WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


ГОТСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ РЕЛИКТЫ

Автореферат докторской диссертации по филологии

 

На правах рукописи

 

 

Ганина Наталия Александровна

 

ГОТСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ РЕЛИКТЫ

Специальность: 10.02.04 – германские языки

 

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

 

 

 

 

 

Москва

2008


Работа выполнена на кафедре германской и кельтской филологии

филологического факультета ГОУ ВПО «Московский государственный университет

им. М. В. Ломоносова»

Официальные оппоненты:

доктор филологических наук профессор Н. Ю. Гвоздецкая

доктор филологических наук профессор А. Л. Зеленецкий

доктор филологических наук профессор Ю. К. Кузьменко

Ведущая организация:

Институт языкознания РАН

Защита состоится «     » ___________________ 2008 г. в ______ часов на заседании Диссертационного совета Д 501.001.80 при ГОУ ВПО «Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова» по адресу: 119991 Москва, Ленинские горы, 1-й корпус гуманитарных факультетов, филологический факультет.

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке 1 гуманитарного корпуса МГУ им. М. В. Ломоносова.

Автореферат разослан   «     «   ________________ 2008 г.

Ученый секретарь

Диссертационного совета,

доктор филологических наук профессор                                               Т. А. Комова


      Готский язык известен прежде всего по своей главной письменной фиксации – переводу Св. Писания (IV-VI вв.). Благодаря анализу этого материала сложились наши представления о фонетике и морфологии готского языка, лексика этого корпуса текстов отражена в этимологических словарях. Потому язык готского перевода Св. Писания справедливо определяется как «классический готский» (термин П. Скардильи) или «церковноготский» (термин автора). Однако наряду с этим существует обширная сфера данных, которая еще в XIX в. была предварительно определена как «Gothica minora» (труды Х. Ф. Массмана). Это рунические надписи, интерпретируемые как готские, малые готские тексты, возникшие в рамках церковной традиции, но не связанные с переводом или истолкованием Св. Писания, реликты готской апеллативной лексики и имена собственные, засвидетельствованные в различных средневековых памятниках, уникальный готский материал «Алкуиновой рукописи» и, наконец, крымско-готский словарь О. Г. де Бусбека. Все эти данные, не входящие в основной корпус, определяются как  готские языковые реликты.  Крымско-готский язык с традиционной точки зрения также принадлежит к сфере готских языковых реликтов, однако новейшие исследования иногда  даже определяют его как самостоятельный германский реликтовый язык (подробное обоснование этого и других важнейших терминов дается в разделе 1 главы I).

      Целью настоящей работы является совокупное описание и исчерпывающее исследование всех известных готских языковых реликтов, включая корпус крымско-готских данных. Из указанной цели вытекают следующие теоретические задачи:

1. Определение и обоснование основной терминологии, которая является новой для отечественной германистики.

2. Теоретическое осмысление корпуса исследуемых данных.

3. Рассмотрение проблемы неаутентичной письменной фиксации и выведение  общих закономерностей влияния тех или иных языков (латынь, греческий язык, крымский диалект греческого языка и др.). на исследуемый материал.

4. Выяснение специфики исследования имен собственных как языковых единиц и обоснование принципов их интерпретации.

5. Обсуждение проблемы реконструкции готской лексики на материале заимствований в другие языки.

      Практические задачи настоящего исследования таковы:

1. Обобщение и структурирование полного корпуса готских языковых реликтов.       

2. Описание особенностей письменной фиксации исследуемых слов.

3. Этимологический анализ материала.

В отношении крымско-готского языка возникают особые задачи:

1. Определение степени аутентичности исследуемых данных как лингвистическими, так и экстралингвистическими методами. 

2. Выяснение характера крымско-готской лексики на основе этимологического анализа (процент исконной германской лексики, заимствований, слов неясной этимологии).

3. Определение ареальной принадлежности крымско-готских данных.

4. Обсуждение «герульской проблемы» (поскольку в эпоху Великого переселения народов в Крым вместе с готами проникли и герулы, чей племенной и ареальный статус, а также соотношение с крымскими готами до сих пор остаются дискуссионными) .

5.  Выяснение возможности расширения круга крымско-готских данных (топонимика, ономастика).

      Материалом исследования являются старшерунические надписи, традиционно интерпретируемые как готские (II-III – V вв. н.э.), малые готские тексты (готский календарь, готские подписи в латинских купчих грамотах, конец IV в. – вторая половина VI вв.), реликты апеллативной лексики в греческих и латинских памятниках (без соотнесения с остготским или вестготским диалектом; IV-VI вв.), остготские апеллативные реликты и имена собственные в латинских и греческих памятниках (конец IV в. – вторая половина VI вв.), вестготские апеллативные реликты в латинских памятниках и имена собственные в хрониках, актах церковных соборов и грамотах (доисламская эпоха – IV – начало VIII в., ономастика – и в позднейшую эпоху), ряд вестготских топонимов Южной Франции и Испании,  готские листы «Алкуиновой рукописи» (конец VIII – начало IX в.), крымско-готский словарь О. Г. де Бусбека (единственная письменная фиксация крымско-готского языка, осуществленная фламандским дипломатом-гуманистом в 1560-1562 гг.), а также  дискуссионные топонимические и ономастические реликты Крыма.

      Новизна работы определяется прежде всего тем, что единого исследования  готских языковых реликтов до сих пор не существовало ни в отечественной, ни в зарубежной германистике. Все работы, как классические, так и новейшие, имели своей целью описание отдельных участков этой обширной сферы. Благодаря этому стала возможной систематизация и совокупный анализ всего корпуса готских реликтов. Другое важное обстоятельство – значительный разрыв между зарубежной и отечественной наукой в этой области. В отечественной германистике до сих пор не было ни одного описания крымско-готского языка (при том, что зарубежная наука располагает всего несколькими работами по теме). Не осуществлялся детальный анализ материала и обстоятельств создания такого важного памятника, как «Алкуинова рукопись». Не было специальных исследований как обширного ономастикона остготов и вестготов, так и реликтов апеллативной лексики.  Важное основание новизны работы – выдвигаемые в ней новые интерпретации материала и  этимологические решения.       

      Актуальность исследования обусловлена растущим научным интересом к проблематике реликтовых языков. О необходимости создания общего свода восточногерманских реликтов говорил еще Ф. Вреде в конце XIX в. (ср. его труды 1886 г. о языке вандалов и 1891 г. о языке остготов в Италии), указывал на это и В. Н. Топоров в своей работе о результатах и перспективах исследования древнегерманских реликтов, связанных с Северным Причерноморьем (1983 г.), однако, как отмечалось выше, предшествующие исследования затрагивали разные – более или менее обширные – участки этой сферы. Можно видеть, что и данная обобщающая работа при широком охвате материала всё же ограничена сферой готских языковых реликтов, тогда как данные других реликтовых восточногерманских языков привлекаются в ней лишь в качестве сравнительного фона. Но предпочтение готского языка другим восточногерманским имеет свои основания.   

В отечественной науке отмечается рост интереса к готскому языку и культуре готов, особенно крымских готов. Пребывание готов в Крыму – обширная проблема. Так исторически сложилось, что в России всегда был наиболее известен ее историко-археологический аспект, тогда как западноевропейская наука сосредоточилась на интерпретации реликтов крымско-готского языка. Однако специфика  крымско-готской проблемы этим не ограничивается. 

Еще в конце XX века был очевиден некоторый разрыв между источниками, сообщающими о готах в Крыму, и данными археологии. Сейчас мы располагаем целым рядом обобщающих трудов, по которым вполне можно судить о состоянии крымско-готской археологии. И всё же разрыв между историко-археологической и филологической областью по-прежнему не преодолен. Историки не обращаются к подробному анализу крымско-готского языка – ср. обширные труды Х.-Ф. Байера (2001 г.) и М. Б. Щукина (2005 г.), где по вполне понятным причинам лингвистические проблемы не затрагиваются. Тем не менее, без рассмотрения крымско-готских языковых данных сумма наших знаний о крымских готах всегда будет неполной. В свою очередь, филологи, обращавшиеся к анализу крымско-готского языка, имели весьма смутное представление об основных достижениях крымской археологии. В лучшем случае дело ограничивалось анализом источников, а поскольку до сих пор крымско-готским языком детально занимались лишь зарубежные филологи, то указания на источники обычно приводились с опорой на одни и те же исследования (в частности, Р. Лёве и А. А. Васильева).

Аспекты крымско-готской проблемы, являющиеся смежными для истории, лингвистики и краеведения, также разработаны недостаточно. Даже в основных работах западных лингвистов, посвященных крымско-готскому языку (М. Стернс, 1978 г., О. Грёнвик, 1983 г.), остается без обсуждения проблема наличия или, наоборот, отсутствия германских реликтов в крымской топонимике и ономастике (хотя эта тема была намечена О. Н. Трубачевым в 1989-1999 гг.). Все эти лакуны требуют заполнения.

Таким образом, исследование крымско-готских языковых реликтов представляет значительный интердисциплинарный интерес и имеет особую актуальность именно в этом плане.         

 Теоретическая значимость исследования обусловлена тем, что анализ готских языковых реликтов вносит вклад в установление общих теоретических закономерностей изучения древнегерманских и германских реликтовых языков. Особенно важен здесь крымско-готский язык. Прежде всего, он известен в единственной и весьма специфической письменной фиксации, что позволяет определить его как руинированный язык. Далее, он совершил уникальный исторический путь  от проникновения германцев в Северное Причерноморье в конце III в. до письменной фиксации в XVI в. И наконец, этот язык оказался устойчивым и бытовал в качестве реликтового (вымирающего) даже в позднюю эпоху. Тем самым крымско-готский материал имеет большое значение в теоретическом плане, позволяя верифицировать уже известные закономерности функционирования реликтовых языков и по возможности  установить новые.  Что же касается других готских языковых реликтов, то теоретический вопрос о бытовании реликтового языка и способности его к выживанию в иноязычной среде распространяется и на этот материал.

Практическая ценность работы состоит в возможности (а во многих случаях – и необходимости) использования данного исследования при составлении этимологических словарей и глоссариев готского языка, а также для уточнения данных при работе с уже имеющимися словарями. Обширный ономастический материал, исследованный в работе, также призван служить опорой для составления или расширения словарей. Подробное описание и анализ малых готских текстов, «Алкуиновой рукописи» и корпуса крымско-готских данных вводит эти данные в широкий научный оборот и позволяет использовать их в ходе преподавания курса «Введение в германскую филологию» и на семинарских занятиях по готскому языку со студентами и аспирантами. 

Апробация работы. Концепция и основные положения работы были представлены на следующих конференциях: Ломоносовские чтения (МГУ им. М. В. Ломоносова, филологический факультет, 1998-1999 гг., 2004-2007 гг.), Международная конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка Сканди­навских стран и Финляндии (Архангельск, 2001 г., Москва, 2004 г.), Чтения памяти В.Т. Пашуто (Москва, Институт всеобщей истории РАН, 2003 и 2007-2008 гг.), Индоевропейское языкознание и классическая филология. Чтения памяти И. М. Тронского (СПбГУ – ИЛИ РАН, 2002-2003 гг., 2005 г.), I всероссийская конференция по проблемам сравнительно-исторической индоевропеистики (МГУ им. М. В. Ломоносова, филологический факультет, 1997 г.), Лексикология, лингвостилистика, лингводидактика. Международная научная конференция памяти В.Д. Аракина (Московский государственный педагогический университет, 1997 г.),  Конференция по исторической поэтике (МГУ им. М. В. Ломоносова, филологический факультет, 1998 г.), Древние языки в системе университетского образования: их исследование и преподавание. Международная конференция (МГУ им. М. В. Ломоносова, филологический факультет, 2000 г.), Язык и культура. II международная конференция Института иностранных языков (Москва, 2003 г.), Международная конференция памяти М. И. Стеблин-Каменского (СПБГУ, 2003 г.), Чтения памяти Н. С. Чемоданова (МГУ им. М. В. Ломоносова, филологический факультет, 2003 г.), Международный этимологический семинар «Etymologica germano-balto-slavica» (Рижский государственный университет,  2006 г.), Конференция «Миноритарные языки Евразии – история и современность». (Москва, Институт языкознания РАН, 2007 г.), Семинар по германской и кельтской филологии (МГУ им. М.В. Ломоносова, филологический факультет, 2008 г.)                

Структура работы. Диссертация состоит из введения, трех глав, заключения, списка цитированной литературы, списка сокращений и приложений 1-4 (историко-культурные и иллюстративные материалы, необходимые для понимания исследуемых лингвистических данных).

Содержание работы

Во Введении получают обоснование выбор и принцип систематизации материала и обсуждаются  основные направления истории вопроса, в соответствии с чем определяются цели и задачи исследования.

Глава I «Теоретические основания исследования готских языковых реликтов» посвящена теоретическому осмыслению исследуемого материала и обоснованию терминологии. Вводимые в этой главе термины, наиболее адекватно определяющие предмет исследования, являются новыми для германистики и нуждаются в предварительном обсуждении. Понятие языковых реликтов или даже «руин» (нем. Sprachreste, Sprachtrummern) было известно давно, однако термины «реликтовый язык» и определение целого ряда древнегерманских и некоторых германских языков как «реликтовых» были предложены в недавние годы и обозначили новое осмысление проблемы. Их возникновение связано с дискуссией о принципах и терминах описания древних языков.     

В 80-е годы XX в. этимолог М. Майрхофер применительно к древним языкам ввел термин «Korpussprache» – «язык определенного корпуса данных», призванный определить бытование языка, дошедшего до нас исключительно в текстах, надписях и косвенных источниках. В зависимости от обширности данных выделяются «языки большого  корпуса» – языки с богатой письменной традицией (санскрит, латынь, древнегреческий) и  «языки малого корпуса», представленные в относительно крупных текстах, но сохранились фрагментарно, как древнеперсидский или готский. При этом «языки малого корпуса», дошедшие лишь в глоссах, косвенных свидетельствах, личных именах и топонимах – например, фракийский, лидийский, мессапский, фригийский –  обозначаются как «реликтовые».

В ходе научной дискуссии М. Майрхофера и Ю. Унтермана были выработаны новые термины –  «Trummersprache» и «Restsprache», в некоторых случаях являющиеся синонимами, но призванные передавать разные понятия.  «Trummersprache» – язык, сохранившийся в специфической или неполной письменной фиксации или вообще известный лишь по косвенным источникам. Очевидно, что все языки этого типа являются древними или соотносятся в первую очередь с диахронией. Для этого термина в работе предлагается эквивалент «руинированный язык» (по обратному соотношению со «Sprachtrummern»).

Термин «Restsprache» передается в работе как «реликтовый язык». Это указание на способ существования языка и его статус с точки зрения социолингвистики. Реликтовый язык, отстаивает свои позиции в чуждом языковом и этническом окружении и, как правило, ко времени письменной фиксации находится на грани вымирания. Определение «реликтовый язык» может относиться к любому языку, оказавшемуся в таком положении, вне зависимости от степени хронологической глубины.

Тем самым понятие «языковые реликты» (Sprachreste, Sprachtrummern) ныне обрело новую жизнь и новый смысл по сравнению с XIX в. Это связано с появлением новых терминов «руинированные языки» и «реликтовые языки».

Таким образом, терминология, выработанная к концу 80-х годов XX в. немецкими лингвистами для описания древних языков различной степени сохранности, полезна и даже необходима в целом ряде отношений. Для настоящей работы наибольшую важность имеют следующие термины:

1) древнегерманские языки большого и малого корпуса данных;  

2) древнегерманские/германские руинированные и реликтовые языки;

3) готские языковые реликты.

В число древнегерманских языков, не имеющих письменной традиции, прежде всего входят языки восточногерманских племен: вандальский и бургундский, а также лексические реликты гепидов, ругов и скиров. К языкам (диалектам) этого бесписьменного типа следует относить и язык герулов, ареальная принадлежность которых остается спорной. Герулов относят то к восточным, то к западным германцам, то к скандинавам, а иногда считают не этносом, но особой социальной группой. В любом случае, ареальное соотнесение герулов обычно проводится не на основании анализа лексических реликтов, а с учетом нелингвистических фактов. В западногерманском ареале собственной письменной традиции не имел лангобардский язык, однако объем и определенное разнообразие лексического материала, дошедшего в неаутентичной (латинской) письменной фиксации, отличает этот язык от перечисленных восточногерманских языков (диалектов).

Указанные восточногерманские языки следует определять как руинированные, поскольку определяющим аспектом их характеристики является принципиальная неполнота сохранившихся данных. Напротив, лангобардский язык является не только руинированным, но и реликтовым, так как для него было характерно долгое бытование в чуждой этнической среде.

В специфической фиксации известен крымско-готский язык.  По степени сохранности данных он является руинированным, а по способу своего существования – реликтовым. Будучи во многом самостоятельным по отношению к готскому языку, известному нам по переводу Св. Писания (классическому готскому), крымско-готский язык, тем не менее, связан с обширной темой «готского за пределами классического корпуса данных». В рамках этой темы всемерного внимания заслуживают готские языковые реликты, стоящие вне языка готского перевода Св. Писания, но допускающие соотнесение с широким и надежным кругом данных. На необходимость обобщения этого корпуса указывал Ф. Вреде, видевший общую исследовательскую задачу еще более широко – в совокупном представлении «вандильской диалектной группы», то есть данных всех восточногерманских языков.

Анализ материала древнегерманских руинированных и реликтовых языков имеет свою специфику по сравнению с исследованием других древних языков этого типа. Как правило, германские данные либо этимологически прозрачны, либо в целом соотносятся с германским фоном. И хотя в каких-то случаях (прежде всего в крымско-готском) возможны весьма пестрые соотнесения,  в целом перед нами известный германский лексический материал. Однако большая часть реликтов сохранилась в неавтохтонной письменной фиксации.

Таким образом, древнегерманские руинированные и реликтовые языки являются особой общностью и в совокупности располагают не только достаточно обширным, но и весьма плодотворным материалом для описания и анализа. Объединение их обусловлено не только генетической близостью, но и общими хронологическими рамками: конец IV – начало VIII в., причем крымско-готский и в этом отношении является поистине реликтовым языком, прошедшим особый путь (проникновение германцев в Северное Причерноморье в конце III в. – письменная фиксация XVI в.). Тем самым этот материал имеет большое значение для исследования германских древностей эпохи Великого переселения народов.

Поскольку данная тема предполагает целый ряд «исследовательских ландшафтов», следует установить, что в рамках настоящей работы за основу принято определение «готский». Исходя из этого, в последующих главах рассматриваются готские языковые реликты разных ареалов и хронологических  срезов и корпус данных самостоятельного  германского реликтового языка – крымско-готского.    

В подразделе 1.7.4 и его параграфах обсуждаются хронологические соотнесения готских языковых реликтов, проблема периодизации памятников и вопрос о диалектном членении готского языка.

Многие готские языковые реликты, равно как и крымско-готский материал, сохранились в неаутентичной письменной фиксации. Важной составляющей методики исследования готских языковых реликтов является отделение чуждой, наносной языковой информации от восточногерманской, готской. Потому в первой главе работы подробно рассматриваются основные принципы и закономерности оформления германского материала в народной латыни и греческом языке. В связи с этим учитываются важнейшие особенности фонетики народной латыни, и при сопоставлении с закономерностями латинской передачи древневерхненемецких и лангобардских имен собственных устанавливаются принципы латинизации остготских и вестготских имен. Правила греческой передачи некоторых важных особенностей готского (германского) консонантизма и вокализма устанавливаются на основе данных, представленных у Прокопия Кесарийского (VI в.).

В качестве источников возможного влияния на крымско-готский материал в разделе 2.2.2 рассматриваются следующие языки и диалекты: 1) диалект мариупольских греков – потомков крымских греков (в 70-е годы XX в. М. Стернс в своем анализе крымско-готского материала привлек данные мариупольских греческих говоров с опорой на  работу М.В. Сергиевского); 2) крымско-татарский язык; 3) средневерхненемецкий и средненидерландский (лингвистическое сознание Бусбека как носителя западногерманского языка). Основы этой методики заложены в работе М. Стернса, однако обзор фонологической системы мариупольского осуществляется в настоящей диссертации непосредственно по работе М. И. Сергиевского и с учетом иных источников, а обзор фонологической системы крымско-татарского языка в этих целях делается впервые.

Значительную часть корпуса готских языковых реликтов составляют имена собственные. В связи с этим в главе I обсуждается общая специфика древнегерманских имен собственных как языковых единиц и особые проблемы, возникающие при исследовании остготской и вестготской ономастики (раздел 3).    

Проблема реконструкции готской лексики на материале заимствований обсуждается исключительно в теоретическом плане, поскольку реконструкция готской лексики на материале заимствований в романские языки (методика Э. Гамильшега) в настоящее время оценивается не просто как гипотетическая, но как проблематичная. Потому реконструированные слова этого рода далее (главы II и III диссертации) не вносятся в общий корпус исследуемых готских реликтов.   

Глава II «Готский вне классического готского» представляет собой системное описание и всесторонний лингвистический анализ (критика текста, фонетика, морфология, этимология) готских языковых реликтов, относящихся к эпохе раннего средневековья (от III-IV до VIII-IX вв.). Наиболее раннюю стадию отражают рунические надписи, интерпретируемые как готские (III-IV вв.). Во вводном подразделе соответствующего раздела обсуждается этимология готского слова «runa» и функционирование этого слова в языке готской Библии. При этом выясняется, что в классическом готском это слово хорошо засвидетельствовано в значении «тайна», тогда как значение «тайный письменный знак», «знак рунического алфавита» отсутствует по внелингвистическим причинам. Далее анализируются старшерунические надписи, традиционно связываемые с готами: надпись на копье из Ковеля (*Tilarids/ Tilari?s < о/г *tila- ‘цель, достижение цели, удача, успех’ + *ri?az ‘мчащийся к цели’, ‘удачно мчащийся’, то есть ‘успешно поражающий цель’ или *tila- ‘цель, достижение цели, удача, успех’ + *re?az ‘совет’; 1.2), надпись на кольце из Пьетроассы (gutani o wi[h] hailag ‘готов достояние священное, неприкосновенное’; 1.3), надпись на пряслице из Лецкан (idons uft  her  azo ‘Идо ткань здесь + охранные руны ax + руна-знак собственности o’; 1.4; предложенное здесь прочтение отличается от расшифровки, предложенной В. Краузе в 1969 г.).

Исследование  позволяет сделать следующие выводы: 1) носители черняховской культуры (или по крайней мере, некоторые из них) были грамотны и владели латынью, греческим языком и старшеруническим письмом (причем руны наносились как при изготовлении предмета, так и при позднейшем владении им; ср. пряслице из Лецкан, с одной стороны, и надпись на кольце из Пьетроассы, с другой); 2) владение старшеруническим письмом безусловно указывает на германцев; 3) поскольку ареал черняховской культуры совпадает с исторически засвидетельствованными местами расселения готов, это означает, что среди черняховских германцев, владеющих руническим письмом, были и готы; 4) следовательно, готы владели руническим письмом; 6) однако старшерунические памятники, соотносимые с готами, гетерогенны (ср. копье из Ковеля, с одной стороны, и рунические надписи в составе черняховской культуры – с другой); 7) при этом языковые особенности старшерунических надписей, традиционно считаемых готскими, являются восточногерманскими, но могут соотноситься как с готским языком, так и с другими восточногерманскими языками (диалектами).

Раздел 2 главы II посвящен анализу лексики малых готских текстов (IV-VI вв.) – фрагментов готского календаря и готских подписей в латинских купчих (грамота из Неаполя, 561 г.; грамота из Ареццо, 536-538 гг.). Все эти тексты обнаруживают ряд общих особенностей. В области фонетики следует отметить вариативность o/u и  o/u с общей тенденцией к переходу в u: ср. in Jarupulai ‘в Иераполе’ (календарь) – Alamod/Alamud (грамоты). Пример «in Jarupulai» особенно интересен, потому что греческое соответствие готской форме выглядит как ??????????  ‘Иераполь’. Те же особенности отмечаются и в случае diakon/diakun при классическом готском diakaunus. В последней форме диграф au явно указывает на краткий [?] (ср. греч. ???????? с кратким ?), но писец грамоты варьирует написание о ( = [o] в классическом готском)/u – то есть следует образцу «Alamod/Alamud» (где полноправный, этимологический o переходит в u).

На стыке фонетики и морфологии находится отпадение флексии единственного числа мужского рода: ср. Batwin (календарь) – diakon/diakun (грамоты). В области морфологии важно тяготение исконных u-основ к классу а-основ: ср. Fri?areikeis (календарь) – Sunjefridas (грамоты), diakon (м.р.-а) < diakaunus (м.р.-u). И наконец, для лексики готского церковного обихода характерно обозначение священника словом papa (календарь, грамоты) в отличие от гот. gudja (вульфилианский перевод).

Все эти особенности оцениваются исследователями как остготские или позднеготские, что позволяет сделать вывод о принадлежности малых готских текстов к одному языковому ареалу (остготскому) и одному синхронному срезу (V в. – середина VI в.).

В разделе 3 главы II обобщены реликты готской апеллативной лексики (без определения диалекта) в раннесредневековых памятниках (IV-VI вв.). Функционирование готских реликтов в греческих памятниках (послание св. Иоанна Златоуста, начало V в.; трактат «Corpus hippiatricorum graecorum», IV в.) свидетельствует о том, что готский язык являлся в эту эпоху важным источником бытовых заимствований в греческий. При этом латинские памятники в основном связаны с отражением реликтов конкретного готского диалекта (остготского в Италии, вестготского в Испании), и готские слова без определения диалекта представлены лишь в латинской эпиграмме «De conviviis barbaris» («О варварских пиршествах», «Anthologia Latina», начало VI в., Карфаген). Анализ показывает, что эти слова («inter eils goticum scapia matzia ia drincan», здравица на пиру), определяемые латинским автором как «готские», на деле могут определяться лишь как восточногерманские в широком смысле, поскольку их фонетический облик более соответствует вандальскому, а не готскому языку.

Раздел 4 содержит полный свод остготских реликтов (V-VI вв.) и наряду с разделом 5 (свод вестготских реликтов) составляет центральную часть рассматриваемой главы. Во вводном подразделе дан краткий обзор расселения остготов в Италии по данным истории и археологии. Описание и этимологизация языкового материала затрагивает довольно скудные реликты остготской апеллативной лексики (4.2.1; ср. также 4.4, «Реликты мифологической и эпической традиции остготов») и обширный корпус имен собственных (4.2.2).

Реконструкция остготской фонологической системы построена по принципу, единому для всех описаний в данной работе (вестготская фонетика,  крымско-готская фонетика). В ней представлены отдельные фонетические таблицы согласных и гласных с последующим подробным обсуждением. Анализ консонантизма остготских реликтов позволяет заключить, что звонкие смычные b, d, g и спиранты g, ?, в остготском, как и в классическом готском, являлись аллофонами и сохраняли ту же дистрибуцию – смычные  в начале слова и после согласного, спиранты в интервокальной позиции. Некоторые колебания отмечаются лишь в дистрибуции d/? – этимологический интервокальный ? передается посредством d, что, очевидно, связано с отсутствием в латыни особой графемы для передачи звонкого межзубного спиранта.

Отмечается ряд случаев отвердения глухого спиранта ? в интервокальной позиции, хотя ряд остготских имен  сохраняет глухой ?, а в некоторых формах наблюдаются колебания. Ср. Ademunt, Aderit, Adila при классическом готском *a?a- (a?ala-/a?ana-) ‘благородный’, Quidila  при qi?an ‘говорить’, а также имена с основой frid- < *fri?u- ‘мир, договор’ Однако ряд остготских имен  сохраняет глухой ? – ср. Athalaricus (без вариантов), Eutharicus, а в некоторых формах наблюдаются колебания – ср. Adiud и Adiut(h), Theodahat(h)us и Theodahadus. Особенно пеструю картину представляет позиция после согласного.

Важно, что этимологический германский *? в остготском не озвончался в начальной и конечной позиции – ср. многочисленные имена с начальным Theoda-/Theode- и конечным -rith (-rit). Таким образом, выясняется, что озвончение классического готского *? в позднем остготском могло происходить только в интервокальной позиции.

При этом готский губно-губной спирант g и заднеязычный [i] не подвергались отвердению. Таким образом, переоформление готской системы спирантов касается прежде всего межзубных *? и *?. С учетом того, что эти германские звуки были чужды латыни, можно заключить, что латинская фонетика оказала наибольшее влияние на их оформление и переоформление.      

Глухие смычные p, t, k не претерпевают изменений по сравнению с классическим готским. Отмечаемая в написаниях остготских имен ассибиляция  t > tj, передаваемая на письме как tz или z, представляет собой процесс, характерный для поздней латыни, а не для остготского диалекта.  

Готские полугласные w и j не претерпели изменений в остготском. Рефлексы общегерманского двойного полугласного *ww оформляются согласно действию закона Хольцмана  в готском – ср. Triggwa, Triggwila < о/г *triww- ‘верный’. К сожалению, примеры с рефлексами двойного полугласного *jj в среди остготских  реликтов не засвидетельствованы. Однако крым.-гот. ada ‘яйцо’ (глава III, 5.2.2) подтверждает единство поздней и классической готской фонетики в проведении закона Хольцмана.

Подсистема краткого вокализма в остготском имеет определенные отличия от классической готской. В целом отражение остготских e/ i в латинской традиции отличается непоследовательностью (кроме позиции e перед r и некоторых безвариантных написаний с i типа Triggwa, Triggwila) – ср. Gevica, но Gibimer, Giberith и др. Кроме того, одно и то же имя (или основа) может по-разному передаваться в латинских и греческих памятниках: ср. Heldebadus у Иордана, но ‚?????????  у Прокопия (и Hildebadus в других латинских памятниках). Это обусловлено смешением e / i в поздней латыни, а не собственными тенденциями развития готской фонетики.

В подсистеме долгих гласных в позднем остготском выделяются долгий закрытый e. и долгий открытый e [?:]. Первый звук представляет собой продолжение о/г *e1, имевшего в классическом готском закрытый характер в связи с характерной для готского вокализма тенденцией к сужению и повышению гласных. Второй – долгий открытый e [?:] – является результатом монофтонгизации общегерманского дифтонга *ai.     

Долгий закрытый e. в остготском мог сужаться, то есть переходить в [i] – ср. Walamer/Walamir и общую вариативность компонентов -mer/-mir в остготских именах,  а также корреляцию Merila – Mirica в готской и латинской частях грамоты из Неаполя. 

      Равным образом, в остготском выделяется закрытый *o., восходящий к о/г *o, и открытый *o [?:], являющийся результатом стяжения дифтонга *au.  Первый звук, как и в классическом готском, ввиду своего закрытого характера имел тенденцию к повышению в u: ср.  Alamod/Alamud (грамота из Неаполя, готская и латинская части), а также Dumerit и Rudericus < о/г *doma- ‘суд’, *hro?a- ‘слава’. Второй звук не чередуется с u:  ср. Ode(ricus), Od(uin), Od(uulf) < *au?a- ‘богатство; удача, счастье’ без вариантов написания первого компонента. В плане стяжения дифтонга au следует особо выделить остгот. kawtsjo < лат. (per) cautio(nem) в грамоте из Неаполя. Готское написание аw (не аu) используется здесь для передачи латинского дифтонга au, поскольку готский дифтонг au подвергся монофтонгизации.

Итак, доказано, что старые германские дифтонги ai и au монофтонгизировались в остготском в e и o (открытые). Таким образом, в позднем остготском сохранился один дифтонг – продолжение общегерманского *eu/iu. Поскольку для поздней латыни были характерны колебания между i и e, это сказалось и на оформлении остготских имен с этимологическим германским *eu/iu. Что же касается греческого языка, то в нем имелся дифтонг ??, который представлял собой ближайший звуковой аналог германского *eu/iu, классического готского iu.

Есть некоторые основания полагать, что в позднем остготском образовался новый дифтонг ai, возникший благодаря контракции i в сочетании -aii-: ср. < *saija ‘последователь, спутник’, Daila < *Daiila, Wraja < *Wraija (ср. Gaina < *gaiina ‘преимущество’, имя вестготского вождя V в.). Однако нельзя исключить и того, что за латинским ai в таких случаях может скрываться германский фрикативный i.

Наблюдения по морфологии остготских ограничиваются сферой имени существительного, поскольку все остготские реликты, сохранившиеся вне текстов, представляют собой существительные (в подавляющем большинстве – имена собственные). Но судя по грамотам из Неаполя и Ареццо, при обращении к родному языку остготы пользовались тем же набором частей речи и категорий, которые были представлены в классическом готском.

По мнению Ф. Вреде, основным отличием остготского от классического готского является отпадение флексии именительного падежа единственного числа –s. Это явление засвидетельствовано для имен, вторые компоненты которых восходят к готским основам на -a, -ja, -i. Актуальность  этого явления для самого остготского диалекта, а не для латинской передачи остготских имен, удостоверяют готские подписи в латинских купчих: ср. Uf(i)tahari, Gudil(e/i)ub, Wiljari? (грамота из Неаполя) и апеллатив diakon ‘диакон’ (м.р.-а; грамоты из Неаполя и Ареццо), обнаруживающий расхождения с гот. diakaunus (м.р.-u) [1 Тим. 3: 8, 12]. Вреде считал, что начальная стадия этого процесса наблюдалась уже в классическом готском (отпадение –s после –s, -ss, -z, а иногда и после –r). Однако в настоящее время исследователи указывают на неравномерность этого процесса в остготском. В целом вопрос об отпадении –s сложнее, чем кажется. С учетом общих закономерностей ротацизма, выявленных А. И. Смирницким, становится ясно, что отпадение конечного –s в остготском не могло быть регулярным процессом, так как отпадать мог лишь ослабленный r, а его в остготском не было. Соответственно, отпадение –s в остготских именах собственных не было обусловлено законами развития языка, и здесь приходится предполагать некие внешние причины. Склонение готских имен в латинских памятниках оформлялось следующим образом: 1) несклоняемое готское имя в латинском памятнике; 2) готское имя, оформленное по правилам латинского склонения (путь, наиболее характерный для вестготской Испании). Готское склонение имен в латинских текстах не засвидетельствовано. Итак, для латыни несклоняемость германского имени означала его «готскость», а с точки зрения готского языка такое несклоняемое имя представало как готская чистая основа. При повседневной ориентации на латынь эта чистая основа могла стать единственным (или наиболее предпочтительным) вариантом имени двуязычного гота и употребляться даже в документах, написанных по-готски. Принятие же латинского –us исключалось потому, что это автоматически означало необходимость склонения по правилам латыни, как то и происходило в вестготской Испании.

В позднем остготском наблюдается десемантизация вторых компонентов двучленных имен собственных и, соответственно, частичная или полная утрата внутренней формы этих имен: ср. смешение компонентов gu?- и gund-, -mo?/-mu? и -mund, -ges/-gis и -gisl, -wih, –win и -wit, -re? и –ri? и даже  -re?/–ri? и –rik. Особенно ярко это проявляется в гото-латинской корреляции Uf(i)tahari – Optarit, где утрачено различие между компонентами -hari и -re?/–ri?.

В разделе 5 представлен свод вестготских реликтов (IV – начало VIII вв.). Лингвистическому анализу предпослан краткий очерк расселения вестготов в Испании по данным истории и археологии (5.1). В описании и этимологизации языкового материала, как и для остготских данных, выделяются реликты апеллативной лексики («Leges Visigothorum», Исидор Севильский; 5.2.1) и имена собственные (5.2.2.1 – имена собственные IV – начала VIII вв.; 5.2.2.2 –  гибридные имена собственные и топонимы).   

Количественное соотношение вестготских апеллативов и имен собственных характеризуется огромным перевесом в сторону последних. При этом вестготская апеллативная лексика в латинских памятниках представлена лишь несколькими словами из области общественно-правовой и бытовой лексики. Это безэквивалентные термины:      gardingus ‘лицо на службе короля, принадлежащее к ближайшей свите’, ‘придворный’, guardianus ‘страж, стражник, телохранитель’, [comes] scanciarum ‘придворная должность’, thiufadus ‘millenarius’, ‘тысячник (на ранг ниже комита)’, thiufada, thiufadia ‘воинское подразделение под командованием thiufadus’, gasalianes ‘члены монастырской общины’, granos ‘косички, косы’ или ‘усы’, сinnabar ‘бородка, эспаньолка’.

По сравнению с довольно кратким периодом существования остготского ономастикона в Италии (VI в.) бытование вестготского ономастикона в Испании охватывает две эпохи: доисламскую (VI - начало VIII в.) и позднейшую  (с середины IX по XII в. и далее). В последний период ономастика германской этимологии связана уже не с готами как этносом, но с их потомками - христианами знатных родов. В сопоставительном плане выясняется: 1) ономастикон остготов и вестготов генетически является единым и восходит к общегерманскому; 2) в ономастиконе остготов по сравнению с вестготским обнаруживается большее количество имен неизвестной этимологии (фракийской? иранской?), что связано с реалиями эпохи Великого переселения народов; 3) в позднюю остготскую эпоху (с середины VI в.) наблюдается тенденция к смешению сходных компонентов германской этимологии (например, -rik/-rith/-reth) ввиду ослабления второго компонента, влекущего за собой утрату внутренней формы; 4) напротив, вестготский ономастикон Испании более этимологически прозрачен и на исходе существования готов как этноса стандартизуется (определенный набор популярных компонентов); 5) ввиду того, что имя германской этимологии осознается как набор известных компонентов, в позднюю эпоху происходит проникновение латинских основ и возникают гибридные германо-латинские имена, уникальные для всего германского ареала (например, Floresindo < лат. floreo ‘процветать’ + о/г *sin?az ‘путь’ или Cristulfo < лат. Cristus ‘Христос’ + о/г *wulfaz ‘волк’). 

Вестготский лексический материал в целом относится к более поздней эпохе, нежели остготский. Число вестготских имен собственных IV-V вв. невелико; ономастический корпус VI-VII вв. (имена вестготских королей, знати, епископов и клириков) по размерам сопоставим с корпусом остготских имен VI в., но  характеризуется большей степенью романизации. Даже в этот, сравнительно ранний период, для многих двучленных имен германской этимологии уже невозможно точное соотнесение с единственной исходной основой. Что же касается более позднего времени (VIII-XI вв.), то при значительном количестве имен германской этимологии связь этих имен с готским языком явно ослабевает. Реконструкция фонетической системы вестготского диалекта в таких условиях не представляется целесообразной. В отмечаются лишь некоторые существенные моменты в области консонантизма и вокализма, непосредственно прослеживаемые на ономастическом материале.

Раздел 5.3 рассматриваемой главы содержит краткий очерк готской топонимика в Южной Франции и Испании. Италия не предоставляет столь обширных данных, поскольку эпоха расселения остготов в этом регионе была недолгой. Наиболее насыщенной зоной оказывается северо-запад Испании (не менее 2700 топонимов, восходящих к германскому имени владельца, с учетом повторов – не менее 4000, причем к достоверно готским причисляются свыше 3400 топонимов). Топонимика германской  этимологии является восточногерманской (готской), и лишь для поздней эпохи (IX-XII вв.) особо выделяются топонимы «пограничной» гото-франкской зоны.

Готский материал «Алкуиновой рукописи» (глава II, раздел 6) примечательным образом соединяет начало и  конец традиции готских реликтов. Названия букв, соответствующие названиям рун подтверждают знакомство готов с руникой и тем самым ведут к руническим древностям черняховской культуры:  ср.  b bercna < о/г *berkanan- ‘березовая’, g geuua < о/г *ge/igo- ‘дар’, d daaz < о/г *daiaz ‘день’, t tyz < о/г *tiwaz ‘божество’, ‘Тиу (Тюр)’, o utal < о/г o?alan- ‘наследственное владение’ и др. Однако некоторые названия букв не соответствуют именам рун старшего рунического ряда. В одних случаях следует предполагать локальные варианты рунической традиции: ср. название буквы k chozma, восходящее не к общегерманскому  (или праскандинавскому) *kaunan ‘язва, нарыв’, а к общегерманскому *kuzma ‘опухоль’. В других уместно видеть влияние греческого письма: ср. ? thyth, что соответствует не тому или иному варианту имени руны – ?urs  ‘великан’, ‘турс’ (старший и младший рунический ряд) или ?orn ‘шип’ (англосаксонский рунический ряд), но греческому названию буквы ? ?A?? ‘тэта, фита’. Фрагменты евангельских стихов связывают готский материал «Алкуиновой рукописи» с классическим готским, в то же время свидетельствуя о вариативности церковноготской традиции. Сама же рукопись является памятником эпохи «последних готов» (Дуода, графиня Септиманская, Теодульф, архиепископ Орлеанский) и увлечения готскими древностями во времена Карла Великого и Каролингов. Культурно-исторические соотнесения позволяют с уверенностью установить, что фиксацию готского материала в составе «Алкуиновой рукописи» на рубеже VIII и IX вв. предпринял ученик Алкуина Арн, архиепископ Зальцбургский, а информантом был вестгот Теодульф, архиепископ Орлеанский.

Глава III «Крымско-готский язык» представляет собой всесторонний анализ бытования и письменной фиксации крымско-готского языка – одного из германских реликтовых языков. Раздел 1 посвящен осмыслению историко-культурной ситуации в Крыму эпохи Великого переселения народов и средневековья. Это позволяет оценить надежность археологических данных, выяснить их соотношение с историческими источниками и на основании этого определить период бытования древнегерманской традиции в Крыму и получить этнокультурную характеристику  крымских готов в разные эпохи. При этом археологические данные рассматриваются согласно новейшим публикациям и оценкам ведущих специалистов (М. Б. Щукин, А. И. Айбабин и др.), хотя учитываются и более ранние работы, ставшие классическими (А. Л. Бертье-Делагард, А. А. Васильев и др.).

Труды отечественных археологов, рассмотренные в этих разделах, позволяют сделать следующие заключения, важные для понимания обстановки, в которой крымско-готский язык приобрел статус реликтового. По мнению А. И. Айбабина (1999 г.), к концу X в. завершился многовековой ассимиляционный процесс формирования горнокрымской народности, которая впитала в себя аланский, готский, ромейский и булгарский компоненты, объединенные на основе христианства и византийской культуры.       Дальнейшая археология Крымской Готии является крымской археологией как таковой, а история прослеживается лишь по источникам. В захоронениях почти нет находок, а проблемы бытования городов, крымской архитектуры, городских укреплений, керамики уже лежат за пределами готской темы.

В подразделе 1.2 той же главы осуществляется общая классификация и производится подробный обзор источников  о крымских готах (1.2.1 – общая оценка  источников;  1.2.2 – позднеантичные и раннесредневековые источники (III-VIII вв.); 1.2.3 – средневековые источники (IX-XIII вв.). Исследование позволяет установить, что в эпоху Возрождения и нового времени крымские готы становятся  предметом внимания путешественников и исследователей не только в историко-этнографическом, но и в собственно научном плане. Таковы сообщения путешественников и упоминания о готах в традиции до Бусбека (XIV-XV вв.; 2.1). Для XVI в. уже можно говорить о начале истории вопроса, поскольку поисками крымских готов занимаются  ученые-гуманисты (2.2). Таким образом, выясняется, что интерес Ожье Гислена де Бусбека к крымским готам не был спонтанным, но основывался на уже сложившейся научной традиции. В том же подразделе кратко рассматриваются события XVII-XVIII вв. в Крыму (переселение крымских греков в Новороссию), имеющие важное значение для уяснения судьбы последних потомков крымских готов.  

В разделе 3 «Ожье Гислен де Бусбек и его информанты» дается характеристика  личности и деятельности О. Г. де Бусбека (1522-1592) – всесторонне образованного фламандского гуманиста, дипломата на службе у Габсбургов, любителя древностей и редкостей, ввезшего из Турции в Западную Европу тюльпан, сирень и конский каштан. Бусбек знал несколько языков и сочетал личную лингвистическую одаренность с лучшими достижениями науки своего времени, что и определило его неоценимый вклад в германистику (3.1). Далее приводится латинский текст сообщения Бусбека о крымских готах и их языке, где содержится  знаменитый крымско-готский глоссарий (русский перевод выполнен автором диссертации; 3.2) и  обсуждается этническое и лингвистическое самоопределение информантов Бусбека (3.3). При этом крымский грек, сообщивший Бусбеку все известные на сей день крымско-готские данные, рассматривается не просто как иноязычный информант, «воспроизводящий» чуждые формы (позиция М. Стернса), но как последний реальный носитель языка крымских готов.

В разделе 4 решается проблема письменной фиксации крымско-готских данных.  Критика текста источника – «Четвертого турецкого письма» Бусбека (4.1) – позволяет выделить наиболее вероятные механические искажения, допущенные при копировании протографа и издании текста и требующие конъектур. Установление принципов орфографии Бусбека (4.2) дает основания для фонетической интерпретации форм.

Раздел 5 посвящен этимологическому анализу крымско-готской лексики и составляет центральную часть лингвистического исследования, предпринимаемого в главе III. Это детально разработанный этимологический словарь (5.2.2), в котором учитываются  все этимологические интерпретации крымско-готского материала, в том числе новейшие, а в ряде случаев выдвигаются новые версии. Материал песни, спетой Бусбеку информантом, в словарь не включен, поскольку на основании лингвистического анализа (предпринятого еще акад. В. Радловым) и с учетом этнокультурной ситуации удается доказать, что этот текст является турецким (5.3).

Именно всесторонний этимологический анализ крымско-готского материала является основой реконструкции крымско-готской фонетики (раздел 6). В основу этой реконструкции положено эмпирическое описание материала, что позволяет пронаблюдать частотность отдельных звуков в синхронии и сделать заключения об их генезисе. Так, удается пронаблюдать отсутствие звонкого смычного d в начальной и конечной позиции (все примеры содержат только интервокальный d). Этот факт при значительном количестве форм с начальным и конечным t заставляет предполагать оглушение соответствующего звонкого смычного во всех позициях, кроме интервокальной. В свою очередь, обширно представленный в крымско-готских словах звук t явно имеет гетерогенное происхождение и обобщает примеры с этимологическим германским *t (крым.-гот. salt ‘соль’,  schieten ‘стрелять’, criten ‘плакать’ и др.), с этимологическим германским *d (tag ‘день’, thurn ‘дверь’ и др.), с этимологическим тюркским *d (telich <  турецк. delyg ‘глупец, безумный’) и, что особенно интересно, с этимологическим общегерманским звонким межзубным спирантом *? – plut ‘кровь’, wingart ‘виноградник’, alt ‘старый’. В классическом готском здесь представлен глухой ? (ср. гот. blo? ‘кровь’, al?eis ‘старый’ с характерной для готского элиминацией закона Вернера в противоположность другим древнегерманским языкам) или звонкий *? > d (ср. weinagards ‘виноградник’), однако в общегерманском для всех трех примеров восстанавливается звонкий *?. Таким образом, можно предположить, что в этих случаях в раннем крымско-готском, в отличие от классического готского, сохранялся общегерманский звонкий *?.

Звонкий смычный d в интервокальной позиции, как и глухой смычный t, восходит к разным источникам. В двух случаях – fyder ‘четыре’ и furdeithien ‘сорок’ – d достоверно продолжает общегерманский *?. Как говорилось выше, М. Стернс полагал, что общегерманский звонкий спирант отвердел в крымско-готском [Stearns 1978, 95], однако вновь следует повторить, что звук, обозначенный у Бусбека графемой d, мог и не быть смычным.

Крымско-готское слово ada ‘яйцо’ по праву можно назвать «вершиной идентичности» этимологических готских форм, поскольку оно отражает специфический готский рефлекс двойного полугласного *jj  как *ddj > d(j) или *dj > d(j?) (закон Хольцмана).

Глухие смычные p и k обнаруживают как несомненные германские этимологические корни (apel ‘яблоко’, schlipen ‘спать’, kor ‘зерно’ и др.), так и выступают в вероятных заимствованиях (stap ‘коза’, cadariou ‘воин’). Проблемными случаями является лишь plut (и, возможно, criten; если из *gretan), где источником является общегерманский *b (и соответственно, *g). М. Стернс предполагает здесь реализацию глухих (то есть ненапряженных) аллофонов, но несистемность этого явления так и остается загадкой. Можно лишь констатировать, что даже при возможном наличии в крымско-готском ненапряженных *b и *g – а в таком случае, и *d, ибо данное изменение должно было касаться всех звонких смычных  – всё же нет достаточных оснований говорить о проведении в крымско-готском полноценного «второго передвижения согласных» по версии О. Хёфлера.

С другой стороны, западно-кыпчакские диалекты крымско-татарского могли оказать свое влияние на крымско-готский консонантизм. В крымско-татарском оглушались начальные *d и g,  а глухой смычный k переходил в х. Все примеры этого рода представлены и в крымско-готском. Оглушение k > x спорадически имело место и в мариупольском греческом – очевидно, тоже под влиянием западно-кыпчакских диалектов крымско-татарского.

Положение со звонкими спирантами в крымско-готском неясно, поскольку для реликтового языка нельзя исходить из посылки о симметрии  отдельных позиций фонологической системы.

Эмпирически засвидетельствованный инвентарь гласных, в отличие от согласных, позволяет сделать единственное заключение о том, что в крымско-готскую систему гласных входили по крайней мере пять звуков: i, u, e, o, a. Такая система в общих чертах совпадает с общегерманской, но может считаться лишь «базовой». Имеющийся материал не позволяет провести последовательных различий долгих и кратких гласных.

Крымско-готский i имеет гетерогенное происхождение (< о/г * i, * e/i, *i). В ряде случаев i  является продолжением общегерманского *e1 – ср. mine при гот. mena ‘луна’, schlipen при гот. slepan ‘спать’, mycha при гот. meki ‘меч’. Это объясняется сужением о/г *e1 в i – явлением, засвидетельствованным в остготском. В целом же дистрибуция продолжений *i/ e, *i/e была в крымско-готском противоречивой и, очевидно, нарушенной по сравнению с исконным состоянием (каким бы оно ни было). Та же противоречивость наблюдается  в отношении дистрибуции u/o, восходящих к исконным * u/o, * u/o.

Гласный e представлен в крымско-готском наибольшим количеством примеров. Он выступает как в корневом, так и в конечном слоге, как в словах германской этимологии, так и в заимствованиях. В некорневом (в словах германской этимологии – безударном) слоге е выступает весьма часто, что при учете этимологических параллелей позволяет интерпретировать е в этой позиции как результат редукции – ср. sune при гот. sunna ‘солнце’, mine при гот. mena ‘луна’, oeghene при гот. augona ‘глаза’, apel при о/г *apul- ‘яблоко’, schlipen при гот. slepan ‘спать’, kommen при гот. qiman ‘приходить’ и др.

Корневые ei и и ie в крымско-готских формах восходят к общегерманскому e или являются результатом стяжения общегерманского дифтонга ai – ср. крым.-гот. seis при гот. saihs ‘шесть’, iel при hails ‘здоровый, целый и невредимый’ и, вероятно, ies при гот. is, двн. er ‘он’ (исключения – miera, schieten, где германский этимологический *e не представлен). Как установили М. В. Сергиевский и М. Стернс, в мариупольских греческих говорах гласная фонема /е/ имеет аллофоны [ei] и [je]. Потому с большой долей вероятности можно считать, что отмечаемые в крымско-готском ei и ie обусловлены характерной особенностью речи информанта. Таким образом, для е в позднем крымско-готском следует восстанавливать два указанных аллофона.     

Гласный о  объединяет примеры с этимологическим германским o – ср. kor[n] при гот. kaurn, ди. korn ‘зерно’ и германским * u/o – ср. goltz ‘золото’, boga ‘лук’, schnos ‘невеста’. В ряде случаев крымско-готский о восходит к общегерманскому дифтонгу *au, что свидетельствует о стяжении этого дифтонга, как и дифтонга *ai, в крымско-готском: ср. broe (или brot) при о/г *brau?a- ‘дрожжевой хлеб’, hoef (или hoeft) при гот. haubi? ‘голова’, oeghene при гот. augona ‘глаза’.

Сведения о крымско-готской морфологии являются фрагментарными (раздел 7). Глаголы в крымско-готском языке изначально должны были подразделяться на сильные и слабые, как и во всех древнегерманских языках. Однако среди засвидетельствованных форм нет ни одной оппозиции «презенс – претерит»; почти все глаголы представлены лишь в инфинитиве. Единственным полноправным реликтом аблаутного чередования в системе глагола является форма uburt ‘sit [sanum]’ ‘да будет здоровым и целым’. Она интерпретируется как продолжение раннего крымско-готского *wur? – оптатива претерита глагола *wer?an ‘становиться’, ср. гот. wair?an ‘становиться’, оптатив претерита  *waur?i. Соответственно, сохранение аблаута в системе глагола прослеживается даже по столь скудным данным.

Существительное schuualth ‘смерть’ также обнаруживает аблаутное чередование при  сравнении с готским сильным глаголом 3 класса swiltan* ‘умирать’, претерит 3 л. ед.ч. swalt (Лк. 8, 42). Однако, как известно, аблаут как словообразовательное средство относится к весьма ранней (общегерманской) эпохе, и указанная крымско-готская форма – если она действительно является существительным, а не ошибочно глоссированным претеритом глагола – дает лишь самое общее свидетельство о существовании аблаута в крымско-готском.

Крым-гот. warthata, по всей очевидности, является формой претерита единственного числа, поскольку у нее есть наглядная параллель в виде гот. waurhta (претерит 1 и 3 л. ед.ч.) < waurkjan (слгл. 1) ‘делать’ (обсуждение проблем фонетической трансформации см. в словаре). Согласно общим правилам спряжения готский глагол waurkjan должен был иметь форму претерита 2 лица единственного числа *waurhtes, тогда как в крымско-готском warthata глоссировано и посредством лат. ‘[tu] fecisti’, ‘ты сделал’. Это указывает на упрощение или распад парадигмы претерита в позднем крымско-готском.

Для крымско-готского существительного были актуальны категории рода, числа и падежа. О сохранении категории рода можно судить по косвенным данным, а именно – по формам прилагательных, где флексии указывают на мужской или средний род. Что касается числа, то на актуальность этой категории указывает форма oeghene, глоссированная как  ‘oculi’; ср. здесь гот. augona ‘глаза’ и др. Сохранение падежа как особой категории можно видеть в том же приветствии knauen tag, но вопрос о степени сохранности падежной системы не поддается разрешению. Флексия а-основы мужского рода в крымско-готском в одних случаях отпадала (ср. stul ‘сиденье’ при гот. stols ‘престол’), в других, очевидно, сохранялась (ср. wintch ‘ветер’, rintch ‘гора’, fers ‘мужчина, муж’).     

      Крымско-готские прилагательные, приведенные  в списке Бусбека, оформлены по сильному склонению, что, по всей очевидности, обусловлено их самостоятельным употреблением. Известные по данным Бусбека местоимения распределяются следующим образом: личные местоимения 1 л. ед.ч. ich ‘я’, 2 л. ед.ч. tzo ‘ты’, 3 л. ед.ч. ies ‘он’ (последнее – яркая гото-немецкая изоглосса: ср. гот. is, двн. er ‘он’, но ди. hann, да. he).      Система числительных отражена в списке Бусбека довольно полно, однако ввиду ориентации на бытовые принципы счета там представлены лишь количественные числительные.

В крымско-готской лексике наиболее широко представлены слова германской этимологии в самом широком смысле – от общегерманских лексем индоевропейской этимологии и специфических общегерманских лексем (в том числе и ранних заимствований) до ареальных германизмов. Так, из 88 приведенных Бусбеком слов  75 (даже с учетом спорных этимологий – не менее 70) относятся к германской лексике, что составляет 80-85 % всего словника. Это следующие слова:

ada  ‘яйцо’, ael  ‘камень’,  ano  ‘курица’, apel  ‘яблоко’, athe ‘восемь’, baar ‘мальчик’, bars   ‘борода’, boga ‘лук’, breen ‘жарить’, broe ‘хлеб’, bruder ‘брат’, brunna ‘источник,  ключ’, criten ‘плакать’, fers ‘муж’, fisct ‘рыба’, fyder  ‘четыре’, furdei-thien ‘сорок’, fyuf  ‘пять’, gadeltha ‘красивый’, geen ‘идти’, goltz ‘золото’, handa ‘рука’, hoef  ‘голова’, hus  ‘дом’, ich ‘я’, iel ‘жизнь или  здоровье’ / ieltsch ‘живой и здоровый’, ies ‘он’, ita  ‘один’, knauen [tag] ‘добрый [день]’, kommen ‘приходить’, kor ‘пшеница’, lachen ‘смеяться’, lista ‘мало’, malthata ‘говорю; сказал’, menus ‘мясо’, miera ‘муравей’, mine ‘луна’, mycha   ‘меч’, nyne ‘девять’, oeghene ‘глаза’, plut ‘кровь’, reghen ‘дождь’, rinck / ringo  ‘кольцо’, rintsch ‘гора’, salt ‘соль’, schieten ‘стрелять’, schlipen ‘спать’, schnos ‘невеста’, schuualth ‘смерть’, schuuester ‘сестра’, seis ‘шесть’, sevene ‘семь’, siluir ‘серебро’, singhen   ‘петь’, statz ‘земля’, stega ‘двадцать’, stern ‘звезда’, stul ‘сиденье’, sune ‘солнце', tag ‘день’, tua ‘два’,  thiine ‘десять’, thiin-ita ‘одиннадцать', thiinetua  ‘двенадцать’, tria ‘три’, thiinetria ‘тринадцать’, trei-thyen ‘тридцать’, thurn  ‘дверь, ворота’, tzo ‘ты’, uburt  ‘пусть будет; было бы’, waghen ‘повозка’, warthata ‘сделал’, wichtgata ‘белое’, wingart  ‘виноград’, wintch ‘ветер’.

Потому в целом можно констатировать германский характер крымско-готского словаря. При этом, как можно видеть даже на этом ограниченном материале, в некоторые весьма устойчивые группы лексики проникают заимствования.  Такое соотношение консерватизма, с одной стороны, и серьезных  инноваций – с другой, характерно для крымско-готского как реликтового языка.

Слов, являющихся заимствованиями, в списке Бусбека немного, однако они убедительно свидетельствуют об интенсивных контактах крымско-готского с другими языками и, как это ни парадоксально при малом количестве заимствованных лексем – о значительном иноязычном влиянии. Так, одна из наиболее устойчивых групп лексики – числительные – содержит заимствования из иранских языков: sada ‘сто’, hazer  ‘тысяча’, а модель числительных после 10 и до 20 калькируется по тюркскому образцу.  Далее, заимствуются обиходные слова, не обозначающие специфических реалий или понятий:  schediit ‘свет’, telich ‘глупый’. С большой долей вероятности можно утверждать, что последний носитель крымско-готского языка – информант Бусбека считал допустимым снабжать крымско-готские слова греческим определенным артиклем, переданным в записи как  the/tho. Единственным кросс-культурным словом можно считать лишь stap ‘коза’, связывающее крымских готов с балканской скотоводческой культурой.

К словам неясной этимологии относятся следующие единицы: atochta  ‘плохой(-ое)’, borrotsch ‘воля’, cadariou ‘солдат’, kilemschkop ‘пей чашу; пей до дна’, marzus ‘свадьба’. В настоящее время выдвинуты новые этимологии этих слов, предполагающие их исконный (atochta, borrotsch, kilemschkop; версии автора, соотнесения с классическим готским) или заимствованный характер (cadariou – возможно, из греческого ????????? или ????????? ‘копье’, ср. ?????????? ‘копьеносец’, воинское звание в средневековом Крыму; версия автора; marzus – по этимологии О. Н. Трубачева, из реликтового индоарийского). Однако сделать окончательный выбор в пользу какой-либо версии не представляется возможным.

Важным аспектом исследования крымско-готских данных является диалектное и ареальное соотнесение материала. Традиционной является точка зрения на крымско-готский как на восточногерманский язык, являющийся либо непосредственным продолжением готского языка, либо одним из готских диалектов. В пользу этого свидетельствуют такие характерные черты крымско-готского, как:  1) крымско-готское соответствие о/г e1 –  i в словах mine ‘луна’,  mycha ‘меч’, schlipen ‘спать’ (при северо- и западногерманском  a в противоположность гот. e,  имевшему в остготском тенденцию к повышению); 2) реализация закона Хольцмана в крым.-гот. ada ‘яйцо’ с характерным готским рефлексом *d(dj) – ср. гот. twaddje ‘двоих’; 3) отсутствие ротацизма и оглушение о/г z > s в исходе слова,  наблюдаемое в  лексемах  ies  ‘он’, fers ‘муж’ и др. 

Однако есть и такие особенности  крымско-готского вокализма, которые не свойственны классическому готскому: 1) наличие e в reghen ‘дождь’, schuuester ‘сестра’; 2) отсутствие или снятие готского преломления в uburt (< *wur?[-i?]); 2) понижение u в o перед а следующего слога в boga ‘лук’, goltz ‘золото’. Неясно, было ли это расхождение  исконным (со времен расселения готов в Крыму) или позднейшим. Следует заметить, что слова boga, goltz,  reghen,  schuuester  отнесены Бусбеком к группе «мало отличающихся» от слов его родного языка («nostratia aut parum differentia»). При записи слов этой группы давление системы средненидерландской фонетики/средненемецкой орфографии зачастую оказывалось определяющим. Потому эти факты не могут служить решающим доводом при определении положения крымско-готского среди других германских языков.       

Система спирантов в крымско-готском сильно трансформирована и редуцирована по сравнению с классическим готским (и общегерманским состоянием). Однако имеющееся состояние может объясняться как самостоятельным развитием языка, так и влиянием иноязычного окружения.

В области морфологии крымско-готский и классический готский объединяет следующая яркая изоглосса: флексия именительного (винительного) падежа среднего рода прилагательных atochta ‘плохой (-ое)’, gadeltha ‘красивый’, wichtgata ‘белый’, коррелирующая с готской флексией сильного прилагательного типа hauhata ‘высокое’.         Важнейшие расхождения крымско-готского и классического готского в этой области: 1) наличие в крымско-готском атематического глагола geen ‘идти’; 2) форма оптатива претерита uburt ‘да будет; было бы’ без конечного –i – ср. гот. *waur?i (однако этот случай отличает крымско-готский и от западногерманского – ср. двн. wurdi ‘стал бы’, nami ‘взял бы’ и т.д. – и может быть объяснен позднейшим синкопированием исконного германского -i); 3) перестройка моделей в системе числительного.

Крымско-готский имеет мало специфических, отдельных изолекс с классическим готским, как и с другими древнегерманскими языками, поскольку большинство слов германской этимологии, представленных в списке Бусбека, принадлежит к общегерманским, поскольку эти слова обозначают самые распространенные и обиходные понятия. Кроме того, мы лишены возможности сравнивать крымско-готский и готский по целому ряду лексических позиций, поскольку состав известного нам готского словаря обусловлен внелингвистическими причинами – спецификой перевода Св.  Писания. Мы не знаем, сколь широко было диалектное варьирование внутри готского и насколько словарь известного нам корпуса готских текстов – иначе говоря, церковноготского языка –  отличался от готского языка как  целого. Потому здесь не следует переоценивать ни малого числа специфических изолекс, ни сравнительно большого количества расхождений. Возможно, не меньшие расхождения мы бы обнаружили при сопоставлении языка остготов Италии или вестготов Испании VI в. с языком вульфилианского перевода Библии IV в. (ср. существенное расширение «бытового» готского словаря по данным заимствований в романские языки).

Обобщая параллели и расхождения крымско-готского и классического готского, нужно отметить следующее. Хотя между крымско-готским и готским, равно как готским и  другими восточногерманскими языками обычно ставится знак равенства,  реальная ситуация  внутри этого диалектного ареала могла быть весьма многообразна. Но идея о том, что крымско-готский представляет собой совершенно самостоятельный германский язык, игнорирует план диахронии – как исторической, так и лингвистической. И коль скоро крымско-готский язык в ходе времени сохранил яркие восточногерманские черты, исконное его соотнесение с восточногерманским ареалом не подлежит сомнению. А с учетом того, что развитие общегерманского * e1 осуществилось в крымско-готском по остготской модели, становится ясно, что крымско-готский является не просто одним из восточногерманских языков, но одним из готских диалектов.

Таким образом, в вопросе о диалектной принадлежности крымско-готского следует согласиться с заключением М. Стернса о том, что в рамках традиционной трехчастной классификации древнегерманских языков («восточногерманский – скандинавский – западногерманский») крымско-готский следует определять как восточногерманский язык / диалект [Stearns 1978, 119]. Исследование показало, что идеи об особой близости крымско-готского к скандинавскому (Э. Шварц) или западногерманскому (О. Грёнвик) не имеют под собой реальной почвы. Крымско-готский и скандинавский связаны единичными специфическими изоглоссами, а постулируемый О. Грёнвиком западногерманский, «герульский» характер крымско-готского обусловлен специфической письменной фиксацией, осуществленной носителем западногерманского языка – Бусбеком. Кроме того, как показало исследование «герульской проблемы», осуществленное в главе III диссертации, герулы не были западными германцами.

Однако не подлежит сомнению, что крымско-готский как восточногерманский  язык или диалект, во-первых, мог отличаться значительным своеобразием по сравнению с известным нам восточногерманским материалом, и во-вторых, претерпел существенную трансформацию ввиду особых условий бытования и специфической письменной фиксации. В итоге крымско-готский занимает особое положение среди древнегерманских языков, с одной стороны, явно тяготея к восточногерманскому ареалу, с другой – обнаруживая «врожденные и благоприобретенные» расхождения.

В науке не раз ставился вопрос о расширении круга крымско-готских данных. Но, к сожалению, на данный момент приходится констатировать, что ни крымская топонимика, ни ономастика, засвидетельствованная в средневековой эпиграфике Крыма, не предоставляют нам таких данных. О. Н. Трубачев особо отмечал, что обширный топонимический материал Крыма никак не соотносится с германским этимологическим фоном. Вероятно, помимо сложившегося топонимического ландшафта на то была еще одна причина: готы жили замкнуто и не распространяли свою культуру, но с течением времени воспринимали местную. Новые этимологии, выдвинутые А. К. Шапошниковым и другими краеведами, в результате лингвистического анализа (подраздел 9.1) оказываются несостоятельными.     

Германские ономастические реликты в Крыму и Северном Причерноморье (подраздел 9.2) весьма немногочисленны. Тем не менее, специфика функционирования имен собственных, то есть возможность их автономного употребления на протяжении веков и в иноязычных памятниках, обусловила как само наличие материала, так и его достоверность. Кроме того, в отличие от топонимии, мы можем с полным правом говорить о реальном и широком присутствии германских имен в позднеантичном и раннесредневековом Крыму, поскольку все германцы носили тогда только такие имена: ср. ?a?????, ?????????? – епископ Унила и диакон Модуарий, готы, прибывшие в Северное Причерноморье (послание св. Иоанна Златоуста, V в.), Годила, Бадуарий – готские военачальники, под чьим командованием готские отряды прибыли на Боспор для борьбы с гуннами и расселились там (сообщения Малалы и св. Феофана Исповедника, VI в.). Другое дело, что имена эти существовали внутри замкнутой и исконно бесписьменной племенной общности и не распространялись среди других народов Крыма, но лишь иногда «вырывались наружу».        

Поиск имен германской этимологии в эпиграфике Северного Причерноморья дает довольно скудные результаты. Обнаружено несколько имен, производных от основы *Gut-/Got- – ср., например, ранее не отмечавшееся лингвистами имя в надписи на закладной плите из раннесредневекового Херсона «?(???)??, ?? ?????? ?????? ?a? ??i??[?] ?a? ?(?i) ??(?i) ?a???» ‘Господи, упокой здесь раба Божия Гота’, ранее не отмечавшееся лингвистами. А. И. Айбабин привел имя в написании с прописной буквы, но считал, что в надписи «упомянут гот». Однако традиция церковного поминовения в данном случае требует имени, и если эта надпись является полной, то на ней представлено имя, происходящее от этнонима.

Ономастическая ситуация в Крымской Готии коренным образом отличается от вестготской Испании или остготской Италии IV-VI вв. Из фактического отсутствия готского ономастикона в Крыму следует вывод, что здесь германцы наименьшим образом противопоставляли себя местному населению. В раннюю эпоху (III-VI вв.) германцы были самостоятельным этносом, но в целом оставались бесписьменными. Отсутствие  крупного корпуса имен в последующие века указывает на то, что готы так и не образовали общекрымской аристократической и военной элиты, но восприняли местную традицию. 

В Заключении обобщаются выводы, полученные в процессе исследования, то есть при анализе конкретных участков корпуса готских языковых реликтов (см. выше).

Создание единого свода и совокупное исследование готских языковых реликтов позволяет расширить наши представления о различных аспектах и периодах бытования готского языка. В результате исследования выясняется, что готский язык не исчезает с языковой карты средневековой Европы после создания вульфилианского перевода Св. Писания и составляет латентное, но устойчивое «подземное течение», вплоть до эпохи Карла Великого поддерживаемое как авторитетом классической готской культуры, так и наличием потомков готского этноса. Когда же память о готском языке, казалось бы, окончательно становится достоянием ученой традиции, один из первых лингвистов Нового времени – Ожье Гислен де Бусбек – описывает последние реликты языка крымских готов. Потому при всем осознании прерывности и, как правило, неаутентичности традиции, наличия неизбежных искажений и потерь удается установить и пронаблюдать на конкретном материале, что готский язык не сводится исключительно к  письменной фиксации IV-VI вв. и имеет как предшествующую, так и дальнейшую (пусть и весьма своеобразную) историю.

Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях:

Монография

1. Готская языческая лексика. М.: Издательство Московского университета, 2001. 176 с. 11 п.л.

Публикации в журналах, входящих в Перечень ведущих рецензируемых научных журналов и изданий, рекомендованных ВАК Минобрнауки России

2. К этимологической интерпретации гот. skohsl // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 1990, № 5. С. 45-48. 0,4 п.л.

3. К определению семантики о/г *wihaz:hailagaz // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 1996, № 6.  С.110-119. 0,9 п.л.

4. К этимологической интерпретации гот. saiwala  // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. 1998, № 1. С. 126-136. 0,9 п.л.

5. Straua (Get. 258) в свете новейших разработок и концепций // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 1999, №  2. С. 86-97. 0,9 п.л.

6. Имя и традиция рода: к этимологии гот. *Amal-.  //  Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 1999, №  6.  С. 54-68. 1,0 п.л.

7. Конкорданс готских памятников // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 2000, №  2. С. 146-147. 0,2 п.л. [в соавторстве с Т. Л. Шенявской].

8. Древнегерманские реликтовые языки: проблемы и перспективы исследования // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 2006,  № 3. С. 9-25. 1,2 п.л.

9. «Алкуинова рукопись»: к этимологической и историко-культурной трактовке // Вопросы языкознания. 2007. № 6. С. 60-72. 1,2 п.л.

Публикации в коллективных монографиях, научных журналах

и сборниках научных трудов

10. Древнегерманский погребальный обряд и данные готской лексики // Материалы международного научного конгресса молодых ученых, аспирантов и студентов «Молодежь и наука: третье тысячелетие». Т. 1. Симпозиум III.  М., 1997. С. 40-41. 0,3 п.л.

11. Jol: к этимологии лексемы и семантике обрядового комплекса // XIII конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка Сканди­навских стран и Финляндии. Петрозаводск – Москва, 1997. С. 394-395. 0,1 п.л.

12. К этимологической интерпретации гот. saiwala // Доклады I всероссийской конференции по проблемам сравнительно-исторической индоевропеистики. Тезисы. М., 1997. С. 7-8. 0,1 п.л.

13. Vefr ofinn:  к истолкованию Njals saga 157  // Атлантика. Записки по исторической поэтике. Вып. 3. М., 1997. С. 147-162. 1 п.л.

14. К разработке проблемы семантики древнего слова на материале готской лексики // Лексикология, лингвостилистика, лингводидактика. Материалы международной научной конференции памяти В.Д. Аракина. М.: Изд-во МГПУ, 1998. С. 112-116. 0,4 п.л.

15. К проблеме отражения языческой лексики в тексте готской Библии // Функциональная стратификация языка: синхрония и диахрония. Тверь: Изд-во ТГУ, 1998. С. 3-13. 0,8 п.л.

16. Плач как обрядовый текст в древнегерманской традиции // Слово как действие. Материалы конференции МГУ.  М., 1998. С. 9-12. 0,3 п.л.

17. К реконструкции семантики готских ритуальных лексем в свете древнескандинавских данных //  Скандинавские языки. Вып. 4. М., 1999. С. 189-205. 1 п. л.

18. Germania romana: Дуода, графиня Септиманская // Атлантика. Записки по исторической поэтике. Вып. 4. М., 1999. С.166-180. 1,0 п.л.

19. Готский язык // Энциклопедия Кольера (русская версия). М., 1999. Электронное издание (программа на CD-ROM, без указания страниц). 0,4 п.л.

20. К проблеме интерпретации крымско-готских данных // Германские языки. Тверь: Изд-во ТГУ, 2000. С. 18-28. 1,0 п.л.

21. Реконструкция звукового строя готского языка: Научные и методические

проблемы //  Теория и история германских и романских языков в

современной высшей школе России: Материалы третьей научно-практической

конференции / Институт языкознания РАН; Мин-во образования РФ: Калужский государственный педагогический университет им. К.Э. Циолковского / 

Отв. ред. А.Л. Зеленецкий. Калуга, 2000. С. 20-25. 0,6 п.л.

22. К методике освещения проблем готской фонетики // Древние языки в системе университетского образования: их исследование и преподавание. Доклады международной конференции МГУ. М., 2001. С. 122-123. 0,1 п.л.

23. Йоль: этимология лексемы и семантика обрядового комплекса // Лингвистика на рубеже эпох. Идеи и топосы. М., 2001. С. 230-244. 0,9 п.л.

24. Место и значение крымско-готских данных в разработке проблемы гото-скандинавских языковых связей // XIV конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка Сканди­навских стран и Финляндии. Архангельск – М., 2001. С. 286-288. 0,1 п.л.

25. Методика освещения проблем готской фонетики // Древние языки в системе университетского образования: их исследование и преподавание. Доклады международной научной конференции. М., 2001. С. 72-82. 0,8 п.л.

26. A Concordance to Biblical Gothic // Amsterdamer Beitrage fur altere Germanistik. Bd 54, 2001. S. 186-188. 0,2 п.л. [в соавторстве с Т. Л. Шенявской].

27. Оплакивание в древнегерманском погребальном обряде: к реконструкции ритуала и текста // Представления о смерти и локализация “Иного мира” у древних кельтов и германцев. М., 2002. С. 202-225. 1,4 п.л.

28. Древнегерманский погребальный обряд: слова, понятия, реалии // Представления о смерти и локализация “Иного мира” у древних кельтов и германцев.  М., 2002. С. 183-201. 1,1 п.л.

29. К проблемам истолкования вотивных надписей культа матрон // Индоевропейское языкознание и классическая филология. VI. Материалы Чтений памяти И.М.Тронского. СПб, 2002. С. 40-45. 0,3 п.л.

30. Валькирия: к генезису мифа и специфике древнегерманских ареальных традиций // Мифологема женщины-судьбы у древних кельтов и германцев. М., 2002. С. 104-117. 1,1 п.л.

31. Спор королев: генезис коллизии и синхрония текста //  Мифологема женщины-судьбы у древних кельтов и германцев. М., 2002. С. 130-147. 1,1 п.л.

32. Норны: к генезису и ареальным параллелям образа // Мифологема женщины-судьбы у древних кельтов и германцев. М., 2002. С. 212-227. 1,3 п.л.

33. Германские провидицы в эпоху Римской империи // Мифологема женщины-судьбы у древних кельтов и германцев. М., 2002. С. 270-281. 0,7 п.л.

34. К интерпретации сообщений Иордана об Эрманарихе (Getica 116-130) (Тезисы). // Восточная Европа в античности и средневековье. Автор и его текст.  Материалы XVIII Чтений памяти В.Т. Пашуто. М.: Ин-т всеобщей истории РАН, 2003. С. 41-45. 0,3 п.л.

35. К проблемам языковой принадлежности и интерпретации вотивных надписей культа матрон // РАН. Институт языкознания. Теория, история, типология языков. Материалы чтений памяти В.Н.Ярцевой. Сборник I. М., 2003. С. 142-152. 0,5 п.л.

36. Ильдико-Гримхильд: основания и смысл трансформации имени в германской традиции // Слово в перспективе литературной эволюции. М., 2003. С. 377-387. 0,8 п.л.

37. Nehalennia // Индоевропейское языкознание и классическая филология–VII. Материалы Чтений памяти И.М.Тронского. СПб, 2003. С. 153-158. 0,4 п.л.

38. Лангобарды: к реликтам традиции и языка // Материалы Чтений памяти Н.С. Чемоданова. М., 2003. С. 21-27. 0,3 п.л.

39. Нибелунги: к этимологии и орфографии // Слово в перспективе литературной эволюции. М., 2003. С. 388-407. 1,1 п.л.

40. К проблеме лексического своеобразия «Песни о Хамдире» // Материалы международной конференции, посвященной 100-летию М. И. Стеблин-Каменского. СПб, 2003. С. 283-288. 0,3 п.л.

41. К реконструкции ономастической системы средневековой Германии // Язык и культура. М-лы II международной научной конференции Института иностранных языков. М., 2003. С. 582-583. 0,1 п.л.

42. Росомоны,  Йонакр: этимологические соотнесения в свете древнескандинавских данных. (Тезисы) // XV конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка Сканди­навских стран и Финляндии. М., 2004. С. 416-418. 0,1 п.л.

43. Надпись на шлеме В из Негау: проблемы языковой и культурной интерпретации. В сб.: Индоевропейское языкознание и классическая филология –VII. Материалы Чтений памяти И.М.Тронского. СПб, 2005. С. 53-62. 0,4 п.л.

44. Система цветообозначений в готском языке и восточногерманском ареале // Lingua Gotica. Сборник памяти М. М. Гухман. М., 2006. С. 98-107. 0,7 п.л.

45. Система цветообозначений в древневерхненемецком и древнесаксонском языках // Наименования цвета в индоевропейских языках. Системный и исторический анализ. М., 2007. С. 83-100. 1,2 п.л.

46. К немецкой ономастической и культурной традиции: Гальберштадтский [Перечень клириков] // Актуальные проблемы лингвистики. / Гл. ред. Э.Ф. Володарская. Москва, 2006. С. 221-239. 1,1 п.л.

47. Герулы как воинская элита: к определению и этимологии термина // Материалы XIX Чтений памяти В. Т. Пашуто. М., 2007. С. 41-45. 0,3 п.л.

48. К новой этимологической редакции крымско-готских данных // Scientific papers of the University of Latvia. Linguistics: Studia Etymologica Germano-Balto-Slavica I. Riga: University of Latvija, 2007. С. 7-20. 1 п.л.

 






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.