WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Интертекст и его лингвистические основы (на материале латиноамериканских художественных текстов)

Автореферат докторской диссертации по филологии

 

На правах рукописи

 

 

 

 

ЛИТВИНЕНКО ТАТЬЯНА ЕВГЕНЬЕВНА

 

ИНТЕРТЕКСТ И ЕГО ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ

(на материале латиноамериканских художественных текстов)

 

 

Специальности 10.02.05 – романские языки,

10.02.19 – теория языка

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

 

 

 

 

 

 

Иркутск – 2008

 

Работа выполнена в Государственном образовательном учреждении высшего профессионального образования «Иркутский государственный лингвистический университет»

 

 

Официальные оппоненты:    доктор филологических наук, профессор

Воркачев Сергей Григорьевич

                                                 доктор филологических наук, профессор

Ладыгин Юрий Алексеевич

                                                 доктор филологических наук, профессор

Михеева Наталья Федоровна

Ведущая организация:           ГОУ ВПО «Российский государственный              

педагогический университет им. А.И. Герцена»                                    

         Защита состоится 17 сентября 2008 г. в 10.00 часов на заседании диссертационного совета Д 212. 071. 01 по защите докторских и кандидатских диссертаций в ГОУ ВПО «Иркутский государственный лингвистический университет» по адресу: 664025, г. Иркутск, ул. Ленина, 8, конференц-зал (корпус А).

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке ГОУ ВПО «Иркутский государственный лингвистический университет».

Автореферат разослан «___» ______________ 2008 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета                                                                 Казыдуб Н.Н.

Реферируемая диссертация посвящена изучению коммуникативной природы,  средств создания и референциального потенциала интертекста,  теоретическое обоснование и анализ которых проводятся в рамках решения таких общих, детерминированных методологическим принципом антропоцентризма проблем современной лингвистики и науки о тексте как получение, языковое оформление, хранение и передача  знаний о  человеке и его мире.

Объектом данной работы является интертекст, рассматриваемый как знаковый дискурсивный продукт или текст, характеризующийся наличием многоаспектных связей с другими текстами. 

Предметом исследования служат вербальные показатели межтекстовых связей как репрезентанты любых коммуникативных элементов претекстов, воспроизводимых в новом тексте (интертексте).

Актуальность исследования определяется тем, что лингвистика интертекста является одним из наиболее интенсивно развивающихся направлений современной теории текста, что обусловлено общей тенденцией развития наук новой гуманитарной парадигмы –  их стратегическим переходом к изучению сложных интердисциплинарных объектов. Вместе с тем понятийный аппарат данной отрасли филологического знания остается не до конца сформированным. Не установлены четкие критерии определения вербального текста, обеспечивающего целостность и внутрисистемное единство осуществляемых интертекстуальных исследований. Не выработан системный подход  к определению интертекста как члена группы «– текстов» – группы выраженных производной лексикой специальных понятий, являющихся частными объектами лингвистики и теории текста.  Не подвергался комплексному анализу вопрос о категоризации интертекстуальных единиц, актуализируемых в текстах как продуктах дискурсивной деятельности. Не получила достаточного освещения проблема  референциального потенциала интертекста и детерминирующих его факторов.

Цель работы заключается в определении и системном лингвистическом описании интертекста как объекта общей теории текста.

Указанная цель предполагает решение следующих основных задач:

  • Проанализировать соотношение специальных понятий и терминов «текст» и «интертекст»,  чья многозначность обусловила пересмотр первоначальной дефиниции «интертекста» как «любого текста».  Подтвердить истинность тождества «каждый текст есть интертекст»,  не зависящую от полисемии его членов.
  •  Установить структуру и внутренний состав прототипической  категории текстов,  позволяющей не только дать наиболее точное и полное определение самого текста, но и включить в сферу интертекстуальных исследований максимальное число его видов.
  • Дать характеристику интертекстуальности как универсальному признаку вербального текста.
  •  Выявить специфику интертекста  как члена группы «– текстов», охватывающей  свыше пятидесяти специальных понятий, чьи имена  построены по единой словообразовательной модели. Дать обоснование возникновения парадигмы «– текстов»  в гуманитарных исследованиях последних десятилетий. Рассмотреть вопрос о статусе данной парадигмы как объекта  одного из разделов теории текста.  
  • Определить роль и место интертекста в процессе реактуализации концептуальных метафор  мир – это текст и текст – это мир, наблюдаемом в современной науке. 
  • Установить  принципы организации и состав категории интертекстуальных единиц, реализуемых в вербальных текстах.
  •      Провести анализ референциальных возможностей интертекста.
  • Определить роль интертекста в процессе объективации картины мира, рассмотрев ее на примере фрагмента латиноамериканской художественной картины мира.        

Научная новизна исследования заключается в том, что в нем впервые представлена прототипическая категория текстов, структура которой определяется как результат действия двух базовых речемыслительных операций: метафоры и метонимии. Проведен анализ термина «интертекст» как производного полисемичного имени и  дано теоретическое обоснование его многозначности. Введено понятие парадигмы «– текстов», изучены факторы, детерминирующие деривационное значение ее членов, в том числе, интертекста. Показана обусловленность генезиса специального концепта интертекст процессом эволюции метафор филологического дискурса. Установлены основные критерии  отбора и осуществлена классификация интертекстуальных единиц, обеспечивающая учет всех видов показателей межтекстовых связей. Проведено разграничение доминантных и факультативных претекстов интертекста и продемонстрированы их особенности как референтов разных уровней сложности, дискурсивной принадлежности и иерархической соотнесенности.

Впервые рассмотрены латиноамериканские художественные интертексты как комплексные мультиреферентные образования с различными видами базовых претекстов.

Теоретическая значимость  диссертации состоит в дальнейшем развитии методологии и категориального аппарата лингвистики и общей теории текста.

Выявленные в ходе исследования принципы системной организации группы «– текстов»,  являются основой для выделения в рамках данной комплексной дисциплины специального посвященного им раздела, создание которого будет способствовать расширению знаний не только о «– текстах», но и о тексте. Результаты, полученные при анализе вербальных и невербальных единиц межтекстового взаимодействия, могут быть использованы при изучении строения и коммуникативных возможностей интертекстов как репрезентантов различных жанров и дискурсов. Разработанные принципы исследования текста как продукта сложного генезиса могут найти применение при установлении основных и периферийных источников, их верификации и выявлении их роли в создании интертекстов романских и иных лингвокультур.

Практическая ценность  диссертации состоит в том, что в ней намечены пути дальнейшего развития интертекстуальных исследований, основанных на новом, системном подходе к изучению текста и интертекста.  Результаты выполненной работы могут быть использованы в курсах  лингвистики и теории текста, лингвокультурологии, стилистики, теории межкультурной коммуникации, общего и частного языкознания, а также в спецкурсах по проблемам интертекстуальности и испанского языка в странах Латинской Америки.

Материалом исследования послужили две основные группы текстов:

  • корпус произведений аргентинских авторов ХХ в. Х.Л. Борхеса и Х. Кортасара, взятый в полном объеме;
  •  рассматриваемые в качестве претекстов 1-ой группы произведения  художественного, религиозного, философского, политического, историографического, научного, публицистического и др. дискурсов на испанском, французском, английском, итальянском, латинском, немецком языках,  а также претексты, восходящие к древнегреческим и древнекитайским религиозно-философским источникам и к индейскому фольклору до- и постколумбовой эпохи.

         Для обработки указанного материала использовались следующие методы исследования: гипотетико-дедуктивный, структурно-функциональный, дескриптивно-аналитический, сопоставительный и контекстуальный анализ единиц интертекста.

На защиту выносятся следующие основные положения:

  •  Лингвистическое определение интертекста с позиций современной теории текста требует учета трех взаимосвязанных факторов, раскрывающих природу данного коммуникативного явления: определения исходного специального понятия текст, ставшего основой для образования признакового понятия интертекст как нового концепта, выраженного термином-дериватом; выявление специфики интертекста как члена единой группы «–  текстов», демонстрирующих как особое, так и общее – производное мотивированное значение;  установление связи возникновения понятия интертекст с процессом экспансии в науке метафор, репрезентирующих концептуальное тождество мира и текста.
  • Все объекты исследования, соотносимые в современной науке с концептом текст, могут быть представлены в виде членов категории, ядро которой образуют дискурсивные продукты, характеризующиеся цельностью (наличием концепта текста), языковой связностью, интертекстуальностью, интенциональностью, целенаправленностью, воспринимаемостью, ситуативностью, завершенностью (отдельностью), а также признаком малого объема. Наряду с  ядром категория охватывает околоядерную зону, ближнюю и дальнюю периферию, структура которых детерминируется ментальными операциями метафоры и метонимии. К метонимически заданным околоядерной подкатегории и подкатегории ближней периферии относятся те тексты, что лишены какого-либо прототипического признака (признаков), т.е. те, чьи наборы признаков есть «часть» по отношению к ядерным признакам как к «целому». В метафорически мотивированную подкатегорию дальней периферии входят тексты,  выраженные любым другим семиотическим способом кроме знаков естественного языка.
  • Наличие периферии позволяет признать имя данной категории многозначным термином, обозначающим кроме ядерных текстов такие непрототипические элементы класса, как  тексты – одиночные высказывания и СФЕ,  тексты – фрагменты целого текста, деграмматикализованные тексты-примитивы, не обладающие цельностью тексты-структуры, не выраженные знаками тексты-процессы, лишенные связности совокупности текстов, а также все виды невербальных текстов.
  • «Интертекст» есть многозначный производный термин, полисемия которого предопределена многозначностью исходного термина «текст», представляющего соответствующее понятие. Функционируя в научном дискурсе, интертекст становится обозначением  как ядерных, так и любых периферийных текстов, указывая на наличие у них признака интертекстуальности.  Под интертекстуальностью понимается соотнесенность текста с его типом или другим текстом (текстами), обусловливающая возобновляемость включенных в них концептов и средств их языковой (или иной знаковой) репрезентации.     
  •  Интертекст есть один из активно изучаемых членов междисциплинарной группы «– текстов», представленной более чем пятидесятью понятиями и производными терминами.  Все члены парадигмы «– текстов» характеризуются наличием общих компонентов значений и общих функций, демонстрируемыми ими как мотивированными специальными знаками, предназначенными для получения, хранения, систематизации и передачи нового научного знания о тексте. Благодаря их наличию у текста выявляется несколько сущностных характеристик, объективируемых в языковой структуре композитов. Текст, во-первых, предстает как продукт, проходящий к моменту окончательной знаковой фиксации фазу динамического (дискурсивного) становления, в ходе которой он обнаруживает себя  как процесс со сложным механизмом зарождения и развития.  Во-вторых, текст выступает как образование со сложной внутренней структурно-смысловой организацией. И, в-третьих, он характеризуется как произведение, превышающее собственные внешне завершенные параметры, что обусловливается, в первую очередь, его многообразными отношениями с другими текстами. 
  • Реализуясь в научном дискурсе, интертекст демонстрирует основное парадигматическое свойство «– текста» – свойство актуализации определенного текстового признака. В качестве имени специального концепта интертекст называет признак, который комплексно характеризует текст,  эксплицируя: 1) его сложный генезис, базирующийся на преобразовании претекстов, 2) обусловленное таким генезисом поликомпонентное внутреннее устройство текста, а также 3) наличие межтекстовых связей текста-результата.
  • Появление понятия интертекст стало одним из результатов пансемиотического поворота в науке второй половины ХХ века, сопровождавшегося реактуализацией  метафорического концепта мир – это текст.  В свете данной метафоры текст предстал как взаимосвязанная знаковая тотальность, включающая человека, его историю, культуру, формы личного и социального (взаимо)действия, а также внешний природный универсум, подвергнутый процедуре семиотизации. Уподобление такого текста освоенному, методологически удобному артефакту – вербальному тексту, вызванное стремлением к унификации и оптимизации глобального процесса познания, дало возможность представить самые разные знаковые образования как среды, способные накапливать и передавать информацию, быть источниками порождения и извлечения новых смыслов. В то же время максимальная текстуализация таких сред выявила их значительную поликомпонентность, выразившуюся в многочисленных включениях «чужих» знаков. В свете второй метафоры, текст – это мир, текст предстает как выраженный в знаковой форме фрагмент картины мира его создателя, т.е. фрагмент общей совокупности знаний адресанта о действительности,  сложившейся в его сознании в  субъективный образ мира. Присваивая содержащиеся в (пре)текстах знания и представления о мире, а вместе с ними и готовые формы их вербальной репрезентации, коммуникант транслирует полученный лингвокультурный опыт во вновь создаваемые ими тексты, «мир» которых, таким образом, становится интертекстуальным.
  • Все интертекстуальные единицы образуют общую категорию средств межтекстового взаимодействия, центральными членами которой служат цитаты, характеризуемые следующими основными признаками: точность воспроизведения элемента претекста;  сохранение семиотического тождества с воспроизводимым элементом;  обособленность на фоне принимающего текста;  наличие информации об авторе и/или источнике заимствования;  способность функционировать как отсылка к претексту.  По мере удаления от центра категории единицы интертекста частично и/или полностью теряют один (или несколько) из указанных признаков вплоть до полной утраты ими способности опознаваться коммуникантом как «чужие».  Единицы интертекста могут объединяться в полиреферентные цитаты, восходящие  сразу к нескольким претекстам, и могут включаться в комплексы,  сочетающие заимствования, имеющие неодинаковые наборы признаков. Полиреферентные и комплексные цитаты наиболее полно характеризуют смысл и знаковую структуру нового текста как поликомпонентные иерархические образования.    
  • Интертекст есть мультиреферентное образование, т.е. текст,  содержащий моно- и полиреферентные заимствования, складывающиеся в его внутренней структуре в  разноуровневые цитатные комплексы. Такой текст представляет собой сложный синтетический продукт длительного культурно-языкового генезиса, результат эволюции смыслов и способов их вербальной актуализации, аккумулированных лингво-когнитивным сообществом, и, одновременно, (вос)созданный коммуникантом концепт, переданный им «своими словами» как превращенными прецедентными знаками. Референтами смыслов и знаков интертекста служат конкретные и обобщенные претексты различного охвата, восходящие к определенным жанрам и дискурсам, которые,  в целом, могут быть любыми. В широких совокупностях референтных текстов может быть выделено основное ядро, играющее роль доминантного претекста. В него входят наиболее важные и достоверно верифицируемые источники, цитаты из которых актуализируются в виде ключевых слов интертекста. Наряду с доминантным претекстом элементы интертекста способны отсылать к множеству вторичных прецедентных текстов той или иной степени эксплицитности и значимости.  Состав и статус референтных текстов могут в значительной мере различаться для каждого из интерпретаторов, в том числе, автора. Фактом, подтверждающим  наличие референтной связи с каким-либо вторичным (периферийным) претекстом, может служить его упоминание/цитирование в совокупном макротексте адресата.  
  • Коммуникативные продукты, принадлежащие к разным лингвокультурам обладают своими интертекстуальными особенностями, которые  детерминированы спецификой культурообразующих претекстов, своеобразием соотношения и структуры концептов, возобновляемых в процессе межтекстового взаимодействия. С этих позиций тексты латиноамериканских авторов рассматриваются  как  интертексты, содержащие социально, исторически и культурно обусловленные концепты, выраженные средствами современного испанского языка. Референтные тексты таких интертекстов могут являться частью одной, общей с ними культурно-языковой традиции, или же, будучи «чужими», выходить за ее рамки. Учитывая это обстоятельство, латиноамериканский художественный текст квалифицируется как мультиреферентый интертекст, интегрирующий прецедентные смыслы и знаки не только своей лингвокультуры, но и включения, заимствованные из текстов других культур. Последние необходимо рассматривать как средства объективации как того общего, что роднит их с миром латиноамериканского текста, так тех особенностей, благодаря которым выявляется специфика латиноамериканской категоризации и концептуализации  действительности.

         Апробация работы. 

Основные положения диссертационного исследования были представлены в виде сообщений и докладов на международных научных конференциях «Лингвистическая реальность и меж­культурная коммуникация» (Иркутск 2000), «II конференция испанистов России» (Москва 2000), «Вопросы языковой политики и языкового планирования в условиях информационного общества» (Иркутск 2001), «Русский язык в кругу мировых языков и языковое планирование в XXI веке: традиции, инновации, перспективы» (Иркутск 2002), «Концепт и культура» (Кемерово 2003), «Интертекст в художественном и публицистическом дискурсе» (Магнитогорск 2003), «Полифония образования и англистика в мультикультурном мире» (Москва 2003), «Лингвистика и межкультурная коммуникация: история, современность, перспективы» (Хабаровск 2004), «Испанский язык и культура в образовательном пространстве России и СНГ» (Москва 2008), на Всероссийских научно-методических конференциях «Языковые и культурные контакты различных народов» (Пенза 2002, 2003), на Всероссийских научно-практических конференциях «Межкультурная коммуникация: современные тенденции и опыт» (Нижний Тагил 2004), «Современные лингводидактические проблемы обучения иностранным языкам в школе и вузе» (Уссурийск 2004), на Региональных научно-практических конференциях «Современные проблемы взаимодействия языков и культур» (Благовещенск 2003),  «Единицы системного и функционального анализа языковых единиц» (Белгород 2003).

По теме диссертации опубликованы 33 работы общим объемом 35, 9 п.л., включая монографию, главу в коллективной монографии и  девять статей в рецензируемых изданиях, рекомендованных ВАК Министерства образования и науки РФ  для публикации основных научных результатов диссертаций на соискание ученой степени доктора наук. 

Объем и структура диссертации

Диссертационная работа объемом 380 страниц состоит из введения, трех глав, заключения, списка использованной литературы и списка источников примеров.

Во Введении обосновывается актуальность выбранной темы, определяются цель и задачи работы, предмет, объект и материал исследования, указываются методы исследования, научная новизна, теоретическая и практическая значимость диссертации, формулируются основные положения, выносимые на защиту, приводятся данные  об апробации полученных результатов.

В первой главе «Теоретико-методологические основы исследования интертекста» освещаются три основные группы вопросов: 1) рассматривается проблема соотношения специальных понятий текст и интертекст, определяются структура и состав прототипической категории текстов, решается вопрос о наличии признака интертекстуальности  у единиц данной категории; 2) анализируются причины возникновения и закрепления в современном научном дискурсе группы производных имен с терминоэлементом «– текст»,  исследуются формальные, содержательные и функциональные особенности терминов-дериватов, дается характеристика  интертекста  как члена парадигмы «– текстов»; 3)  выявляется связь понятия интертекст с процессом экспансии  метафорических концептов  мир – это текст и текст – это мир.

Во второй главе «Единицы интертекста» определяется набор базовых признаков и проводится категоризация единиц, характеризующихся наличием референтной связи с претекстом.  Осуществляется анализ различных видов   моно- и полиреферентных цитат, цитатных комплексов и анаграмматических построений, репрезентирующих смысл и знаковую структуру нового текста.

Третья глава «Интертекст как мультиреферентное образование» посвящена исследованию текстовых пространств, интегрирующих цитаты разных уровней сложности. Особое внимание уделяется латиноамериканским интертекстам с мифологическим, литературно-художественным и философско-культурологическим претекстами.

Заключение содержит основные результаты и выводы проведенного исследования.

Основное содержание работы

Изучение текста как сложного мультиреферентного образования – культурно-языкового репрезентанта фрагмента мира и фрагментов текстов,  –

относится к тому типу важных познавательных задач, поиск решения которых  ведется уже не одно столетие. Первично сформулированная еще в античности применительно к поэтическому и сакральному Слову, разграничившему философско-религиозное  знание древних на эстетическое учение о мимезисе и семиотическую концепцию образа и подобия,  задача анализа текста как знака, фиксирующего специфику собственного генезиса, положила начало длительной научной традиции, продолженной во второй половине прошлого века французской исследовательницей Ю. Кристевой.

Опираясь на корпус предшествующих филологических изысканий и, прежде всего, на труды М.М. Бахтина, Ю. Кристева разработала учение об интертекстуальности, согласно которому «любой текст строится как мозаика цитаций, любой текст» есть включение «и трансформация какого-нибудь другого текста».

В этой, ставшей уже классической «интертекстуальной» дефиниции текста автором были эксплицированы два основных положения ее теории, в которой, во-первых, нашел отражение явный приоритет в оценке важности референциальных связей по линии «текст – текст», не уступающих по значимости связям «текст – действительность», а во-вторых, был заявлен универсальный характер интертекстуальных отношений.

Оба эти положения были поддержаны большинством сторонников учения Ю. Кристевой, воспользовавшихся не только созданным ею термином, но и появившимся позже «интертекстом». Так, в не менее авторитетном определении, данном тексту Р. Бартом, утверждалось, что «каждый текст является интертекстом», в котором тексты предшествующей и окружающей его культуры присутствуют в виде более или менее узнаваемых цитат.  А в самом известном из тридцати тезисов об интертекстах,  опубликованных  в 1982 г. Ш. Гривелем, прямо указывалось на то, что «нет текста, кроме интертекста».

Между тем, общий для специалистов в данной области постулат о взаимосвязи каждого текста с другими текстами и  их непременной  взаимной обусловленности (U.Eco, G. Reyes, И.В. Арнольд, Н.А.Фатеева, Н.А.Кузьмина, Г.В. Денисова), нуждается сегодня в ряде важных уточнений. Продиктованы они, главным образом, тем, что в результате бурного развития как теории интертекстуальности, так и всего комплекса наук о тексте, термины «текст» и «интертекст» были за последние годы неоднократно переосмыслены, они стали чрезвычайно многозначными. Вследствие этого стандартная формула тождества«текст = интертекст»в ряде случаев перестала расцениваться как истинная,утратив внутреннюю идентичность своих членов. Оказалось, что вместо двух постоянных по значению величин филологи оперируют двумя списками переменных, взаимная подстановка которых с обеих сторон далеко не всегда возможна.

Необходимость преодоления отмеченного несоответствия, рассматриваемого как одно из препятствий на пути установления лингвистических основ  интертекста, привела к тому, что их исследование было начато с поиска ответа на  вопрос, что же такое сам текст,  нахождение которого позволило перейти к решению вопроса о том, все ли единицы, получившие в науке специальное имя «текст», могут быть также  названы и «интертекстами».

Обращение к этим двум вопросам показало, что их наиболее эффективное решение может быть достигнуто  в результате  построения прототипической категории текстов, идея создания которой была обоснована в трудах Е.С. Кубряковой. По ее справедливому мнению, преимуществом этого вида категории с нежесткой структурой и нефиксированными границами является то, что она позволяет включить в свой состав и, соответственно, присвоить статус текста максимально возможному числу единиц, даже не имеющих всех необходимых признаков. В рамках данного подхода такие единицы определяются как  периферийные члены своего класса, в отличие от  ядерных текстов-прототипов, признаваемыми лучшими/наиболее типичными образцами категории.

В структуре предложенной в нашем исследовании категории была выделена ядерная зона, в которую вошли тексты, обладающие набором признаков, традиционно приписываемым им как продуктам дискурсивной деятельности: цельность, (макроуровневая) связность, интертекстуальность, интенциональность, целенаправленность, воспринимаемость, ситуативность, завершенность, а  также признак малого объема, выделяемый нами вслед за Е.С. Кубряковой.

Наряду с ядром в структуру категории были включены околоядерная зона, ближняя и дальняя периферии, рассматриваемые как результат действия двух базовых речемыслительных операций: метафоры и метонимии.

К метонимически заданным околоядерной зоне и зоне ближней периферии были отнесены те тексты, что лишены какого-либо основного признака (признаков), т.е. те, чьи наборы признаков есть «часть» по отношению к ядерным признакам как к «целому».

Такой подход позволил включить в околоядерную зону разножанровые тексты большой протяженности: романы, монографии, эпические песни, лекции и т.п., отвечающие всем прочим требованиям, кроме требования малого объема.  Между тем, благодаря присущей им протяженности тексты околоядерной области и ядра демонстрируют ряд своих важнейших признаков: наличие особых единиц – сверхфразовых единств и специфически текстовой  макроуровневой связности, объединяющей как сами СФЕ, так и образуемые ими последовательности.

В свою очередь, факт отсутствия макротекстовой связности создает возможность выделения одного из сегментов ближней периферии (а), к которому были отнесены информационно самодостаточные, отдельные, завершенные, целенаправленные, имеющие прагматическую установку и т.д. тексты равные СФЕ или предложению-высказыванию: анекдоты, словарные статьи, загадки, афоризмы, объявления, приветствия, справки, советы и др. (их текстовая природа обосновывается Т.М. Николаевой, В.Г. Костомаровым, Е.А. Шмелевой и А.Д. Шмелевым.).

В другой сегмент ближней периферии (b) вошли высказывания и СФЕ, являющиеся фрагментами целого текста и таким образом не обладающие макротекстовой цельностью, связностью, завершенностью, ситуативностью, адресованностью, интенциональностью  и пр. (о них как о текстах см. в работах О.И. Москальской, Н.Д. Зарубиной, Г.Я. Солганика)

В еще один сегмент ближней периферии (c) были включены несвязные деграмматикализованные тексты, в том числе первичные и вторичные тексты-примитивы (Л.В.Сахарный, Л.Н. Мурзин и А.С. Штерн): тексты в детской речи, в речи при афазии, в речи иностранцев, реплики в диалоге в разговорной речи; тезисы-конспекты, предметные рубрики, наборы ключевых слов и т.п. Сюда же были отнесены формулярные тексты разных жанров: расписания поездов, расписания уроков, программы конференций, анкеты, библиографические списки. А также различные надписи, указатели и т.п., выраженные эллиптическими конструкциями, отдельными словами или буквами (И.Н. Горелов и К.Ф. Седов).

Следующим периферийным (d), метонимически мотивированным членом класса был признан  такой специфический объект, как текст, лишенный признаков цельности, ситуативности и прагматической целенаправленности, т.е. текст, понимаемый как языковой материал, языковая структура или форма. Устойчивость этому сегменту обеспечивают, как правило, работы, посвященные анализу художественного текста и различным проблемам дискурсивной деятельности, в которых текст рассматривается, соответственно, как  часть произведения или дискурса (Н.Д. Арутюнова, М.Я. Дымарский,  М.Л. Макаров).      

Затрагивая проблему соотношения специальных концептов текст и дискурс, отметим, что их эволюция и взаимная «реструктуризация» привела к постепенному смещению на периферию еще одной группы категоризуемых объектов. Речь идет о текстах,  находящихся на различных этапах становления до момента обретения ими окончательной вербальной формы (или после – в ходе их осмысления адресатом), т.е., иначе говоря, о текстах, понимаемых как речемыслительный процесс (Ю.А. Левицкий, К.А. Филиппов).

Основное отличие таких периферийных (е) текстов от текстов-прототипов заключается в том, что подобные тексты не являются знаками, и у них, таким образом, нет  ни признака связности, ни самой выраженности  языковыми средствами, свойственной текстам как продуктам речи. Вместе с тем этим динамическим образованиям, несомненно, присущи ситуативность, цельность, интенциональность, информативность (новые смыслы) и интертекстуальность, проявляющиеся при их порождении или восприятии.

Следует сказать, что упомянутые выше признаки являются весьма существенными и для еще одной группы текстов, относимых в составе нашей категории к области метонимически заданной периферии (f).   Она охватывает образования, чья структура представляет собой совокупность отдельных,  самостоятельных текстов, объединяемых их создателями, получателями и исследователями на основе критериев их содержательной, коммуникативной и функционально-целевой общности. Примерами единиц данной подкатегории могут служить текст Библии, текст средневековой хроники, текст газеты (журнала, альманаха), текст сборника (стихов, рассказов, научных статей), текст материалов (семинара, съезда, конференции)  и  тому подобные глобальные построения вплоть до Сервантесовского (Шекспировского, Дантовского) текста, единого текста русской литературы, текста западноевропейской романтической поэзии и пр. Нетрудно заметить, что единицы этого сегмента значительно отличаются от всех перечисленных выше текстов, поскольку сами могут рассматриваться как целое, чьими частями выступают периферийные и даже ядерные произведения. Это обстоятельство, однако, не отменяет основного предложенного  принципа построения категории, т.к. в ней, повторим, за целое принимаются признаки, имеющиеся у ядерных текстов, но отсутствующие или редуцированные у текстов ближней периферии. С этих позиций ключевым признаком, отсутствующим у данных текстов, будет собственно языковая связность, внутренне организующая центральные члены класса, замещаемая у них  другим признаком – интертекстуальностью.

Что же касается дальней периферии, то в эту метафорически мотивированную подкатегорию были включены тексты,  выраженные любым иным знаковым способом кроме естественного языка. Сюда вошли такие тексты, как ритуал, танец, музыкальное произведение, архитектурный ансамбль и пр. невербальные коммуникативные продукты, каждому из которых присущи цельность, связность,  интенциональность, информативность, ситуативность, воспринимаемость и интертекстуальность (R.A. de Beaugrande, W.U. Dressler).  

Таким образом, все члены представленной категории не зависимо от набора признаков определяются в нашем исследовании как тексты, а  термин «текст»,  рассматриваемый как имя категории, признается многозначным, – соотносимым в своем основном значении с ее ядерными текстами и во вторичных – с периферийными.

Дополнительное изучение интертекстуальности как признака единиц каждой из подкатегорий показало, что им обладают тексты любого сегмента данного класса. Все тексты, вплоть до отождествляемых с замкнутой линейной последовательностью языковых единиц, содержат элементы, сохраняющие свою референтную соотнесенность с претекстами. Таким образом, все тексты могут быть названы интертекстами, хотя обнаружение этого признака у текстов-структур неизбежно становится фактором их перекатегоризации, т.к. наличие межтекстовых связей разрушает постулируемую линеарность текста, превращая его из формального в целостный дискурсивный продукт.  

         Предпринятый в рамках исследования анализ словообразовательного статуса интертекста потребовал обращения к комплексу проблем, касающихся эволюции современных научных представлений о тексте и об их влиянии на развитие терминологического аппарата различных гуманитарных областей. Одним из значимых итогов такого влияния стало появление множества новых понятий, изучаемых как традиционно ориентированными на текст лингвистикой текста, стилистикой, риторикой, так и выходящими за рамки собственно филологического подхода философией, семиотикой, социологией, психолингвистикой, лингвокультурологией  и др. При этом существенная часть новых понятий, закрепленных в дискурсивном пространстве названных дисциплин, оказалась имеющей сходное языковое оформление, конституировавшись в виде близких семантически и морфологически производных имен –  «– текстов».

В результате, в ходе моно- и междисциплинарных исследований возникла группа актуальных для современного научного познания единиц, представленная на сегодняшний день авантекстом, автотекстом, аллотекстом, антитекстом, архетекстом, архитекстом, генотекстом, гипертекстом, гипотекстом, затекстом, интертекстом, интекстом, интратекстом,  инфратекстом,  квазитекстом, котекстом, контекстом, ксенотекстом, макротекстом, метатекстом, мидитекстом, микротекстом, минитекстом,  монотекстом, мультитекстом, мегатекстом, надтекстом, онтотекстом, паратекстом, перитекстом, подтекстом, политекстом, посттекстом, пратекстом, пре(д)текстом, прототекстом, псевдотекстом, сверхтекстом, стереотекстом, субтекстом, супертекстом, транстекстом, унитекстом,  фенотекстом, экзотекстом, экстратекстом,  эпитекстом и пр.

Не вызывает сомнения тот факт, что столь значительное число членов и, соответственно, демонстрируемая ими необычная продуктивность словообразовательной модели с одинаковым финальным терминоэлементом не являются случайными. Напротив, и само их количество, и вербальная структура дериватов, отражающая содержание номинируемых понятий, есть вполне предсказуемый результат действия множества взаимосвязанных факторов, наиболее значимыми из которых являются, на наш взгляд, следующие три.

Прежде всего, это осознанное стремление преодолеть недостаточную точность и полноту принятых в разное время определений базового для каждого типа «– текста» понятия текст. Попытки зафиксировать важные признаки и свойства текстов, не учтенные ни такими определениями, ни построенными на их основе концепциями, собственно и потребовали возникновения длинного ряда специальных понятий и терминов, уточняющих и дополняющих исходное представление о тексте как гештальте. Одновременно с этим, возникшие в процессе накопления гуманитарных знаний «– тексты» стали, в силу своей теоретической и прикладной ценности, рассматриваться как автономные объекты научного анализа, их изучение стало самостоятельной исследовательской задачей. Наконец, эпоха «– текстов»была предопределена вновь оказавшимися востребованными концептуальными метафорами мир – это текст и текст – это мир, экспансия которых распространилась не только на философию, семиотику, теорию культуры, но и на филологию.

Актуализируясь как особые формы языковой «упаковки», термины, объективированные в виде производных имен с единой  моделью и единой мотивирующей основой,  демонстрируют значительное лингвистическое сходство. Так, форма и содержание каждого производного термина оказываются не только согласованными в виде особого вербального композита, но и сохраняют свою внутреннюю расчлененность, оптимальную для передачи его мотивированного значения. Вместе с тем, производный знак значительно  расширяет свои лингво-семиотические возможности, реализуя не только  стандартный  номинативно-репрезентативный потенциал, но и функционируя  как дескрипция, эксплицирующая  признаки и свойства объекта.

Все это, несомненно, становится возможным благодаря двойной обращенности термина-деривата, соотносимого и с объектом мира действительности, и со словами естественного языка, включающего и корпус специальной лексики. Знание же этих двух «онтологий» позволяет понять и объяснить каждый новый производный термин. Причем сделать это, учитывая не только его отдельное, индивидуальное, внепарадигматическое значение, но и значение «серийное», «формульное»,  деривационное (по Е.С. Кубряковой), моделируемое по определенным  словообразовательным правилам.

Применительно к названным выше единицам это означает, что каждый из перечисленных дериватов следует рассматривать не только как «текст», но и как «– текст». Иными словами, он должен изучаться не только сам по себе, вне группы «– текстов», но и как один из ее константных членов, в которой каждый, определяя отдельный признак текста, расширяет общее представление о нем. 

О наличии у «– текстов»значительного объяснительного потенциала, эксплицирующего сложную природу текста как речевого произведения, свидетельствуют сами имена данных понятий, чьи значения взаимно обусловливают их пре- и постпозитивные элементы.  Благодаря этому у текста, увиденного сквозь призму новых знаков, выявляется несколько сущностных характеристик, нередко исключаемых из его определений. Текст, во-первых, предстает как продукт сложного процесса коммуникативно-речевой деятельности (его показателями являются генотекст, авантекст, инфратекст и др.). Во-вторых, текст выступает как образование с многоуровневой структурно-смысловой иерархией (он может включать подтекст, микротексты, интексты и др.). И, в-третьих, он характеризуется как произведение, превышающее свои вербально зафиксированные пределы, что обусловливается его взаимосвязями с иными текстами (на их наличие указывают интертекст, сверхтекст, гипертекст и др.). 

В то же время каждый текст может быть, в силу многообразия присущих ему признаков, детерминирован как  «– текст» нескольких разных типов.

Перечисленные выше параметры «– текстов» позволили высказать предположение о возможности их системного рассмотрения, хотя этому в их сегодняшнем состоянии препятствует несколько важных обстоятельств.  Связаны они,  главным образом, с тем, что большинство из указанных понятий, приняты сразу в нескольких науках, направлениях и/или школах, что становится причиной многозначности соответствующих терминов и в значительной мере затрудняет  представление их в виде  общей системы.

Между тем отсутствие сформированной системы «– текстов» не означает, что в сфере современного гуманитарного знания нет исследовательского пространства, в котором она могла бы возникнуть. Напротив, это пространство существует и им, на наш взгляд, является теория текста – «филологическая дисциплина, возникшая во 2-й пол. 20 в. на пересечении текстологии, лингвистики текста, поэтики, риторики, герменевтики и обладающая, несмотря на обилие междисциплинарных пересечений, собственным онтологическим статусом» (Т.М. Николаева). И хотя  эта отрасль знания пока не оперирует всей их возможной совокупностью, представляется, что они могли бы стать объектами данной комплексной дисциплины, тем более что для этого имеется ряд серьезных  предпосылок.

К ним относится, во-первых, длительное и стабильное использование большого числа понятий и терминов, в продуктивном применении которых не наблюдается редукции или спада. Что же касается «– текстов»-новообразований, употребление и изучение которых пока не носит устойчивого характера, то их можно считать показателями  активного процесса терминотворчества, следующего за процессом  уточнения и разграничения соответствующих понятий.

Во-вторых, многие из наиболее востребованных «– текстов» обладают достаточно точными и четкими дефинициями, толкованиями и/или описаниями,  данными не только в посвященных им работах, но и закрепленными в различных научных словарях (наиболее представительны в этом отношении вышедшие или переизданные в последние годы «Стилистический энциклопедический словарь русского языка» и «Dictionnaire d’analyse du discours»).

В-третьих, значительная часть «– текстов» обнаруживает тенденцию к созданию терминологических микросистем, основанных на объединяющих их парадигматических отношениях как с базовым элементом системы: микротекст – текст – макротекст, субтекст – текст – сверхтекст, так и между собой: генотекст – фенотекст, гипотекст – гипертекст, прототекст – метатекст – интертекст, эпитекст – перитекст – паратекст, надтекст –  мегатекст –  унитекст –  перитекст – стереотекст и т.п.

И, наконец, в-четвертых, перечисленные нами «– тексты» характеризуются наличием общих компонентов значений и общих функций, демонстрируемыми ими как мотивированными специальными знаками, предназначенными для получения, хранения, систематизации и передачи нового научного знания об объекте.

Вместе с тем, рассмотренные в своем сегодняшнем состоянии «– тексты»несомненно, очень далеки от подлинной системы научных терминов. Им присуща меж- и даже внутриотраслевая омонимия, синонимия (дублетность) и многозначность. Так, в зависимости от происхождения термины «автотекст» и «мультитекст» могут оказаться единицами дискурса филологии (как текст, содержащий авторские повторы,  и текст-полилог) или новых информационных технологий (соответственно, как автоматический и мультимедийный тексты). Субтекст может означать "отрезок текста" или "текст-предшественник, цитируемый текст". Причем второй омоним образует ряд синонимов, имея тот же денотат, что и дублеты предтекст, пратекст, подтекст и прототекст.

Проведенное исследование показало, что среди лингвистических причин, обусловливающих многозначность единиц данной группы дериватов, основными являются: 1) многозначность префиксального терминоэлемента, и 2) многозначность  «– текста»-основы.

Так, многозначность термина «предтекст», связана с семантической многогранностью его префикса, способного выражать признак предшествования, как в пространственном, так и во временном аспектах.  Взятый в своем временном значении предтекст получает возможность номинировать текст-предшественник или источник,  с опорой на который строится производный, вторичный посттекст. В этом значении, ставшем на сегодняшний день доминантным, предтекст используется в исследованиях, затрагивающих проблемы интертекстуальности. В то же время в работах, где текст рассматривается в рамках коммуникативно-синтаксического, герменевтического, дискурсивного подходов, предтекст может отождествляться с самостоятельной начальной частью текста, с довербальным этапом его формирования или с предварительной невыраженной информацией, обеспечивающей успешность / неуспешность коммуникации.

Что же касается интертекста, то его многозначность связана преимущественно  с  многозначностью основы,  поскольку мотивированный ею дериват может обозначать не только прототипический текст, т.е. отдельное самостоятельное произведение, но и периферийные тексты разных видов. В том числе: а) тексты-фрагменты, с разной степенью полноты и точности цитирующие свои претексты; б) самостоятельные тексты-СФЕ или отдельные тексты-предложения, имеющие референтные тексты различной протяженности и сложности; в) большие совокупности текстов, у которых интертекстуальность заменяет признак глобальной связности частей; г) тексты-примитивы,  базирующиеся на любых (периферийных или ядерных) текстах, д) поверхностные тексты-структуры, инкорпорирующие цитаты-знаки, и, наконец, е) тексты-процессы, в ходе которых происходит объединение и трансформация цитат. 

Изучение интертекста показало, что все его виды (или, собственно, интертекст) демонстрируют основное парадигматическое свойство «– текста» – свойство актуализации определенного текстового признака. Интертекст, в частности, называет признак, который комплексно характеризует текст,  объективируя: 1) его сложный генезис, основывающийся на рекомбинации источников, 2) обусловленное спецификой генезиса сложное внутреннее устройство текста, а также 3)  наличие у него многообразных связей с другими единицами дискурса.

Интертекст сохраняет и другие общие черты выделенной парадигмы «– текстов». Как и многие производные имена интертекст может семантически сближаться с другими терминами, обозначающими признак, связанный с межтекстовыми отношениями. Вследствие  этого он – при разных собственных значениях – может становиться синонимом интекста, пре(д)текста, подтекста, прототекста, пратекста, надтекста, макротекста, сверхтекста, мегатекста, метатекста и т.д.

Во многих случаях признак, о наличии которого свидетельствует  интертекст, может характеризовать текст в сочетании с другими категориальными/ономасиологическими признаками, в результате чего один и тот же текст может быть категоризован и, соответственно, назван по-разному.

Например, такая жанровая разновидность текста, как аннотация, может быть названа: интертекстом (как текст, воспроизводящий структурно-содержательные элементы другого текста), метатекстом (как текст комментирующего содержания по отношению к другому тексту), гипертекстом (как текст, нелинейно-связанный с другим текстом), минитекстом (как текст,передающий содержание другого текста в сокращенной форме),  микротектомили субтекстом (как текст-фрагмент макро-, сверх-, мегатекста как целого, соединяющего основной текст и комментарии),  предтекстом(как текст, предшествующий основному тексту), паратекстом (как текст вторично-вспомогательного характера, сопутствующий основному тексту) и пр.

Уточним, что указанный пример свидетельствует не столько о категоризации, сколько о функциональной перекатегоризации объекта, которая иногда может носить и более специфический характер. В частности, один и тот же текст допускает перекатегоризацию из прототекста  в метатекст по отношению к посттексту, а его единицы (=субтексты)  –  в интексты или интертексты-фрагменты последнего.  Так, Экклезиаст  как прототекст произведений испанского барокко, индейские мифы как прототекст романа Hombresdemaiz М.-А. Астуриаса,  Поэтика Аристотеля как прототекст последующих филологических трудов и т.п. становятся в результате включения в новые тексты метатекстами, т.е. описывающими, комментирующими текстами, эксплицирующими строение и смысл реципиентов. В свою очередь, включаемые фрагменты таких текстов,  оставаясь субтекстами (=единицами)  прототекста, перекатегоризуются в интексты или интертексты, объективируя межтекстовые семантические  связи. 

Кроме того, перекатегоризация может происходить в результате образования новых, маргинальных субкатегорий, находящихся на стыке других классов, «– тексты» которых совмещают в себе их признаки и именуются трехчленными дериватами: преинтертекст, автоинтертекст, автометатекст,  интраметатекст, квазиметатекст, микроконтекст, макроконтекст.

Касаясь вопроса перспектив проведенного исследования, отметим, что предпринятый анализ группы «– текстов» свидетельствует о необходимости  дальнейшего изучения ее членов, направленного на уточнение содержания и функций отдельных специальных понятий и их имен,  а также отбор и систематизацию  состава группы в целом.  Целью такой работы должно стать придание «– текстам» соответствующего научного статуса в рамках теории текста, а именно: статуса объекта данной филологической дисциплины с возможным выделением самостоятельного, посвященного им раздела.  Последнее особенно актуально в связи с расширением использования многих понятий и терминов с элементом «– текст», чье включение в исследовательский аппарат данной науки будет способствовать получению новых знаний о «– текстах» и о текстах.

Развитие представлений об интертексте как об объекте современной лингвистики и теории текста невозможно без учета комплекса факторов, повлиявших на формирование данного специального понятия. Одним из таких факторов, обусловивших его эволюцию в течение последних десятилетий, стала реактуализация в филологическом дискурсе метафор, устанавливающих концептуальное тождество мира и  текста.

Первая их них –  метафора  мир – это текст  восходит к эпохе древних религиозно-философских осмыслений действительности, по-своему решавших проблему  генезиса и самой сущности бытия. Воспользовавшись известной античной формулой «мир состоит из…», можно сказать, что этот концепт нашел первоначальное выражение в утверждении «мир состоит из букв (Слова, слов)», не утратившего познавательного значения вплоть до самого последнего времени. Подтверждением этого служат многочисленные исследования в области  философии, филологии, герменевтики, теории и истории культуры (Г.А. Антипов, Ю.С. Степанов, В.П. Руднев, У. Эко), в дискурсе которых, строго говоря, это выражение и приобрело метафорический смысл, заменив изначально присущий ему буквальный.

Такой архаический – единственный – смысл времен космогонических и антропогонических мифов, однако, не исчез в ходе эволюции концепта, проявив себя в двусмысленности постструктуралистских употреблений. Особенно ярко это отразилось в трудах французского философа Ж. Деррида, в произведениях которого текст предстал в онтологически-широком и принципиально  неоднозначном понимании, совмещающем как архи-, так и нео-смыслы. Как текст им и его последователями был концептуализирован  практически весь наличный универсум: от процессов, протекающих внутри микроорганизмов, до сложных ментальных действий человека и от кибернетических операций до эманации божественного логоса.  Кроме любых видов артефактов текстом как записью бытия были признаны  интерпретируемые как знаки натурфакты, человек, его жизнь и его язык, представленный в виде не только письменной, но и устной речи.

Подобное расширение границ письма, достигающее размеров текста жизни, имеет два методологических важных следствия.  Во-первых, оно приводит к пониманию фактической неосуществимости выхода за пределы  такого текста к некой абсолютно невыразимой, никак неописуемой реальности, в результате чего становится возможным вывод о том, что внетекстового мира не существует: “Il n’y a pas de hors-texte” (J.Derrida). А во-вторых, представление о мире как о тексте или о всеобъемлющем поликодовом письме позволяет выявить его интертекстуальную природу, объективированную в многочисленных взаимопереходах и связях его отсылающих друг к другу фрагментов.

В более узком (и семиотически корректном) смысле как текст могут пониматься история и культура.

Метафора история – это текст актуализируется в языке целым рядом стереотипных выражений: в  историю можно «вписать новую станицу» или «главу», а также «открыть/перелистнуть  ее главу  или страницу», про историю допустимо сказать, что она «пишется на глазах современников», ее можно «переписать» и т.п.  В любом случае, и осмысление событий истории как последовательности знаков, и их дискурсивное удвоение с помощью словесных знаков позволяет высветить в области цели такие базовые свойства источника, как способность аккумулировать, сохранять, дискретно распределять, а также служить оптимальным средством передачи знаний и опыта предшествующих поколений. 

Метафора культура – это текст получает свою основную репрезентацию в словосочетании «текст культуры», обозначающем научный объект эстетических и культурологических исследований и, соответственно, в самих исследованиях, посвященных его изучению. Текст культуры как теоретический конструкт имеет значительную зону пересечения с текстом истории, совпадая с ним большинством включенных субтекстов, которые, однако, по-разному структурируются и оцениваются внутри целого (культурно значимое не всегда равно исторически значимому).

Восходя к  общему источнику метафорической проекции, культура, как и история, приобретает в результате его отображения роль центрального звена социальной коммуникации, построенного по модели методологически освоенного и удобного для человека артефакта. Не случайно, поэтому именно в таких терминах может быть сформулирована и основная задача культуризации – «освоение мира путем превращения его в текст» (Ю.М. Лотман).

Будучи текстами текстов, культура и история интертекстуальны в самой своей основе. Они строятся как единый текст (Ю. Кристева), который включает свой состав другие тексты и сам непрерывно конституирует новые дискурсивные продукты.  

В свете второй метафоры, текст – это мир, текст концептуализируется как пространство, в котором окружающий человека мир получает свое опосредованное знаковое отображение.

Зародившись, как и первая метафора, в эпоху религиозно-магических перформативов, вторая конструкция также со временем превратилась в лингво-когнитивный «палимпсест», на чей стершийся мифологически-буквальный смысл, было  «нанесено» новое дискурсивное содержание, придавшее ему черты научно-филологического тропа. 

В современных исследованиях текст в данном метафорическом понимании предстает как выраженный в знаковой форме фрагмент картины мира его создателя, т.е. фрагмент общей совокупности знаний адресанта о действительности,  сложившейся в его сознании в  субъективный образ мира. Такой образ или картина мира есть результат всей духовной активности человека и всех его контактов с миром, сколь бы разнообразны они не были (В.И. Постовалова). При этом сами тексты, служащие средством объективации картины мира их создателя, а вместе с тем и средством объективации метафоры текст – это мир, могут реализоваться не только в знаках естественного языка, но и в единицах других семиотических кодов, образуя тексты-рисунки, ритуалы, архитектурные комплексы, технические устройства и любые иные произведения.

Воплотившись в тексте, фрагмент авторской картины мира, структурированный в соответствии с замыслом произведения, становится «миром текста» для его адресата, включающим все содержательные элементы, предназначенные для понимания и интерпретации. Этот «мир» образуется из множества отраженных авторским сознанием ситуаций, чьи ментальные модели получают вербальную фиксацию в тексте, позволяя выразить все заложенные в него смыслы, сопряженные с личностными смыслами его создателя. 

Наличие таких уникальных, единичных смыслов, актуализирующих индивидуально-авторскую картину мира, невозможно вне их соотнесенности с коллективными знаниями о мире, присущим членам определенной социальной, профессиональной, идиоэтнической и т.п. группе. В связи с этим вхождение автора и адресанта в единые лингво-когнитивные сообщества рассматривается специалистами как фактор успешности коммуникации (Д.Б.Гудков, В.В. Красных, Ю.Е. Прохоров). В свою очередь принадлежность коммуникантов к одним и тем же национально-языковым, социокультурным,  конфессиональным и иным сообществам дает возможность говорить об относительном изоморфизме картин мира адресата и адресанта, чье сходство обусловливается наличием единых формирующих их образ мира претекстов. Присваивая содержащиеся в претекстах знания и представления о мире, а вместе с ними и готовые формы их вербальной репрезентации, члены ЛКС транслируют полученный лингвокультурный опыт во вновь создаваемые ими тексты, «мир» которых, таким образом, становится интертекстуальным.

Обращение к латиноамериканским текстам,  языковые особенности которых были глубоко осмыслены в работах Г.В. Степанова, Н. М. Фирсовой, Н.Ф. Михеевой, О. С. Чесноковой, также позволяет проследить изменения в структуре и способах репрезентации элементов индивидуальной и/или коллективной картины мира,  рассматривая такие изменения как показатели интертекстуального взаимодействия.

Изучение двух указанных концептов позволило прийти к выводу о том, что в рамках интертекстуального подхода обе метафоры допускают иное, непротиворечивое и, в определенном смысле, более правильное выражение. Они могут быть представлены  как  мир – это интертекст и интертекст – это мир, где по-другому актуализированные область цели и источника позволяют лучше понять феномен не только текста или мира, но также и роль самих этих метафор в процессе их все углубляющегося познания.    

Интерес к проблемам интертекста и интертекстуальности вновь привлек внимание исследователей к ряду порождаемых в ходе дискурса единиц, многие виды которых справедливо считались давно и хорошо изученными. Однако, попав в фокус новой теории, и сами эти единицы, и их виды стали рассматриваться по-иному, их начали объединять и классифицировать в соответствии со значительно изменившимися принципами, что привело к последующему пересмотру состава классов и  к увеличению числа входящих в них единиц. 

Все сказанное, прежде всего, относится к цитате, подвергнутой в рамках теории и практики интертекстуальности наиболее радикальному переосмыслению, в результате которого она не только расширила репертуар способов своей актуализации, но и приобрела статус ведущего текстообразующего средства. Такой статус был придан цитате потому, что закономерности ее порождения (воспроизведение готового коммуникативного материала) были представлены как неотъемлемая часть генезиса всего текста как целого, что позволило его концептуализировать  как  locus интегрированных цитат.

В современной лингвистике подробное описание различных видов цитат было дано в работах Х. Ф. Плетта, разработавшего классификацию заимствований, представленных в нескольких дискурсах, Н.А. Фатеевой, Х.Е. Мартинеса Фернандеса, предложивших оригинальные типологии цитат художественного дискурса, В.Е. Чернявской, давшей комплексную характеристику цитат научной коммуникации. Между тем существующим сегодня классификациям интертекстуальных средств свойственны определенная лакунарность, замкнутость, а часто и отсутствие единых принципов систематизации.

Преодоление указанных недостатков было достигнуто в работе в результате представления цитат как единиц уже рассматривавшейся прототипической категории. Прототипом  данной категории было предложено считать цитату, обладающую пятью ядерными признаками своего класса. К ним относятся: 1) точность воспроизведения заимствуемого элемента; 2) знаковая идентичность  заимствуемому элементу; 3) выделенность  на фоне текста-реципиента; 4) наличие сведений  об авторе и/или источнике включения; 5) способность функционировать как отсылка к претексту. 

Соответственно, неполнота выраженности или отсутствие у какого-либо либо средства того или иного признака (признаков) свидетельствует о том, что средство следует отнести к  неядерной зоне категории, тем самым расширив ее общие границы. 

Примером ядерной единицы или цитаты, сочетающей в себе все перечисленные признаки, может служить фрагмент рассказа PierreMenard, autordelQuijote(J.L. Borges):

Es una revelacion cotejar el Don Quijote de Menard con el de Cervantes. Este, por ejemplo, escribio (Don Quijote, primera parte, noveno capitulo):

…la verdad, cuya madre es la historia, emula del tiempo, deposito de las acciones, testigo de lo pasado, ejemplo y aviso de lo presente, advertencia de lo por venir.

Redactada en el siglo XVII, redactada por el “ingenio lego” Cervantes, esa enumeracion es un mero elogio retorico de la historia.

В данном случае имеет место не только дословное воспроизведение источника, фрагмент которого графически выделен в новом тексте, но и указание автора претекста, его названия, времени создания, а также части и главы, откуда взята приведенная  цитата. Это позволяет такому средству выполнять свою основную, прототипическую функцию, вместе с тем выражая смысл, обусловленный другим контекстом, – контекстом, который возник более чем три века спустя и отразил совсем иной подход к философии и социологии истории.  

Столь же точными являются библейские цитаты, имеющие в рассказе TresversionesdeJudas традиционную для этих включений маркировку, но также допускающие трактовку как каноническую, так и субъективно-расширительную (J.L. Borges):

Pablo ha escrito: “El que se gloria, gloriese en el Senor” (I Corintios 1: 31); Judas busco el Infierno, porque la dicha del Senor le bastaba.

En octubre de 1909, el libro aparecio con un prologo (tibio hasta lo enigmatico) del hebraista dinamarques Erik Erfjord y con este perfido epigrafe: “En el mundo estaba y el mundo fue hecho por el, y el mundo no lo conocio” (Juan 1:10).

Принадлежность цитируемого источника к национально-прецедентным текстам позволяет ограничить атрибуцию отрывка только названием претекста, хорошо знакомого данному лингво-культурному сообществу. Ср. финальную фразу романа аргентинского писателя Рикардо Гуиральдеса, использованную автором для завершения собственной книги  Salvoelcrepusculo (J. Cortazar):

Mefui, comoquiensedesangra.

Asi termina Don Segundo Sombra, asi termina la colera para dejarme, sucio y lavado a la vez, frente a otros cielos.

Категориальные признаки цитаты-образца также демонстрируют заимствования, позиционно обособленные на фоне общего текстового континуума: паратекстуальные средства, самостоятельные отдельные главы, стихотворные включения в прозе, принадлежащие другому автору.

Среди них к паратекстуальным цитатам относится несколько видов единиц, в том числе, заглавия,  сохраняющие в новом тексте свою первоначальную функцию, т.е. продолжающие служить именем части или целого произведения.

Получив двойной статус и интер-, и паратекстуального средства, заглавия сами по себе становятся атрибутированными заимствованиями, отсылающими к тому источнику, который по-прежнему представляют. Репрезентантами такого рода единиц являются заголовок стихотворения Х.Л. Борхеса Onhisblindness, воспроизводящий название стихотворения Д. Мильтона, рассказ того же автора EvangeliosegunMarcos, чье заглавие дублирует одну из книг Нового Завета, и название раздела книги SalvoelcrepusculoArsamandi, восходящее к одноименной поэме П. Овидия Назона.

Другой вид единиц составляют заимствования, которые были фрагментами источников, но перешли в разряд заглавий произведений или их отдельных частей. При этом их атрибуция получила экспликацию в сопровождающих заглавия текстах, что и позволило их квалифицировать как разновидность ядерных цитат.

Отметим, что заглавия с атрибуцией в последующем тексте довольно редко актуализируются в художественном дискурсе, однако их все же можно обнаружить в произведениях анализируемых авторов.  Так, упомянутый выше заголовок  Salvoelcrepusculo, служащий названием не только книги, но и  главы сборника стихов и прозы Кортасара, расшифровывается через приводимое в качестве эпиграфа к главе хайку японского поэта Басё:                                                 Estecamino

ya nadie lo recorre

                                      salvo el crepusculo

BASHO

         Околоядерная зона категории вбирает в себя интертекстуальные единицы, характеризующиеся незначительными отклонениями от стандарта. Так, частичная утрата 1-го признака (= дословность) позволяет признать единицами данного сегмента цитаты, чья вербальная структура отличается от структуры источника, но при этом они обладают атрибуцией и обособленностью в принимающем тексте.

Репрезентантами подобных единиц могут быть, в частности, высказывания, чья точная форма воссоздается из постпозитивного контекста, как выражение Декарта Cogitoergosum, трансформированное  Х. Кортасаром:

Pero el higienico retroceso de un Descartes se nos aparece hoy como parcial y hasta insignificante (…) un sueco acaba de lanzar una teoria muy vistosa sobre la quimica cerebral. Pensar es el resultado de la interaccion de unos acidos de cuyo nombre no quiero acordarme. Acido, ergo sum. Te echas una gota en las meninges y a lo mejor Oppenheimer o el doctor Petiot, asesino eminente. Ya ves como el cogito, la Operacion Humana por excelencia se situa (…) entre electromagnetica y quimica (…).

Говоря о дословности, необходимо уточнить, однако, что наличие данного признака не означает смысловой идентичности фрагментов. Напротив, становясь частью нового текста, цитата всегда модифицируется и в содержательном, и функциональном плане, подчиняясь общему замыслу  другого субъекта речи. Нередко смысловые сдвиги заимствований оказываются достаточно сильными, как в приведенном отрывке из романа Rayuela, где рассуждения о химии мозга, объясняющей мыслительную деятельность человека реакциями окисления, позволяют представить глагол cogito как контекстуальный синоним аcido.

В члены околоядерной зоны могут быть также включены цитаты, утратившие другой базовый признак, – обособленность, создаваемый различными графическими средствами  либо сохранением языка оригинала. Этот критерий позволяет выделить еще два вида интертекстуальных единиц: дословные, но необособленные цитаты  и  цитаты,  не имеющие обоих признаков. Отметим, однако, что и в том, и в другом случае  потеря обособленности до некоторой степени компенсируется еще одним признаком цитаты – атрибуцией, не позволяющей заимствованию полностью ассимилироваться в новом тексте и таким образом лишиться самого статуса «чужой речи».

Дословными и необособленными являются, как правило, сокращенные цитаты, более адаптивные с точки зрения требований языкового синтаксиса. Подвергнувшись смысловым и коммуникативно-прагматическим трансформациям, происходящим при смене адресанта высказывания, они обеспечивают тождество лексического компонента заимствования, часто воспроизводимого с максимально возможной точностью.  Ср. переданные от лица персонажа из рассказа Ulricaслова У. Блейка, являющиеся буквальным переводом  строки из VisionsoftheDaughtersofAlbion:

Ulrica: Una linea de William Blake habla de muchachas de suave plata o de furioso oro, pero en Ulrica estaban el oro y la suavidad.      

Visions: But silken nets and traps of adamant will Oothoon spread, / And catch for the girls of mild silver, or of furious gold; / etc.

Данная цитата позволяет не только создать необходимый автору метафорический образ – “en Ulrica estaban el oro y la suavidad”,  но и указать на общую архитекстуальную первооснову сюжетов, восходящих у Блейка к собственному мифотворчеству и к древне-скандинавским преданиям у Борхеса.

Цитаты второй группы, у которых отсутствуют и признак  дословности, и обособленность, демонстрируют в текстах различную протяженность: от небольших отрывков до значительных по объему – с пропуском или с добавлением нескольких элементов. 

Сокращенные цитаты становятся особенно заметными при воспроизведении библейского текста, имеющего каноническую рубрикацию и строго определенные границы фрагментов. В качестве образца такого рода заимствования может быть рассмотрена цитата из рассказа BiografiadeTadeoIsidoroCruz (1829 -1874)  (J.L. Borges):

La aventura consta en un libro insigne; es decir, en un libro cuya materia puede ser todo para todos (1 Corintios 9: 22), pues es capaz de casi inagotables repeticiones, versiones, perversiones.               

Подчеркнутый фрагмент воспроизводит в несколько измененной форме 1-е Послание к Коринфянам, включающее знаменитый отрывок «для всех я сделался всем»:          

Me he hecho а los flacos flaco, por ganar а los flacos: а todos me he hecho todo, para que de todo punto salve а algunos (1 Corintios 9:22).

Сокращенным преобразованным цитатам с атрибуцией  противостоят измененные амплифицированные цитаты, которые, реализуя авторские стратегии в тексте, могут сопровождаться точными отсылками к источнику.

К примеру,  в рассказе ExamendelaobradeHerbertQuain,  стилизующем "невымышленный" жанр научного исследования, приводится не только фамилия автора заимствования, но и название, год выхода и даже страница труда, откуда оно было взято. При этом само включение в новом тексте "беллетристически" дописывается  (J.L. Borges):

(…) el prologo de Quain prefiere evocar aquel inverso mundo de Bradley, en que la muerte precede al nacimiento y la cicatriz a la herida y la herida al golpe (Appearance and Reality, 1897, pagina 215).

В оригинале цитируемый отрывок представлен следующей фразой:

Death would come before birth, the blow would follow the wound, and all must seem to be irrational. 

Таким образом, утратившая форму хиазма фраза Брэдли «смерть может предшествовать рождению, удар может следовать за раной», расширилась благодаря новым элементам повтора, превратившись у Борхеса в прямой параллелизм «смерть предшествует рождению, шрам – ране, рана – удару».

В подкатегорию ближней периферии могут быть включены заимствования, имеющие существенные отклонения от стандарта. Ими, прежде всего, являются цитаты, лишенные в новом тексте атрибуции, т.е. указаний об авторе или о названии источника. 

Утратив данный признак, единицы этого сегмента могут сохранять другие базовые признаки своего класса: точность, обособленность на фоне принимающего текста, способность функционировать в качестве отсылки к претексту. При этом отсутствие атрибуции может быть в значительной мере компенсировано в том случае, если цитата принадлежит источнику, являющемуся межкультурным прецедентным текстом. Широкая известность таких произведений способна обеспечить узнаваемость не только им самим, но и целому ряду заимствуемых фраз, перешедших в разряд крылатых выражений. К ним, несомненно, относится LaDivinaCommedia Данте, знаменитый отрывок из которой (Paradiso, XXXIII) воспроизводится в новелле DiariodeAndresFava(J. Cortazar):

Ay, Andres, te empieza a doler la cabeza o el higado, y esa insignificancia te tapa il sole e l’altre stelle.

К следующему виду единиц зоны ближней периферии следует отнести цитаты,  у которых отсутствует не только атрибуция, но и точность.

Такие цитаты могут ограничиваться минимальными лексико-синтаксическими трансформациями, существенно не влияющими на процесс смыслопередачи. Они, в частности,  могут сводиться к замене части цитаты на синонимичную, как в отрывке из стихотворения Шелли Ozymandias, включенном в роман Elexamen(J. Cortazar):

– Avisa – dijo el cronista, que cabeceaba –. I am Ozymandias, king of kings. Lo que traducido… Bueno, una columna en cuerpo…

Ср. в оригинале: My name is Ozymandias, king of kings. 

В других случаях преобразования цитат могут сопровождаться изменением их содержания в новом тексте. Как это произошло в результате синтаксической реорганизации строки из LaDivinaCommediaДанте(Inferno, I) в стихотворении  CincopoemasparaCris(J. Cortazar):

Ya mucho mas alla del mezzo

                            camin di nostra vita

existe un labirinto del amor (…)     

После пропуска и замены предлогов в  отрывке  “Nel mezzo del cammin di nostra vita” речь в тексте Кортасара стала идти уже не о «середине пути», а о неком воображаемом «среднем пути» возможном в ряду других дорог.

К ближней периферии также относятся различные виды атрибутивных ссылок, которые объективируют интертекстуальные отношения с источниками, но не сопровождаются никакими цитатами, полностью утратив, таким образом, первый признак. Известно, что наличие таких единиц соответствует требованиям научного дискурса, однако, их актуализации возможны и в художественных прозе, особенно в жанровых стилизациях исследовательских текстов. Например, в рассказе El inmortal(J.L. Borges):

Denuncia, en el primer capitulo, breves interpolaciones de Plinio (Historia naturalis, V, 8); en el segundo, de Thomas de Quincey (Writtings, III, 439); en el tercero, de una epistola de Descartes al embajador Pierre Chanut; en el cuarto, de Bernard Shaw (Back to Methuselah, V). 

К единицам рассматриваемой категории принадлежат также мотивные цитаты, представляющие собой актуализацию в новом тексте коллективно закрепленного концепта или, в терминах У. Эко, выраженного «интертекстуального фрейма».

Очевидно, что без заимствований, т.е. вне поля интертекстуальности, механизмов памяти и повторения, рекуррентности концептов и знаков ни существование дискурса, ни его продуктов-текстов, невозможно. В этом смысле концептуальные цитаты образуют саму суть коммуникации, обусловливая понимание речи и ее дальнейшее возобновление. Однако эти же характеристики, т.е. всеобщность концептуальных и, соответственно, мотивных заимствований, признание последних наиболее распространенным вариантом цитат, свидетельствует о потере ими специфичности в собственно языковом плане. Это позволяет включить мотивные цитаты в подкатегорию ближней, а затем и дальней периферии в зависимости от наличия у них 2-го признака – семиотического тождества с воспроизводимым элементом.

Репрезентантами мотивных заимствований, имеющих частичное семиотическое тождество с источником, могут быть признаны вторичные тексты разных жанров: дописывания, вариации, пересказы и т.п. Например, рассказы Борхеса ElFinиBiografiadeTadeoIsidoroCruz (1829 -1874), каждый из которых «дописывает» поэму Х. Эрнандеса  ElgauchoMartinFierro. Реализуемые во всех трех текстах базовые, архетипические концепты жизни, смерти, свободы, судьбы человека, получают в них собственное, индивидуально-авторское воплощение, и однако, Борхес актуализирует и цитатные личностные смыслы претекста, чьей объективацией является сам Мартин Фьерро и связанное с ним повествование. В обоих рассказах этому способствует введение прецедентных языковых знаков: имен Martin Fierro и el moreno/el negro в тексте ElFin,иMartin Fierro/desertor и sargento Cruz в BiografiadeTadeoIsidoroCruz (1829 -1874). Кроме этого цитатность интертекстуального фрейма убийство врага в ElFin, его отсылка к ситуации из поэмы Эрнандеса верифицируется показателями пространства и времени двух текстов: pulperia, noche, и серией тождественных лексических актуализаторов фрейма: matar, sangre, cuchillo,  facon, acero, agonia и др.

Еще одним видом единиц ближней периферии являются заимствования структурно-семантических приемов претекста, которые благодаря наличию атрибуции эксплицируют свою связь с источником. Как, например, анафорические конструкции из стихотворения Х. Кортасара, включенного им в  DiariodeAndresFava(J. Cortazar):

Si querer no fuera quedarse,

si querer no fuera heliotropico,

si querer no fuera mimetico,

si quedarse no fuera parecerse

(o parecerse en la diferencia),

si parecerse no fuera perderse

o no fuera olvidar-se.

Как указывает сам автор,  этот текст представляет собой смесь из Леона Фелипе и антикиплинговского «Если»: “Basta. Me sale un Leon Felipe con If  antikilingo”. Иначе говоря, его структура есть полиреферентная цитата, отсылающая к препозитивным параллелизмам, преобладающим  в текстах-предшественниках.

В подкатегорию дальней периферии были включены интертекстуальные средства, демонстрирующие наименьшее сходство с прототипом.

Сюда, в частности, войшли все виды самоцитат или, в иных терминах, автотекстуальных (автоинтертекстуальных) единиц. В том числе, мотивные повторы, как, например, присущие Х. Кортасару бесконечные актуализации концептов двойник или игра.  Сюда же были отнесены различные продолжения, вариации, дописывания созданных самим же автором претекстов. Например, роман 62/Modeloparaarmar, продолжающий роман Rayuela (прежде всего, его гл. 62), и сборник Salvoelcrepusculo, отдельные тексты которого продолжают уже роман 62/.

Кроме этого в данную подкатегорию  были включены так называемые  «цитаты из “языка жизни”» (Г.В. Денисова), в качестве  которых может быть рассмотрен «Dialogo tipico de espanoles»  из романа Rayuela, являющийся образцом  конфликта двух самостоятельных я-текстов с диалогической формой коммуникации. В подкатегорию дальней периферии несомненно входят и выделяемые Г.В. Денисовой «интертексты-стереотипы» – часто употребляемые цитатные высказывания, утратившие в сознании коммуникантов непосредственную связь со своим источником и бытующие в лингво-когнитивном пространстве анонимно как общепринятые штампы или афоризмы.  Целый список таких стереотипных фраз,  касающихся разных сторон повседневной жизни, политики, искусства, поведения детей и т.п., приведен в новелле Кортасара DiariodeAndresFava.

Еще одним видом единиц дальней периферии являются реминисценции, т.е. знаки, восходящие к нехудожественным прецедентным текстам. 

Сюда также относятся жаровые заимствования, которые актуализируют в новом тексте типовые формальные и содержательные характеристики, но отсылают не к отдельному претексту, а к их обобщенной модели, точнее, к архитексту.  Такие цитаты не обладают ни дословностью воспроизведения, ни атрибуцией, ни обособленностью, однако, демонстрируют определенное семиотическое тождество и наличие связи с типизированным источником. 

Отметим, что, как и в случае с воспроизведением мотивов, жанровые повторы присущи всем произведениям. В силу этого они осознаются только при цитировании особых архитекстов, как правило исторически и лингвокультурно маркированных. Например, при обращении к стихотворениям Борхеса, написанным в японских жанрах haiku и tanka, или к стихотворениям Кортасара, чей жанр часто обозначен в их названии: Javа,Soneto, Milonga.

Наконец, единицами рассматриваемой подкатегории являются и мотивные повторы, но только те, что практически не обнаруживают «чужих» средств языкового выражения.

В отличие от аналогичных единиц, относящихся к ближней периферии, они сопровождаются минимальным совпадением своих семиотическим показателей с претекстом. Иными словами, мотивные  повторы дальней периферии представлены «присвоенными» коллективно закрепленными концептами, переосмысленными и переоформленными теми авторами, которые актуализировали их в текстах как «свои».

Актуализации отдельных единиц интертекста могут реализовываться в тексте как полиреферентные цитаты, восходящие сразу к нескольким претекстам, и включаться в цитатные комплексы, объединяющие заимствования разных подкатегорий. Полиреферентные и комплексные цитаты наиболее полно характеризуют смысл и знаковую структуру нового текста как интегрированного поликомпонентного образования, являющегося продуктом сложного культурно-языкового генезиса.

Возможность соединения в одном интертексте моно- и полиреферентных цитат, единичных заимствований и разноуровневых цитатных комплексов позволяет определить его как мультиреферентный текст. Такой  текст представляет собой понятийно-знаковый синтез – результат эволюции смыслов и способов их вербальной репрезентации, аккумулированных лингво-когнитивным сообществом. И, одновременно, (вос)произведенный коммуникантом концепт, переданный им средствами национального языка как превращенными прецедентными знаками. 

Референтами смыслов и знаков интертекста выступают конкретные и обобщенные претексты разной степени иерархичности и сложности, восходящие к  любым речевым жанрам и дискурсам.

Как показало исследование, в широких совокупностях референтных текстов может быть выделено основное ядро, играющее роль доминантного претекста. Оно включает наиболее важные и достоверно верифицируемые источники, цитаты из которых объективируются в виде ключевых слов интертекста. Цитаты – ключевые слова реализуют в интертексте двойную текстообразующую функцию: они привносят и соединяют в его содержательном пространстве сумму референтных смыслов претекстов, тем самым создавая связность и цельность самого включающего их интертекста.

Кроме доминантного претекста, элементы интертекста способны отсылать к множеству вторичных претекстов той или иной степени эксплицитности и значимости, причем состав и статус референтных текстов могут в значительной мере различаться для каждого из интерпретаторов, включая самого автора.

При обращении к одной из наиболее сложных проблем интертекстуального анализа, связанных с выявлением и верификацией вторичных (периферийных) претекстов, был сделан вывод о том, что доказательством референтной соотнесенности с такими источниками может служить их повторное представленине в совокупном макротексте адресата.

Изучение конкретных коммуникативных продуктов показало, что референтные тексты могут являться частью одной, регионально и исторически детерминированной культурно-языковой традиции, или же, будучи «чужими», выходить за ее рамки. Учитывая это обстоятельство, латиноамериканский художественный текст был определен как мультиреферентый интертекст, охватывающий прецедентные смыслы и знаки не только своей лингвокультуры, но и заимствования, восходящие к текстам других культур. Последние были рассмотрены как средства репрезентации как того общего, что сближает их с миром латиноамериканского текста, так тех особенностей, благодаря которым выявляется специфика латиноамериканской категоризации и концептуализации  действительности. Будучи интертекстами, художественные тексты региона стали вербальными репрезентантами концепта  латиноамериканец, реактуализируя его культурно обусловленные признаки бестиарного и/или божественного существа. Они отразили актуальное своеобразие и сложную эволюцию данного концепта, смысловые и оценочные признаки которого структурировались благодаря включению в мифологические, литературные, философско-культурологические и многие другие претексты.

В результате проведенного исследования получено новое знание об интертексте как о знаковом дискурсивном продукте с многообразной сложной референцией к фрагментам текстов и к миру человека. Обращение к проблемам интертекста позволило заполнить ряд лакун современной лингвистики и теории текста, чему способствовало установление четких критериев определения вербального текста, обеспечивающего целостность и внутрисистемное единство осуществляемых интертекстуальных исследований; а также выработка системного подхода  к определению интертекста как члена группы специальных понятий и терминов, являющихся частными объектами названных научных дисциплин. В диссертации был  осуществлен комплексный анализ   единиц интертекста и решены определенные аспекты важной научной проблемы онтологизации и передачи знания вербальными средствами, концептуализируемыми как  цитаты.

     Основное содержание диссертации отражено в следующих публикациях автора:

Статьи в ведущих рецензируемых научных журналах и изданиях,   рекомендованных ВАК

  • Литвиненко, Т.Е. Особенности значения слова как единицы интертекста [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер. Лингвистика и межкультурная коммуникация. –  2005. – Т. 3 –  № 1. – С.105-111 (0,7 п. л.).
  • Литвиненко, Т.Е. О статусе производных единиц с формантом             «– текст» в современной теории текста [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Вестник Красноярского государственного университета. Сер. Гуманитарные науки. – 2006. –  № 3/1.– С. 184-188 (0,5  п. л.).
  • Литвиненко, Т.Е. Цитата как единица интертекста [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Вестник Российского университета дружбы народов. Сер. Лингвистика. – 2006. – № 2(8). – С. 183-191 (0,7  п. л.).
  • Литвиненко, Т.Е. Тексты, которыми мы живем [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер. Лингвистика и межкультурная коммуникация. –  2007. – Т. 35. – № 1. – С.120-127 (0,8 п. л.).
  • Литвиненко, Т.Е. Типы «– текстов» в современных гуманитарных исследованиях [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Вопросы филологии. – 2007. – № 4. Спец. выпуск. – С. 277-284 (0,8 п. л.).
  • Литвиненко, Т.Е. Философско-культурологический контекст латиноамериканской прозы ХХ века (модернистские концепты у Х. Кортасара) [Текст] / Т.Е. Литвиненко //  Обсерватория культуры. – 2008. – № 2. – С. 125-129 (0,4 п. л.).
  • Литвиненко, Т.Е. Лингвотеоретические аспекты изучения интертекста [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Вестник Челябинского государственного университета. Научный журнал. Сер. Филология. Искусствоведение. – 2008. – Вып. 20. – № 12(113). – С. 95-100 (0,5  п. л.).
  • Литвиненко, Т.Е. Латиноамериканский интертекст в свете взаимодействия языков и культур [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Вестник Университета Российской академии образования. – 2008. – № 2. – С. 41-45 (0,5  п. л.).
  • Литвиненко, Т.Е. Метафоры интертекста [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Проблемы истории, филологии, культуры. –  М.; Магнитогорск: Изд-во Магнитогорского государственного университета, 2008. – Вып. ХХ. – С. 175-182 (0,7  п. л.).

         Монографии

  •  Литвиненко, Т.Е. Интертекст в аспектах лингвистики и общей теории текста: монография [Текст] / Т.Е. Литвиненко. – Иркутск: Изд-во Иркутского государственного лингвистического университета, 2008. – 308 с. (19  п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. Текст сквозь призму социокультурной и языковой эволюции [Текст] / Т.Е. Литвиненко, Т.А. Фесенко, Л.А. Шарикова, В.А. Куклина и др. // Язык. Миф. Этнокультура: подходы и методы исследования: коллективная монография. – Кемерово; М.: «Российские университеты»: Кузбассвузиздат – АСШТ, 2007. – Вып. 4. – С. 92-113 (2,0  п. л.).

 Статьи в сборниках научных трудов, материалы и тезисы конференций

  •   Литвиненко, Т.Е. Солярный миф в поэтике Х. Кортасара [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Лингвистическая реальность и меж­культурная коммуникация: материалы  международной научной конферен­ции. – Иркутск: Изд-во Иркутского государственного лингвистического университета, 2000. – С. 91-94 (0,2  п. л.).
  •   Litvinenko, Т.Е. La Luna y el Sol como los elementos poeticos de Julio Cortazar [CD-ROM] / Т.Е. Litvinenko // Аctas de la II Conferencia de hispanistas de Rusia. – M: Embajada de Espana en Moscu, 2000 (0,5 п. л.).     
  • Литвиненко, Т.Е.Человек между зверем и богом в интертекстуальном бестиарии Кортасара [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Филологический журнал. – Южно-Сахалинск: Изд-во Сахалинского государственного университета, 2001. – Вып. Х. – С. 162-166 (0,5 п. л.).
  •   Литвиненко, Т.Е. Зооморфный образ как цитата в структуре интертекста у Кортасара [Текст] /Т.Е. Литвиненко// Вопросы языковой политики и языкового планирования в условиях информационного общества: тезисы докладов международной научной конференции – Иркутск: Изд-во Иркутского государственного лингвистического университета, 2001. – С. 75-80 (0,3 п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. Интертекстуальные аспекты прозы Х. Кортасара [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Межкультурные коммуникации: сборник научных трудов. – Челябинск: Изд-во Челябинского государственного университета, 2002. – С. 92-101 (0,6 п. л.). 
  •  Литвиненко, Т.Е. Интертекст как средство письменной фиксации языковой структуры личности [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Языковые контакты различных народов: сборник материалов Всероссийской научно-методической конференции. – Пенза: Изд-во Пензенского государственного педагогического университета, 2002. – Ч.1. – С. 125-127 (0,3 п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. Проблема передачи значения интертекстуальных единиц в художественной прозе [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Русский язык в кругу мировых языков и языковое планирование в XXI веке (традиции, инновации, перспективы): материалы международной конференции. – Иркутск: Изд-во Иркутского государственного лингвистического университета, 2002. – С. 150-155 (0,4 п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е.Семантика топонима в интертексте [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Вопросы теории текста, лингвостилистики и интертекстуальности: Вестник ИГЛУ. Сер. Лингвистика. – Иркутск: Изд-во Иркутского государственного лингвистического университета, 2002. – № 1. – С. 56-68 (0,8  п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. Магия письменного текста как мотив и языковые средства его реализации в прозе [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Язык. Сознание. Этнос. Культура: Вестник ИГЛУ. Сер. Психолингвистика. – Иркутск: Изд-во Иркутского государственного лингвистического университета, 2002. – № 5. – С. 47-58 (0,7  п. л.).
  • Литвиненко, Т.Е. Значение межкультурной компетенции при анализе художественного текста [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Современные проблемы взаимодействия языков и культур: материалы научно-практической конференции. – Благовещенск: Изд-во Амурского государственного университета, 2003. – С. 18-19 (0,1  п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. Формальная цитата как элемент авторской стратегии в тексте (календарь у Кортасара) [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Проблемы речевого воздействия и языковой аргументации: Вестник ИГЛУ. Сер. Лингвистика. – Иркутск: Изд-во Иркутского государственного лингвистического университета, 2003. –  №. 2.– С. 108–115 (0,5  п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. Способы передачи этнокультурной информации в художественном тексте [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Языковые и культурные контакты различных народов: сборник материалов Всероссийской научно-методической конференции. – Пенза: Изд-во Пензенского государственного педагогического университета, 2003. – С. 148-150 (0,2  п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. Этнокультурные истоки категориальной нестабильности животное/человек в латиноамериканском художественном тексте [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Концепт и культура: материалы международной научной конференции. – Кемерово: Изд-во Кемеровского государственного университета,  2003. – С. 143-151 (0,6 п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. Межкультурная компетенция и интертекст [Текст] / Т.Е. Литвиненко //  Полифония образования и англистика в мультикультурном мире: тезисы первой международной конференции Ассоциации англоведов и преподавателей английского языка. – М.: Изд-во Московского государственного лингвистического университета, 2003. – С. 143 (0,1  п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. Интертекстуальный потенциал имени собственного [Текст] / Т.Е. Литвиненко //  Интертекст в художественном и публицистическом дискурсе: сборник докладов международной научной конференции. – Магнитогорск:  Изд-во Магнитогорского государственного университета, 2003. – С. 467-472 (0,4  п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. Аллюзия в структуре текста [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Единицы системного и функционального анализа языковых единиц: материалы региональной научной конференции.– Белгород: Изд-во Белгородского государственного университета, 2003. – Ч. II. – С. 186-189 (0,3  п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. Категоризация возможной действительности  и ее текстовая репрезентация [Текст] / Т.Е. Литвиненко //Актуальные проблемы коммуникации и культуры: сборник научных трудов. – Пятигорск: Изд-во Пятигорского государственного лингвистического университета, 2004. – С. 88-94 (0,4  п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. Категория одушевленности/неодушевленности в интертекстуальном аспекте [Текст]/ Т.Е.Литвиненко// Вопросы теории текста, лингвостилистики и интертекстуальности: Вестник ИГЛУ. Сер. Лингвистика. – Иркутск: Изд-во Иркутского государственного лингвистического университета, 2004. – №. 2. – С. 87-101 (1,0  п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. Интертекстуальность:  проблема сущности и генезиса объекта [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Межкультурная коммуникация: современные тенденции и опыт: материалы Всероссийской научно-практической конференции. – Нижний Тагил: Изд-во Нижнетагильской государственной социально-педагогической академии, 2004. – Ч.3. Межкультурная коммуникация и современные лингвистические теории. – С. 19-23 (0,3 п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. Роль интертекстуальной информации в восприятии иноязычного произведения [Текст] / Т.Е. Литвиненко //Современные лингводидактические проблемы обучения иностранным языкам в школе и вузе: материалы межвузовской научно-практической конференции. – Уссурийск: Изд-во Уссурийского государственного педагогического института, 2004. – С. 29-31 (0,2 п. л.).
  •   Литвиненко, Т.Е. Цитата как текстообразующее средство [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Linguistics and Cross-Cultural Communication: Present, Past and Future: сборник научных статей по материалам международной научной конференции «Лингвистика и межкультурная коммуникация: история, современность, перспективы». – Хабаровск: Изд-во Хабаровского государственного педагогического университета, 2004. – С.119-123 (0,3  п. л.).
  •  Литвиненко, Т.Е. К вопросу о статусе единиц с формантом «– текст» в современной науке о тексте [Текст] / Т.Е. Литвиненко // Вопросы теории текста, лингвостилистики и интертекстуальности: Вестник ИГЛУ. Сер. Лингвистика. – Иркутск: Изд-во Иркутского государственного лингвистического университета, 2005. – №. 11. – С. 73-81 (0,6  п. л.).

        

 

 

 

 

 






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.