилевое своеобразие мансийской и хантыйской литератур; Тематика литератур хантыйской и мансийской; ХМАО. Общий очерк. Фольклор и литература / О. К. Лагунова // Югория: Энциклопедия ХМАО: в 3-х т. – Ханты-Мансийск, 2000. – Т. 1, 2, 3. – (1,5 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Интуициосфера как универсалия литератур коренных народов Севера Западной Сибири / О. К. Лагунова // Региональная энциклопедия: Методология. Опыт. Перспективы. – Тюмень : Тюменский ун-т, 2001. – С. 90-95 (0,4 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Поэтика встречи в повести А. Неркаги «Анико из рода Ного» / О. К. Лагунова // Реальность этноса. Национальные школы в этнологии, этнографии и культурной антропологии: наука и образование. – СПб : Изд-во РГПУ им. Герцена, 2001. – С. 145-149 (0,3 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Мансийская и хантыйская литературы: опыт обобщенной характеристики в традиционных категориях / О. К. Лагунова // Художественная литература, критика и публицистика в системе духовной культуры. – Тюмень : Изд-во Тюменского ун-та, 2001. – Вып. 5. – С. 209-216 (0,5 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Интуиция дороги в повести А. Неркаги «Белый ягель» / О. К. Лагунова // Реальность этноса. Образование и проблемы межэтнической коммуникации. – СПб. : Астерион, 2002. – С. 525-528 (0,25 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Этнопоэтика повестей А. Неркаги («Анико из рода Ного», «Белый ягель») / О. К. Лагунова // Врата Сибири. – Тюмень: Тюменский издательский дом, 2002. – №2 (7). – С. 206-223 (1,1 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Пятикнижие от Еремея Айпина / О. К. Лагунова // Хантыйская литература. – М. : Литературная Россия, 2002. – С. 117-138 (1,4 п.л.).
  • Комаров, С. А. Конфликт чужого и своего / С. А. Комаров, О. К. Лагунова  // Хантыйская литература. – М. : Литературная Россия, 2002. – С. 269-276 (0,5/0,25 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Жанр в этнопоэтике младописьменных литератур Севера Западной Сибири (манси, ненцы, ханты) / О. К. Лагунова // Проблемы литературных жанров. – Томск : Изд-во Томского ун-та, 2002. – Ч. 2. – С. 236–238 (0,2 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Тайна человеческой души: Этнопоэтика повестей Анны Неркаги / О. К. Лагунова // Ненецкая литература. – М. : Литературная Россия, 2003. – С. 60–79 (1,25 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Ирреальный мир: Поэтика контраста в повести Анны Неркаги «Илир» / О. К. Лагунова // Ненецкая литература. – М. : Литературная Россия, 2003. – С. 88–99 (0,75 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Путь к Зовущему: Мифопоэтика повести Анны Неркаги «Молчащий» / О. К. Лагунова // Ненецкая литература. – М. : Литературная Россия, 2003. – С. 124–136 (0,8 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Неповрежденный корень жизни: Интуиция «врастания» в книге Юрия Вэллы «Белые крики» / О. К. Лагунова // Ненецкая литература. – М. : Литературная Россия, 2003. – С. 258–264 (0,4 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Поэтика чисел в книге Е. Д. Айпина «У гаснущего очага» / О. К. Лагунова // Реальность этноса: Образование и национальная идея. – СПб. : Астерион, 2004. – С. 422–425 (0,25 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Этнопоэтика книг Ю. К. Вэллы / О. К. Лагунова // Врата Сибири. – Тюмень : Тюменский издательский дом, 2004. – №3 (14). – С. 231–239 (0,6 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Айваседа Ю. К.; Айпин Е. Д. / О. К. Лагунова // Большая Тюменская энциклопедия: в 3 т. – Тюмень, 2004. – Т. 1. –(0,2 п.л.).
  • Комаров С. А. Жанры литератур / С. А. Комаров, О. К. Лагунова // Большая Тюменская энциклопедия: в 3 т. – Тюмень, 2004. – Т. 1. – С. 437–439 (0,2/0,1 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Идея семьи и проекция сюжета на обряд (повесть А. П. Неркаги «Белый ягель») / О. К. Лагунова // Русская литература ХХ–XXI веков: направления и течения. – Екатеринбург : Уральский гос. пед. ун-т, 2005. – Т. 1.  – С. 89–104 (1 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Этнопоэтика книги Е. Д. Айпина «У гаснущего очага» / О. К. Лагунова // Космос Севера. – Екатеринбург : Сред.-Урал. кн. изд-во, 2005. – Вып. 4. – С. 58–78 (1,3 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Этнопоэтика книги Ю. К. Вэллы «Триптихи» / О. К. Лагунова // Космос Севера. – Екатеринбург : Сред.-Урал. кн. изд-во, 2005. – Вып. 4. – С. 130–153 (1,5 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Русскоязычная литература писателей ненцев и хантов последней трети ХХ века как феномен толерантности/нетолерантности / О. К. Лагунова // Реальность этноса: Глобализация и национальные традиции образования в контексте Болонского процесса. – СПб. : Астерион, 2005. – С. 409–413 (0,3 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Аксиологичность образного ряда в романе Е. Д. Айпина «Божья Матерь в кровавых снегах» / О. К. Лагунова // Реальность этноса: Роль образования в формировании этнической и гражданской идентичности. – СПб.: Астерион, 2006. – С. 557–560 (0,25 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Истинная цена воли (о романе Е. Д. Айпина «Божья Матерь в кровавых снегах») / О. К. Лагунова // Врата Сибири. – Тюмень: Тюменский издательский дом, 2006. – №1(18). – С. 202–215 (0,9 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Е. Д. Айпин о феномене творчества / О. К. Лагунова // Реальность этноса: Педагогическое образование как важнейший фактор сохранения развития культуры северных народов. – СПб. : Астерион, 2007. – С. 262–267 (0,4 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Ненецкий прозаик А. Неркаги о феномене творчества / О. К. Лагунова // Литература народов Севера. – СПб. : Шатон, 2007. – Вып. 7. – С. 43–50 (0,4 п.л.).
  • Лагунова, О. К. Смена парадигм рефлексии младописьменных литератур коренных народов Севера России / О. К. Лагунова // Взаимодействие национальных художественных культур: проблемы изучения и обучения. Ч. 1. – Екатеринбург: Словесник, 2007. – С. 49–61 (0,8 п. л.).

 

Статьи в изданиях, рекомендованных ВАК:

    • Лагунова, О. К. Культура прозы и стиха коренных малочисленных народов Севера Западной Сибири (Е. Айпин, Ю. Вэлла) / О. К. Лагунова // Вестник Тюменского госуниверситета. – 1998. – №1. – С. 151–159 (0,8 п.л.).
    • Лагунова, О. К.  Модель мира в романе «Ханты, или Звезда Утренней Зари» Е. Д. Айпина / О. К. Лагунова // Вестник Тюменского госуниверситета. – 2000. – №.4. – С. 19–27 (0,8 п.л.).
    • Лагунова, О. К. Поэтика контраста в повести А. Неркаги «Илир» / О. К. Лагунова // Вестник Тюменского госуниверситета. – 2001. – №4.  – С. 181-189  (0,8 п.л.).
    • Лагунова, О. К. Поэтика книги Ю. Вэллы «Белые крики» / О. К. Лагунова // Вестник Тюменского госуниверситета. – 2003. – № 4. – С. 45–62 (1,6 п.л.).
    • Лагунова, О. К. Феномен встречи этнических сознаний в региональной культуре Западной Сибири последней трети ХХ столетия (Е.Д. Айпин и К.Я. Лагунов) / О. К. Лагунова // Известия Уральского государственного университета. – Екатеринбург : Изд-во Урал. ун-та, 2003. – № 28. – С. 100–112 (1,3 п.л.).
    • Лагунова, О. К. Феномен социалистического реализма и пути изучения младописьменных литератур Севера России / О. К. Лагунова // Вестник Тюменского госуниверситета. – 2006. – №4.  – С. 174–182 (0,8 п.л.).
     



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.