WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Ф.М. Достоевский и русская проза последней трети ХХ века

Автореферат докторской диссертации по филологии

 

На правах рукописи

УДК 82.0(091) (043.3)

 

 

СЕМЫКИНА  РОЗА  САН-ИКОВНА

 

 

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ

И РУССКАЯ ПРОЗА ПОСЛЕДНЕЙ ТРЕТИ ХХ ВЕКА

 

Специальность 10.01.01. – русская литература

 

 

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

 

 

 

 

Екатеринбург

2008


Работа выполнена на кафедре теории и истории русской литературы XX века

ГОУ ВПО «Барнаульский государственный педагогический университет»

 

Научный консультант:

доктор филологических наук, профессор

Гурий Константинович Щенников

Официальные

оппоненты:

доктор филологических наук, профессор  Игорь Леонидович Волгин

доктор филологических наук, профессор

Наталья Викторовна Пращерук

доктор филологических наук, профессор

Николай Романович Скалон

Ведущая организация:           

Институт русской литературы

(Пушкинский Дом) РАН

           

Защита состоится «___» февраля 2009 г. в __ часов на заседании диссертационного совета Д 212.286.03 по защите докторских и кандидатских диссертаций при ГОУ ВПО «Уральский государственный университет им. А. М. Горького» (620000, Екатеринбург, пр. Ленина, 51, комн. 248).

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке

ГОУ ВПО «Уральский государственный университет

им. A. M. Горького»

Автореферат разослан «     » ____________2008 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета,  

доктор филологических наук                            М. А. Литовская

Общая характеристика работы

К русской классической литературе ХІХ века сегодня от­ношение двойственное. С одной стороны, усиливается идущая от В. Роза­нова, В. Набокова и др. тенденция говорить о ее «врожденных пороках», «исчерпан­ности» и невозможности ее «органичеcкого продолжения» (В. Курицын). «Преодоление» этой литературы происходит через «игру», «пе­реписывание» (нередко банальное), полемику, создание различных сиквелов и т. д.

Другое осмысление русской классики связано с убеждением, что современная отечественная литература (во всей ее эстетической много­мерности, жанровой и стилистической пестроте) есть прежде всего слож­ный комплекс трансформаций основных художественных открытий именно литературы Х?Х века, и с пониманием, что данные трансформа­ции являются не «заменой», а «изменением традиционности», проявле­нием «традиционных форм в неожиданных положениях» (Д. С. Лихачев). И не «поход против кумиров», а стремление вступить в диалог с класси­кой определяет художественно-философскую ориентацию современной русской литературы.

Оба подхода в оценке русской классики констатируют взаимо­действие классических и модернистских систем как общую тенденцию литературного развития ХХ века.

Отсчет многих художественно-философских «эволюцион-ных маршрутов» в русской литературе, психологии, философии да и культуре в целом восходит, как известно, к творчеству Ф. М. До-стоевского – одного из самых «востребованных писателей мира»
(И. Виноградов).

По справедливому замечанию редактора сборника «Достоевский и ХХ век» Т. А. Касаткиной, «Достоевский пророс в жизни ХХ века, судьбах и творчестве писателей и поэтов, фило­софов и литературоведов … Достоевский понимается через ХХ век, но и ХХ век понимается через личность и творчество Достоевского». Однако научных работ, изучающих это «прорастание», немного, в отличие от имеющейся литературы о связях Ф. М. Достоевского с Х?Х веком и древ­ностью, созданной усилиями Л. П. Гроссмана, А. С. Долинина, В. Я. Кир­потина, Д. С. Лихачева, Л. М. Лотман, Г. М. Фридлендера, В. И. Куле­шова, П. А. Кускова, К. Н. Ломунова, С. С. Борщевского, Н. Ф. Будановой, В. А. Туниманова,             Р. Г. Назирова, Г. К. Щенникова, Е. В. Тюховой,  И. Л. Волгина,     В. Н. Захарова, А. Г. Гачевой и других ис­следо­вателей.

В работах Н. В. Живолуповой, К. Г. Исупова, Р. Я. Клей-ман, О. Г. Левашовой, Е. Г. Новиковой, Р. Н. Поддубной, Л. И. Са- раскиной, Ю. И. Сохрякова, К. А. Степаняна, В. А. Суханова,         В. А. Туниманова, Г. М. Фридлендера, Г. К. Щенникова,           О. Ю. Юрьевой и др. рассматрива­ется вопрос об отражениях художественно-философской мысли Ф. М. Досто­евского преиму-щественно в творчестве писателей начала ХХ века, в том числе и писателей-эмигрантов (М. А. Алданова, Л. Н. Андреева, А. Белого, М. А. Булгакова, А. М. Горького Е. И. Замя­тина, Л. М. Леонова, Д. С. Мережковского, В. В. Набокова, А. П. Платонова, А. М. Ре- мизова, Ф. К. Сологуба, А. И. Солженицына, Ю. В. Трифонова, И. С. Шмелева, В. М. Шукшина и др.). Данные тенден­ции четко обозна­чились и в упомянутом выше двухтомном сборнике «Достоевский и ХХ век», равно как и обозначился серьезный пробел – практически не изучены связи творчества Ф. М. Достоевского и писателей по­следней трети ХХ века. Поэтому настоящее исследование ставит задачу заполнить эту ла­куну.

Но актуальность работы видится нам и в другом. Традиционная методология работ по теме «классика и современность» сводится, как правило, к констатации «формального» сходства содержательных кон­цепций и поэтики (выраженных сюжетом, образностью, лексикой и т. д.) писателей.

Наш подход иной: для нас чрезвычайно важен вопрос о влиянии методаФ. М. Достоевского – «реализма в высшем смысле» – на развитие современной художественной методологии. Поэтому в сходстве отдель­ных частных явлений мы видим, прежде всего, развитие и трансформа­цию принципов творческого метода Ф. М. Достоевского в художествен­ных исканиях современных отечественных прозаиков, в различных тече­ниях современной русской литературы. Такой подход был немыслим прежде, когда метод
Ф. М. Достоевского объявлялся «реакционным», а его ми­ровоз-зренческие взгляды долгое время противопоставлялись реализму русских писателей ХІХ века. Огромная работа достоевсковедов с сере­дины 1950-х годов до конца 90-х велась в направлении все более точного, приближенного к мировидению самого писателя понимания главных осо­бенностей его метода, выросшего из недр русской словесности и вместе с тем по-новому утверждающего синтез мира и полифоническую структуру личности. Литературоведы все точнее и глубже осмысляли проблемы «универсализма» и «двоемирия» в творчестве Ф. М. Достоевского. Именно «универсализм», «синтетизм», «двоемирие» и «полифонизм», не буквально воспринятые, а по-новому увиденные и по-новому осмысленные, явились исход­ными творческими принципами новейших литературных течений второй половины ХХ века.

Критика констатирует чрезвычайную пестроту и раздроблен­ность современного литературного процесса, отсутствие четкой диффе­ренциации течений, размытость их границ. Более того, современная кри­тика считает неактуальным определение типологических разновидностей в сфере художественного метода писателя , ориентируя читателя и иссле­дователя на внимательное прочтение отдельных художественных шедев­ров, отмеченных неповторимым своеобразием, не укладывающихся ни в одну из имеющихся типологий: «И реализм, и натурализм, и концептуа­лизм, и постмодернизм, и другие “измы” рассыпались на писательские индивидуальности … частное возвысилось над общим, книги … стали важнее и интереснее тенденций … прошло … время творческих “школ”, “направлений”, “методов”» (С. Чупринин). Попытки изучать творчество писателя и систематизировать литературный процесс с точки зрения метода и на­правления нередко признаются не только нецелесообразными, но и иска­жающими картину развития современной литературы. Эта «антиметодологическая», антитипологическая тенденция, возникшая прежде всего из-за неприятия категории соцреализма и концепции пре­восходства реализма над романтизмом, в свое время оправданная, в наши дни едва ли способствует пониманию современного литературного про­цесса, так как сознательно игнорирует те общие закономерности, которые по-своему проявляются в разных литературных течениях. Лишь в свете изучения общих типологических черт и категорий можно по-настоящему осмыслить специфику отдельного произведения. Осмысление этих зако­номерностей через художественный метод
Ф. М. Достоевского дает возмож­ность увидеть целостность, единство внешне разнородного процесса и убедительнее прочертить силовые линии современного искусства слова (по крайней мере, в области прозы).

На наш взгляд, именно актуальное присутствие в современной литературе Ф. М. Достоевского и его метода, названного писателем «реа­лизмом в высшем смысле», позволяет особым образом типологизировать литературный процесс.

Таким образом,

Актуальность исследования определя­ется не только изучением мало освоенной сферы «присутствия»
Ф. М. Достоевского в литературе последней трети ХХ века, но и новым обоснованием необходимости «реабилитировать» исследование движения литературы в аспекте творческого метода, в плане его новых модифика­ций, а также преодолением обозначившегося в исследованиях последнего десятилетия недоверия к этой категории как «релевантной советской эпохе».

Проблема диалога классики и современности в литературе по­следней трети ХХ века ставится в работе в аспекте назревших, на наш взгляд, задач отечественного литературоведения.

Научная новизна исследования состоит в том, что в нем предлагается оригинальная концепция развития русской прозы последней трети ХХ века, в которой, наряду с признанными течениями (постмодер­низм и постреализм ), утверждается метафизический реализм как особое самостоятельное течение. Хотя историки современной литературы (В. Агеносов, Н. Кякшто, Н. Лейдерман,       М. Липовецкий, Г. Нефагина И. Скоропанова, С. Тимина, М. Черняк и др.) отмечали на­личие метафизических тенденций в постмодернизме и постреализме, тер­мин этот до сих пор не вводился у нас в типологическую классификацию направлений современной русской литературы.

Новизна реферируемой работы видится нам и в том, что в каче­стве наиболее яркого и последовательного представителя метафизиче­ского реализма рассматривается Ю. В. Мамлеев – писатель до сих пор мало исследованный отечественным литературоведением, хотя и получивший мировое признание и вызывающий живой читательский интерес явле­нием каждой свой книги. Важно и то, что Мамлеев считает себя наслед­ником «реализма в высшем смысле» Ф. М. Достоевского. Новизна исследования состоит также в современном методологическом подходе, сочетающем типологическую обобщенность, выявление типологического сходства в художественных явлениях разного порядка, разработку концепции взаи­модействия реального и ирреального (сверхреального) на «разных эта­жах» литературы с избирательным и целостным анализом конкретных произведений, а именно: поэмы «Москва – Петушки» Вен. Ерофеева, ро­мана «Андеграунд, или Герой нашего времени» В. Маканина, цикла рас­сказов «Черное зеркало»
Ю. Мамлеева. Исследовательская стратегия реферируемой работы строится на сочетании предельной обобщенности, т.е. вы­явлении параллелей и традиций в самих основах мировидения писателей, с тщательным анализом неповторимого формотворчества каждого из трех авторов.

Объектом изучения является творчество Ф. М. Достоевского и крупнейших представителей основных течений русской прозы последней трети ХХ века (постмодернизма, постреализма, метафизического реа­лизма): Вен. В. Ерофеева,  В. С. Маканина,
Ю. В. Мамлеева.

Предмет исследования – влияние творчества Ф. М. Достоев­ского на литературный процесс в России последней трети ХХ века.

Цель диссертационного исследования – раскрыть новаторство основных течений русской прозы последней трети ХХ века в контексте художественных открытий Ф. М. Достоевского.

В соответствии с поставленной целью в диссертации решается ряд задач:

– выяснить роль Ф. М. Достоевского в современном литератур­ном процессе как трансдискурсивного автора;

– исследовать феномен сознания, определяющегося («живу­щего») во взаимодействии интерсубъективных форм: диалога – дискурса – трансдискурса;

– выявить общие принципы исследования мира и человека в творчестве писателей разных литературных направлений (постмодер­низма, постреализма, метафизического реализма), сближающие их с творчеством Ф. М. Достоевского;

– определить, как и насколько востребован «реализм в высшем смысле» Ф. М. Достоевского литературой последней трети ХХ века, что необходимо для понимания общих тенденций развития современного литературного процесса;

– выявить сходство и различие важнейших принципов художе­ственного мышления, прежде всего в синтезе реального и ирреального, Ф. М. Достоевского, Вен. Ерофеева, В. Маканина,
Ю. Мамлеева;

– раскрыть сущность, специфику, генезис метафизического реа­лизма Ю. Мамлеева; рассмотреть философские и собственно художест­венные тексты Ю. Мамлеева как «гибридный дискурс», а метафилософ­ский трактат «Судьба Бытия» – как «семантическое ядро» художествен­ного творчества писателя;

– проследить, как благодаря интертекстуальной «жизни» мотива (метафизической константы текста) создается в произведении эффект эстетической и метафизической многоплановости бытия, несводимого к рационалистически однозначным интерпретациям;

– рассмотреть сюжетные перипетии и коллизии в цикле Ю. Мамлеева «Конец века», отражающие текст Ф. М. Достоевского, выде­лить ряд типологически сходных метафизических мотивов;

– исследовать специфический характер двойственности героев Ф. М. Достоевского и Вен. Ерофеева через диалог дискурсов сознаний, жан­ровую «матрицу» и поведенческую парадигму;

– установить общее и различное в социально-философских и этических основаниях подпольного нигилизма героев Ф. М. Достоевского и В. Маканина.

 Методологическая основа. Исследование выполнено в русле ком­паративистского подхода и опирается на принципы историко-функ­ционального метода (изучение восприятия произведения в разные эпохи и с разных точек зрения), интертекстуального и структурно-типологиче­ского методов, позволивших показать особенности трансдискурсивного диалога Ф. М. Достоевского и писателей последней трети ХХ века (Вен. Ерофеева, В. Маканина,
Ю. Мамлеева). Важным методологическим приемом является сопоставление «концептуальных персонажей» (Ж. Де­лез), конституирующих художественные миры Ф. М. Достоевского, Вен. Ерофеева, В. Маканина и Ю. Мамлеева. В выявлении парадигматических «тождеств» и «различий» художественных миров названных писателей мы придерживаемся принципа единства историко-культурного и экзи­стенциального подходов.

Теоретическая база исследования. Основными теоретико-мето­дологическимиориентирамипослужили труды М. М. Бахтина, Р. Барта, М. Бубера, Б. М. Гаспарова, И. П. Смирнова, Ю. Кристевой, Ю. М. Лот­мана, М. К. Мамардашвили, А. М. Пятигорского, М. Хайдеггера, М. Фуко; работы русских религиозных мыслителей, показавших метафизи­ческий характер мышления Ф. М. Достоевского: Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, Вяч. Иванова,
И. И. Лапшина, Н. О. Лосского, В. В. Ро­занова, Л. Шестова,
С. Л. Франка и др.; исследования достоевсковедов, посвя­щенные поэтике Ф. М. Достоевского, в которых особенности худо­жест­венного мышления писателя рассматриваются во взаимосвязи с соз­дан­ной им новой художественно-метафизической моделью:
Н. Ф. Буда­новой, В. Е. Ветловской, И. И. Виноградова, Р. Бэлнепа, И. Л. Волгина, И. А. Есаулова, В. Н. Захарова, К. Г. Исупова,
Т. А. Касаткиной, А. Е. Кунильского,  Р. Лаута, К. В. Мочульского, Р. Г. Назирова, Д. Мартинсен, Е. Г. Новиковой, Г. С. Поме­ранца,
С. Г. Семеновой, А. П. Скафтымова, К. А. Степаняна, Б. Н. Тарасова, Б. Н. Тихомирова, В. Н. Топорова, В. А. Туниманова,
Г. М. Фрид­лендера, Г. К. Щенникова и др.; концепции современного литературного про­цесса, представленные в работах
Н. Б. Ивановой, Н. Л. Лейдермана, М. Н. Липовец­кого, А. С. Нем-зера, Ю. Минералова, Г. Л. Нефагиной, И. С. Скоропановой,
С. И. Тиминой, С. Чупринина, М. А. Черняк, М. Н. Эпштейна и др. Осо­бенно важ­ное значение для нашей работы имеет концепция диалогиче­ской онтоло­гии М. М. Бахтина и теория трансдискурсивного автора М. Фуко.

Основным материалом исследования стали новеллы, фелье­тоны, статьи Ф. М. Достоевского из «Дневника писателя»: «Столетняя», «Бобок», «Сон смешного человека», «Мужик Марей», «Спиритизм. Нечто о чертях. Чрезвычайная хитрость чертей, если это только черти», «Дон Карлос и сэр Уаткин. Опять признаки “начала конца”», «Слово об отчете ученой комиссии о спиритических явлениях»); повесть «Записки из под­полья», романы «Преступление и наказание», «Идиот», «Подросток», «Братья Карамазовы». В центре нашего внимания находятся произведения наиболее репрезента­тивных представителей трех господствующих течений русской литера­туры последней трети ХХ века (постмодернизма, постреализма и метафизи­ческого реализма): поэма «Москва – Петушки» Вен. Ерофеева, роман «Ан­деграунд, или Герой нашего времени» В. Маканина, романы Ю. Мам­леева «Шатуны», «Мир и хохот», цикл рассказов «Конец века», метафи­лософский трактат «Судьба Бытия» и публицистика, вошедшая в книгу Ю. Мамлеева «Россия Вечная».

Основные положения, выносимые на защиту:

1. Ф. М. Достоевский – творец особой дискурсивной практики, моделирующей мир во взаимопроникновении быта и бытия, социального и экзистенциального, реального и трансцендентного, – создал в своей мо­дели двоемирия художественно-методологи-ческую парадигму, которой следуют многие современные писатели. Этот феномен дает основание характеризовать Ф. М. Достоевского как трансдискурсивного автора.

2. Исследование любого литературного феномена в аспекте ху­дожественного метода позволяет выявить общие типологические законо­мерности литературного процесса, увидеть в динамике его составляющих общее движение духовной культуры. Актуальное присутствие в совре­менной литературе Ф. М. Достоевского и его метода, названного писателем «реализмом в высшем смысле», позволяет особым образом типологизи­ровать литературный процесс.

3. Открытый Ф. М. Достоевским «подпольный» тип – «главный человек в русском мире» – предстает сегодня в качестве архетипа. Писа­тель создал «матрицу» особого метафизического мира – подполья, в ла­биринтах которого «встречаются» герои-антигерои произведений русской литературы ХХ–ХХІ вв.

4. Основные структурные принципы постреализма – сочетание детерминизма с поиском иррациональных связей, взаимопроникновение типического и архетипического как структурная основа образа, приводя­щая к сочетанию социальности и психологизма с исследованием родового и метафизического слоёв человеческой натуры – восходят к Ф. М. Достоев­скому.

5. Истоки метафизического реализма Ю. Мамлеева – в «реализме в высшем смысле» Ф. М. Достоевского, изображающего не видимые про­цессы и явления исторической действительности, а скрытые, тайные, тво­рящиеся в глубинных недрах мира и челове-ка, прозревающего сквозь ре­альное более реальное, постигающего высшие реальности «в символах низшего мира» (С. Булгаков).

6. Сущность философско-художественного («гибридного») дис­курса Ю. Мамлеева заключается в том, что доминирующее положение в его художественных произведениях занимает философская проблематика. Впервые предпринятая попытка рассмотрения художест­венного творчества Ю. Мамлеева через основные философские положе­ния трактата «Судьба Бытия» позволяет осмыслить метод метафизиче­ского реализма Ю. Мамлеева во всей его сложности и оригинальности. Основной принцип метафизического реализма Ю. Мамлеева – расширение и углубление «действительного» мира вклю­чением метафизических реалий, открывающих во внутреннем простран­стве человека множество бездн. Общая «метафизическая ситуация» про­изведений Достоевского и Мамлеева – человек, стремящийся к постиже­нию внутреннего духовного космоса – проявляется в целом ряде типоло­гически сходных мотивов.

7. Практика постмодернизма, разрушающего «диктатуру»    моно­логизма и утверждающего множественность истин, отразившего эписте­мологическую неуверенность современного человека и кризисное созна­ние, соотносимы с полифонической эстетикой
Ф. М. Достоевского, что осо­бенно ярко проявилось в поэме
Вен. Ерофеева «Москва – Петушки».

8. В романе В. Маканина «Андеграунд, или Герой нашего вре­мени» открываются новые смыслы и локусы подполья: андеграунду твор­ческой интеллигенции противостоит «инквизиторское» подполье (КГБ и «психушка»). С другой стороны, андеграунд соприкасается с массовым «подземельем» («общагой»). Герои-антигерои данных локусов соотно­симы с архетипом подпольного парадоксалиста. Связь реализма В. Мака­нина с реализмом
Ф. М. Достоевского проявляется в близости отдельных сцен и сюжетных перипетий, в использовании приема двойников и, главное,   в признании русской классики (и прежде всего Ф. М. Достоевского) пер­вейшей нравственной опорой современного писателя.

Теоретическая и практическая значимость работы заключа­ется в том, что она является одним из первых опытов подведения итогов развития современного литературного процесса, выявления закономер­ного, типологического и художественно перспективного в том, что мно­гим до сих пор представляется пестрым, туманным, неоформившимся. Результаты исследования, на наш взгляд, восстанавливают в правах изу­чение литературы с точки зрения метода – изучения, несколько вытес­ненного у нас в последнее десятилетие исключительной сосредоточенно­стью литературоведов на проблемах жанра и стиля. Впервые проанализи­рован феномен метафизического реализма Ю. Мамлеева как явление эс­тетически ценное, знаковое и органически вписывающееся в текущий литературный процесс.

Научно-исследовательская перспектива диссертации заключается в том, что многие затронутые в ней проблемы могут стать предметом от­дельных научных работ, так как проблема рецепции Ф. М. Достоевского как трансдискурсивного автора в современной русской литературе неисчер­паема. Разработанные в диссертации методологические принципы рас­смотрения явлений трансдискурсивности могут быть использованы в изуче­нии других подобных фактов в русской, зарубежной литературе и куль­туре. Материалы диссертации могут найти применение в работах по изуче­нию литературного процесса и творчества отдельных авторов, в исследо­ваниях по истории русской литературы ХХ века.

Рекомендации по использованию результатов диссертацион­ного исследования. Основные положения, материалы и результаты ра­боты могут быть использованы в лекционных курсах, спецкурсах и спец­семинарах по истории русской литературы Х?Х,  ХХ веков, в работах по исследованию взаимосвязей современного литературного процесса и оте­чественной литературной классики Х?Х столетия.

            Апробация работы. Основные положения диссертации были из­ложены в докладах на международных конференциях: «Достоевский и современность» (Старая Русса, Дом-музей
Ф. М. Достоевского, 2005, 2006, 2008), «Достоевский и мировая культура» (Санкт-Петербург, Лите­ратурно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского, 2005 ? 2008), «Русская словесность в мировом культурном контексте» (?? Международный конгресс. Москва, 2004), «Русская сло­весность в мировом культурном контексте.
К 500-летию рода Достоев­ских» (Международный симпозиум. Москва, 2006), «Культура и текст» (Барнаул, БГПУ, 1997?
2008 гг.), «Воспитание читателя: теоретический и методический аспекты» (Барнаул, 2007), «Теоретические и методические проблемы русской филологии на современном этапе (Семей, СГПИ, 2007); на всероссийских конферен­циях: «Дергачевские чтения. Русская литература: национальное развитие и региональные особенности» (Екатеринбург, УрГу им. А. М. Горького, 2004, 2006); «Актуальные проблемы филологического образования. Наука – вуз – школа» (Екатеринбург, 2002). Основное содержание и итоги исследования отражены в монографиях: «О “соприкосновении ми­рам иным”: Ф. Достоевский и Ю. Мамлеев» (Екатеринбург – Барнаул, 2007) [Рец.: Бойко, М. Судьба потустороннего. Метафизический реализм на операционном столе // НГ EX LIBRIS – № 20 – 5.03.2008 ; Решетников, К. С «Идиотом» в душе. Книги Юрия Мамлеева и о нем // Газета. – № 37. – 29.02.2008. ; Завгородняя, Н. Рецензия на книгу Р.С.-И. Семыкиной «О “соприкосновении мирам иным”: Ф. Достоевский и Ю. Мамлеев» // Филология и человек. – Барнаул, 2008. – № 3. – С. 220–221], «В матрице подполья: Ф. Достоевский – Вен. Ерофеев – В. Мака­нин» (М., 2008); в статьях, опубликованных в изданиях, рекомендованных ВАК Минобрнауки: журнале «Искусство и образование» (Москва, 2008. № 3), Известиях Уральского го­сударственного университета (Екатеринбург, 2004. № 33; 2008. № 59), Вестнике Ленин­градского государственного университета им. А. С. Пушкина (Санкт-Петербург, 2008. № 1), Вестнике НГУ (Новосибирск, Новос. гос. ун-т, 2008.       Т. 7. Вып. 2), Ползуновском вестнике (Барнаул, АлтГТУ, 2005. Вып. 3), Мир науки, культуры, образования (Горно-Алтайск, 2008. № 4),  в журнале «Октябрь» (2007. №3) и других работах (общее количество публикаций по теме диссертационного исследования – 39).

Структура диссертации. Исследование состоит из Введения, четырех глав, каждая из которых включает в себя несколько разделов, Заключения и Библиографического списка.

Основное содержание работы

Во Введении определяется методология исследования, обосновываются его актуальность и научная новизна, формулируются цели и задачи. Здесь же показана специфичность диалога Ф. М. Достоев­ского как трансдискурсивного автора с писателями последней трети ХХ века – Вен. Ерофеевым, В. Маканиным,           Ю. Мамлеевым.

М. Фуко в работе «Что такое автор?» так определяет трансди­скурсивного автора: «В сфере дискурса можно быть автором более, чем просто книги, – можно быть автором теории, парадигмы или дисциплины, в которой смогут, в свою очередь, найти место» другие авторы и книги. Создавая «правила формирования других текстов», трансдискурсивные авторы «сделали возможным не только некоторый ряд аналогий, но также и некоторое число различий … создали возможность чего-то иного, не­жели их дискурс, и, тем не менее, чего-то неотделимого от того, что они основали» (М. Фуко).

Ф. М. Достоевский присутствует в современном мире именно как автор трансдискурсивный, открывший в литературе и культуре опре­деленную традицию дискурсивных практик. В созданной писателем дискурсивной парадигме «нашли место» книги разных современных писателей, стремившихся в своих художественных практиках «собственные режимы мысли (ее логику, типы дискурса и пафос) идентифицировать «через Достоевского», а точнее – через манеру его письма и природу сознания героя, как бы удостоверяя новую правду в преднайденной писателем голосовой партитуре» (К. Исупов). Самые разные современные литературные явления – произведения В. Пьецуха («Новая московская философия»), Л. Цыпина («Лето в Бадене»), А. Мелентьевой («Девушки Достоевского»), Б. Акунина («Ф. М.»), Ф. Михайлова («Идиот») и т. д. – своеобразные «медитации по поводу Достоевского».

Главной особенностью дискурса Достоевского, по-разному опре­деляемого (как реализм «символический» – С. Н. Булгаков, «онтологиче­ский», «мистический» – Вяч. Иванов, «психологический» – Г. М. Фридлендер, «социально-психологический» – Ф. И. Евнин, К. И. Тюнькин, «философско-экзистенциальный» –
И. И. Виноградов, «христианский» – В. Н. Захаров, «евангельский» – Ю. П. Иваск, «духов­ный» – М. М. Дунаев, А. М. Любомудров), является отражение особого способа бытия – двоемирия, представляющего собой взаимосвязь, взаи­модействие, взаимопроникновение быта и бытия, социального и экзи­стенциального. Речь идет не просто о нравственном бытии, а о бытии, которое в конечном счете определяется отношением человека к Богу. К. А. Степанян в известной своей монографии «”Сознать и сказать”: “реа­лизм в высшем смысле” как художественный метод Достоевского» пишет о романах Достоевского: «Здесь весь наш мир воссоздан и показан в его полном объеме – как мир, определяющим центром и источником сущест­вования которого является Бог; Священное Писание и Священное Преда­ние есть основа человеческой истории, совершающееся на Небесах и на земле происходит в едином смысловом и временном пространстве, ду­ховные сущности всех уровней зримо присутствуют в жизни и судьбах людей – иными словами, реальность видна читателю во всей своей мета­физической глубине. И человек изображен в его подлинном бытии – как образ и подобие Божии, образ Христов» . Так К. А. Степанян определяет художественный метод Ф. М. Достоевского, названный самим писателем «реализмом в высшем смысле».

На наш взгляд, здесь заложена и формула трансдискурсивности Достоевского, которая определяет влияние писателя на литературу ХХ века. В крупнейших произведениях мировой литературы ХХ века мы на­блюдаем проявление этого двоемирия, взаимопроникновение реального и трансцендентного, социального и экзистенциального.

Взаимопрониковение это специфически представлено в постмо­дернизме как диалог с хаосом (концепция Н. Лейдермана и М. Липовецкого) – обезумевшим миром, как предельная критика совет­ской действительности, общего духовного опьянения. «Опьянение» и есть проявление духовного хаоса, выразившегося в лозун­гах-симулякрах, предмете иронии Венички, героя поэмы Вен. Ерофеева «Москва – Петушки», в душе которого живет вечная вера в Бога.

В постреализме двоемирие проявляется как взаимопроникнове­ние двух миров: это быт, пронизанный экзистенциальными, бытийными устремлениями. У В. Маканина в романе «Андеграунд, или Герой нашего времени» двоемирие проявляется в нескольких планах. На первом плане – это смена и взаимозамена героев истеблишмента и андеграунда: вторые частично и временно заменяют первых, а затем вновь отходят на неза­метные роли. Но эта смена выявляет главную антитезу бытового и бы­тийного – противоречие между теми, кто живет ради успеха и благополу­чия, и теми, кто протестует против разного рода симуляции ценностей, дорожит высшими ценностями жизни, ищут смысла бытия.

И, наконец, третий тип двоемирия представлен в метафизическом реализме у Ю. Мамлеева: с одной стороны, жалкая, скудная жизнь обы­денных, приземленных, грубых, малоразвитых людей, а с другой – свой­ственная этим же людям неутолимая и необъяснимая жажда иной реаль­ности – трансцендентной жизни.

Все это – разные проявления двоемирия. Но именно там, где мы встречаемся с двоемирием, взаимодействием реального и скрытого, и происходят важные художественные открытия.

В диссертации рассматриваются произведения крупнейших представителей трех основных направлений русской литературы послед­ней трети ХХ века: Вен. Ерофеева («Москва – Петушки», 1988), В. Мака­нина («Андеграунд, или Герой нашего времени», 1998), Ю. Мамлеева (цикл рассказов «Конец века», 1999), исследующих феномен сознания современного человека, существенные перемены в структуре этого соз­нания. Главные персонажи названных авторов – личности исключитель­ные, как и герои
Ф. М. Достоевского, тоже «повиднее обыкновенных», с осо­бым мировидением, но в этом мировидении преломились некие общие процессы, происходившие в мышлении и самосознании людей перелом­ной эпохи. Веничка Ерофеев (поэма «Москва – Петушки») в своих рассу­ждениях и своей судьбе отразил деконструкцию всей системы ценностей социалистического общества, обнажив тем самым изъяны советской мен­тальности. В романе В. Маканина «Андеграунд, или Герой нашего вре­мени» специальным предметом художественного исследования стало другое важное социально-психологическое явление – «подсознание» об­щества, социальный андеграунд. В рассказах Ю. Мамлеева проявились скрытые – темные и светлые – сферы души человека, его внутренние – метафизические – бездны, а также приглушенные прежде метафизические порывы к вечности, другим реальностям, духовному космосу.

В наши задачи входит выявление общности смысловых полей ав­торов, принадлежащих разным историческим эпохам и литературным течениям: Ф. М. Достоевского, Вен. Ерофеева, В. Ма-канина и Ю. Мамлеева. В центре нашего внимания один из сквозных для русской литературы концептов – метафизическое подполье. «Вечные типы» подполья («кон­цептуальные персонажи»), описанные названными художниками, будут рассмотрены в «диалогическом испытании» по принципу «тождества не­тождественного» – в зеркале диалогического взаимодействия их созна­ний.

Открытый Достоевским подпольный герой, муки сознания и са­мосознания которого стали отражением русского духовного кризиса, предстает сегодня в качестве архетипа. Писатель создал метафизическую матрицу особого мира – подполья, в лабиринтах которого «встречаются» герои-антигерои произведений русской литературы ХХ–ХХІ веков. Ве­ничка («Москва – Петушки»), Петрович («Андеграунд»), Вася Куролесов («Бегун»), Андрей Артемьев («Дорога в бездну»), Семен Ильич («Черное зеркало»), как и подпольные герои Достоевского (парадоксалист и Рас­кольников, Иван Карамазов и Ипполит Терентьев), – знаковые герои вре­мени, они не только могут и должны «существовать в нашем обществе, взяв в соображение те обстоятельства, при которых вообще складывалось наше общество» (5; 99) , но и, «сохраняя свои исходные положения, пере­живать динамическую трансформацию, эволюционировать вместе с ок­ружающим их миром» (Ю. М. Лотман).

Произведения Ф. М. Достоевского, в которых писатель «впервые вывел настоящего человека русского большинства» (16; 329), переживают «динамическую трансформацию» и являются «идеологическими этю­дами» (Р. Назиров) к произведениям отечественной литературы послед­ней трети ХХ века, продолжающих историю подпольных героев-антиге­роев. Особенно важные вехи в этой истории – поэма Вен. Ерофеева «Мо­сква – Петушки», роман В. Маканина «Андеграунд, или Герой нашего времени», цикл рассказов Ю. Мамлеева «Конец века».

В первой главе «“Реализм в высшем смысле”
Ф. М. Достоев­ского и основные течения русской прозы последней трети ХХ века»
обнаружены без­условные «точки схождения» метода Достоевского с постмодернизмом, постреализмом и метафизическим реализмом. Многие идеи Достоевского получили преломление в теориях и художественных практиках предста­вителей данных течений.

В трансдискурсивном диалоговом пространстве Достоевский и постмодернисты «сцепляются», во-первых, единой исходной позицией ? действительность иррациональна; во-вторых, общей проблематикой: че­ловеческой свободы/несвободы; героя/антигероя; хотения/воли, до­бра/зла, кризисного сознания, нравственного идеала и т. д.; в-третьих, особой оптикой видения мира как хаоса.

Ф. М. Достоевский профетически предупреждает о грядущей катаст­рофе обезбоженного мира, фатальном итоге идеологической цивилиза­ции, постмодернисты осмысляют мир как текст, «генерируя новые смыслы», в ситуации тотального тупика этой цивилизации. Антитотали­тарная, антиавторитарная, полилогическая установка также роднит по­стмодернистов с классиком.

В контексте Ф. М. Достоевского читается и формула постреализма: по­иск смысла человеческого существования внутри экзистенциального хаоса. Но не через компромисс или игру с хаосом (как в постмодернизме), а в траги­ческом для человека и, вместе с тем, отвечающем его духовным потребностям вечном противоборстве с «драконами хаоса» ? со всем, что «расплющило, раздавило … сознание, вбив его в плоскость ограниченных возможно­стей» (Ф. М. Достоевский).

В рамках реалистического опыта Достоевского постреализм ху­дожественно осмысляет экзистенциальный поединок – в вечной неразре­шимости и незавершенности – человека с хаосом жизни. Таков этот по­единок в романе В. Маканина «Андеграунд, или Герой нашего времени».

Метафизический реализм Ю. Мамлеева оформлялся прежде всего в традициях «реализма в высшем смысле» Ф. М. Достоевского. Пи­сателя называют «современным Достоевским». Эта метафора возникла не без основания: имя великого предшественника часто встречается на страницах произведений Ю. Мамлеева. В его сочинениях легко оты­скать многочисленные реминисценции, формулы из произведений Досто­евского. Но важны не лексические совпадения (хотя любопытны и они) – важен метод использования сюжетных ходов, коллизий и особенно моти­вов как важнейших форм выражения авторского сознания у Достоевского и Мамлеева.

Соотнесение произведений Ю. Мамлеева с творчеством
Ф. М. Достоевского, «величайшего русского метафизика» (по определению Н. Бердяева), позволяет, на наш взгляд, определить истоки и составные на­чала метода метафизического реализма, вызывающего сегодня далеко не однозначные оценки.

Таким образом, в «реализме в высшем смысле» Ф. М. Достоев­ского зачиналась «литература других измерений»: творчество ярких представителей современных течений Вен. Ерофеева (постмодернизм), В. Маканина (постреализм) и Ю. Мамлеева (метафизический реализм). Это писатели, без сомнения, вышедшие из «школы Достоевского».

Во второй главе «Дискурс сознания в “Записках из подполья» Ф. М. Достоевского и “Москве – Петушках” Вен. Ерофеева» рассмот­рены диалог, дискурс и трансдискурс как формы жизни сознания.

Впервые применительно к художественному тексту осмыслен феномен трансдискурса. Есть дискурсы, которые «лежат в основе некото­рого числа новых актов речи, их подхватывающих, трансформирующих или о них говорящих» (М. Фуко). Дискурсы подобного типа позволяют строить бесконечно новые дискурсы, а характерные для них знаки и фи­гуры выступают в качестве особых «преконструктов» по отношению к текстам, располагающимся внутри большого дискурсивного простран­ства. Это не заимствование, а семантическая трансформация. Важные характеристики трансдискурса – его принципиальная открытость, ра­зомкнутость и связь с после-дискурсами. В данных характеристиках со­держится энергия всевозможных трансформаций, смысловых конверген­ций, взаимодействий, диалога с другими дискурсами.

«Записки из подполья» и «Москва – Петушки» рассмотрены в трансдискурсивном диалоговом пространстве как синтетические, поли­жанровые структуры, в которых проступают общие для обоих произведе­ний черты романа самосознания, записок и исповеди.

В центре романа самосознания стоит сознающий себя и мир ге­рой, который «только в самосознании и живет» (А. Пятигорский). Осо­бым элементом поэтики такого романа является страдание, которое «фи­гурирует и как метафора субъективного сознания автора и героя» (А. Пя­тигорский). Подпольный и Веничка – герои самоосознающие и глубоко страдающие от усиленного самосознания. Но Подпольный, в отличие от Венички, видит в страдании особую страсть: «человек иногда ужасно лю­бит страдание, до страсти … Страдание … единственная причина созна­ния» (5; 119), потому что «слишком осознавать … настоящая, полная бо­лезнь всякое сознание болезнь» (5; 101, 102). Веничка тоже «болен ду­шой».

Подпольный и Веничка – страдающие нигилисты – «одиноки и несчастны», «одиноки и непоняты», «безнадежно одиноки» в мире, где произошла страшная «логическая путаница», разрушилась система цен­ностных координат: «нет ничего святого». Но абсурдность мира понима­ется героями по-разному и «возвращают билет» они тоже по разным при­чинам. Это герои-идеологи: онтологически «редуцировавшись» от мира и оказавшись в метафизическом пространстве подполья, они «вынаши­вают» идею, оправдывающую их «в-себе-и-для-себя-бытие».

Сквозная идея анализируемых произведений – идея свободной личности. Центральная коллизия – вечная «борьба сознания»: стремление оградиться от мира и в то же время сокровенное желание приобщиться к «другим» – организует дискурс сознания, его эволюцию и сюжетику.

В «Записках из подполья» и «Москве – Петушках» события да­ются в ретроспекции (это еще одна жанровая черта романа самосозна­ния), так как для самосознающего героя необходимо временное внутрен­нее дистанцирование и от мира, и от самого себя, чтобы «сама память преобразилась, устремляясь из отдельности в целостность» (М. Бубер).

В жанре записок, к которому обращаются Ф. М. Достоевский и Вен. Еро­феев, фиксируется состояние сознания. В эстетику этого жанра, помимо прочих смыслов, заложены смыслы деструктивные: лихорадочность, хао­тичность, сбивчивость, спонтанность, «некрасивость» стиля. И классик ХІХ столетия, и писатель последней трети ХХ века отразили в своих «за­писках» кризисное сознание, эпистемологическую неуверенность чело­века в мире, в котором утратились критерии красоты, добра, истины. «За­писки» вобрали в себя деструктивные характеристики эпохи.

Тексты самосознания отличаются и предельной исповедально­стью. «Записки из подполья» и «Москва – Петушки» строятся как испо­ведальный монолог, но монолог диалогизированный. Это болезненный, напряженный, искренний разговор героев с воображаемыми «другими». Наличие адресата (одного или нескольких) является конститутивным признаком исповеди. Герои «слышат», задают вопросы, отвечают на пре­дугаданные реплики или возражения «других», полемизируют с ними.

Главная мысль, рожденная «сознанием вслух» (М. Мамардашвили), сводится к анти­номичному утверждению, что человек в этом мире и свободен (как субъ­ект непознаваемого сверхчувственного мира), и не свободен (как суще­ство в мире явлений). В этом смысле весьма интересными нам представ­ляются концепты, оформленные у Ф. М. Достоевского и Вен. Ерофеева в диалектику антино­мий и дешифрующие данное утверждение. Так, в «Записках из подполья» появляются, по крайней мере, три пары антиномичных кон­цепта: каменная стена (закон) и свободное хотение; ретортный человек и «непосредственный человек»; всемство и одиночество; сознание-бо­лезнь и сознательная инерция.

У Ерофеева диалектика свободы и необходимости структуриро­вана следующими (рифмующимися с концептами Достоевского по прин­ципу «тождества нетождественного») парами антиномичных концептов: Кремль, Кремлевская стена (стена-кладбище) и Петушки (Рай); человек нормы, деятель и принц- аналитик; энтузиазм и всеобщее малодушие; трезвая публика и пьяный человек (Вечный Веничка).

Два концепта, существующие каждый в своем тексте, образуют тождественно-антиномичную пару: зубная боль Подпольного  – во­площение стихийных сил природы («вся законность природы»), икота Венички – знак рациональных естественных законов, довлеющих над че­ловеком, но она же выше всякого закона. «Неисследимость» икоты явля­ется, с одной стороны, символом непознаваемости, загадочности и неупо­рядоченности человека и мира; с другой – символом неизбежной силы закона и произвола, от которых зависит человек. «Человек не располагает свободой воли» – весь сюжет «Москвы – Петушков» сведен к этой мысли: желание Венички не исполняется – он не попадает в Петушки.

Ф. Достоевский доказывает, что неприятие Подпольным мира – логическая ошибка атеистического сознания. Для автора «Москвы – Пе­тушков» неприятие обезбоженного мира, общества, основанного на «ра­зумной необходимости», оправдано. И выход, который видится писате­лям, – в вере, в первую очередь, вере в Бога. Поэтому Веничка воскре­шает в себе Бога, а Подпольный понимает, что его установка на мысль, а не на дух дискредитирована жизнью (практикой). Раздвоение Венички, таким образом, иного, чем у Подпольного, толка: в нем нет свойственных Под­польному метаний, нет вечной трагедии религиозного сознания: выбора «между бытием в Боге и бегством от Бога» (Н. Бердяев). И в этом смысле Веничка по­следователен и целен. Веничка, «познавший мир» и удалившийся от него в подполье-одиночество, оставаясь наедине с собственным «я», способен к высшей форме диалога – диалогу с Богом. Только будучи одиноким, человек ищет и находит Бога (Веничка) или ищет и не находит его (Под­польный).

В главе рассмотрена поведенческая парадигма Подпольного и Венички: тоска, юродство и опьянение. Это герои, тоскующие «потребно­стью высшей мысли». Веничка, обнаружив страшный недуг в духовном облике окружающих его людей, жалуется на «смертную тоску где-то не­подалеку от сердца», на то, что тоскует его душа.

Подпольный и Веничка – герои-юродивые. Но юродство скорее их разводит, чем сближает. Так, юродство Подпольного – не более чем жест, шутовское кривляние («язык высунет», «кукиш покажет»). Но за кривлянием и вывертами скрываются трагическое возмущение героя своей отверженностью, отчаяние, надрыв страдания, кризис духа и «веч­ного стояния на пороге смерти заживо» (К. Исупов).

Вен. Ерофеев в концепции духовного юродства следует другой традиции Ф. М. Достоевского – изображению добровольных юродивых Мышкина, Алеши Карамазова, в духовном облике которых сочетается Добро и Красота, просматривается комплекс «положительно прекрасного человека». Это метафизическое юродство – особая форма духовного бунта против мира, погрязшего в грехе.

Черты «священного безумия» юродивого проступают у Венички в состоянии опьянения. Опьянение Венички – то же подполье, способ духовного отрешения от всего мира, ухода из мира несовершенства и греха, перехода в трансцендентное состояние, прорыва к сверхбытию.

«Слой» сознания Подпольного, рождающего дискурс неверия, – тоже состояние «опьянения». Подпольный опьянен ядом неверия и три­хиной нигилизма – он не верит в Бога, в людей, в самого себя, – и этот тотальный деструктивизм приведет его к метафизическому самоубийству. «Духовное опьянение» Подпольного тоже вписывается в формулу диа­лектического похмелья. Но это похмелье «на кого как действует»: Под­польный «смеется в глаза» миру, его окружающему, а Веничка «плачет на груди» этого мира.

Вера Венички и не-верие Подпольного напрямую связаны с их способностью и неспособностью любить. Для Ф. М. Достоевского и Вен. Ерофеева любовь – непременное условие гармонического сосуществования с ми­ром. «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (Иоанн 1, 4: 16). Подпольный человек «не в состоянии любить». В сердце Венички живет любовь к Петушкам (прообраз «золотого века»), к той, «которая в Петушках», к младенцу, к «другим». Мечта Подпольного об идеаль­ном мироустройстве рождает в его сознании образ «хрустального дворца» как прообраза идеального мироустройства, который при ближайшем рас­смотрении оказывается «курятником», «всемством», потому что «идеал … еще далеко не выработался» (28–2; 251).

Однако идеал не выработался и в сознании Венички, в чем убеждает нас автор: Петушки – страна-утопия, революцион­ный переворот в Петушках носит фарсовый характер.

Так в «коммуникативном пространстве» Достоевского – Еро­феева, в дискурсах не-веры (Подпольного) и Веры (Венички) рождается энергия Духа как высшей силы, способной управлять миром в движении к Гармонии.

В третьей главе «Новый подпольный человек в романе В. Ма­канина “Андеграунд, или Герой нашего времени”» анализируется дру­гое подполье. «Агэшник» Петрович тоже заставляет вспомнить Подполь­ного: оба поставили себя в оппозицию к существующим социальным и идеологическим нормам – к образу жизни и стереотипам мышления своих современников, в том числе, и к обнадеживающим концепциям прогресса (Подпольный – к просветительской идеологии, Петрович – к российской демократии). Оба полагают высшей человеческой ценностью свободную волю, личностное самоутверждение, стремление сберечь, сохранить свое «я» и ради этого «я» готовы на любые жертвы, даже на то, чтобы, по словам Подпольного, «в ином случае себе худого пожелать, а не выгод­ного» (5; 110), чтобы отказаться от благоденствия, богатства и покоя ради «самовольного хотения». Разумеется, понятия «подполье» – «андеграунд» имеют у писателей разный смысл. У Достоевского подполье – изнанка души человеческой, обратная сторона сознания, потаенные желания, в которых герой стыдится признаться самому себе. А подпольная идеоло­гия заключается в том, что эти иррациональные «почесывания» «парадок­салист» выдает за неотъемлемое свойство, квинтэссенцию человеческой натуры, определяющую бесперспективную судьбу человека, обреченного на вечные страдания. У Маканина андеграунд – это социальная группа, товарищество творческой интеллигенции – писателей, художников, пытавшихся в своих произведениях выразить оппозицию общественному строю (сущест­вующему «истеблишменту») и оттого оказавшихся под запретом, непубликуемых, не имеющих права на выставки, «невыездных», гонимых, пре­следуемых, нередко сурово наказываемых. Вместе с тем, идеи этой ин­теллигенции и создаваемые ею образы – не просто личные фантазии, а то, что подспудно ощущалось, смутно осознавалось многими людьми, поэтому андеграунд – весьма зна­чимая психо-идеологическая социальная «прослойка», и адепты «совет­ского подполья» вправе заявить, что андеграунд – это «подсознание об­щества».

Современные исследователи, исходя из метафорического пони­мания термина «андеграунд», подчас толкуют его весьма широко: «Анде­граунд – образ жизни, тип сознания, способ бытия творческого человека, беспокойное, бродильное, революционное начало, “бесы”, образ мыслей поколения или всей нации» , – пишет М. Абашева. Далее, расширяя это определение, исследовательница относит к андеграунду всю литературу, поколение, культуру, уходящую ныне «под землю», оттесняемую уже иной генерацией. При таком толковании «агэшником» оказывается любой писатель, чье творчество уходит в прошлое. Между тем, у В. Маканина «агэшники», которых топтал брежневский режим, категория конкретно-историческая.

 «Агэшник» в романе Маканина – крупная фигура экзистенци­ального нигилиста, отвергающего все традиционные «истеблишмент­ские» ценности. Петрович в своем нигилизме близок к страдающим ниги­листам Подпольному и Веничке. Однако у негативизма па­радоксалиста и Петровича разная психологическая основа. Подпольный хочет «расплеваться с обществом» за свою несложившуюся жизнь, несостоявшуюся карьеру – он по натуре своей «мелкий человеко­ненавистник». Сопротивление Петровича – это мощное духовное напря­жение человека, не желающего, как и Веничка, жить под гнетом дискре­дитирующего строя, человека, всеми силами оберегающего свою лич­ность, свой свободный дух. Подпольный находит свою свободу в созна­тельной инерции, Веничка – во всеобщем малодушии, Петрович – в очень похожей «скорлупе» – неучастии.

Петрович противопоставляет прежним и новым «товарищам» и «господам», сумевшим приспособиться к общественному строю, свою постоянную неприспосабливаемость, свое принципиальное бескорыстие. Он гордится тем, что его не меняют времена, потому что он «сам себя делает». Главный фактор, побуждающий его остаться в андеграунде, – не явления общественного быта, не слабость российской демократии, не бедность и одичание масс и
т. п., а его собственная воля. Первичным знаком такой позиции персонажа, такой «постановки героя» в реалисти­ческом романе является его второе название «Герой нашего времени», дублирующее «имя» классического сочинения М. Ю. Лермонтова и вы­зывающее ассоциации с Печориным. Эти ассоциации провоцирует и эпи­граф к роману Маканина, отсылающий к тому же сочинению: «Герой… портрет не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии.
М. Лермонтов». Связь между индивидуализмом Печорина и нравственной позицией Подпольного была замечена самим Ф. М. Достоевским и нашла отражение в «Записках из подпо­лья» в виде полемически-пародийных реминисценций из «Героя нашего времени». Печорину близки активные и волевые идеологи Ф. М. Достоевского – Раскольников, Ставрогин (в особенности), Иван Карамазов. Типологиче­ское родство их было впервые определено
Л. П. Гроссманом: «сверхчеловек-неудачник – это любопытнейшее национально-знамена­тельнейшее явление русской литературы, это излюбленный духовный тип Достоевского и самая устойчивая психологическая модель в его портрет­ной галерее, идет по прямой линии от Печорина» .

К герою «Андеграунда» это типовое определение «сверхчело­века-неудачника» очень подходит. Как характер он совсем не похож на подпольного героя Достоевского с его неспособностью четко осознать, понять самого себя, с его потенциальными склонностями стать и фанати­ком зла, и конформистом, готовым приспособиться к другим, если будет удовлетворено его мелкое самолюбие. Петрович ближе к активному, бес­компромиссному, целеустремленному Раскольникову и, подобно Рас­кольникову, испытывается преступлением. Сравнение Петровича с Рас­кольниковым позволяет, на наш взгляд, лучше понять специфическую психологию «агэшника» как феномен культуры. Петрович близок Рас­кольникову и тем, что он разработал оригинальную жизненную филосо­фию – философию «удара», права на преступление.
В принципе эта фило­софия не агрессивна, не опасна и означает напряжение и прорыв паутины обволакивающих человека чужих рутинных «режимных мыслей», духов­ное пробуждение, прозрение и свободу от всех догм. Это напоминает фи­лософию Ивана Карамазова: жить по принципу «все позволено», т.е. не­зависимо от обветшалых традиций, от «несостоятельной» веры.

А на деле, в повседневной житейской практике, философия «удара» оборачивается примитивным «рукосуйством» (как удар в челюсть мили­ционеру в отделении) и убийством: подкрепленный этой философией Петрович убивает двух человек. Разумеется, Петрович помнит о заповеди «Не убий», но, в отличие от Раскольникова, воспринимает ее как соци­альную заповедь (даже табу), а не религиозную. В сознании Раскольни­кова сталкиваются два подхода к нравственной максиме. Он помнит, что с точки зрения социальной это требование лишь для слабых, обыкновен­ных людей, не имеющих никакого внутреннего права или разрешения на убийство. Сильные же люди давно от этой заповеди отказались. В ответ на отчаянный упрек сестры: «Но ведь ты кровь пролил! – Которую все проливают, – подхватил он чуть не в исступлении» (6; 400). Вину свою он сознает лишь тогда, когда судит об убийстве с религиозной точки зрения (при объяснении с Соней). Ф. М. Достоевский всем своим творчеством убеж­дает в том, что истинно моральной может быть лишь религиозная пози­ция. А Петрович эту точку зрения начисто отметает. По его глубокому убеж­дению, современный человек давно не руководствуется словом Божьим, и он (Петрович) в этом отношении – как все. В аспекте социальном он рас­суждает по-другому, чем Раскольников. Он тоже полагает, что в совре­менном обществе право на убийство – привилегия немногих. Но эти не­многие – не одаренные благодетели человечества, а те, кто узурпировал власть: «убийство было и есть всецело в их компетенции. Они (государ­ство, власть, КГБ) могли уничтожать миллионами. Ты убивать не смог и не смел. Они могли и убивали. Они рассуждали – надо или не надо. А для тебя убийство даже не было грехом, греховным делом – это было просто не твое, сука, дело» (С. 156) . Стало быть, и в убийствах своих он видит тот же необходимый для самостояния «удар», взрываю­щий прежние запреты. Эти убийства для него – знаки, отмечающие правду нового времени: наступила пора «целить в лбешник». Поэтому он совсем не мучается после первого убийства: «Сожалеть да, но не каяться … Убийство на той скамейке … меня не тяготило» (С. 157, 162). Но после второго убийства в Петровиче наконец пробудилась совесть. Его все больше угнетает, обессиливает мысль, «что, убив человека, ты не только в нем, ты в себе рушишь» (С. 254). Примечательно, что новое отношение к Петровичу «соседей», вытесняющих его из общаги, Петрович склонен объяснять тем, что «эта нынешняя и всеобщая … перемена … вспыхнув­шая нелюбовь инстинктивно связана у людей как раз с тем, что я сам со­бой выпал из их общинного гнезда. Сказать проще – я опасен, чинил са­мосуд, зарезал человека, оставил детей без отца» (С. 250–251). Словом, Петрович начинает, наконец, чувствовать то же, что испытал Раскольников после убийства старухи-процентщицы – свою разобщенность с людьми, свою отрезанность («как ножницами»!) от «компании человеческой». И он уже не смог, как прежде, после убийства кавказца, исключить из сюжета дальнейшей жизни свои человеческие переживания: «Забыть. Не знать. Не помнить» (С. 142), как в свое время продиктовал он самому себе и сумел уйти от всякой ответственности, заставив свою совесть уснуть: «Спи, подружка, спи крепко» (С. 143). Но теперь она не засыпала и мучительно требовала облегчения – не раскаянием, а признанием. Удивительно в этом аспекте совпадение с психологическим анализом преступной совести у автора «Преступления и наказания». Раскольников не мог вынести внутреннего наказания, не признавшись в убийстве Соне, не явившись с повинной в поли­цию. Но и совершив все это, он вовсе не раскаивался в преступлении. Однако и Петровича терзает невозможность рассказать другому о своем преступлении (не встречает он человека, который мог бы выслушать его исповедь с сочувствием) – оттого он захвачен психическим приступом и оказался в психушке. Петрович не раз потом думает о том, что если бы ему удалось выговориться (пусть даже перед ничего не понимающей ин­фантильной Натой), не было бы этого срыва, не было бы психушки.

Роман «Андеграунд, или Герой нашего времени» струк­турно схож с произведениями Достоевского: он также двупланов, обра­щен одновременно к быту и бытию – сквозь житейские бытовые отноше­ния проступают некие экзистенциальные явления и законы. Но бытовой план здесь совсем иной, чем у Достоевского, для которого быт – это по преимуществу социально-психологические взаимоотношения людей: их антипатии, вражда, зависимости, связи, привязанности, страсти. Приметы материального быта даны у него отдельными штрихами, емкими деталями. У Маканина быт акцентировано материален, наполнен вещами – одеждой, мебелью, интерьером комнат, – свидетельствующими либо о бедности, скудности жизни рядового «общажника», либо об удобствах квартир состоятельных людей, которые сторожит Петрович. Этот колорит притягателен: изысканная мебель, роскошные люстры, книжные шкафы с дорогими книгами и альбомами радуют глаз, вызывают восхищение. Уют богатых квартир – вроде бы эмблема желанного гармонического мироустройства, но для Петровича это чужой быт, а чтобы его обрести, ему пришлось бы отказаться от главного духовно-душевного уюта – от постоянно оберегаемой им внутренней самостоятельности. Уютный быт и бытийное самоутверждение героя предстают в «Андеграунде» как антитеза.

Социальный быт общежития – это модель всего современного социума, всего мира. «Общага» воспринимается Петровичем тоже как андеграунд – как подполье социума, противостоящее интеллигентскому подполью духа. «Общага» в романе Маканина – место, зримо представ­ляющее все уродства социально быта, являющееся своего рода прикро­венной антиутопией социализма.

Но два подполья не только противостоят, но и соприкасаются. Безработные, а подчас и бездомные «агэшники» ищут в «общаге» вре­менный приют, их интеллигентская богема легко сближается с общежит­ской гульбой. Художников как эстетов влекут квартиры бывших комму­налок, вечный быт «бедных людей». Но для настоящего писателя Петро­вича это не просто быт ? это бытие людей. Он здесь, как подпольный па­радоксалист Ф. М. Достоевского, восходит от «колорита» дна к главным, не меняющимся законам человеческой природы. Поэтому он не просто при­кровенный карикатурист или ироник – он вдумчивый созерцатель, иссле­дователь и «модельер» изображаемого мира. «Общага», какой мы видим ее в романе «Андеграунд, или Герой нашего времени», в значительной сте­пени и плод творческого воображения Петровича. И в этом воображае­мом мире он чувствует себя Хозяином, Демиургом, искусно, крепко «ле­пящим» характер за характером.

Но блуждания в лабиринтах андеграунда приводят Петровича в страшную «гиперреальность» ? психиатрическую больницу, в которой его хотят сломить, превратить в безвольное существо.

Таким образом, андеграунд духовный – племя отказавшихся ос­вящать советский строй интеллигентов, родственных внутренним эмиг­рантам, диссидентам, отступникам – соотносится с подпольем социаль­ным («общагой») и подпольем власти ? следователей КГБ, врачей-психи­атров («психушкой»). Андеграунды соприкасаются, контактируют не только в историческом разрезе, но и в структуре существующего обще­ства.

 Как и Ф. М. Достоевский, В. Маканин использует прием параллельных сцен и типов (двойников), которые обнажают в главном герое то, что по­началу могло показаться недосказанным, «двоящимся», «мерцающим».

Двойники Петровича всегда представляют собой другие вари­анты его судьбы, несостоявшиеся возможности его биографии. Первым и главным двойником является родной брат Петровича Веня. В отличие от Петровича, у него есть имя, причем не простое, а имя-символ, отсылаю­щее к Вечному Веничке – самой культовой фигуре русского андеграунда. Это человек редкой одаренности и смелости, оказавшийся «не столько в ловушке чьего-то доноса, сколько в ловушке своего собственного превос­ходства над людьми», в ловушке своего «я».

Сюжет, связанный с братом, возникает как контрапункт по отно­шению к сюжетной линии Петровича, как другая, самостоятельная ин­трига, но «которая кажется откопированной на первой», обе они «создают игру двух противостоящих зеркал, посылающих друг другу одно и то же изображение» (Е. М. Vogue). Это раздвоение – один из «законов ком­позиции» (Л. П. Гроссман ) Ф. М. Достоевского, «тонкий художественный прием, заимствованный у мастеров музыки: главная драма пробуждает вдали эхо; этот мелодический рисунок воспроизводит в оркестре голоса хора, раздающиеся на сцене» (Е. М. Vogue). Историю брата Петрович воспринимает как возможный, нравственно пережитый им, вариант его собственной жизни.

Но история преуспевающего в последнее время писателя Зыкова – тоже возможный вариант жизни Петровича. Зыков относится к разряду бывших «агэшников», обласканных нынешней властью. Это серьезный двойник и антипод Петровича одновременно: он тоже талантлив.

Отношения Петровича с писателями Смоликовым и Зыковым, с одной стороны, и бизнесменами Дуловым и Ловянниковым – с другой, уточняют позицию протагониста романа как Героя времени. При встрече со Смоликовым – одним из перелицованных секретарей перелицованного Союза писателей – определяется литературный статус Петровича. Смоли­ков мелок и ничтожен, бездарен и продажен, успех его мимолетен, по­этому, несмотря на свою литературную известность и соответствующий имидж, он втайне завидует настоящей силе «агэшника». Он карикатурен, как карикатурен у Достоевского Лебезятников, поклоняющийся модному нигилизму.

У Ф. М. Достоевского двойники выполняют более разнообразные функции. Так, двойники Раскольникова («овеществленные проекции его души» – П. Вайль, А. Генис) – Лужин и Свидригайлов – доводят до край­ности его идеи. Двойник Ивана Карамазова Смердяков – воплощение всего гадкого, низкого, что накопилось в душе мыслителя. Двойник Вер­силова – проявление необузданности его нрава. Двойник Голядкина – выражение «иных» стремлений его души.

В главе сопоставлены также «самоизвольные мученицы» Ф. М. Досто­евского и В. Маканина. Женщины в романе «Андеграунд, или Герой нашего времени», которых Петрович относит к категории жалких и падших, со­всем не похожи на женщин в произведениях Ф. М. Достоевского – «гордых язычниц» (вроде На­стасьи Филипповны или Катерины Ивановны Мармеладовой) или «гре­ховных христианок» (Сони Мармеладовой, Грушеньки). Они духовно сла­бее мужчин – героев андеграунда: озабоченные проблемами сего дня, они не способны выйти к бытию, к проблемам экзистенции.

 В жалости, которую испытывает Петрович к своим женщинам, есть нечто родственное всепрощающему состраданию Мышкина Наста­сье Филипповне и Алеши Карамазова психическим изломам Лизы Хохла­ковой, на которой он хочет жениться. Но как только героини перестают быть жалкими, любовь Петровича к ним мгновенно пропадает.

В сюжете отношений Петровича с Лесей Дмитриевной обнару­живается очень важный и для творчества Ф. М. Достоевского мотив доброволь­ного самоунижения женщины (ярко проявившийся в поведении Нелли Смит, Катерины Ивановны Верховцевой, Настасьи Филипповны), созна­тельного усиления обиды, наслаждения обидой. Но данные ассоциации позволяют увидеть прежде всего глубокое различие в характере внешне похожих переживаний у героинь Достоевского и Маканина, различие в их судьбах, а также в типах духовной культуры: самоунижение Леси Дмит­риевны выглядит как жажда покаяния, в нем нет ничего трагического. Все сказанное об отношениях героя Маканина с женщинами свидетельст­вует и о специфическом характере быта в романе «Андеграунд, или Герой нашего времени» (и в других, написанных после этого романа, произве­дениях В. Маканина).

 Петрович, как и Подпольный, мало верит в Бога. Причем мало­верие Петровича «извинительнее» атеизма Подпольного, ведь герой Ма­канина большую часть жизни прожил в эпоху массового безверия, офи­циально узаконенного атеизма. Поэтому даже в дни особых бедствий, бездомных мытарств в холодную осень, когда его «попросту потянуло (сквозняками и голодом) к теплу московских церквушек», он не испытал духовного просветления. Однако чрезвычайно важно то, что Петрович не поддался Антихристову соблазну, не принял квазирелигию социализма за истинную веру, а верящих в социализм было немало среди литературной интеллигенции, причем часть этой квазиверующей интеллигенции с на­ступлением либеральных перемен объявилась в роли рьяных христиан. О глубинной христианской религиозности Петровича свидетельствует его идеал личности, близкий провозглашаемому Достоевским (а идеальное воплощение такой личности Достоевский видел в Христе). Отказ Петро­вича от публикаций, его принципиальное пребывание в андеграунде мо­тивировано прежде всего высокой этической нормой – личным бескоры­стием. Этот принцип сближает его с христианством, а авторитет большой литературы все-таки ведет его к потребности сказать нечто важное лю­дям. Литература оказывается дорогой к «другому», причем не только к единомышленнику-интеллектуалу вроде Михаила или Вик. Викича, но и к человеку массы, к недавнему «совку», который прежде лишь раздражал Петровича.

Еще после первого убийства Петрович утверждал, что сам он от­ветственен лишь перед собой – не перед Богом. Но после второго убий­ства он приходит к заключению, что его собственная самость, его пишу­щее «я» – это Божий дар: «Бог много дал мне в те минуты отказа (когда в новых условиях он отказался печататься – Р. С.). Он дал мне остаться» (С. 374). Петрович сознает, что в его попытке «попробовать жить без слова» (т. е. без писательской публикации), в сущности, проявилась верность изначальному Слову – Слову Божьей истины. Этот вывод Петрович сде­лает позднее, когда уже чудом спасется из психиатрической больницы. Спасение его действительно представлено как «чудо», как вмешательство Божье. Но в глубинном сюжете (спасения безбожника, сближающем все же «Андеграунд» с историей Раскольникова) оно детерминировано не иначе, как «искрой Божьей», вспыхнувшей в душе Петровича. «Искра» эта – способность сострадать другому. Петровича спасла главная христи­анская заповедь: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф., 23:39). При виде санитаров, тащивших за седые волосы старика Судари­кова, он пережил болевой шок и, не выдержав, набросился на них. Изби­тый Петрович оказался в другой больнице, а оттуда, после сращения кос­тей, и был выписан как вполне здоровый.

Стало быть, христианское чувство сострадания живет в Петро­виче (как и в Веничке) изначально, как «генетическая информация». Ге­рой и признается в этом на первых же страницах книги – правда, полагая источником этого чувства в себе не Новый Завет, а русскую классиче­скую литературу – единственную авторитетную для него духовную ин­станцию.

Четвертая глава «В диалоге мотивов: Ф. М. Достоевский и Ю. В. Мамлеев» начинается с рассмотрения проблемы соотношения литера­туры и метафизики. Для Ю. Мамлеева литературный текст – Текст Бытия – нередко бывает глубже в метафизическом отношении, чем текст собст­венно философский (или, по крайней мере, равноценен ему), а образ – глубже и «выше» идеи (ибо он более многопланов, более парадоксален, чем просто мысль), и именно образ может лучше всего выразить таинст­венный метафизический подтекст. Но вопрос даже не в этом, а в том, что литература и метафизика являются творчеством «интуитивным и мисти­ческим», возникающим в чистом мире духа и не подчиняющимся терми­нам объективной реальности. И речь идет не просто о пересечении или слиянии «в общем проблемном поле» литературы и метафизики, а о вы­явлении у них единосущностного свойства, «родового качества». «Выс­ший градус» литературы и метафизики определяется их принадлежно­стью к духовному творчеству и метафизической рефлексией, основанной на Интуиции и Сверхсознании.

Однако истинный смысл взаимоотношений метафизики и лите­ратуры видится в другом. М. Хайдеггер, вынесший «приговор» классиче­ской метафизике, утверждает, что «в свете своего раннего начала метафи­зика … пришла к концу. Конец может длиться дольше, чем вся преды­дущая история метафизики» . Если преодоление метафизики в хайдегге­ровском понимании – это «пре-дание метафизики ее истине», то литера­тура как попытка осмыслить то бытийное озарение, в свете которого ме­тафизика только и могла вести свое истолкование мира, – не только «ме­сто проявления», но и одна из форм преодоления метафизики.

Необходимость исследования философского и художественного модусов творчества Ю. Мамлеева в их сцеплении и взаимопроникнове­нии диктуется особой природой его «гибридного дискурса» (или «худо­жественно-нехудожественнного текста» ?
И. Скоропанова).

 Сочинения Ю. Мамлеева насыщены цитированием, погружены в широчайший культурный контекст. В цикле рассказов «Конец века» об­наруживаются следы разных веков и литературных традиций. Явственна, например, связь с традицией античной мениппеи («Свадьба», «Крутые встречи») и с традицией карнавально-смехового гротеска, с карнавальной идеей близости пира и смерти («Свадьба»). Исследование «жизни» мотива в интертексте открывает возможность определения и сравнения фабульных вариантов и инвариантов мотивов в текстах Ф. М. Достоевского и
Ю. В. Мамлеева, что, в свою очередь, способствует описанию их неявных смы­словых (метафизических) уровней.

В цикле «Конец века» можно типологически классифицировать сюжетные перипетии и коллизии, отражающие текст
Ф. М. Достоевского, выде­лить ряд типологически сходных мотивов.

1. Фантастические превращения, метаморфозы, совершающиеся с людьми (мистическое озарение и преображение человека) – своеобразные реплики на характерную для Ф. М. Достоевского и сквозную для русской клас­сики вообще идею духовного возрождения человека.

2. Мотив детства. В произведениях Ф. М. Достоевского и Ю. Мамлеева дети – «великие метафизики» – обладают удивительной способностью  к  сверхчувственному  мировосприятию,  к  пониманию  тайны  трансцендентного  бытия.

3. Жизнь после смерти, оживление покойников, возвращение их к живым людям – многократно откликнувшаяся в рассказах Ю. Мамлеева си­туация из новеллы «Бобок».

4. Метафизические путешествия – трансформация сюжета Ф. М. Досто­евского о «духовном скитальчестве» русского человека.

5. Встречи с метафизическими существами, ведающими, подобно старцам Ф. М. Достоевского, правду о запредельном, с «вестниками миров иных».

6. Испытание веры.

7. Духовное экспериментаторство (опыты над собой с целью по­нять свою природу).

 Отметим и повторяющиеся образы-коды Ф. М. Достоевского, взятые Мамлеевым на «вооружение»: образы Бездны, живого кладбища, «вели­ких старичков», мудрствующих младенцев и подростков, в особенности воспринимаемый как символ России образ «худенькой девочки» со взглядом, выражающим бесконечную лю­бовь к людям. Рассказы цикла «Конец века» («Удалой», «Вечерние думы», «Случай  в  могиле», «Простой  человек», «Черное  зеркало» и др.) рассмотрены в диссертации как деконструктивные парафразы на очерково-беллетристические  сюжеты «Дневника писателя».

В диссертации отмечена дна из важных точек соприкосновения текстов Ф. М. Достоевского и Ю. Мамлеева – концепция детства. Феномен детства осмыслен писателями в русле христианской культуры, в рамках которой разрабатывалась кон­цепция априорной духовной одаренности и метафизиче­ской мощи детства. У Мамлеева погруженность в тайну трансцендентного – особое свойство детей. Они, несмотря на кажущуюся примитивность и простоту, способны чувствовать, слышать, воспринимать голоса иного бытия. В изображении таких детей, являющихся «выявленной мыслью Божьей … единственной бесспорной безгрешностью» (Н. Бердяев), проявляется, на наш взгляд, переосмысленная традиция        Ф. М. Достоевского. Известно, что Достоевский изображает необыкновенных детей, носителей мировой скорби, вроде Нелли Смит, рано задумавшихся детей (Неточка Незванова, Илюшечка Снегирев), пораженных неблагообразием своих отцов, философствующих подростков (Коля Крясоткин). У Мамлеева необычные дети подобны умудренным тяжким опытом «метафизическим старичкам»: незадолго до всякого опыта чувствуют скрытую от других высшую правду. Особую функцию в произведениях писателей играют образы хрупких вещих метафизических девочек.    

Герои Ф. М. Достоевского и Ю. Мамлеева никогда не забывают о смерти («жизнь абсолютно связана со смертью» – Мамлеев): смерть есть неотъ­емлемая часть жизни, составляющая с жизнью органическое единство, из жизни вытекающая и жизнь пересекающая. Поэтому метамотив смерти как радикальной метафизической метаморфозы человека, как качественно иного состояния жизне-смерти, после-жизни – один из глав­ных в метатекстах Ф. М. Достоевского и Ю. Мамлеева. Кладбище – особое архети­пическое пространство жизни человеческой, сакральный участок земли, которая, по словам Достоевского, все для русского народа. Писатель, как известно, дает два варианта посмертного кладбищенского существования – в рассказах «Бобок» и «Сон смешного человека».

Самым странным и загадочным произведением о жизнесмерти на кладбище является рассказ «Бобок» об оживших в могилах мертвецах, которые затеяли циничный разговор, «услышанный» подвыпившим и задремавшим репортером. В достоевсковедении установилась традиция трактовки этого рассказа как сатирической аллегории, в которой ставится мучительная для Достоевского проблема бессмертия человека.

Последняя фраза героя рассказа «Бобок»: «Заключаю невольно, что все-таки у них должна быть какая-то тайна, неизвестная смертному и которую они тщательно скрывают от всякого смертного» (21; 53), – вполне мо­жет служить метафизическим прологом ко всему творчеству Ю. Мам­леева. Герои Мамлеева как бы продолжают «исследование» тайны, к ко­торой прикоснулся персонаж новеллы «Бобок», чтобы «составить поня­тие» о внезапно открывшемся им «мире» и, может быть, найти нечто «утешительное».

Автор цикла «Конец века» наследует не только проблематику «Бобка», но и жанровые традиции мениппеи и карнавализованной лите­ратуры. Особенно наглядно эти традиции проявились в рассказе «Свадьба», сюжет которого буквально повторяет историю репортера в новелле «Бобок»: «Ходил развлекаться, попал на похороны» (21; 43). Не­которые герои Мамлеева изначально, с раннего детства, испытывают чув­ство священной привязанности к родным могилам. Таков подросток в рассказе «Люди могил», ищущий могилу матери, на которой он надеется получить не только утешение, но и обрести смыслсвоего бытия. Таков Андрюшечка Куренков, желающий лечь в могилу рядом с покойницей-матерью. Эти люди инстинктивно сознают, что с могилами родных их связывают более важные, поистине живые нити, нежели с окружающими их грубыми и примитивными людьми. От могил они надеются получить жизненные силы, ответы на мучительные вопросы бытия.

У Достоевского с посещением Алешей Карамазовым по возвра­щении в родной город могилы родной матери связан мотив благодатно­сти соприкосновения с Матерью-сырой землей. Весьма символичен эпи­зод в главе «Канна Галилейская», когда Алеша по завету старца целует землю и «обливает» ее слезами: он воспринимается как ритуал очищения-обновления землей. Не случайно и Дмитрий Карамазов в «Исповеди го­рячего сердца» цитирует отрывок из баллады Шиллера «Элевзинский праздник» о возможности обновления человека через соприкосновение с Матерью-сырой землей.

Наоборот, трагически непоправимо отпадение от Матери-сырой земли, показанное в судьбе Раскольникова и особенно Ставрогина.

Другая, весьма оптимистичная, картина послежизненного суще­ствования дается в рассказе «Сон смешного человека». Во-первых, в рас­сказе происходит чудо: героя, решившего уйти из жизни, спасает девочка. Детская духовная одаренность и святость, вдруг открывшаяся «смешному человеку» как Дар, как Богоданность, «очищает» его сознание от мрака рассудочного помутнения и направляет его мысли «в другую сторону». И герой, – это во-вторых, – оказывается на удивительной планете, очень похожей на планету Земля и населенной такими же существами, как и земные люди. Но есть существенное отличие: на этой планете царят гар­мония и благодать, добро и любовь. А смерть люди этой планеты встре­чают с радостью, потому что счастливы осознанием того, что Там их ждет еще более совершенное и вечное бытие.

Варианты осмысления жизни-после-смерти у Ю. Мамлеева тоже тяготеют к двум полюсам. С одной стороны, в мире персонажей Мам­леева существует весьма характерное для людей бездумное, рационально-равнодушное и вместе с тем успокоительное неверие в бессмертие («по­тому что если нет идеи бесконечного, то смерти нечего бояться») и, как разновидность его, либо плоско-материалистическое представление о смерти (смерть лишь превращение одной формы материи в другую), либо примитивно-прагматическое отношение к своей кончине (как умереть легче, быстрее, без мук физических и нравственных ­– см. рассказ «Жу-жу-жу»). С другой стороны, автора чрезвычайно интересует сознание людей, глубочайшим образом привязанных к бытию и к идее бессмертия, жаждущих понять законы вечной жизни и задающихся вопросами, на которые разум не в состоянии ответить, более того, уже здесь, на земле, пытающихся приобщиться к сверхреальному, стать существами нового мира. Тип этого мироощущения тоже представлен у Мамлеева в разных вариантах.

Значительная группа героев Мамлеева переживает экзистенци­альное страдание от тоски по невозможности приобщиться к сверхреаль­ности уже на земле. Для Мамлеева такая тоска – специфика сознания именно русского человека, отмеченная еще Достоевским. Это вечная ре­лигиозно-метафизическая неутоленность, желание выйти за пределы воз­можного и мыслимого, «просочиться», «соскользнуть» в Бездну. Но при этом вечен страх смерти.

 У Мамлеева влечение к загадкам трансцендентного – общее свойство всех людей, от философов-теоретиков до практиков-интелли­гентов. Но встречаются и весьма простые, казалось бы, примитивные персонажи, которые изначально, по природе своей, способны чувство­вать, слышать, воспринимать голоса иного бытия (Вася Куролесов, Костя Пугаев и т. д.). Среди восприимчивых к инобытию, прозревающих тайну трансцендентного бытия, оказываются у Мамлеева и дети, почти мла­денцы. Особую функцию играют образы хрупких вещих девочек в рас­сказах «Люди могил», «Простой человек», «Дикая история» – это очень важные, знаковые фигуры создаваемой писателем новой метафизики.

Таким образом, «достоевская» тема жизни после смерти приоб­ретает у Мамлеева иной характер. Для Достоевского кладбище – метафи­зическая воронка-ловушка естественной почвы, профетическое предупреждение об угрозе выпадения из мира вертикальной суетности в мир гори­зонтальный. Поскольку писатель дает два варианта жизни после смерти, закономерно возникает вопрос: как же все-таки достичь в «новой жизни» «совершенного бытия», Вечной Гармонии? Если перевести этот вопрос из сферы социально-психологической в сферу метафизическую, то ответ на этот вопрос дает один из «метафизических путешественников»
Ю. Мам­леева Андрей, герой рассказа «Дорога в бездну»: «Высшее “Я” … и есть … не подверженное смерти “Я”, все остальные твои “я” … его тени, даже антитени … Их надо … “устранить” … путем истинного знания и реали­зации этого скрытого “Я”». У героев Достоевского представление о мире ином связаны с христианской традицией. У персонажей Мамлеева эти представления многовариантны: в них слышны отголоски древних ин­дуистских текстов, индийских мифов и новейших философских систем.

Таким образом, самый сложный мотив в худо­жественном космосе Ф. М. Достоевского и Ю. Мамлеева связан с ситуацией про­рыва в трансцендентное, вечное через прах земной. Кладбищенская «щель» для героев Достоевского и Мамлеева – еще одна возможность Сопричастности к Вечному, «живого беспрерывного единения с Целым». Однако Совершенное Инобытие достигается (или не достигается), про­живается (или не проживается) ими по-разному. Это Инобытие и пока­зано у писателей по-разному: у Достоевского оно обнаруживается в снах, кошмарах, грезах и фантазиях, а у Мамлеева вестники «другой реально­сти» врываются в повседневную жизнь героев, изменяя их «человеческую алхимию».

В произведениях Ю. Мамлеева, в частности, в рассказах цикла «Черное зеркало», особую роль играют многочисленные утопические и антиутопические сюжеты космических путешествий и знакомства с жи­телями Неведомых ареалов. Сюжетные вариации этих путешествий также представляют собой своеобразные отклики на мотивы русских классиков, прежде всего Ф. М. Достоевского. Герои рассказов «Бездна», «Бегун», «Люди могил», «Дорога в бездну», «О чудесном» ассоциируются с пер­сонажами новеллы «Сон смешного человека», с рассуждениями на кос­мическую тему в разговоре черта с Иваном Карамазовым.

 В соответствии с литературной традицией в образе Васи Куроле­сова (рассказ «Бегун») представлен вариант «мудрого безумца» (как, на­пример, Поприщин в «Записках сумасшедшего» Гоголя): одержимый ма­ниакальным психозом, Вася не только не теряет способности делать ост­рые и меткие наблюдения – он также склонен к анализу и оценке увиден­ного. Болезнь Васи – не художественная условность, как у Достоевского, не только «средство показа крайних, скрытых сторон человеческой души, трагедии бытия, исканий метафизически неизвестного» (Ю. Мамлеев), а одна из форм восприятия современным «средним человеком» (обывате­лем) традиционных утопий и религиозных мифов. Есть, на наш взгляд, здесь и отклик на утопию «золотого века», изображенного Достоевским в «Сне смешного человека». В новелле Достоевского дети прекрасной звезды, на которую попал «смешной человек», «жили в таком же раю, в каком жили, по преданиям всего человечества, и наши согрешившие пра­родители, с тою только разницею, что вся земля здесь была повсюду од­ним и тем же раем … знание их восполнялось и питалось иными прникновениями, чем у нас на земле и … стремления их были тоже совсем иные» (25; 112, 113). На наш взгляд, описание одного из пластов Все­ленной, в который заглянул Вася Куролесов, представляет собой паро­дийный отклик на утопию Достоевского.

Однако определить рассмотренные нами сюжеты сходных по проблематике произведений словами «космическое путешествие» будет не точно, т.к. речь в них идет о путешествии не космическом, а трансцендентном, не о дороге в космос, в галактику, во Вселенную, а о пути к сверхреальному, пути в бездну внешнюю – за пределами всего известного и мыслимого, и в бездну внутреннюю – в тайны души человеческой. Можно выделить четыре сюжетных мотива рассказов Ю, Мамлеева о таком путешествии: мотив ухода, бегства, полета в беспредельное Вечное, Потустороннее («Бегун», «Дорога в бездну», «О чудесном»); мотив открытия Высшего «Я» в себе («Дорога в бездну», «Черное зеркало»); мотив готовности к Великому Переходу: границы между жизнью и смертью («Жу-жу-жу», «Коля Фа», «Простой человек»); мотив поиска тайн человеческого бытия в могилах, в земной бездне – Первоначале жизни на земле («Люди могил», «Случай в могиле», «Дикая история»).

Кроме вариативного характера типов мироотношения, психоло­гических коллизий, Мамлеева сближает с Достоевским и использование провокативно-экспериментального сюжета, подвергающего испытанию позицию человека (у Достоевского зачастую испытывается вся система героев-личностей, решающих одну и ту же проблему). У Мамлеева одни провокативные сюжеты связаны с возвышением ушедшего к жизни иной, другие – с искушением в вере, третьи представляют собой провокацию самопознания, четвертые – провокационное приобщение к мирам иным.

В цикле «Конец века» Мамлеев разрабатывает и специфически важную для Достоевского проблему страдания как фактора, провоци­рующего неверие в высшие ценности, и вместе с тем как состояния души, необходимого для прозрения вечности. Пафос этого рассказа особенно близок пафосу Достоевского, хотя онтология Мамлеева, разворачиваю­щая непрерывную цепь превращений умерших, весьма далека от христи­анской онтологии Достоевского. По христианским представлениям, душа грешников после смерти тела испытывает мытарства, т. е. подвергается истязаниям еще до Божьего суда. Таким истязанием может оказаться и внезапная метаморфоза. Так, в рассказе «Бобок» благочестивый лавочник воспринимает перевоплощение погребенных «добропорядочных» господ в циников и развратников как начало мытарства их душ. В ответ на взвиз­гивания Авдотьи Игнатьевны: «Да поскорей же, поскорей! Ах, когда же мы начнем ничего не стыдиться!» – простолюдин вздыхает: «Ох-хо-хо! Воистину душа по мытарствам ходит!» (21; 53). Наступает, таким обра­зом, «не конец жизни, а начало бесконечной адской муки» (Л. Карсавин). 

 У Достоевского идея бессмертия души – это идея существования Бога: человек, верящий в Бога, верит и в бессмертие, «в человеке может вместиться Бог» (25; 228).  Суть метафизики Мамлеева – в обретении человеком Бога внутри себя. Причем это обрете­ние не искры Божьей, не осознание Бога, а обретение Бога целиком, пол­ностью совпадающего с Абсолютом. Это концепция «Бога в себе», Вели­кого Тождества, излагаемая Андреем Артемьевичем в рассказе «Дорога в бездну».  

Таким образом, метафизическое учение Ю. Мамлеева представ­ляет собой сложный синтез восточной метафизики, Адвайте-Веданты, догматического христианского учения об обожении человека, ницшеан­ского самообожения, элементов философии Хайдеггера об обретении че­ловеком самого себя и, разумеется, убеждения Достоевского в необходи­мости для человека, всегда имеющего искру Божью в душе своей, об­рести прочную внутреннюю связь с Богом и Сыном Его. Но это отнюдь не игра в варианты, не утверждение мысли о невозможности обретения абсолютной Истины, наконец, не выражение релятивистской тенденции, характерной для постмодернизма. В сложном синтезе учений моделиру­ется собственная моноидея писателя-антрополога: мысль о таком хаосе и тьме в душе современного человека, которые не всегда могут быть пре­одолены светом христианской любви: сегодня человек, и признавая Хри­ста, даже принимая его как идеал, еще не спасается этим признанием, так как «идет дальше», оказывается на перепутье между Богом и Бездной.

Проведенный анализ открывает (еще раз) Ю. Мамлеева именно как метафизического реалиста, прозревающего метафизические пласты в современном человеке и мире. И при всех «невозможных вымыслах» за ними стоит «самая фантастическая реальность». Достоевский однажды заметил по поводу «фантастической повести» И. С. Тургенева «При­зраки», где автор будто бы летает над землей в объятиях женщины-при­зрака Эллис: «В “Призраках” слишком много реального. Это реальное – есть тоска развитого и сознающего существа, живущего в наше время, уловленная тоска. Этой тоской наполнены все “Призраки”. Это “струна звенит в тумане” (здесь Достоевский цитирует «Записки сумасшедшего» Гоголя – Р. С.), и хорошо делает, что звенит» (28/2; 61). Достоевский вы­соко оценил в повести Тургенева «стихийную … неразрешенную мысль (ту самую мысль, которая есть во всей природе), которая неизвестно, раз­решит ли когда людские вопросы, но теперь от нее только сердце тоскует и пугается еще более, хоть и оторваться от нее не хочется. Нет-с, такая мысль именно ко времени и этакие фантастические вещи весьма поло­жительны» (28/2; 61). Эта распространенная цитата еще раз подчерки­вает, что мысли, высказанные Достоевским о «Призраках» Тургенева, вполне применимы к оценке творчества Мамлеева, к пониманию реали­стической основы его творчества.

Соотнесение же произведений Ю. Мамлеева с творчеством Ф. М. Достоевского открывает общее и различное в метафизических устремле­ниях писателей. Достоевский «прозревает и благовествует сокровенную волю сущностей», «понимает смысл форм и разум явлений» (Вяч. Ива­нов), ощущает прорывы Инобытия в этом, реальном, мире – но на разных уровнях реальности. В этом смысле его метафизика имманентна. Его ге­рои соприкасаются со сверхреальным в снах, кошмарах, грезах и фанта­зиях. И если появляются в его романах вестники Инобытия (например, «вышедший из земли» мещанин в романе «Преступление и наказание»), то так же и исчезают, а метафизический смысл этого появления очевиден. У Мамлеева герои выходят за границы возможного опыта, их «наличного» бытия – в трансцендентное, стремятся раздвинуть границы этой реально­сти до метафизических глубин и широт.

Автор цикла «Конец века» считает себя реалистом прежде всего потому, что с реализмом его связывает стремление высказать свою собст­венную мысль о мире, свою философскую космологию, – это во-первых; во-вторых, основа его произведений – реалистическое описание обыден­ной жизни, но с присутствием в ней метафизических реалий, которые не являются результатом игры воображения или фантастики, а возникают в результате огромного опыта и знаний о невидимом мире, которыми бо­гата человеческая история, и, благодаря особой мистической способности писателя, – интеллектуальной интуиции. Таким образом, неведомое пред­стает у Мамлеева не как нечто фантастическое, а как «умопостигаемая интуитивная реальность» – это, в-третьих.

В Заключении представлены итоговые обобщения и выводы. Творческие связи с Ф. М. Достоевским представителей трех основных течений современной русской прозы (постмодернизма, постреализма и метафизического реализма) вполне отвечают все более себя утверждаю­щему соотношению новаторских и классических традиций в искусстве ХХ века: это не нигилистическое отталкивание и не буквальное повторе­ние мотивов, а отношения взаимопроникновения, взаимодействия тради­ционного и поискового – причем не только в области стиля и жанра, а в сфере художественного метода, в моделировании взаимосвязи и взаимопронико­новения реального, повседневного с бытийным, метафизическим.

Это отчетливо проявляется в трех рассмотренных нами текстах: в поэме «Москва – Петушки» Вен. Ерофеева – произведении, с которого начинается история русского постмодернизма, в романе «Андеграунд, или Герой нашего времени» В. Маканина, представляющем собой одну из вершинных точек в развитии постреализма в России, и, наконец, в цикле рассказов «Конец века» Ю. Мамлеева – представителя и теоретика метода метафизического реализма.



Содержание диссертации отражено в следующих работах:

Публикации в изданиях, рекомендованных

ВАК Минобрнауки РФ

  •  Семыкина, Р. С.-И. «Записки из подполья» Ф. М. Достоев­ского и «Москва – Петушки» Вен. Ерофеева : диалог сознаний / Р. С.-И. Семыкина // Изв. Урал. гос. ун-та. Сер.: Гуманитарные науки / УрГУ. – Екатеринбург, 2004. ? № 33. ? С. 74?86. (1 печ. л.).
  •  Семыкина, Р. С.-И. Метафизика инобытия в творчестве Ф. М. Достоевского и Ю. В. Мамлеева / Р. С.-И. Семыкина // Ползунов. вестн. / АлтГТУ. – Барнаул, 2005. – Вып. 3. ? С. 244?247.
    (0, 5 печ. л.).
  •  Семыкина, Р. С.-И. Мотив фантастических путешествий в цикле Ю. В. Мамлеева «Конец века» / Р. С.-И. Семыкина // Вестн. НГУ. Сер.: История, филология / НГУ. – Новосибирск, 2008. ? Т. 7, вып. 2 : Филология. ? С. 123?128. (0, 7 печ. л.).
  •  Семыкина, Р. С.-И. Метафизические встречи в творче­стве Ф. М. Достоевского Ю. В. Мамлеева / Р. С.-И. Семыкина // Искус­ство и образование. ? 2008. ? № 3. ? С. 28?34. (0, 8 печ. л.).
  •  Семыкина, Р. С.-И. Ф. М. Достоевский и Ю. В. Мамлеев об «изменении лика человеческого» : метафизика превращений /
    Р. С.-И. Семыкина // Вестн. // Вестн. Ленингр. гос. ун-та. Сер.: Филология / Ленингр. гос. ун-т. – СПб., 2008. ? № 1. ? С. 16?22. (0, 5 печ. л.).
  •  Семыкина, Р. С.-И. Метафизика детства в творчестве
    Ю. Мамлеева / Р. С.-И. Семыкина // Мир науки, культуры, образования. – Горно-Алтайск, 2008. ? № 4. ? С. 76?77. (0, 5 печ. л.).
  •  Семыкина, Р. С.-И. Новый подпольный человек в романе
    В. С. Маканина «Андеграунд, или Герой нашего времени» / Р. С.-И. Се­мыкина // Изв. Урал. гос. ун-та. Сер.: Гуманитарные науки / УрГУ. – Ека­теринбург, 2008. – Вып. 16 (№ 59). ? С. 173?183.
    (1 печ. л.).

Монографии

  •  Семыкина, Р. С.-И. О «соприкосновении мирам иным» :
    Ф. Достоевский и Ю. Мамлеев / Р. С.-И. Семыкина. – Екатеринбург : Изд-во Урал. ун-та ; Барнаул : Изд-во БГПУ, 2007. – 241 с. (15, 2 печ. л.). Семыкина, Р. С.-И. В матрице подполья: Ф. Достоевский – Вен. Ерофеев – В. Маканин / Р. С.-И. Семыкина. – М. : Флинта : Наука, 2008. – 176 с. (11, 5 печ. л.).

 

Статьи в сборниках и периодических изданиях

  • Семыкина, Р. С.-И. О комическом в эстетике и творче­стве Ф. М. Достоевского / Р. С.-И. Семыкина // Новая школа : науч.-публ. сб. – Барнаул, 1996. ? Вып. 1. ? С. 60?62. (0, 5 печ. л).
  • Семыкина, Р. С.-И. Поэтика комического характера в по­вести Ф. М. Достоевского «Дядюшкин сон» / Р. С.-И. Семыкина // Новая школа : науч.-публ. сб. – Барнаул, 1996. ? Вып. 1. ?
    С. 63?65. (0, 5 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Поэтика хронотопа в сибирской по­вести Ф. М. Достоевского «Дядюшкин сон» / Р. С.-И. Семыкина // Лите­ратурный процесс Алтая : поэтика, стилистика и творчество / АГИИК. – Барнаул, 1996. ? С. 14?22. (0, 5 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Поэтика хронотопа в романе
    Ф. М. Дос­тоевского «Село Степанчиково и его обитатели» /
    Р. С.-И. Семыкина // Культура и текст : материалы Междунар. науч. конф. / РГПУ, БГПУ – СПб. ; Барнаул, 1997. ? Вып. 2 : Литературоведение, ч. 2. ? С. 14?18. (0, 5 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Комический хронотоп в повести
    Ф. М. Достоевского «Дядюшкин сон» / Р. С.-И. Семыкина // Филологиче­ский анализ текста : сб. ст. / БГПУ. – Барнаул, 1998. ? Вып. 2 : Ф. М. Дос­тоевский. ? С. 33?40. (0, 5 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Специфика комического мира в по­вести Ф. М. Достоевского «Дядюшкин сон» / Р. С.-И. Семыкина // Куль­тура и текст : сб. науч. тр. / РГПУ, БГПУ. ? СПб. ; Барнаул, 1998. – Ч. 2 : Литературоведение. ? С. 89?92. (0, 3 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Структура и типология комического ха­рактера в романе Ф. М. Достоевского «Село Степанчиково и его обита­тели» / Р. С.-И. Семыкина // Филологический анализ текста : сб. ст. / БГПУ. – Барнаул, 1999. ? С. 89?92. (0, 4 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. «Посторонний человек» в творчестве
    Ф. М. Достоевского и А. Камю / Р. С.-И. Семыкина // Текст : проблемы и методы исследования / БГПУ. – Барнаул, 2000. ? С. 39–44.
    (0, 4 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Н. Бердяев и С. Булгаков о «русской трагедии» / Р. С.-И. Семыкина // Текст : проблемы и методы исследования / БГПУ. – Барнаул, 2001. ? С. 34?39. (0, 4 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Одоризм романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» / Р. С.-И. Семыкина // Проблемы литератур­ного образования : материалы VIII Всерос. науч.-практ. конф. «Актуаль­ные проблемы филологического образования : наука ? вуз ? школа / Урал. гос. пед. ун-т. – Екатеринбург, 2002. ?
    Ч. 1. ? С. 190?196. (0, 3 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Поэтика запаха в романе Ф. М. Досто­евского «Преступление и наказание» / Р. С.-И. Семыкина // Текст : проблемы и методы исследования / БГПУ. – Барнаул, 2002. ?
    С. 84?91. (0, 7 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Исповедальный дискурс в «Записках из подполья» Ф. М. Достоевского и «Москве – Петушках» Вен. Ерофеева / Р. С.-И. Семыкина // Текст : проблемы и методы исследования : межвуз. сб. науч. тр. / БГПУ. – Барнаул, 2003. ?
    С. 3?18. (1 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Метафизика подполья в творчестве
    Ф. М. Достоевского и Вен. Ерофеева / Р. С.-И. Семыкина // Дергачевские чтения 2002: Русская литература и региональные особенности : мате­риалы междунар. конф., 2 окт. 2002 г. / УрГУ. – Екатеринбург, 2004. ? С. 331?334. (0,4 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Ф. М. Достоевский и русский постмо­дернизм / Р. С-И. Семыкина // Филология: ХХ? в. : (теория и методика преподавания) : материалы Всерос. конф., посвящ. 70-летию БГПУ / БГПУ. ? Барнаул, 2004. ? С. 170?172. (0, 3 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. «Записки из подполья» Ф. М. Достоев­ского и «Москва – Петушки» Вен. Ерофеева как «романы само­сознания» / Р. С.-И. Семыкина // Вестн. БГПУ. Сер.: Гуманитарные науки / БГПУ. – Барнаул, 2004. – Вып. 4. ? С. 45?49. (0, 7 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. От «фантастического реализма»
    Ф. М. Достоевского к метафизическому реализму Ю. В. Мамлеева / Р. С.-И. Семыкина // Русская словесность в мировом культурном контексте : ма­териалы ?? Междунар. конгр. – М., 2004. ?
    С. 132?134. (0, 3 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Достоевский и Мамлеев : деконструк­ция и пересечение мотивов / Р. С.-И. Семыкина // Культура и текст – 2005 : сб. науч. тр. междунар. конф. / РГПУ, СамГПУ, БГПУ. – СПб. ; Самара ; Барнаул, 2005. ? Т. 1. - С. 174?184. (0, 9 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. «Мы на земле существа переходные»: о метафизическом реализме Ф. М. Достоевского и Ю. В. Мамлеева / Р. С.-И. Семыкина // Текст : проблемы и методы исследования / БГПУ. – Барнаул, 2005. ? С. 318?331. (1 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Человек – «семя из миров иных» : ме­тафизическая антропология Достоевского и Мамлеева / Р. С.-И. Семы­кина // Русская классика : динамика художественных систем / УрГУ. – Екатеринбург, 2005. ? Вып. 1. ? С. 145?160. (1 печ. л.).
  • Мамлеев, Ю. «Я не изображаю типичных людей» : бе­седа с писателем Ю. Мамлеевым / беседу вела Р. С.-И. Семыкина // Вестн. БГПУ. ? Барнаул, 2006. ? С. 146?150. (0, 5 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Достоевский и Мамлеев : к типологии мотивов / Р. С.-И. Семыкина // Достоевский и современность : материалы ХХ Междунар. Старорус. Чтений, 2005 г. – Великий Новгород, 2006. – С. 318?331. (1 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. «Кладбищенские фантазии» в творче­стве Достоевского и Мамлеева / Р. С.-И. Семыкина // Дергачевские чте­ния 2004: Русская литература и региональные особенности : материалы Междунар. конф., 2?3 окт. 2004 г. / УрГУ. – Екатеринбург, 2006. ? С. 120?126. (0, 5 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Метафизика кладбища в творчестве
    Ф. М. Достоевского и Ю. В. Мамлеева / Р. С.-И. Семыкина // Филология и человек : науч. журн. / АГУ. – Барнаул, 2006. ? № 1. ?
    С. 51?60. (1 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. «Великие метафизики» : дети в творче­стве Достоевского и Мамлеева / Р. С.-И. Семыкина // Детский текст. Детская литература. Детское чтение : материалы междунар. науч.-практ. конф., 14?16 марта «Воспитание читателя : теоретический и мето­дический аспекты» / БГПУ. – Барнаул, 2007. ?
    С. 216?220. (0, 4 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. «Кто есть я?» : метафизическая антро­пология Ю. Мамлеева / Р. С.-И. Семыкина // Октябрь. – 2007. ?
    № 3. ? С. 175?181. (1 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Метафизика «русской трагедии» : ро­ман Ф. М. Достоевского «Бесы» в оценке Н. Бердяева и С. Булгакова / Р. С.-И. Семыкина // Теоретические и методические проблемы русской фи­лологии на современном этапе : сб. материалов Междунар. науч. конф., 8?9 нояб. 2007 г. / СПГИ. – Семей, 2007. ?
    С. 135?138. (0, 6 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Метафизическая космоантропология
    Ю. В. Мамлеева / Р. С.-И. Семыкина // Вестн. Семипалат. пед. ин-та / СПГИ. – Семипалатинск, 2007. ? № 8. ? С. 28?31. (Статья ?
    0, 8 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Мифопоэтика кладбища в творчестве Достоевского и Мамлеева / Р. С.-И. Семыкина // Достоевский и совре­менность : материалы ХХ? Междунар. Старорус. чтений, 2006 г. – Вели­кий Новгород, 2007. ? С. 320?329. (0, 9 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. «Село Степанчиково и его обита­тели» / Р. С.-И. Семыкина // Достоевский : сочинения, письма, документы : словарь-справ. ? СПб., 2008. ? С. 163?167. (1 печ. л.).
  • Семыкина, Р. С.-И. Метафизическая космоантропология
    Ю. Мамлеева. / Р. С.-И. Семыкина // Русская словесность в мировом культурном контексте : материалы ІІ Междунар. симп., 2006 г. – М., 2008. ? С. 579?580. (0, 2 печ. л.).

 

Абашева М. П. Литература в поисках лица. – Пермь, 2001. – С . 62.

Гроссман Л. П. Библиотека Достоевского. – Одесса, 1919. – С. 81.

Здесь и далее роман В. Маканина «Андеграунд, или Герой нашего вре­мени цитируется по изданию:  В. Маканин «Андеграунд, или Герой на­шего времени». – М., 2003.

Хайдеггер М. Преодоление метафизики // Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. М. 1993. С. 177.  

В слове «диалог», произошедшем, как известно, от греческого dialogos, приставку dia (означающую «сквозь, через» – а не два, как принято счи­тать) мы интерпретируем как сквозное движение, взаимопроникновение / размежевание, разделение, и соответственно диалог – как разделенное, взаимопроникающее художественное слово-речь двух и более писателей.

В противоречие с данной установкой вступают и авторы сборника «Русская литература ХХ века: закономерности исторического развития. Новые художественные стратегии» (под редакцией Н. Л. Лейдермана. Екатеринбург, 2005), рассматривающие литературный процесс ХХ века как раз с точки зрения «крупных историко-литературных систем (творческих методов и направлений)».  

Термин «постреализм», предложенный Н. Л. Лейдерманом и                 М. Н. Липовецким для обозначения важного в современном литературном процессе течения, представляющего собой синтез («химическое соединение») реализма и постмодернизма, представляется нам вполне удачным.

Фуко М. Что такое автор? // Лабиринт. – Екатеринбург, 1993. – № 3. –      С. 39.

Степанян К. А. «Сознать и сказать»: «Реализм в высшем смысле» как творческий метод Ф. М. Достоевского. – М., 2005. – С. 10.

Здесь и далее все цитаты из произведений Ф. М. Достоевского приво­дятся по изданию: Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в три­дцати томах. – Л., Наука, 1972–1990.

 






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.