WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Латинская земледельческая лексика на индоевропейском фоне

Автореферат докторской диссертации по филологии

 

На правах рукописи

Антонина Васильевна Трошева

ЛАТИНСКАЯ ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКАЯ ЛЕКСИКА НА ИНДОЕВРОПЕЙСКОМ ФОНЕ

Специальность 10.02.20-сравнительно-историческое, типологиче­ское и сопоставительное языкознание

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

Санкт-Петербург 2009


Работа выполнена в Отделе сравнительно-исторического изучения индоевропейских языков и ареальных исследований Института лин­гвистических исследований Российской академии наук

Официальные оппоненты:     доктор филологических наук

главный научный сотрудник Сергей Александрович Мызников

доктор филологических наук

профессор

Юрий Владимирович Откупщиков

доктор филологических наук

профессор

Мария Акоповна Таривердиева

Ведущая организация:             Московский государственный

университет им. М. В. Ломоносова

Защита диссертации состоится 26 июня 2009 года в 14 час. на заседании диссертационного совета Д 002.055.01 при Институте лин­гвистических исследований Российской академии наук по адресу: 199053, Санкт-Петербург, Тучков пер., д. 9, конференц-зал.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Института лингвистических исследований РАН по адресу: 199053, Санкт-Петербург, Тучков пер., д. 9.

Автореферат разослан 24 мая 2009 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

доктор филологических наук                             В. В. Казаковская


ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Реферируемая работа посвящена исследованию трёх основных те­матических пластов латинской лексики - ландшафтного, земледель­ческого и растительного - в семантическом (синхронном), семасиоло­гическом (диахроническом) и морфологическом аспектах; при анали­зе каждой лексемы исследуются её словообразовательные возможно­сти; этимологический анализ проводится с акцентом на сохранившие­ся ареальные связи лексемы в других индоевропейских языках.

Предметом исследования является выяснение общих и частных причин, культурно-исторических и внутриязыковых, вызывавших семантические изменения в каждой отдельно взятой латинской лек­семе и в тематическом классе в целом. История каждой лексемы про­слеживается на фоне сопоставления с соответствующими изменения­ми в других индоевропейских языках.

Объектом исследования является лексика латинского языка, представленная в памятниках письменности, начиная от архаической латыни и кончая поздней античностью; при определении круга лексем проводилась сверка с данными Oxford Latin Dictionary .

Актуальность исследования определяется важностью исследуе­мого пласта лексики не только для собственно латинского языка и римской культуры, но и для всех современных языков Европы. Осо­бенно важным в этом отношении является изучение ботанической терминологии. Сельскохозяйственная лексика, ее возникновение и внутренняя форма, а также дальнейшее развитие семантики этих лек­сем способно пролить свет на такой важный культурный процесс, как появление сельскохозяйственной деятельности в древнейшей Европе.

Теоретической основой исследования являются работы по латин­ской лексикологии и словообразованию зарубежных и отечественных филологов и лингвистов (А. Эрну, А. Мейе, Ж. Марузо, Ж. Андре, Э. Сен-Дени, В. Пизани, М. Фрюи; И. М. Тройского, М. М. Покров­ского, Р. А. Будагова, Ю. В. Откупщикова, В. Г. Гака и др.), а также многочисленные исследования по лексике индоевропейских языков (германских, славянских, балтийских, иранских, албанского и пр.). В плане сравнительно-исторического рассмотрения латинской лексики теоретической основой настоящего исследования стал фундаменталь­ный труд Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова «Индоевропейский язык и индоевропейцы» , наряду с работами зарубежных компарати­вистов (Э. Бенвениста, О. Семереньи, В. Порцига, Дж. Мэллори и Д. Адамса и др.)

1 Oxford Latin Dictionary. / Ed. by P.G.W. Glare. Oxford, 1968-1982 (со­

кращенно OLD).

2 Гамкрелидзе Т. В., Иванов В. В. Индоевропейский язык и индоевропей­

цы. Тбилиси, 1984.

3


Гипотеза исследования заключается в том, что в лексическом со­ставе латинского языка, как в любом развивавшемся языке, неизбеж­но должны были происходить определенные изменения, поскольку между выделением италийских языков (главным представителем ко­торых является латинский) из индоевропейской общности и его само­стоятельным существованием и функционированием лежит отрезок времени, исчисляющийся многими веками.

Цель исследования состоит в тщательном семантическом и этимо­логическом анализе лексем латинского языка трёх названных темати­ческих классов. В связи с этим возникли следующие задачи: 1) опре­делить степень сохранности индоевропейского наследия в каждом отдельном классе лексем, 2) проследить сохранившиеся ареальные связи латинских лексем с соответствующими лексемами других индо­европейских языков, 3) исследовать изменения в семантике каждой латинской лексемы (утрата старых значений и развитие новых), 4) осветить роль метафоры в создании новых, в том числе абстрактных значений.

Материалом исследования послужили сочинения латинских ав­торов, прежде всего трактаты о сельском хозяйстве - Катона (De agri cultura, II в. до н. э.), Варрона (De re rustica, I в. до н.э.), Колумеллы (De re rustica, II в. н. э.), поэмы Вергилия («Geуrgica», I в. до н. э.) и Лукреция (De rerum natura, I в. до н. э), труд Плиния Старшего (Natu-ralis Historia, I в. н. э.), а также фрагменты прозаических и поэтиче­ских произведений других латинских авторов.

На защиту выносятся следующие положения:

  1. в пределах рассматриваемых тематических пластов латинской лексики отмечено преимущественное сохранение терминов индоев­ропейского происхождения в земледельческой сфере;
  2. выявлено формирование широко разветвленной сети префик­сальных образований от некоторых глаголов (в частности, от глагола sew 'сеять') при крайней ограниченности подобных образований от других глаголов (например, meto 'снимать урожай/жать');
  3. термины земледелия развивают переносные/абстрактные значе­ния (метафорического свойства) и образуют синонимические ряды;
  4. этимологический анализ системы земельных мер и терминов землевладения в древней Италии возможен только с учетом культур­но-исторического контекста;
  5. обновление латинской ландшафтной лексики осуществлялось за счет использования собственных словообразовательных средств ла­тинского языка;
  6. основным принципом, лежащим в основе в семантических сдви­гах слов при формировании ландшафтной и растительной лексики, является антропоморфизм;
  7. ботаническая лексика сохраняет ареальные связи с другими ин­доевропейскими языками в большей мере по сравнению с ландшафт­ной.

4


Научная новизна исследования заключается в следующем:

1)   дан комплексный семантический и этимологический анализ

лексем земледельческой латинской лексики;

  1. выявлено значительное количество собственно латинских ново­образований, созданных преимущественно с использованием сохра­нившихся в латинском языке индоевропейских основ;
  2. отмечено крайне незначительное число заимствований из ита­лийских и других языков;
  3. предложены новые объяснения некоторых сомнительных эти­мологии (viscum, truncus, planta, saltus); предложены новые этимоло­гии для слов, обозначающих колос и его части, а также дана оценка «народных» этимологии этих слов, предложенных Варроном в соот­ветствии с его этимологической теорией (Var. R. R. 1. 10);
  4. в ботанической сфере выявлено широкое метафорическое ис­пользование соматизмов в качестве терминов и названий растений и крайне редкий переход противоположного свойства (растительный термин —> соматизм);

6)   продемонстрирована возможность взаимообмена значениями

между соматизмом и растительным термином.

Теоретическая значимость. Проведённое исследование отдель­ных слоев латинской лексики даёт представление о процессах форми­рования словарного фонда латинского языка, характерных особенно­стях, свойственных этому языку как потомку некогда существовав­шей индоевропейской общности. Латинский язык во многом сохранил следы индоевропейского происхождения, в то же время изменяясь и развиваясь в соответствии с изменением места пребывания, культур­но-исторических условий, хозяйственной деятельности, чтобы со временем превратиться в литературный язык, ставший на много веков для народов Европы языком образования и науки.

Практическая значимость и рекомендации по использованию результатов исследования. Представленный материал может быть учтён при написании «Исторической лексикологии латинского язы­ка», а также может послужить источником для сопоставления при анализе аналогичных тематических классов лексики в других индоев­ропейских языках. Материалы по ботанической терминологии и но­менклатуре могут быть использованы специалистами в области бота­ники, при издании пособий и словарей, а также в процессе препода­вания различных спецкурсов в медицинских и гуманитарных инсти­тутах.

Апробация работы. Результаты работы являлись предметом дис­куссий на заседаниях Отдела сравнительно-исторического изучения индоевропейских языков и ареальных исследований Института лин­гвистических исследований РАН (1969-2009 гг.), а также обсужда­лись на ежегодных чтениях, посвященных памяти проф. И. М. Трой­ского (Институт лингвистических исследований РАН, 1972-2009 гг.) и на других конференциях, в частности посвященных 110-летию со

5


дня рождения акад. В. М. Жирмунского и 90-летию со дня рождения чл.-корр. А. В. Десницкой (Институт лингвистических исследований РАН, 2001, 2002).

По результатам исследования опубликована монография (20 п. л.) и 23 печатных работы общим объемом 20 п. л., в том числе 12 работ в рецензируемых научных изданиях («Acta Linguistica Petropolitana. Труды Институт лингвистических исследований РАН», «Индоевро­пейское языкознание и классическая филология»).

Объем и структура диссертации. Диссертация объемом 410 с. состоит из введения, трех глав, заключения и библиографии, вклю­чающей 160 наименований.

СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновывается актуальность темы диссертации, оп­ределяется предмет и объект, цели и задачи исследования, его новиз­на, теоретическая и практическая значимость.

Первая глава «Латинская ландшафтная лексика» посвящена семантическому и этимологическому анализу примерно пятидесяти терминов, обозначающих природные, естественные («нерукотвор­ные») объекты земной поверхности (самой земли - 5, горы и её час­тей, также холма - 14, горного хребта, цепи гор - 4, скалы, утёса, кру­чи, обрыва - 15, горной тропы - 1, равнины, поля, долины - 9). Нали­чие столь большого, разнообразного по способу образования и разно­родного по происхождению материала не даёт возможности предста­вить здесь в полном объёме анализ каждого термина. Будут изложены только обобщения, явившиеся результатом всестороннего анализа лексики указанного тематического класса.

В нашем исследовании выдвижение ландшафтной лексики на пер­вый план обусловлено несколькими причинами. Во-первых, ланд­шафт наряду с климатом является важной характеристикой среды обитания народа - носителя данного языка, его хозяйственной дея­тельности на занимаемом пространстве, условий жизни и быта, рели­гии, обычаев, т. е. всего жизненного уклада. Во-вторых, термины ландшафта косвенным образом могут свидетельствовать о том, жил ли этот народ на данной территории изначально или он переселился сюда из других мест с похожим или же иным ландшафтом, а также о том, как эта перемена среды обитания отразилась на всей системе обозначений ландшафта в языке данного народа, насколько сохрани­лись в нём древние наименования и как велико количество новообра­зований. Исследование языковых фактов должно или способствовать поддержке представлений о перемещении италийцев из областей с другим ландшафтом или подвергнуть эти представления корректи­ровке. В-третьих, необходимо с помощью сравнительно-историчес­кого метода установить, с какими другими языками сохранил связи латинский язык в этом пласте лексики, подтверждающие его индоев­ропейское происхождение, насколько они многочисленны, случайны

6


или закономерны; какие элементы ландшафтной лексики, реконст­руируемые для общеиндоевропейского состояния, латинским языком были утрачены, и о чём может свидетельствовать их утрата.

Поскольку «традиция рисует латинян земледельческим и в ещё большей мере пастушеским племенем» (Тройский 1953: 115), очевид­но, что ключевым термином в тематическом классе «лексика ланд­шафта» является обозначение земли. Для латинского языка насчиты­вается по крайней мере пять лексем с значением 'земля' - humus, terra, tellus, solum, aridum, которые никоим образом не могут рас­сматриваться в качестве абсолютных синонимов, потому что между ними имеются определённые различия как с семантической точки зрения, так и с точки зрения способа образования, этимологии, про­исхождения, архаичности и отражения в романских языках.

Из перечисленных возможных обозначений земли наиболее древ­ним, относящимся по набору соответствий из других ветвей индоев­ропейской семьи языков к общеиндоевропейскому состоянию, явля­ется сущ. humus, i f 'земля как нижняя сфера, область', сохраняющее несомненно древнее (гендерное) противопоставление земли и неба (ср. humi 'на земле', humilis 'низкий', применительно к ландшафту 'низменный или расположенный на низменности' ).

Сущ. terra, ае f с разветвлённой системой производных, преиму­щественно прилагательных (terreus, = terraneus, откуда mediterraneus 'средиземный', terrestris и др., сущ. territorium), с самого раннего времени составляло сильную конкуренцию humus. Terra отражало чёткое противопоставление земли и воды, о чём свидетельствует на­личие формул: terra marique 'на суше и на море', aquam terramque petere 'требовать воды и земли' (как знаков покорности). В отличие от humus, круг соответствий лат. terra из других языков весьма узок и ограничивается оскскими формами terum 'territorium', ter as 'terrae' и кельтскими: др.-ирл. tir 'область', tir 'сухой', fнrim 'я сушу', брет., валл. tir 'земля' (этимологически суша). Италийские и кельтские сло­ва являются образованиями от индоевропейской основы * P'er-s-'сушить' (terra < * tersa), весьма неплохо представленной в разных индоевропейских языках: др.-инд. trsyati 'он жаждет', греч. ???????? 'сохну', лат. torreo 'сушу', гот. paursjan 'жаждать', арм. t'arsamin 'увядаю, сохну'. Однако развитие значения земля, суша из общеиндо­европейской основы 'сушить' характерно только для италийских (terra) и кельтских (валл. tir) языков. Данная семантическая изоглосса относится к более позднему хронологическому уровню индоевропей­ской общности, а именно ко времени после выделения тохарского из индоевропейского (Гамкрелидзе, Иванов 1984: 419). Humus и terra во многих случаях выступают как взаимозаменяемые синонимы. Одной из тенденций развития латинского словаря было сокращение числа дублетов, избыточных форм и, тем самым, устранение оттенков зна­чения (Ernout 1954: 185). Жертвой этой тенденции оказалось humus,

7


постепенно вытесненное синонимом terra, вошедшим во все роман­ские языки; та же судьба, что и humus, постигла прил. humilis.

В семантике tellus, uris f - третьего члена лексико-семантической группы обозначения земли - есть особенности, отличающие это слово от употребления humus и terra: значение 'земля как собственность' -> 'земельный участок, поместье' зафиксировано только у tellus. Как аномальное по форме слово изолированного типа оно разделило судьбу humus, уступив в романских языках место более простому по способу образования terra.

Отличительной особенностью сущ. solum является значение 'зем­ля', 'почва, особенно возделанная, обработанная'. Мнения этимоло­гов сводятся к тому, что существует неразрывная связь между поня­тиями 'селиться, оседать (< *sed- ) на земле' и 'возделывать землю', поэтому латинскому solum находят семантические и формальные па­раллели в славянских и балтийских языках. Отсутствие кельтских со­ответствий препятствует тому, чтобы относить появление лат. solum вместе со славянскими и германскими формами к времени существо­вания «древнеевропейских диалектов», т. е. к сравнительно позднему этапу членения индоевропейского языка. В отдельных романских языках лат. solum нашло отражение именно в значении 'земля', 'поч­ва' (ср. франц. sol, исп. suelo, португ. solo).

Новообразованием в этой лексико-семантической группе обозна­чений земли является субстантив aridum, i п (подразумевается solum aridum) 'суша, сухое место', родственный глаголу агео 'быть сухим' (ср. выше этимологию terra и однокоренной глагол torreo 'сушить'). Aridum иллюстрирует широко распространённую в латинской лексике тенденцию создавать путём субстантивации обозначения элементов ландшафта, не имевших специальных названий, или, как в данном случае, синонимичные образования к уже существующим. Этим сред­ством широко пользовались поэты.

Таким образом, все латинские названия земли поддаются этимоло­гизации на индоевропейском уровне. Явных заимствований из других языков не обнаруживается. Однако «возраст» этих слов в латинском неодинаков. Древнейшее слово восходит к отдалённому общеиндоев­ропейскому прошлому {humus), другие локализуются в истории само­го латинского языка {aridum).

Италия - страна преимущественно горная, равнины занимают лишь пятую часть её поверхности. При анализе латинских обозначе­ний возвышенностей - гор и холмов главной задачей было выяснить, в какой степени сохранилась в латинском языке индоевропейская сис­тема наименований элементов горного ландшафта, реконструирован­ная в труде «Индоевропейский язык и индоевропейцы» (Гамкрелидзе, Иванов 1984), в которой многочисленность индоевропейских слов, обозначающих 'высокие горы' и 'возвышенности', расценивалась авторами как свидетельство горного ландшафта индоевропейской

8


прародины, локализацию которой они относят к Малой Азии и Ближ­нему Востоку (С. 866 -867).

Важно отметить, что италийские языки, равно как германские и кельтские, не сохранили общеиндоевропейскую основу для обозначе­ния горы. В значении 'гора, возвышенность' лат. топя, -tis m образует периферийную диалектную изоглоссу *т(е)п-г - вместе с авестий­ской и кельтскими формами. Данное обозначение горы в латинском ещё в древности связывали по происхождению с глаголом emineo 'выдаваться', 'выступать', 'торчать', другими производными от кото­рого были mentum 'подбородок', monile 'ожерелье', minae (plur.) 'зуб­цы, выступы'. Однако в термине mons не заключалось представления о горах, возвышающихся до небес, и о небе, мыслимом как 'каменный свод', и о 'тучах' и 'облаках' как 'горах'; неприменимо к латинским фактам заключение о горе как достигающей неба каменной громаде, вершина которой скрывается в тучах, как в реконструкции Гамкре-лидзе и Иванова (С. 670). Утрачена также древняя традиционная связь между названиями 'бога грома' и 'дуба', 'скалы', 'камней', что косвенным образом должно свидетельствовать и об изменениях в ре­лигиозных верованиях латинян.

Заключение об общеиндоевропейском характере образований от корня *lй el- 'гора', 'возвышенность' выведено на основании соот­ветствий из «древнеевропейских» диалектов (в том числе лат. Collis, is m 'холм' ), а также из анатолийских языков и греческого. Для наиме­нования холма {collis) и горы (mdns) в латинском использован один и тот же характерный мотивирующий признак: то, что эти объекты воз­вышаются, выступают вздымаются над ровной поверхностью земли {collis от *cello, ср. префиксальные образования ex-cello, ante-, prae-'выдаваться', 'отличаться', 'превосходить'), поэтому было возможно употребление этих слов как синонимов. Интересен факт обозначения вершин, верхушек холмов родственными collis образованиями colu­men (более древнее) и culmen (более позднее): именно culmen, вытес­нив columen, оставило следы в романских языках (ср. в этом плане аналогичную ситуацию с более «старым» humus и более «молодым» terra). Следует отметить ещё несколько синонимичных образований для обозначения верха, вершины горы/ холма, прежде всего много­значного сущ. vertex, -icis m (< verto/vorto 'вертеть'), получившего это значение благодаря метафорическому переосмыслению соматизма vertex 'макушка', что наблюдается и в русском языке. Словом cacu­men, inis n могли обозначать как 'вершину возвышенностей', так и 'верхушку дерева', 'остриё стебля или ветки' в сочинениях по сель­скому хозяйству. Архаический способ образования cacumen (удвое­ние) и наличие единственного соответствия - др.-инд. kakubh- f 'вер­шина горы' дают повод расценивать эту пару слов как крайне редкую изолированную индоиталийскую периферийную изоглоссу при утрате этого слова в других индоевропейских диалектах. Acumen, inis n (< асио 'заострять') 'остриё, жало' и вообще 'острая часть, кончик лю-

9


бого предмета', но - как поэтический образ - и acumen mentis 'вер­шина, пик горы', - в семантическом плане представляет собой латин­ское новообразование.

Трудноразрешимые проблемы ставит перед этимологами сущ. saltus, -Us m, имеющее на первый взгляд два несовместимых значения, а именно: 1). скачок, прыжок 2). узкий, тесный проход сквозь лес, го­ристую местность; теснина, ущелье. Предполагается, что в основе второго значения заложено представление о холмистой местности, непригодной для пашни, которую, однако, можно использовать для выпаса скота, откуда значение 'пастбище, выгон'. В императорскую эпоху словом saltus стали обозначать 'имение, ферму с пастбищами'. Этимологи по-разному подходят к объяснению saltus в двух его зна­чениях. Вальде и Хофман не связывают их между собой, посвящая каждому отдельную ссловарную статью: 1). saltus - производное от salio 'скакать, прыгать', греч. ??????? то же, ???? 'прыжок'; др.-ирл. saltraim 'ступать ногами' и salad, nomen actionis от указанного глагола (WH: 2, 468); 2). saltus (WH: 2, 470) сопоставлено лишь с ново-в.-нем. Wald (*sualtus) [по Holthausen KZ 46, 178, Nehring GМ. 11. 291]. Эрну и Мейе идентифицируют оба значения saltus, не объясняя семантиче­ской связи между ними, отмечая лишь, что глагол salto (интенсивно-итеративная форма от salio) получил специфическое значение 'пля­сать' (ср. Salii 'плясуны', 'прыгуны', две жреческие коллегии). Всё это очень далеко от терминов ландшафта. Перекидным мостиком ме­жду двумя столь несходными значениями saltus 1). 'прыжок, скачок' и 2). термин ландшафта - могли бы послужить значения другого про­изводного от salio, а именно salebra, «е/(преим. множ. ч.), обознача­ющего различные 'неровности почвы', 'бугорок', 'кочку', 'ухаб (на пути)' . Можно реконструировать в качестве исходного для saltus значения 'затруднённый способ передвижения, напр. прыжками, по бугристой, кочковатой местности'. В этом случае можно отметить совершенно оригинальный вид образования в латинском языке тер­мина ландшафта, где в основу, вероятно, положен способ передви­жения. Если принять во внимание то обстоятельство, что стада летом перегоняли для пастьбы в горы, в места, заросшие лесом, предполо­жение о развитии значений saltus 2 из saltus 1 (метонимическим пу­тём) не покажется таким уж неправдоподобным.

Никаких специальных новообразований для обозначения горного хребта, горной цепи в латинском создано не было. Для наименования этих понятий использовались метафорически переосмысленные уже имевшиеся в языке слова, значение которых расширялось: iugum, i n 'ярмо' —> 'горная цепь, кряж' (iugum Alpium); collum, i n 'шея' —> 'горный перевал' ; scapulae, arum f 'лопатки, плечи' —> 'горный хре­бет'; radix, icis f 'корень' —> 'подножие горы' (Cato Agr. 1. 3 sub

3 Цицерон употребляет salebra образно для обозначения неровности, ше­роховатости стиля. 10


radice montis). Эти обозначения ландшафта почерпнуты из соматиче­ской и ботанической лексики, традиционно используемой для попол­нения латинского словаря.

Для наименования скалы самым нейтральным словом было rupes, is f (образовано от гитро 'разрывать, ломать, разрушать'); в семанти­ческом плане как термин ландшафта (наряду с несколькими префик­сальными именными формами - ab-ruptum, prae-rupta, de-rupta) rupes следует считать латинским новообразованием.

Иногда значения слова кажутся столь различными, что лишь об­ращение к истории реалий помогает установить связи между этими значениями. Так обстоит дело с гra, ае f 'жертвенник, алтарь' ; множ. ч. 'скалы, утёсы'. Гra - общеиталийское слово (оск. ausai 'in гra', умбр, ase 'arae' и т. д.). Образование гra связывают с корнем *гs-'жечь, высушивать' (лат. гreo), засвидетельствованным также в др.-инд. гsa- 'пепел, зола, пыль', арм. aciun 'пепел', гот. azgo f то же, на­ряду с др.-исл. asea то же, ново-в.-н. Asche, греч. ??? 'сушить, сох­нуть' и даже в славянских языках, напр. чеш., слов, ozditi 'сушить со­лод'. Эти соответствия лишь подтверждают индоевропейское проис­хождение корня и его исходное значение. Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов реконструируют *Has- 'очаг', исходя из хет. hassi дат.-мест. п. 'в очаге' и оск. ausai 'на алтаре', лат. гra 'очаг' (1984: 700); их интересует обрядовая, ритуальная роль огня и очага. Авторы отмечают, что основные термины ритуально-правовой сферы с точки зрения диалектного распределения ограничены, как правило, анато­лийским и италийским (там же: 807), - речь идёт о таких терминах, как 'священный', 'запрашивать богов', 'молиться' и пр. К словам «этого же семантического поля можно отнести и и.-е. *Hus- 'ритуаль­ный очаг, алтарь' при отражении в древнеиндийском этого слова в преобразованном значении: др.-инд. гsu- 'пепел', ср. также др.-исл. urinn 'возвышенное место для разведения огня'...» (там же: 808, прим. 1). Использование ритуального термина гru для обозначения природных каменных возвышенностей следует рассматривать как латинское новообразование: первичным значением гru несомненно было 'жертвенник' (ЕМ: 42). Употребление гru как термина ланд­шафта в латинском свидетельствует о забвении происхождения слова, его мотивирующего признака - жечь, который был замещён призна­ком возвышенный, выступающий..

Исследователи отмечают проникновение в латинский язык из гре­ческого многочисленных наименований моря, утёсов и скал, особен­ностей береговой линии (Тройский 1953: 126). Лат. scopulus является древним заимствованием из греч. ????????, о 'скала', 'утёс', родст­венного, как полагают, глаголу ????????? 'смотреть'. За исключени­ем румынского, слово перешло в романские языки, ср., например,

И


франц. ecueil 'риф', 'подводный камень'. Заимствование из греческо­го языка могло быть обусловлено отсутствием (или недостатком) соб­ственно латинских терминов, обозначавших морские скалы и утёсы (до Пунических войн римляне были плохими мореходами). Лат. petra, ае f 'камень', 'скала', было заимствовано из греч. ????? f 'скала'; ср. ?????? ? 'камень'. Впервые petra отмечено уже у Энния. Хорошие пи­сатели избегают petra как заимствования, предпочитая лат. saxum 'камень', но в обиходном языке petra было общеупотребительным словом, пришедшим сначала из языка мореходов; сохранилось во всех романских языках (ср. франц. pierre, исп. piedra, рум. piatrг и

ДР·)·

Остаётся рассмотреть пласт терминов, характерных для обозначе­ния ровных пространств земли. В картине географической среды обитания древних индоевропейцев, воссозданной Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Ивановым (гл. V. С. 665-686). В латинской лексике прежде всего следует указать на два слова, образованных от прилагательного planus 'плоский, ровный' - planities, и~i f 'плоскость, ровное место, равнина' и его синоним planitia, ае f. Planities впервые отмечено у историка Сизенны (I в. до н.э.). Planitia встречается в надписях и пе­решло в романские языки. Что касается латинского, для обозначения равнины могла использоваться субстантивированная форма plana (множ. ч. ср. р. из сочетания (loca) plana 'ровные места'), наряду с субстантивом aequum, i n 'равнина' (из locum aequum 'ровное, гладкое место'). Aequor, oris, n могло обозначать как 'ровную поверхность' поля (ср. Энн. А. 137 tractatus per aequora campi), так и моря (Col. R. R. 8, 17, 3 maris aequor) или просто 'море'. Подобно большинству слов, имеющих дифтонг ае, прилаг. aequus не имеет никакой надёж­ной этимологии (ЕМ: 11).

Лат. прилаг. plгnus имеет во многих индоевропейских языках со­ответствия, возводимые к корню *р (е)Ш- 'широкий, плоский' (Гам­крелидзе, Иванов: 781); производные от этого корня в ряде индоевро­пейских диалектов приобретают значение 'земля', т. е. 'плоская', напр. др-инд. prthivо 'земля', 'земная поверхность', арм. hoi 'земля', 'страна', др.-ирл. lгthar 'место', lгr, род. п. lair п 'земля', 'почва', ст.-сл. polj е.

Для обозначения равнины, открытого поля в противоположность горе уже у Катона зафиксировано слово campus, наряду с синонимами campanea, множ. ч. ср. р., и Campania f 'равнина, низменность'. По­скольку сельским хозяйством занимались чаще всего на равнине, campus получило значение 'поле' (ср. у Катона Agr. 1.7 campus fги-mentгrius 'хлебное поле' ), в то время как plana специализировалось в значении 'равнина'. Campus конкурировало с ager 'поле, пашня', поч­ти совершенно вытеснив его в романских языках. Вальде и Хофман,

12


исходя из параллельных образований в нескольких индоевропейских языках, типа греч. ????? 'долина' - ?·???? 'изгиб', лит. lankа 'доли­на', 'прибрежный луг' - папка 'загиб', гаэльск. nante 'valle', валл. nant 'ручей' (по-видимому, этимологически 'извилистый'), а также др.-инд. пата- 'изгиб', 'извилина', предполагают для campus перво­начальные значения 'сгибание', 'изгиб', 'загиб', 'низменность', сопо­ставляя это слово непосредственно с греч. ????? 'изгиб', 'поворот' и ?????? 'сгибаю', 'гну'; из аориста ?????? образован лат. глагол сат-psгre 'огибать', 'объезжать' (с Энния), вошедший в романские языки.

Приводя различные вариации корня *qam- 'гнуть' (с s-mobile и без него, с детерминантами -р- и -Ь-), подкрепляемые многочисленными соответствиями из индоевропейских языков с довольно разнообраз­ными значениями, Вальде и Хофман пытаются связать все сопостав­ляемые лексемы, в том числе и лат. campus 'поле, равнина', одним общим исходным значением 'гнуть', 'сгибать', 'огибать'. Топоним Campania и прилаг. Campгnus, хотя имеют вторичную назализацию по сравнению с оск. Kapv(ans), этрус. capevane, греч. ????????, тем не менее не могут быть отделены от campus (см. Schultze KZ 33. 374 и другие работы). Эрну и Мейе скептически относятся к изложенной гипотезе происхождения campus, считая греч. ????? 'изгиб, кривиз­на' по значению далёким от campus 'поле', которое, по их небезосно­вательному мнению, могло быть пережитком некоего древнего языка Италии, как другие сельскохозяйственные термины, напр. falx 'серп'.

В заключение можно констатировать, что преимущественно на ба­зе индоевропейских основ (или, чаще, корней) в латинском языке сложилась собственная система обозначений элементов ландшафта (земли, горы, равнины). Как явствует из реконструкции индоевропей­ской «горной» лексики в книге Гамкрелидзе и Иванова (Гл. 5.2 Обо­значения ландшафта), латинский язык в сущности представлен свои­ми соответствиями в одной из индоевропейских изоглосс - хетто-греко-итало-кельто-балтийской (*к el-, лат. collis, culmen, columen), а также в обозначениях земли (humus, tellus). Возможно, остатком об­щеиндоевропейского состояния в этом плане является и итало-индийская изоглосса (лат. cacumen), а также «периферийная» итало-кельто-иранская (лат. тот). Количественно наибольшая близость в наименованиях элементов ландшафта наблюдается между латинским и германскими языками. Однако по основным терминам земля и гора в этих языках наблюдается расхождение. Благодаря контактам после прибытия предков латинян в Италию, в их язык вполне могли про­никнуть и названия элементов ландшафта; однако, например, ни од-

4 Но при соответствии латинскому homo 'человек' (< 'земной') готского guma 'человек'.

13


ного явного заимствования из этрусского в изучаемой сфере лексики не оказалось. Весьма вероятно, что и сам понятийный набор элемен­тов ландшафта увеличивался в процессе жизнедеятельности и расши­рения кругозора латинян. И здесь использовались преимущественно собственные ресурсы языка: обозначение новых понятий шло как за счёт увеличения количества значений уже существующих слов, так и за счёт образования новых слов.

Что касается вопроса о тождестве или изменении среды обитания латинян по сравнению с реконструированной средой обитания древ­них индоевропейцев, можно лишь заметить, что, на наш взгляд (и об этом уже было сказано), в латинской лексике ландшафта гораздо бо­лее утрат, чем сохранения общеиндоевропейского наследия, наряду со значительным количеством собственных новообразований. В ла­тинской лексике никакого преобладания элементов высокогорного ландшафта, как-то: особые специальные обозначения высокой или заснеженной горы, достающей вершиной до облаков, до неба и т. п., -не наблюдается. Может быть, дело было в традиционных занятиях римлян сельским хозяйством, в их образе жизни: для земледельца и пастуха ландшафт равнин и холмов с их крутыми или пологими скло­нами представлял гораздо больший интерес, чем неприступные горы. Для них важны были, например, горные пастбища (saltus) Апеннин, заросшие лесом, где летом скот находил корм и спасение от зноя, в то время как зимой его могли пасти на равнинных пастбищах.

Вторая глава исследования - «Земледельческая лексика» по­священа рассмотрению некоторых отдельно взятых лексико-семантических групп в этом обширном тематическом классе. Надо сказать, что земледельческая лексика, представляющая собой у осед­лых народов один из древнейших пластов словарного фонда, доволь­но хорошо исследована в плане сравнительно-исторического изуче­ния индоевропейских языков. Поэтому при разработке этой темы воз­ник замысел охватить в языковом плане весь процесс возделывания земли в древней Италии, взятый как целостный цикл, начиная от па­хоты и заканчивая сбором урожая, с целью выявления как сохранно­сти общеиндоевропейского компонента в этом пласте лексики, так и своеобразия, свойственного латинскому языку. В каждом из актов земледельческого цикла ключевым словом является обозначающий конкретное действие глагол; кроме того, должен быть обозначен ис­полнитель действия, орудие/инструмент действия, представлены со­ответствующие названия производимого действия и пр. Таким обра­зом, рассмотрению был подвергнут весь набор основных земледель­ческих терминов в следующих разделах: 1). глагол aro 'пахать' и про­изводные от него образования. 2). глагол sew 'сеять' и его производ­ные. 3). префиксальные образования с глаголом sew 'сеять'. 4). глагол meto 'снимать урожай'. 5). глагол seco 'снимать урожай/косить' в со-

14


поставлении с meto. Италийские земледельцы с древних времён при­давали пахоте самое серьёзное значение, считая её залогом хорошего урожая. Все авторы сельскохозяйственных трактатов разрабатывали эту тему - Катон кратко, Варрон, Колумелла, поэт Вергилий - под­робно. В первом разделе, помимо глагола arare, 'пахать' рассматри­ваются производные: имя деятеля - ardtor 'пахарь', орудие действия -arгtrum 'плуг', обозначение действия - arгtio 'вспашка', субстантив aratum, i n (< part. perf. pass.) 'вспаханное поле' и arvum, i n (или arva, ae f) 'поле, пашня, нива'. В одном из своих значений arvum является термином ландшафта: в этом случае как низменность, равнина arvum противопоставляется горной или возвышенной местности, - с одной стороны, или как суша морю, - с другой. Производное прил. arvalis -одно из древнейших слов, входящих в данную лексико-семантичес-кую группу, эпитет в словосочетании fratres Arvales 'арвальские бра­тья' - коллегия из 12 жрецов, совершавших ежегодные жертвопри­ношения богам, чтобы пашни (arva) принесли урожай. Рассматрива­ются также композиты ex-aro, in-aro, ob-aro, выявляются их семанти­ческие отличия от основного глагола, роль префикса. Этимология древних индоевропейских названий пахоты и плуга хорошо изучена: и.-е. корень *Наг- 'обрабатывать землю' выводится на основе сопос­тавлений хеттского, греческого, латинского, древнеирландского, гот­ского, литовского и старославянского глаголов, имеющих значение 'пахать' (при отсутствии древнеиндийских и древнеиранских парал­лелей). В названиях плуга, образованных от общеиндоевропейского корня *Наг- , в разных языках суффиксы варьируются. В отдельных языках сохранилось и индовропейское слово для пашни: лат. arvum соответствует греч. гом. ?????? 'пахотная земля', 'нива', 'поле', ср.-ирл. arbor 'злак', арм. haravunk' 'пашня', 'поле'. Можно заключить, что лексико-семантическая группа латинского глагола aro представ­лена значительным количеством производных, что является отраже­нием потребности в обозначении важных понятий этого начального земледельческого цикла.

Второй этап земледельческих работ - сев; ключевое слово второго раздела главы - глагол sero 'сеять', который как по своей семантике, так и по форме (удвоение в презенсе) относится к числу наиболее древних образований в ряду терминов земледелия. Его особенность с семантической точки зрения состоит в том, что в своём употреблении он сохранил два значения - 'сеять' и 'сажать', т. е. 'закреплять в зем­ле семя, саженец', свидетельствующие о том времени, когда сеяли зерно, не разбрасывая его, а втыкая зерна в землю одно за другим. В этих двух основных значениях глагол sero засвидетельствован в са­мых ранних памятниках латинской письменности - у Энния, Плавта, Катона и у других авторов более позднего времени. Значение 'засе­вать что-либо' (землю, поле) является трансформацией основного значения sero как переходного глагола. Результативным следует счи­тать значение 'рождать, порождать, производить на свет', наблюдае-

15


мое чаще всего у причастия перфекта satus в сочетании с аблативом и предлогами ab, de (или без них) в лексической сфере, не имеющей отношения к сельскому хозяйству: условно её можно назвать «проис­хождение, родственные отношения» (Prop. 3. 9. 19 hie satus ad pacem, hie castrensibus utilis armis 'Этот для мира рожден, а тот для военного стана'). Последним надлежит отметить образное, переносное упот­ребление глагола sew в выражениях типа 'сеять семена чего-л., наса­ждать, разжигать' (discordias, bellum, crimina etc.), имеющих, как пра­вило, негативный оттенок. Из обзора немногочисленных значений глагола sew можно сделать вывод, что главной сферой его употреб­ления в соответствии с исходным значением 'сеять' было земледелие.

Следующим важным компонентом данной лексико-семантической группы является сущ. semen, inis п 'семя'. В соответствии с двойст­венным значением глагола sew 'сеять, сажать', semen могло означать как 'семя' (любого растения), так и 'саженец'. Semen употреблялось и для обозначения 'семени, спермы живых существ', что повлекло за собой возникновение абстрактных значений 'родство, происхожде­ние, порода; отпрыск, потомок'. Однако вершиной абстракции следу­ет считать терминологическое использование semen для обозначения атома в философской поэме Лукреция De rerum natura («О природе вещей»): Lucr. 1. 501 Semina quae rerum primordiaque esse docemus 'Мы учим, что есть вещей семена и начала'.

В переносном значении semen означало 'первоисточник, основу, причину' какого-либо явления (такое употребление не чуждо и со­временным языкам).

Из приведенного обзора значений semen следует, что древним бы­ла понятна амбивалентная природа такого сложного материального объекта, каким является семя: это, с одной стороны, и материал для посева (т.е. объект действия), и в то же время - плод; потомок (ре­зультат действия). Ср. рассуждение Варрона на эту тему (Var. R. R. 1. 40); смысл его сводится к следующему: Первичные семена дала при­рода, а прочие были добыты опытом земледельца. Первичные семена были рождены до того, как были посеяны; вторичные, собранные из них, рождены не прежде, чем были посеяны. Со временем в качестве заместителя архаического глагола sew стал использоваться более «полновесный» по форме глагол semino, семантически мало отли­чающийся от своего предшественника и послуживший источником целого ряда новых производных, в некоторых случаях дублирующих производные от sew. Так, для обозначения действующего лица име­лись сущ. sator и seminator. sator 'сеятель; человек, занимающийся посадками', в переносном значении 'создатель, основатель' (обычно по отношению к божеству); seminator встречается только в перенос­ном значении. Sano, onis f и satus, us т - два абстрактных существи­тельных, различение смысла которых представляет определённые трудности. По мнению Бенвениста, исследовавшего два больших типа абстрактных слов на -tus и -tio (Benveniste 1948: 96-104), слова с суф-

16


фиксом -tio указывают на действие, реализующееся вне субъекта, со­вершающееся в объекте; слова на -tus - действие субъективное, исхо­дящее от субъекта: следовательно satus 'посев', 'засев' противопола­гается sano, обозначающему само 'действие сеяния', 'посадку'. Дру­гое, конкретное значение satus, us т - 'черенок', 'побег', 'саженец', совпадающее с semen.

Латинским новообразованием от semen является сущ. seminarium 'питомник', 'рассадник молодых деревьев' (с суффиксом -arium обра­зовывали имена ср.р., обозначавшие разного рода помещения), мета­форически употреблявшееся уже в древности (Var. Men. Ill hoc (se. vinum) hilaritatis dulce seminarium «вино - приятный источник весе­лья»). Формальной параллелью к sano является сущ. seminatio 'осе­менение, оплодотворение' (о животных);, семантическая параллель к sano - сущ. sementis, is f, вошедшее в состав описательной конструк­ции sement-em/-im facerй 'сеять', употреблявшейся взамен простого глагола sew.

Прилагательные также образовывались от двух основ: древней *se-/sa (sativus 'посевной, культивируемый', satorius 'употребляемый для посева или посадки') и более новой semin- (seminalis 'семенной, посевной', seminarius то же, seminosus 'обильный семенами'). Прил. sementivus (< sementis) 'посевной' употреблялось при названиях раз­ных сельскохозяйственных культур и плодов, созревающих в период осеннего сева зерновых; в январе существовал специальный праздник по окончании посевных работ -feriae sementivae.

По своим значениям к изучаемому классу слов относится сущ. seges, segetis /: 1). посев, хлеб на корню (= sementis, is) 2). пахотная земля, пашня, нива (= ager, arvum, campus), о древности которого свидетельствует наличие этого слова в законах XII таблиц; происхож­дение его, однако, не вполне ясно. Очень выразительно сталкиваются seges и semen в афористичном стихе Марциала: Mart. 5. 42. 4 non reddet sterilis semina iacta seges 'не вернет бесплодная пашня брошен­ные в нее семена'. Варрон дважды касается слова seges в обоих своих сочинениях, приводя следующие толкования: Var. R. R. 1. 29. 1 Seges dicitur, quod aratum satum est 'Seges называется то, что, будучи вспа­ханным, засеяно' ; L. L. 5. 37 Seges ab saffi, id est semine 'seges (проис­ходит) от satus, т.е. от semen'. В последнем высказывании Варрон свя­зывает общим происхождением все три слова, но если этимологиче­ская общность satus и semen для нас несомненна, то относительно seges этого нельзя утверждать со всей определенностью. Этимологи­ческий словарь Эрну - Мейе относит seges к числу слов, не имеющих ясной этимологии, в то время как в словаре Вальде - Хофмана выска­зывается предположение о связи лат. seges с валлийскими соответст­виями - ср.-валл. sehe 'семя', др.-валл. segeticion 'побег, потомок', н.-валл. hau 'сеять' и т. д., якобы восходящими к корню *se- , от которо­го образовано лат. sero. Но, как верно замечают Эрну и Мейе, наличие сходства между лат. seges и валлийскими формами не дает права вы-

17


водить и латинское, и валлийские слова из корня *se-. И все же Валь-де и Хофман не исключают возможности рассматривать корень *seg-в seges и его производных, а именно: segetгlis 'растущий среди хле­бов', Segetia или Segesta, Seia (по-видимому, < *seg-ia) - различные имена богини-защитницы посевов - как расширенный вариант корня *se- 'сеять'.

Итак, глагол sew 'сеять' в двух своих формах корня se-/sa- послу­жил для создания небольшого количества производных, в числе кото­рых слова, обозначающие действующее лицо, деятеля - sator, oris т, объект или результат действия - semen, inis п, само действие - satid, dnis f, satus, us m; к этой же группе производных относятся прил. satdrius, sativus. Название орудия действия (типа сеялка) не представ­лено, очевидно из-за отсутствия специального механизма, с помощью которого производился сев.

Значительное пополнение в изучаемый словообразовательный ряд внесло слово semen, от более «полновесной» основы которого по су­ществу были образованы морфологические дублеты: к ser ere - глагол 1-го спряжения seminare, к sator - seminгtor, к satid - seminane. Под влиянием этой новой основы, осложненной -а-, или непосредственно от неё были образованы сущ. seminгrium и ряд прилагательных.

Таким образом, корень *se-/sa- 'сеять', сохранившийся, возможно, с периода индоевропейской общности, на латинской почве послужил основой для создания целого словообразовательного ряда, состав­ляющие которого были жизненно необходимы для обозначения раз­личных понятий в сфере земледелия. Другой стороной процесса было постепенное расширение значений у возникших некогда образований от рассматриваемого корня, выходящих за пределы земледельческой лексики.

Отдельному рассмотрению подверглись префиксальные образова­ния с глаголом sew. Семантический анализа композитов сочетался с выяснением роли префикса в качестве грамматического средства для перфективации латинских глагольных форм. В случае совпадения значений первичного и префиксального глаголов можно говорить об их чисто видовой соотнесённости и о наличии делексикализованного префикса, наделённого лишь грамматической семантикой (Жирмун­ский 1956: 12). Если сравнение даст нам полное совпадение значений исходного и префиксального глаголов, тогда можно будет говорить о наличии «пустого», делексикализованного префикса; если же совпа­дение будет неполным, то возможны два варианта: 1). часть значений исходного глагола отсутствует у префиксального; таким образом, объем значений композита сократился 2). наряду со значениями ис­ходного глагола (или взамен отпавших) образовались новые значения, которых не было у производящего глагола. В этих двух последних случаях присоединение глагольного префикса не может рассматри­ваться как чисто грамматический процесс, а сам префикс как фор-

18


мальное средство перфективации глагола. Именно под таким углом зрения и будут рассматриваться все образованные от sero композиты.

Глагол sero сочетается с большим количеством префиксов. Компо­зиты с префиксами con-, in-, ob- весьма употребительны; с другими префиксами sew сочетается значительно реже. Consero в значении 'сеять (семена, хлеб), сажать (деревья)' совпадает с простым sew, од­нако это значение для consero не является главным: на первый план выдвигается значение 'засевать, засаживать (землю, поле и т.д.)', ко­торое у sew было едва намечено (у поэтов). Составители Оксфорд­ского словаря (OLD) полагают, что наличие префикса con- придает композиту некий дополнительный оттенок значения и consero означа­ет 'засевать/засаживать (землю) обильно' (или, может быть, 'плотно, густо'? - to sow or plant plentifully). Однако, на наш взгляд, предпоч­тительнее видеть здесь в префиксе con- оттенок всестороннего охвата объекта действием, «полноохватность» действия, выражаемого ком­позитом consero по сравнению с простым глаголом. Поэты употреб­ляют con- в различных переносных значениях. Однако определённое различие в семантике простой и префигированной форм этого глагола играет не столь важную роль, как их грамматическое противопостав­ление, что подтверждается на материале, например, текста Катона (Cato Agr. 6. 1), где эти формы выступают как синонимы (serito 8: consento 2). Производных от consero было несравненно меньше, чем от sew и semen: название действия consitio имеет то же значение 'сея­ние, посадка', что и sano. Равнозначны sator 'сеятель' и consitor. Имя римской богини плодородия и урожая Ops сопровождалось эпитетом Censiva 'сеятельница' (объяснение Т затруднительно). Прилагатель­ные с префиксом con- образовывались только от именной основы se­men 'семя' : conseminalis, consemineus.

Композит insero, sevi, situm, ere (глагольным префиксом служит предлог in 'в, на') в отдельных случаях сохраняет основные значения, свойственные первичному глаголу sew, т. е. 'сеять', если речь идет о зерновых, или 'сажать' - о лозах, деревьях, кустарниках и пр. В агро­номических текстах можно встретить композит insero и в значении 'засевать (землю чем-либо)', которое является основным для consero и второстепенным для sew.

По сравнению со значениями, свойственными sero и consero, со­вершенно новым является у insero специальное техническое значение 'прививать (черенок, побег)'.

Широкая употребительность композита insero в специфическом значении 'прививать' способствовала развитию у этого глагола абст­рактных переносных значений 'насаждать, внедрять, пускать корни, укореняться', продлевая, таким образом, линию развития метафори­ческих значений, отмеченных у sero и consero. У разных латинских авторов можно найти много примеров метафорического переосмыс­ления insero и особенно его перфектного причастия insitus: Cic. Orat. 97 (eloquentia) inserii novas opiniones, evellit Нnsitas «красноречие спо-

19


собствует установлению новых мнений (букв, прививает), уничтожает укоренившиеся».

Словообразовательный ряд глагола insero по своему объему не ус­тупает ряду простого глагола sew. Insitio, onis f в качестве техниче­ского термина означает как 'прививка', так и 'место прививки', а так­же 'способ прививки' (отмечено и сущ. insitus, us т 'прививка' ). При­меров употребления insitio немало в «Земледелии» Катона, который подробно разрабатывает тему прививок различных плодовых расте­ний, прежде всего винограда. В поэме Лукреция «О природе вещей» находим яркий стихотворный пример, ценность которого, помимо заключенной в нем важной информации, состоит в соположении су­ществительных satio и insitio: Lucr. 5. 1361 At specimen sationis et insitionis origo / Ipsa ruit rerum primum natura creatrix «Первый посева пример и образчик прививки деревьев / Был непосредственно дан природою, всё создающей» (пер. Ф. А. Петровского). Того, кто делал прививки, именовали insitor, oris т.

Прил. insitоvus 'привитой' (аналог satоvus 'посевной', 'культиви­руемый') служило определением к названиям плодов привитых де­ревьев в противоположность дичкам (Ног. Epod. 2. 19 insiсva de-cerpens pira «срывающий привитые груши»). В сфере человеческих, родственных отношений insiсvus употреблялось по отношению к ли­цам, которые не являются законными потомками, а вошли в семью, например, в результате усыновления (речь может идти о внебрачных или приемных детях и т. п.): Sen. Con. 2. 1. 21 tota familia expeliere insiсvum heredem cupiente «так как вся семья желала изгнать наслед­ника по усыновлению». Прил. insiсcius 'полученный путем скрещения, гибрид' является по своему происхождению техническим термином, употреблявшимся в языке животноводов, откуда оно перешло в дру­гие сферы жизни и деятельности.

Наличие префикса в композите obsero не влияет на изменение зна­чения: 1). сеять, сажать 2). засевать что-л. чем-л. Как показывает употребление композита, префикс оЪ не несёт в нём никакой смысло­вой нагрузки, поскольку значения предлога оЪ 'перед, против' в ком­позите не прослеживаются. Семантическое сходство obsero с простым sew проявляется и при образном или метафорическом переосмысле­нии композита: 'сеять' > 'порождать'. Прич. obsitus, в сфере расти­тельности означающее 'посеянный, посаженный', при характеристике людей (в негативном плане) приобретает результативное значение 'поросший, обросший' (стандартная метафора obsitus aevo 'престаре­лый', ср. consitus senectute 'состарившийся').

Следует отметить 14 префиксов, участвующих в создании компо­зитов с sew (из которых рассмотрено 3), что в значительной мере свя­зано с семантикой данного глагола, допускающей различные про­странственно-временные уточнения ('в', 'перед', 'у, возле', 'между', 'вокруг', 'под', 'прежде', 'ранее', 'снова' и т. д.). Эти префиксы неод­нородны по своему составу. Наиболее велика доля глагольных пре-

20


фиксов, совпадающих по форме с предлогами и не имеющих нареч­ного употребления (ad-, сот-, de-, in-, ob-, per-, prт-, prue-, sub-, inter-); практически только два префикса из этой серии, ab- и ex-, не сочетаются с глаголом sero. Эти предлоги-префиксы, восходящие к наречным элементам, «принадлежат, по большей части, к числу унас­ледованных и засвидетельствованы также и в других ветвях индоев­ропейской языковой семьи» (Тройский 2001 : 388). Префиксы dis- и re-, не употреблявшиеся самостоятельно, также участвуют в образо­вании композитов с sero.

Из числа предлогов, сохраняющих наречное употребление и вы­ступающих в качестве глагольных префиксов (их всего десять), толь­ко circum- и super- были использованы для создания композитов с sero. Группа этих предлогов-наречий представляет собой, по большей части, «продукт позднейшего, италийского, или уже собственно ла­тинского развития». Обобщая, можно сказать, что глагол sero в пол­ной мере использует широкие словообразовательные возможности, предоставляемые разветвленной системой латинских префиксов.

Родственный и сходный в своих значениях с sero, но более «пол­новесный» по форме глагол semino, вытеснивший в романских языках своего архаического по образованию предшественника, сочетался с меньшим числом глагольных префиксов (7): засвидетельствованы insemino, pro-, dis- и re-, inter-; поздниеprae- и supersemino.

Рассмотренные композиты различаются между собой как по час­тоте употребления, так и по количеству производных от них. Наибо­лее активными в том и в другом плане являются consero и insero, про­чие композиты встречаются значительно реже и не имеют производ­ных (obsero, ussero, dissero) или представлены единичными и обычно поздними примерами (proserт и др.).

Употребительность в рассмотренной группе композитов того или иного образования несомненно в первую очередь связана с его семан­тикой. Чем меньше ограничений, уточнений накладывает тот или иной префикс на значение композита, т. е. чем неопределённее значе­ние префикса, тем свободнее и шире употребление самого композита, тем быстрее идет процесс десемантизации префикса; утрачивая соб­ственное значение, такой префикс может стать грамматическим сред­ством для выражения видового различия, как это произошло с пре­фиксом сот-, не имеющим в consero значения совместности действия, свойственного предлогу сит, а также с префиксом ob-. Однако следу­ет признать, что большинство композитов с sero не утрачивают своих реальных значений и поэтому их префиксы не превращаются в чисто грамматические видовые признаки.

Анализ семантики рассмотренных композитов показал, что все они (за редким исключением) сохраняют живую связь с первичным глаго­лом sero, во многом дублируя как его конкретные, так и абстрактные значения. Наряду с исходными земледельческими значениями 'се­ять/сажать', 'засевать', возникло общее для ряда композитов резуль-

21


тативное значение '(по)рождать', 'производить на свет'. Только у гла­гола insero появилось новое техническое значение 'прививать'. Кроме того, у композитов получило развитие и чисто метафорическое упот­ребление 'сеять семена чего-либо', 'насаждать', 'разжигать' {вражду, раздор, преступления и т. п., обычно с отрицательным оттенком). Бо­лее других глагольных форм переносному употреблению подверга­лись перфектные причастия, постепенно утрачивавшие глагольные признаки на пути превращения в прилагательные. Типичным приме­ром метафорического переосмысления являются словосочетания con-situs (obsitus) senectute (aevo, annis), передающие значение прилага­тельного 'старый'; insitus 'привитой' как прилагательное получило значение 'врожденный, прирожденный, свойственный'. Подобные яв­ления семантической деривации, основанной на метафорическом пе­реносе значений, наиболее ярко свидетельствуют о делексикализации глагольного префикса (Смирницкая 2002: 13). Можно констатировать, что лексико-семантическая группа «глагол sew и его композиты» внесла заметный вклад в создание абстрактной латинской лексики.

Третий акт земледельческого цикла - уборка урожая. Ключевым словом в данной лексико-семантической группе является глагол meto 'косить', 'жать', 'снимать/убирать урожай'. Sew и meto часто встре­чаются в одном контексте, так как они обозначают действия, между которыми в реальности существует неразрывная связь: первое дейст­вие неизбежно должно повлечь за собой второе, второе является след­ствием первого. Благодаря многовековому опыту земледельцев древ­ней Италии, связь между севом и жатвой закреплена в пословичных выражениях, например, ut sementem feceris, ita metes «как посеешь, так и пожнешь» (Cic. de Orat. 2. 261), mihi istic пес seritur пес metitur «мне здесь не сеять и не жать» (Plaut. Epid. 265), т. е. «мне это безразлич­но». Вероятно у любого народа, основным занятием которого некогда было земледелие, можно найти подобные образцы народной мудро­сти.

Среди основных глагольных форм meto, messui, messum, ere обра­щает на себя внимание редкая, очевидно вторичная, форма перфекта со сдвоенным суффиксом -s- + -ui , возникшая в результате распро­странения перфекта на -vi {-ui): *mes-s-i > mes-s-ui (Тройский 2001: 286).

По единодушному мнению авторов этимологических словарей ла­тинского языка (Вальде - Хофман, Эрну - Мейе) корень met- 'косить, снимать урожай, жать', кроме латинского, встречается только в кельтских языках: те же самые значения имеют ср.-брет. midiff, н.-брет. medi (Pedersen I 162). Кельтские соответствия прослеживаются и в производных словах: корн, midil 'messor' (жнец), др.-ирл. meithleorai 'messores' (жнецы), ср.-ирл. meithel 'группа жнецов', с тем же значе­нием др.-валл. medel и т. д. Таким образом, в отличие от лат. sew 'се­ять', имеющего надежные соответствия в нескольких ветвях индоев­ропейских языков (в хеттском, правда, с измененным значением; оп-

22


ределенно в германских, балтийских, славянских языках, но при от­сутствии параллелей из индоиранских языков, греческого и армянско­го), лат. meto 'жать' следует рассматривать как изолированную итало-кельтскую изоглоссу. Иная точка зрения представлена в труде Гам-крелидзе и Иванова «Индоевропейский язык и индоевропейцы», где итало-кельтские соответствия авторы сближают с хет. mai-/miia- 'со­зревать', 'расти', 'процветать', med. 'рождаться', ср. др.-инд. mнmнte 'зачинается', 'созревает' (о плоде во чреве матери); ср. тох. В maiyya 'сила', maiwe 'молодой', др.-в.-нем. maen (нем. mгhen), др.-англ. mawan (англ. mow) 'жать', 'убирать урожай' - и на основе этих соот­ветствий реконструируют и.-е. *meH(i)- 'созревать', 'собирать уро­жай', 'время созревания урожая' (Гамкрелидзе, Иванов 1984: 691). Однако подобные сближения, по нашему мнению, нельзя считать вполне удовлетворительными как с точки зрения фонетики, так и се­мантики. Более близкой к истине представляется точка зрения О. С. Широкова, который считает, что индоиранский корень *те- 'зреть', 'расти', 'процветать'; 'рождаться' с распространением *-t- только в итало-кельтских языках получил значение 'косить', 'жать'; в герман­ских языках этот корень имеет другое распространение (Широков 1988: 56). Ср. точку зрения В. Порцига: «Как бы ни представляли себе возникновение *met- из *те-, во всяком случае, это более поздняя форма корня. В балтийских и славянских языках в значении 'жать' повсюду употребляются слова с более общим значением 'резать' ; это же имеет место в некоторых германских языках». Порциг относит meterй к ряду слов, отражающих древние различия в индоевропей­ском словообразовании (Порциг: 152-153; 158).

В значении 'убирать урожай', 'жать' (зерновые - пшеницу, яч­мень) meto зафиксирован в самых ранних латинских памятниках. Речь может идти не только о жатве, уборке зерновых, но и других сельско­хозяйственных культур или трав, зелени, даже о сборе винограда. Как и при глаголе sew, при meto встречается figura etymologica: sew semina 'сеять семена' - meto messem 'жать жатву'. Возможно и мето­нимическое употребление meto, когда объектом глагольного действия становится не выращенный продукт, подлежащий уборке, а сама зем­ля, поле и т.п.: Col. R. R. 2. 12. 6 iugerum agri eius...metit unus «один югер этого поля (люцерны) убирает один (человек)». Отмечено и аб­солютное, безобъектное употребление meto: Plaut. Мег. 71 tibн occas, tibн seris, tibн item metis «для себя ты боронишь, для себя сеешь и для себя самого жнешь» (в метафорическом значении трудиться ради собственной пользы).

Если считать значение 'снимать урожай', 'жать' основным для глагола meto, тогда его второе значение 'отрезать, срезать' следует рассматривать как производное, выходящее за рамки терминологиче­ского употребления исключительно в сфере земледелия, хотя истори­чески скорее всего картина была обратной: более общее значение сре­зать специализировалось в более узкое жать. В этом втором значе-

23


нии meto часто встречается у поэтов в самых разнообразных контек­стах: Ovid. Fast. 2. 706 Tarquinius...virga lilia summa metit «Тарквиний сбивает палкой головки лилий»; Mart. 7. 95. 12 barba, qualem forficibus metit supinis tonsor «борода, которую цирюльник стрижет загнутыми ножницами». Речь может идти о животных, срывающих на корм вер­хушки растений: Ovid. Am. 3. 10. 40 in silva farra metebat aper «кабан в лесу срывал злаки». Именно это значение позволяет поэтам использо­вать meto в чисто метафорическом смысле 'скашивать, рубить (ору­жием в битве)': Verg. Aeri. 10. 513 prуxima quaeque metit gladio «все, что поблизости, косит мечом»; Ног. Carm. 4. 14. 31 Primosque et ex­tremos metendo I Stravit humum «рубя (мечом) и первых и последних, он устлал землю (телами врагов)».

Для обозначения глагольного действия (nomen actionis) чаще всего употреблялось сущ. messis, is f 'уборка урожая, жатва', отмеченное уже у Катона в главе, где речь идет о ритуале, предшествующем жат­ве: Cato Agr. 134 Priusquam messim facies, porcam praecidaneam hoc modo fieri oportet «Перед жатвой следует предварительно принести в жертву свинью таким образом»; Var. R. R. 1. 27 Aetate fieri messes oportere «летом надлежит убирать урожай». Сущ. messis привлекло внимание Варрона как грамматика, и в гл. 50-й своего сочинения о сельском хозяйстве он дает не одно, а два толкования этого слова, дополняя свои объяснения описанием разных способов жатвы на тер­ритории Италии.

Подобно sementis, messis как обозначение ежегодно совершаемой в определенное время сельскохозяйственной работы могло употреб­ляться в значении обстоятельства времени - per messem «во время жатвы», т. е. летом: Messis метонимически могло употребляться в зна­чении 'созревшее зерно (на корню или уже сжатое)', 'урожай'. Один из советов Варрона рачительному хозяину (Var. R. R. 1. 13) - возведе­ние постройки (nubilarium), под крышей которой он сможет размес­тить урожай (subicere messem) со всего поместья. Обычно метоними­ческое употребление messis свойственно поэтам. Зафиксированы и другие именные образования от meto: для обозначения жатвы -messio, onis f (словообразовательный аналог satio), messura, ае f 'раз­рез, срез, урожай', Messia, имя богини жатвы, урожая; для имени дея­теля - messor, oris m 'жнец; прил. messorius 'жатвенный, уборочный' (по типу satorius). Это прилагательное уточняло назначение убороч­ного инструмента, серпа - falx messoria, поскольку словом falx, cis f обозначали самые различные режущие орудия для сельскохозяйст­венных работ. Серпы для жатвы были весьма разнообразны по форме, на что указывало уточняющее прилагательное, но falx в значении 'серп' могло употребляться самостоятельно. Серп был символом зем­леделия, ассоциировавшимся с Приапом, богом садов, полей и плодо­родия. Falx представлял собой по форме режущий инструмент с кри­вым, загнутым лезвием, находивший себе применение и как боевое оружие трёх видов. Однако первичным значением falx очевидно сле-

24


дует считать 'коса', 'серп'. Известны и уменьшительные формы этого слова: falcula, falcidila. Сближение с falx поздно засвидетельствован­ного названия сокола - falco, onis m как птицы, имеющей загнутые когти, скорее всего является «народной» этимологией. Следует отме­тить производное образование falcarius, i m 'кузнец, делающий серпы и косы'. Этимология falx остается спорной. По мнению Эрну и Мейе по способу образования falx входило в группу существительных неяс­ного происхождения, таких, как arx, calx, тегх, и, по-видимому, не было производным; «во всяком случае, слово имеет неиндоевропей­ский вид, что не удивительно для названия инструмента», - заключа­ют авторы этимологического словаря (ЕМ: 214). Гамкрелидзе и Ива­нов приводят две основы для обозначения серпа: 1). основа *serp[ -, представленная в хеттском, греческом, осетинском, славянских и бал­тийских языках; для сравнения приводятся лат. sarpo 'режу', др.-в.-н. sarf 'острый, грубый'. В древнеиндийском основа *serp в значении 'серп' заменяется производной от другой основы: др.-инд. datram 'серп'; 2). основа *к егр ]-; эта индоевропейская основа характери­зуется большей диалектной ограниченностью (греко-кельто-германо-балтийская) и поэтому не может считаться общеиндоевропейской (Гамкрелидзе, Иванов 1984: 692). Лат. falx остается за пределами обе­их групп.

В отличие от глагола sew, отличавшегося наличием большого числа композитов (14), образованных путем присоединения префик­сов с различными пространственно-временными значениями, компо­зитов как старых, так и более новых, возникающих по мере развития латинского языка, глагол meto имеет в сущности всего два композита. Demeto, messui, messum, ere по своей семантике ничем не отличается от простого глагола. В значении 'жать, убирать, снимать урожай' этот композит засвидетельствован уже у Катона: Cato hist. 57 ubi hordeum demessuit «когда он убрал (сжал) ячмень»; префикс de- в данном кон­тексте очевидно придает глаголу интенсифицирующий оттенок за­вершенности действия. Значение 'косить', свойственное простому глаголу meto, сохраняется и в композите: Col. R. R. 2. 18. 1 Fenum au-tem demetitur optime ante quam inarescat «Лучше всего скосить сено до того, как оно высохнет». В этом отрывке префикс de- в композите скорее всего имеет комплексное значение, сочетая оттенок отделения, свойственный предлогу de, с завершённостью действия: скосить сено, т. е. срезать траву, очистить от нее землю. Перфектное причастие de-messus у разных авторов неоднократно встречается в составе конст­рукции ablativus absolutos: demesso frumento «убрав пшеницу», de-messis segetibus «убрав посевы (сняв урожай)»; префикс de- в причас­тии перфекта также подчеркивает факт завершенности действия гла­гола. Объектом уборки могут быть не только зерновые, которые жнут, но и плоды, овощи, фрукты, цветы и даже мёд. В сфере животновод­ства demeto можно встретить, когда речь идет о стрижке овец. Мета­форическое употребление в военной сфере характерно для demeto в

25


значении 'срезать, отрубать' так же, как и для простого глагола meto, напр. ferro caput demetere (Sen. Ag. 987) «срубить голову мечом». Имя деятеля demessor, oris т 'жнец, косарь' засвидетельствовано только в Carmina epigraphica; demessio, onisf- редкая форма.

В целом исследование исходного глагола meto и композита demeto показало полное совпадение основных лексических значений этих образований как в прямом, так и в переносном употреблении. Отли­чие между ними лежит скорее в области грамматики. В композите префикс de-, с одной стороны, сохраняя значение предлога de, сигна­лизирует об отделении какого-то объекта, его устранении, с другой стороны, придает глаголу дополнительный оттенок завершённости действия, доведения его до конца.

Наличие композита emeto, -ere 'сжать, скосить полностью' можно проиллюстрировать единственным достоверным примером из поэти­ческого текста (Ног. Epist. 1. 6. 21), где употребление этого композита могло быть вызвано метрическим потребностями.

Возникает вопрос, почему столь сильно различается количество композитов, образованных от глагола sero, для которого характерна полипрефиксация (14), и meto (2). Оба эти переходных глагола входят в один лексико-семантический класс (земледельческая лексика), оба имеют эволютивный характер, обозначая длительное действие, дейст­вие как процесс. Тем не менее дополнительные уточнения, сообщае­мые различными префиксами глаголу sero, главным образом про­странственные, отчасти временные, совершенно отсутствуют у meto и, напротив, префиксы de- и е-(ех-) практически не сочетаются с sero. Сев, сеяние зерновых, посадка плодовых деревьев и жатва, уборка, сбор урожая образуют по сути дела единый сельскохозяйственный процесс: сев - его начало, жатва - его завершение, финал, венчающий дело. Однако именно нахождение этих действий на противополож­ных полюсах единого трудового процесса и нашло отражение в язы­ковой практике: заключенные в префиксах пространственно-времен­ные характеристики, придаваемые глаголу sero ('сеять в, перед, у, возле, между, вокруг, под; прежде, ранее, снова' и т. д.), для значения meto все были несущественны. Языковыми средствами необходимо было лишь подчеркнуть факт окончания процесса полевых, садовых и прочих сельскохозяйственных работ: эту функцию и выполнял глагол demeto, где наличие префикса, как и в аналогичных сочетаниях с не­которыми другими глаголами, напр. decerpo 'сорвать' (при carpo 'рвать, срывать'), deculco 'растоптать' (при calco 'топтать'), delacero 'растерзать' (при lacero 'терзать') и др., указывало на то, что действие доводится до конца, реализуется полностью. Поскольку композит de-meto сохранил круг значений, свойственный исходному meto, и не развил новых собственных значений, можно заключить, что префикс de- в demeto выполняет роль перфективирующего показателя.

Таким образом, изучение материала первых пяти разделов цен­тральной главы исследования, посвященных циклу главных земле-

26


дельческих работ в древней Италии, показало не только наличие прочной индоевропейской базы в наименованиях основных терминов земледелия {пахать, сеять, жать и их производные), но также раз­витие на этой базе собственно латинской системы обозначения поня­тий, необходимых в данной отрасли сельского хозяйства.

В семантическое поле, составляющие которого используются в ла­тинском языке для обозначения столь важного в сфере сельского хо­зяйства понятия как уборка, сбор урожая (зерновых, трав, плодов, овощей и т.п.), помимо ключевого слова meto, входят глаголы seco, caedo, carpo, sarpo и некоторые другие. Сопоставление корпуса смы­слов, выражаемых в целом перечисленными глаголами, в первую оче­редь парой meto - seco, позволит выявить как линии пересечения зна­чений, так и семантические особенности каждого члена этой пары, их сходство и различие в сфере конкретных и переносных значений. Словарная статья seco, ui, turn, гre включает 6 значений, из них глав­ное - разрезать, рассекать что-либо ножом (или другим острым пред­метом), резать. Из этого толкования можно заключить, что seco явля­ется переходным глаголом, обозначающим совершаемое над объек­том действие с помощью определенного вспомогательного предмета. Однако просмотр приведенных в Словаре примеров показывает, что указание на инструмент действия имеется при этом глаголе далеко не всегда, поэтому seco скорее следует отнести к группе глаголов с включенным в его семантику инструментом действия. При подобных глаголах обозначение инструмента является факультативным, и для предложений с ними типично скорее его отсутствие, чем наличие. Отсутствие в агрономических сочинениях названия рабочего инстру­мента для уборки каких-либо культур объясняется, очевидно, тем, что привычное для сельского труженика действие выполняется преиму­щественно с помощью известного предмета - специального ножа, серпа. Режущим инструментом мог быть и лемех плуга. Значительно чаще глагол seco встречается в контекстах иного рода, когда речь идет о кровавых действиях, совершаемых с помощью оружия, назва­ние которого обычно сообщается, - ножа (novacula), меча (gladium, ferrum, ensis) (значение lb OLD). Особенно интересен пример из опи­сания сражения в «Фиваиде» Статия, где в одном контексте сталки­ваются глаголы meto и seco: Stat. Theb. 7. 713 comminus hunc stantem metit, hunc a poplite sectum... «одного, стоящего вблизи, он рубит, другого, с подрезанными поджилками...». Оба глагола выполняют в данном отрывке одинаковую функцию, обозначая действие резать (одним и тем же) острым оружием, однако с точки зрения семанти­ки meto и seco не выступают здесь как полноценные синонимы: seco имеет прямое значение 'резать, подрезать', meto - переносное, мета­форическое 'рубить, косить в битве', поскольку для meto в качестве основного закрепилось значение 'жать, косить'. Таким образом, в приведенном отрывке обнаруживается первый пример проявления семантического своеобразия этих глаголов, входящих в единое семан-

27


тическое поле. Другие значения seco характеризуются различными дополнительными, уточняющими оттенками при сохранении основ­ного смысла: 'резать - на части, на куски, ломти, крошить', 'отрезать порцию, часть, кусок чего-либо' ; чаще всего эти оттенки лексически никак не выражены, и только контекст свидетельствует об их нали­чии. Составители Оксфордского словаря значение 'косить (хлеба, травы), срезать выращенный в поле продукт' расценивают всего лишь как оттенок (ЗЬ) значения 'отрезать часть от чего-либо', хотя пра­вильнее было бы его выделить как специальный технический термин земледелия и полеводства. Примеры этого употребления seco весьма многочисленны: Cato Agr. 54. 3 manibus carpito (ocinum)... quod fal-cula secaveris, non renascetur «кормовую смесь рви руками ...; что срежешь серпом (abl. instrumenti), то не вырастет вновь». Овощи со­ставляли немалую часть рациона римлян, и их выращиванию и сбору (лука, бобов, гороха и прочих стручковых) уделялось немало внима­ния. Когда речь шла об уборке зерновых, seco, выступая синонимом meto, имел значение 'жать': Var. R. R. 1. 50 (manнpulos) ...de singulos secant inter spicas et stramentum «(снопы) ... один за другим нарезают, отделяя колосья от соломы»; именно здесь находится одна из точек пересечения общих значений глаголов meterй и secare. Глаголом seco обозначали также различные действия, в результате которых на оду­шевленном объекте возникали глубокие порезы или раны; это могло быть хирургическое вмешательство, вскрытие или удаление органов: в этом случае seco следует рассматривать как медицинский термин со значением 'ампутировать, оперировать'.

Семантика этого глагола предоставляла широкие возможности для развития метафорических значений. Отметим лишь некоторые семан­тические переходы. Наиболее ожидаемым и легко предсказуемым в силу своей языковой универсальности является переносное результа­тивное значение решать какую-либо проблему, возникшее по сходст-

Помимо уменьшительного falcala, ае/'серп' имелось аналогичное об­разование sйcula, ае f 'серп', употреблявшееся в Кампании (Var. L. L. 5. 137). Всё же для значения косить более употребителен глагол secare: Cato Agr. 53. 1 Fenum, ubi tempus erit, secato, cavetoque ne sero seces. Priusquam semen maturum siet, secato. «Когда придет время, коси сено (fenum), смотри, не опаздывай с косьбой. Коси, пока травы не дали семе­на»; с обозначением инструмента действия: Var. R. R. 1. 49. 1 herba ... subsecari falcibus debet «траву должно срезать косами». Явное противо­поставление secare 'косить' (о травах) и meterй 'жать' (о зерновых) мож­но видеть у Колумеллы: Col. R. R. 11. 2 etiam viciam in pabulum secare oportet, priusquam siliquae eius durentur; hordeum meterй «необходимо так­же вику скашивать на фураж, прежде чем ее стручки затвердеют; жать ячмень». Соответственно имелись особые названия для косьбы сена (fen-isicia) и косаря (fenisex, feniseca); во второй части этих композитов имеем корень sec- 'резать'. 28


ву с моделью, свойственной основному физическому значению 'раз­резать что-либо (например, узел) ножом или другим острым оруди­ем': Ног. Serm. 1. 10. 15 ridiculum acri / fortius et melius magnas plerum-que secat res «смехом обычно быстрее и лучше, чем острым (оружи­ем), большие дела решаются».

По сходству с действием наносить глубокую рану, порез у seco возникло переносное значение «бить плетьми, розгами, сечь бичами», т. е. 'наказывать'.Несомненно метафорическим является значение seco в словосочетании боль режет {боль - это следствие резания, а в данном контексте она выступает как субъект действия). Возникло также абстрактное значение подразделять(ся), необходимое при раз­ного рода классификациях - вещей, предметов и т. п.; подобное упот­ребление seco как результат метафорического переосмысления неод­нократно встречается в речах Цицерона, у Квинтилиана, Сенеки и др. Ограничимся самым кратким примером: Sen. Ер. 58. 14 ammalia in quas species seco! «на какие виды разделяю я животных?».

Семантическая универсалия, свойственная в том числе многим со­временным языкам, прослеживается в таких переносных значениях глагола seco, как пересекать, рассекать воду, воздух, толпу, прокла­дывать путь через пространство: Ovid. Met. 7. 1 fretum... puppe se-cabant «кормою пролив они рассекали». Возможно, такое употребле­ние было свойственно первоначально поэтам, мыслящим художест­венными образами, но со временем и по мере повторения образ поту­скнел и закрепился в обыденной речи как стёртая метафора. Поэтиче­ская образность очевидно еще сохраняется в выражении рассекать землю, т. е. пахать.

Сравнение корпуса прямых и переносных значений глаголов meto и seco приводит к вполне определенному выводу. Точек пересечения в семантике этих лексем обнаруживается немного, но они более всего важны для темы исследования: это конкретное значение убирать урожай, косить, жать, характерное для сферы сельского хозяйства, затем - значение срезать, отрезать, встречающееся у обоих глаголов в самых разнообразных контекстах (в том числе опять же как терми­нологическое, сугубо сельскохозяйственное), и значение скашивать, рубить (мечом и т.п.) - в военной сфере. Далее, если сфера абстракт­ных значений глагола seco довольно широка, то глаголу meto свойст­венны, в сущности, лишь метафорические переосмысления, не веду­щие к возникновению абстрактных значений. Meto остается по пре­имуществу сельскохозяйственным термином, используемым (часто совместно с sew 'сеять') в качестве базового элемента при создании немалого числа выражений пословичного типа; глаголу seco эта функция совершенно не свойственна.

В сочетании с seco наиболее обычными являются композиты с префиксами sub- и de- : sub-seco 'подрезать, обрезать', de-seco 'сре­зать, отрезать', употребляющиеся, например, параллельно с meto в 50-й главе 1-й книги Варрона, где рассказывается о трёх способах жатвы

29


в разных областях Италии. Композит circum-seco 'обрезать кругом' отличается от предыдущих deseco и subseco тем, что его префикс circum- сохраняется в латинском не только как предлог, но и как на­речие 'вокруг': Cato Agr. 114. 1 (о лозах) earam radices circumsecato et purgato «корни кругом у них обрежь и обчисти». Отмечен также ком­позит reseco, по своим основным значениям 'подрезать, подстригать (о деревьях и т. п.)' близкий как простому глаголу seco, так и рас­смотренным композитам (первая фиксация - в «Земледелии» Катона). В знаменитой оде Горация «К Левконое» глагол reseco 'отрезать' употреблен в метафорическом значении: Ног. Carm. 1. 11.7 vina liques et spatio brevi / spem longam reseces «вина цеди, Долгой надежды нить Кратким сроком урежь» (пер. С. Шервинского).

В особом разделе рассмотрены и несколько обозначений борозды - важного не только земледельческого, но и культового термина, по­скольку в древней Италии существовал обычай отмечать местополо­жение города, его границы проведённой плугом бороздой. Прежде всего, установлены семантические сходства и различия между основ­ными названиями борозд - sulcus, porca, lira, рассмотрены их произ­водные образования, возникшие переносные значения и этимология терминов. Происхождение porca вызывало интерес грамматиков уже в античности, но все предложенные ими версии объяснения этого слова являются «народными» этимологиями. Подверглись детально­му анализу и другие компоненты синонимического ряда обозначений борозды - area, versus, pulvinus.

Следующий раздел главы посвящен рассмотрению принятых в разных областях Италии земельных мер, перечень которых имеется в 1-й книге трактата Варрона (Var. R. R. 1.10 iugum, versus, iugerum, actus quadratus, scripulum, heredium, saltum, centuria; в предыдущей 9-й главе Варрон даёт три толкования слова terra 'земля'). В данном разделе ставится задача соотнести понимание Варроном каждого из перечисленных терминов с его собственной теорией о четырёх ступе­нях (gradus) этимологического объяснения слов (explanatio), данной в сохранившейся 5-й книге трактата De lingua Latina. Приведённые Варроном этимологии в основном, как он считает, остаются на треть­ем уровне объяснения, которого достигла только философия: это те многочисленные слова обиходного языка, которые «изменяются» (de-clinantur), т. е. образуются от первичных слов (verba primigenia), соз­данных ономатетом, их творцом, раскрыть замысел которого необы­чайно трудно. Просмотр довольно специфического языкового мате­риала - наименований земельных мер в сельскохозяйственном тракта­те Варрона с наглядностью показал, с какими трудностями пришлось бы столкнуться автору, если бы он поставил своей задачей действи­тельно объяснить происхождение, т. е. дать этимологию каждого из упомянутых им терминов и, таким образом, подняться до четвёртой ступени. Отдавая себе отчет в том, что этимологии далеко не всех слов могут быть выяснены (Var. L. L. VII, 4), поскольку он не распо-

30


лагает для этого необходимыми данными, Варрон ограничивается иногда весьма лаконичными высказываниями о значении слов; по крайней мере при рассмотрении наименований земельных мер ника­ких фантастических этимологии он не предлагает, и поэтому его уси­лия проникнуть в тайну происхождения этого рода терминов, сло­жившихся в определенную систему измерения, несмотря на «ненауч­ность», примитивность метода исследования, заслуживают внимания и изучения. Обращение к достижениям современной этимологии сви­детельствует, к сожалению, о том, что по прошествии веков, в тече­ние которых трудились многие поколения ученых, и даже с помощью сравнительно-исторического метода изучения языков, далеко не каж­дый из рассмотренных терминов получил адекватное объяснение.

Следующий раздел, по тематике тесно примыкающий к преды­дущему, посвящен терминам землевладения fundus, praedium, villa. Исследование показало, что слово fundus в ходе длительной истории (его основа отмечена в ряде индоевропейских языков) претерпело ряд семантических изменений: от исходного значения 'земля как низ' к 'земля как почва', затем 'земельный участок, надел, имение'; послед­нее значение в определённой мере является уже юридическим терми­ном, подразумевающим чьё-либо право на владение земельным уча­стком и всем, что на нём находится. Слово praedium, по-видимому, имело ход семантического развития обратный тому, что мы наблюда­ем у fundus: возникшее как термин латинского права со значением 'залог, состоящий в земле, данный поручителем в сделке между дру­гой частной стороной и государством', praedium со временем стало употребляться в обыденной жизни в значении 'поместье', наравне с fundus, не утратив формальной и смысловой связи с производящим словом praes, praedis 'поручитель, гарант'. Таким образом, лингвисти­ческие данные ясно указывают на противопоставленность терминов fundus и praedium с точки зрения их происхождения и на постепенное нивелирование этого противопоставления впоследствии. Возникшее в императорскую эпоху новообразование latifundium (от latus 'широ­кий' + корень fund- + суф.-io-) как нельзя более точно отражало про­цесс распространения в Италии крупных земельных владений. Сло­вом villa обозначались, как правило, постройки на территории поме­стья, однако в расширительном значении этим словом могли обозна­чать имение в целом.

Историю земледелия у каждого народа наилучшим образом отра­жают названия сельскохозяйственных культур, в первую очередь зла­ковых растений. В связи с этим отдельно рассмотрен высокочастот­ный термин frumentum, обозначающий все зерновые с колосом. Fru-mentum 'зерно, хлеба на корню' был семантически более узким тер­мином по сравнению с родственными по происхождению словами fruges и fructus, которыми обозначали самые разные 'продукты зем­ли'. Этимологи устанавливают также связь этих названий продуктов земли с глаголом fruor 'наслаждаться чем-либо', подчёркивая обще-

31


италийский характер указанных образований и находя им формаль­ные и семантические соответствия в германских языках. В статье сде­лана попытка установить семантическую связь сущ. Ўrumen, inis п, имеющего омонимичные значения - 1. глотка 2. жертвенная каша, - с группой fruor, /ruges, frumentum, а также установить первоначальное значение fruor - 'есть, питаться, кормиться' > 'наслаждаться (плодом) чего-либо' > 'пользоваться, получать доход, прибыль'. Как доказа­тельство возможности такого решения проблемы привлечены факты индоиранских языков, где yava- 'хлебный злак, зерно' связано с кор­нем yav- 'есть, жевать' (Стеблин-Каменский 1982: 26) и типологиче­ская параллель из тюркских языков (Севортян 1966: 349), где от гла­гола yй- 'есть, кушать' имеется древнее отглагольное образование *jemis 'плоды, фрукты', букв, 'съедобное' (-mis - непродуктивный аффикс со значением объекта действия). Предложенная интерпрета­ция группы родственных латинских образований от fruor позволяет переместить их на уровень basic vocabulary и, в соответствии с клас­сификацией Клосона-Дёрфера, включить глагол fruor в основной ди­агностирующий список (№ 87 есть, кушать), frumentum - в дополни­тельный список - Д 12 плод, фрукт (Клосон 1969; Дёрфер 1981).

Ещё один раздел главы «Земледельческая лексика», содержание которого имеет непосредственное отношение также и к растительной терминологии, посвящен этимологическому анализу названий колоса и его частей. Выбор темы обусловлен наличием в 1-й книге о земле­делии Варрона специальной главы (Var. R. R. 1. 48), в которой он даёт описание колоса зерновых (spied), состоящего из нескольких частей (culmus 'стебель зерновых', granum 'зерно', gluma 'шелуха', arista 'ость' ; vagina 'оболочка' ; frit 'верхняя часть колоса' и иггипсит 'ниж­няя часть колоса'), снабжая название каждого термина собственной этимологией там, где ему это по силам, и обходя молчанием то, что представляет непреодолимую трудность для объяснения. Эта глава о колосе может служить образцом, демонстрирующим одновременно и метод изложения ученым-«натуралистом» определенной темы, и сти­листические приемы Варрона-писателя, нередко использующего об­разные сравнения при объяснении значения слова, и его подход к этимологическому анализу латинских слов. Предлагаемые Варроном этимологии по большей части относятся к числу «народных» (spica 'колос' от spes 'надежда', arista 'ость' от aresco 'сохнуть', granum 'зерно' от gero 'нести, приносить' и т.д.). Единственный случай, когда Варрону удалось правильно указать «первичное» слово, от которого образовано производное, это связать gluma 'шелуха' с глаголом glubo 'снимать кожицу, обдирать, лупить' (III ступень по его этимологиче­ской теории). Наша задача состояла в установлении подлинной эти­мологии наименований колоса и его частей, насколько это позволяет состояние современной этимологической науки, дать оценку имею­щимся версиям или предложить новую гипотезу о происхождении того или иного термина. Картина происхождения латинских названий 32


колоса и его частей оказалась далеко не простой и неоднородной. Бо­лее или менее уверенно можно отнести к общеиндоевропейскому со­стоянию обозначение стебля (или соломы) зерновых - лат. culmus. Важное в культурно-историческом отношении обозначение зерна (лат. grгnum) с этимологической точки зрения представляет собой спорный случай: по мнению одних лингвистов, не принимающих во внимание родство granum с др.-инд. jнrnбh 'ветхий, старый, дряхлый' (Мейе, Майрхофер, Гамкрелидзе - Иванов), grгnum - это диалектно ограниченное новообразование западного ареала индоевропейских языков, по мнению других (Фасмер, Вальде - Хофман и, по-видимому, Откупщиков 2001: 93), др.-инд. форма jirnah не может быть отделена от лат. grгnum. Соответствия лат. глаголу glьbo, от ко­торого образовано gluma 'оболочка зерна', находятся лишь в отдель­ных индоевропейских языках (греч., тох., герм., др.-прус), но образо­вание на -та от этого глагола как terminus technicus отмечено только в латинском. Не все индоевропейские языки различают лексически ко­лос и ость, как это имеет место в латинском согласно сообщению Варрона, который оба слова - spоca 'колос' и arista 'ость' - объяснял, исходя из доступных ему средств родного языка. Но arista, судя по непродуктивности словообразовательной модели, вряд ли было ис­конно латинским, скорее всего, оно было заимствовано и, возможно, первоначально со значением колос, конкурируя какое-то время с явно латинским образованием spоca; постепенно происходил процесс диф­ференциации значений, и за spоca закрепилось более общее значение 'колос' (во всяком случае, в языке сельского населения), за arista -'ость' ; тем не менее нередко arista метонимически употреблялось для обозначения колоса взамен spica, особенно в поэзии. Spоca - этимоло­гически 'остриё' - только в латинском языке было использовано для обозначения колоса; в других индоевропейских языках созданные от этого корня образования служили для наименования острых предме­тов различного назначения. Высказаны некоторые предположения об источниках появления в латинском необычных по форме слов frit (звукоподражательная основа) и игги(псит), как и о возможном заим­ствовании vagina. Таким образом, небольшой набор лексем, обозна­чающих в латинском языке колос и его части, с точки зрения проис­хождения представляет собой пёструю картину, где наряду с несо­мненно индоевропейскими образованиями отмечены и слова, почерп­нутые из местных языков Италии и из других источников.

Приложением к главе «Земледельческая лексика» является раздел «Особенности синтаксического строя ранней латинской прозы (на материале трактата «De agri cultura» Катона)» (статья 1982 г.). Основ­ное внимание в данном разделе сосредоточено на изобилующем раз­ного рода архаизмами языке этого трактата как раннего литературно­го памятника латинской прозы, создание которого относится к началу II в. до н. э. Разнообразная тематика, затронутая Катоном в его сочи­нении, была обусловлена сочетанием в жизни загородного хозяйства

33


множества различных работ, сменяющихся в зависимости от времени года. Для темы этого раздела показалось логичным и важным рас­смотреть особенности синтаксических структур в трёх условно выде­ленных нами слоях текста:

а) сакральный слой, представленный несколькими молитвами, об­

ращенными к разным божествам в связи с произведением определен­

ных сезонных работ (сев, жатва и др.), и описанием обряда;

б) юридический слой, где речь идёт о заключении контрактов ме­

жду хозяином имения и подрядчиками;

в)  хозяйственный слой.

Текст молитв насыщен ритуальной, архаической лексикой. От­дельные архаизмы отмечаются и в области морфологии. Синтаксис сложного предложения находится на той стадии, когда паратаксис еще преобладает над гипотаксисом, хотя уже заметны определенные усилия организовать сложное предложение таким образом, чтобы в нем выделялись главная и зависящие от нее части. Так, вполне отчет­ливо прослеживаются в молитвах придаточное дополнительное и придаточное причины. Однако способы скрепления сложного предло­жения в единое целое еще очень несовершенны. В отдельных случаях в роли скреп по существу выступают наречия, еще не ставшие полно­ценными подчинительными союзами. Набор таких наречий-союзов крайне ограничен (uti, quod), а значения их весьма разнообразны. Что касается синтаксиса словосочетаний, то отмечен бессоюзный способ соединения однородных членов предложения. Архаизирующим мо­ментом является употребление figura etymologica. Аллитерация -древнейший стилистический прием, который также наблюдается в молитвах. Об архаичности текста свидетельствует и выражение опре­делительных отношений с помощью аппозиции (вместо жертво­приношение свиньи — свинья-жертва). Однако, несмотря на разного рода архаизмы, текст молитв в «De agri cultura» Катона вполне поня­тен, в отличие, например, от гимна арвальских братьев, который вы­ражен таким древним языком, что восприятие его было недоступно уже самим римлянам .

Переходя к синтаксическим особенностям описаний религиозных обрядов, прежде всего необходимо отметить своеобразную структуру сложного предложения у Катона, где можно встретить как чистый паратаксис, так и смешанный тип, который нельзя считать подлин­ным гипотаксисом, во-первых, по той причине, что нет четких границ между составными частями сложного предложения, главное и прида­точное как бы взаимно пронизывают друг друга. Другой причиной может быть отсутствие подчинительного союза. Чистый гипотаксис в

6 Арвальские братья - жреческая коллегия, одно из древнейших религи­озных учреждений в Риме. Ритуал арвальских братьев носил аграрный характер. 34


сакральном слое - редкий случай, причем строй сложноподчиненного предложения элементарно прост: придаточное + главное.

Составление законов и разного рода правовых документов предъ­являет особые, повышенные требования к способу их изложения. Здесь не должно быть места неточностям, неясностям, в то же время не должно быть ничего упущено как в главном, так и в деталях. Од­нако язык, находящийся в начальном периоде своего письменного развития, явно еще не был способен выразить все нюансы и тонкости юридической стороны дела. Поэтому результаты рассмотрения син­таксического строя двух указанных тематических слоев оказались во многом сходными, если отбросить те особенности, которые наклады­вает на стиль документов их содержание, например преобладание ус­ловных предложений в юридических текстах. Общими чертами явля­ются, с одной стороны, чрезмерная краткость, сжатость выражения, недосказанности разного рода, с другой стороны - ненужные повто­рения, излишние уточнения, по сути дела никак не развивающие уже высказанную мысль.

Наибольшее сходство наблюдается в структуре сложного пред­ложения, где наряду с чисто паратактическим соединением отдель­ных предложений отмечаются и элементы правильного гипотаксиса.

Изучение синтаксического строя ранней латинской прозы непо­средственно на материале указаний и советов по сельскому хозяйству самого Катона дало, как нам кажется, наиболее полное представление об особенностях, характеризующих латинский синтаксис в период его становления. В этом разделе получили свое подтверждение черты, отмеченные в синтаксисе двух предыдущих слоев, но к ним добави­лись и новые явления, которые могли отсутствовать в силу небольшо­го объема сакральных и юридических текстов. Кроме того, обнаруже­ние дополнительных черт в хозяйственном слое связано и с разговор­ной струей, являющейся, наряду с архаическим началом, непремен­ным компонентом складывающегося латинского синтаксиса. Разгра­ничить эти два начала в области синтаксиса довольно трудно. Поэто­му в качестве самых общих синтактико-стилистических особенно­стей, прослеживаемых в первом прозаическом латинском памятнике, следует указать на излишнее многословие, необоснованные, ненуж­ные повторения, с одной стороны, и чрезмерную краткость, неразвер­нутость, неполноту высказывания - с другой. В сфере структуры предложения отмечается наличие большого числа паратактических соединений наряду с конструкциями промежуточного, смешанного типа, где зарождающийся гипотаксис еще не имеет всех тех формаль­ных черт, которые будут присущи ему в классическое время. Большая свобода наблюдается в размещении придаточных предложений опре­деленного типа вокруг главного. Внутри предложения порядок слов не регулируется какими-либо твердыми правилами. Следствием такой свободы в построении предложения являются разного вида дизъ­юнкции, анаколуфы, антиципация.

35


Третья глава исследования отражает результаты изучения латин­ской ботанической лексики, предпринятого прежде всего с целью выявления и установления степени сохранности индоевропейского наследия в этом весьма обширном тематическом классе латинского словарного фонда. Основой для исследования послужили книга Ж. Андре (Andre J. Lexique des termes de botanique en latin. Paris, 1956), представляющая собой по существу Словарь ботанической номенкла­туры (названия растений) и терминологии (названия частей, правиль­нее - органов растений), а также очерк А. Эрну «Латинский ботани­ческий словарь» (Ernout A. Le vocabulaire botanique latin. Paris, 1965а), автор которого, тщательно изучив материал названной книги Ж.Андре, предложил классификацию этого материала по четырём основным группам. Необычность предложенной Эрну классификации состоит в том, что в её основу положены различные критерии. Первые две группы ботанических терминов сформированы по генетическому принципу: в одну небольшую по объему группу, куда входят в том числе около 20-ти названий деревьев, включены слова, для которых можно предполагать индоевропейское происхождение. Другая группа, значительно превосходящая первую по объему, состоит из так назы­ваемых изолированных слов, не имеющих соответствий в других ин­доевропейских, языках; многие из слов этой группы, очевидно, явля­ются заимствованиями из разных неизвестных источников, в том чис­ле из тех языков, на которых говорило местное население Италии до вторжения латинян. К их числу относятся и самые общие по значе­нию ботанические термины, такие как herba 'трава', baca 'ягода', arbor 'дерево', silva 'лес'. Источник появления в латинском слов чет­вертой группы (о третьей см. ниже) не вызывает сомнения - это пре­имущественно греческие заимствования. Вполне естественно, что среди них могли быть термины и индоевропейские по происхожде­нию, и неиндоевропейские, но Эрну при рассмотрении этой группы слов генетической стороны не касается. При формировании третьей группы Эрну берет за основу морфологический критерий, отбирая только те латинские фитонимы, которые образованы от какого-либо известного именного или глагольного корня, при условии, что этимо­логия производного слова должна содержать указание на реальный или предполагаемый характерный признак, свойственный растению или его части (например, salvia, ае f 'шалфей', благодаря целебным свойствам этого растения, связывают с прил. salvus 'здоровый, целый, невредимый'). Эта третья группа ботанических терминов количест­венно превосходит все прочие группы, поэтому её материал разбит на подгруппы в соответствии с многочисленными словообразующими суффиксами. Произвести генетический анализ всех составляющих третьей группы было бы весьма затруднительно, но Эрну и не ста­вил перед собой такой задачи; это не входило и в планы нашего ис­следования. В любом случае его классификация латинских ботаниче­ских терминов, хотя и не является исчерпывающей, безусловно по-

36


лезна, поскольку дает возможность проводить дальнейшие исследо­вания в одной из специальных областей латинской лексики.

Наше внимание было сосредоточено на рассмотрении первой группы ботанических наименований (по классификации Эрну), имею­щих индоевропейское происхождение.

Значительную долю в этой группе составляют названия деревьев -дуба (quercus), клена (acer,opulus), бука (fagus), ольхи (alnus, verna), сосны (pinus), вяза (ulmus), ясеня (ornus, farnus, fraxinus), орехового дерева (corulus) и некоторых других, хотя самый общий термин - де­рево здесь отсутствует: лат. arbos (> arbor, oris f) находится во вто­рой группе терминов, об этимологии которых нельзя судить с полной определенностью. Общеиндоевропейское слово со значением дерево италийской ветвью языков было утрачено. Приводя латинские назва­ния деревьев в алфавитном порядке, Эрну сопровождает каждое на­звание наиболее достоверными с его точки зрения соответствиями из других индоевропейских языков. Поскольку в труде Гамкрелидзе и Иванова «Индоевропейский язык и индоевропейцы» обширный раз­дел посвящен названиям растений (Ч. 2, С. 612-664) и прежде всего деревьев (С. 612-647), было решено сопоставить список Эрну и на­званное исследование, чтобы выяснить, во-первых, какова роль ла­тинского материала в реконструкции древнего индоевропейского рас­тительного мира, и, во-вторых, выявить особенности италийской сис­темы обозначений деревьев. Необходимо упомянуть о книге П. Фридриха «Протоиндоевропейские названия деревьев» (Friedrich 1970), материал которой в значительной мере был использован Гам­крелидзе и Ивановым. В списке литературы, приложенном к книге П. Фридриха, как и в труде Гамкрелидзе и Иванова, работы Андре и Эрну по латинской ботанической терминологии не значатся.

Исследование показало, что роль латинского материала в этой ре­конструкции весьма существенна. Можно указать, по крайней мере, три общеиндоевропейских названия деревьев, где представлены ла­тинские соответствия: дуб (quercus), береза (farnus и fraxinus, с семан­тическим сдвигом -> ясень,), сосна (pfnus). Прочие латинские назва­ния деревьев имеют соответствия лишь в отдельных индоевропейских диалектах:

ornus 'ясень' - армян., греч., балт., слав., албан., герм., кельт.

alnus 'ольха' - герм., балт., слав., греч., кельт.

ulmus 'вяз' - герм., кельт., (возможно) слав.

salix 'ива' - греч., герм.

ebulus 'бузина' - балт., слав., кельт.

cornus 'кизил' - греч., балт., алб. (?), слав. (?)

fгgus 'бук' - греч., герм., кельт.

carpinus 'граб' - слав., балт.

corulus 'орешник' - кельт., герм.

пих 'орех' - кельт., герм.

37


Особняком стоят: acer 'клен' (итало-германская изоглосса), pdpulus 'тополь' (итало-греческая изоглосса).

Согласно приведенным соответствиям, наибольшее сходство в на­званиях деревьев обнаруживается между италийскими и германо-кельтскими языками (по 7), несколько меньше совпадений - с балтий­скими и славянскими (6-5); следовательно, сходство наблюдается преимущественно в тех индоевропейских диалектах, которые принято объединять в группу «древнеевропейских». Возможно, названия де­ревьев в обозначенных языках в какой-то мере являются совместными новообразованиями, возникновение которых было связано с переме­щением носителей данных индоевропейских диалектов на новые тер­ритории и обитанием в иных экологических условиях, в частности с иной флорой. Наличие некоторого числа латино-греческих соответст­вий (6) может свидетельствовать либо о сохранении обоими языками индоевропейского наследия, либо о позднейших совместных иннова­циях. Проведено сопоставление данных, полученных при рассмотре­нии названий деревьев, с результатами анализа происхождения ла­тинской ландшафтной лексики. Сходство двух сравниваемых систем обозначения - ландшафта и названий деревьев - состоит в наличии небольшого числа терминов, сохранившихся от общеиндоевропей­ского периода (соответственно 5 : 3); в остальном можно заметить, что названия деревьев гораздо теснее сплачивают «древнеевропей-ские» диалекты в единую общность, чем обозначения элементов ландшафта. С экологической точки зрения этот факт, как нам пред­ставляется, должен свидетельствовать о большем сходстве раститель­ности в местах обитания носителей указанных диалектов по сравне­нию с ландшафтом, сильнее отличавшемся от одной области к дру­гой. Поэтому система терминов ландшафта могла подвергаться в ка­ждом диалекте большему обновлению, чем арбореальная система обозначений. Здесь не следует упускать из виду и важность хозяйст­венного фактора: преобладание возвышенностей или равнин играло не последнюю, если не решающую роль в образе жизни и занятиях древнего населения, имея в виду наличие плодородных земель, удоб­ных пастбищ, наличие путей сообщения и пр. По поводу этимологии латинских названий деревьев можно сказать, что достоверных версий, объясняющих происхождение какого-либо названия, крайне мало. Дело в том, что за редким исключением эти названия представляют собой непроизводные образования, основа которых сама служила для создания целого ряда собственных производных, как прилагательных, так и существительных. В этом плане исключения представляют farnus, fraxinus, carpinus: прилагательные по форме, которыми перво­начально, скорее всего, обозначали древесину дерева, впоследствии они стали названиями самих деревьев. Установить характерный при­знак, положенный в основу при наименовании дерева (форма или ок­раска листьев, плодов, цвет, вид или свойства коры, излюбленное ме­сто произрастания и т. п.), можно лишь с трудом и в единичных слу-

38


чаях. С большей или меньшей определенностью к этимологизируе­мым названиям относятся обозначения: клёна (асег сближают с асег 'острый'), ясеня (farnus, fraxinus, служившие изначально наименова­нием берёзы, получившей в нескольких индоевропейских языках свое название по цвету коры - 'белая, блестящая'), бузины (ebulus, проис­хождение слова связывают с корнем *edh- 'острый' из-за формы ли­стьев), возможно, вяза (ulmus, предположительно от корня *el- 'серо-желтый', который усматривают также и в названии ольхи, alnus). Бес­спорным случаем является поздно зафиксированное латинское ново­образование для названия осины - tremulus (субстантивированное прилагательное от глагола tremo 'дрожать, трястись') букв, 'дрожа­щая, трепещущая'. Препятствуют установлению подлинной этимоло­гии и семантические переносы, столь характерные для арбореальной системы отдельных индоевропейских языков. Мнение П. Фридриха относительно возможности установления этимологии рассмотренных ботанических терминов носит весьма пессимистический характер (Friedrich 1970: 155). В области грамматики у латинских существи­тельных, обозначающих деревья, привлекают внимание колебания в роде (обычно женский, реже мужской и средний) и в основе (на -о-или -и-).

Исследование процессов номинации привело лингвистов к выводу, что метафора как средство создания новых значений слов на базе уже существующих в языке является наиболее продуктивным спосо­бом пополнения и обиходно-бытового, и научно-терминологического словаря. Метафора как результат отношений между двумя значения­ми слова, из которых одно - исходное, а другое - производное, слу­жит ярким примером развития в сфере лексической семантики. То, что первоначально воспринимается как образное употребление слова, с течением времени закрепляется за словом в качестве его вторичного значения. В лингвистических исследованиях не раз выделялись раз­личные универсальные категории, порождающие метафоры; первое место среди них отводится антропоморфизму. В разделе главы «Роль метафоры в латинской ботанической терминологии и номенклатуре» нами была поставлена задача проследить возникновение латинских ботанических терминов и фитонимов благодаря метафорическому переосмыслению названий частей человеческого тела (так называе­мых соматизмов); этот процесс был, по-видимому, следствием оду­шевления латинянами окружающей природы. О создании отдельных терминов ландшафта с использованием соматизмов речь шла в 1-й главе (см., например, сущ. vertex 'макушка' > 'вершина горы', закре­пившееся и в сфере растительности для обозначения верхушки лист­венных растений и вошедшее в этом значении в научный обиход). На основе ассоциативного сходства между отдельными частями челове­ческого тела или животного - ноги (стопы, колена, голени, бедра, пят-

39


ки и т.д.), руки (плеча, ладони, пальца), головы (глаза, уха, рта, языка, волос, бороды), тела, кожи и пр. - и частями (органами) растений возникла масса ботанических терминов и названий растений, многие из которых послужили базой для создания современной научной тер­минологии и номенклатуры. Значительный интерес представляет, в частности, история вхождения в ботаническую терминологию сущ. planta 'подошва ноги', употреблявшегося в сфере растительности в двух значениях: 1). саженец, рассада 2). молодая ветвь, черенок. Все словари латинского языка считают planta 'подошва ноги' и planta 'саженец, черенок' омонимами и приводят их под цифрами 1) и 2). В Этимологическом Словаре Эрну - Мейе (ЕМ: 512) отмечается, что форма planta 1 не имеет соответствий в других индоевропейских язы­ках, являясь, таким образом, латинской инновацией (вторичное обра­зование от основы презенса несохранившегося глагола с носовым ин­фиксом, имевшего, вероятно, значение 'расширяться, распростра­няться', индоевропейская основа *spleth-). Следующим этапом, как полагают авторы Словаря, было возникновение от planta 1 'подошва ноги' глагола planto 'уминаю землю ногой', который получил в языке крестьян специальное значение 'вдавливать побеги, сажать'; в этом значении глагол сохранился в романских языках (франц. planter, ит. piantare). Далее от planto был образован отглагольный субстантив planta 2 'саженец'. Этой этимологической версии Эрну придержива­ется и в статье «Le vocabulaire botanique latin» (1965а). Точка зрения Вальде и Хофманна по существу мало отличается от изложенной; важно отметить, что эти авторы отрицают идентичность planta 1 и planta 2, вопреки тому, что, по их собственным словам, «древние грамматики отстаивали их единство <...>; и все-таки уже в доистори­ческое время в языковом сознании planta 'саженец', должно быть, ощущалось как самостоятельное слово» (WH: 2, 317). На наш взгляд, следует, однако, отнестись с большим вниманием к мнению античных грамматиков, для которых метонимическая связь между planta 'по­дошва ноги' как орудием действия и planta 'отросток, саженец' как объектом действия, участвующими в едином процессе - посадке рас­тения, была гораздо более очевидной, чем это представляется совре­менным этимологам.

История planta 2 'саженец' интересна и в другом отношении. В ла­тинском языке не было специального слова для обозначения родового понятия «растение»: arbor 'дерево' и nerba 'трава' соответствовали самым широким классификационным понятиям в сфере ботаники. Обобщающее значение «растение» появляется у planta впервые в XIII в. в сочинениях Альберта Великого, а французское слово plante при­обретает это значение еще на триста лет позже (Ульманн 1970: 264). В ботанической номенклатуре от planta образовано название подорож-

40


ника - plantago, inis f, плоские широкие листья отдельных видов ко­торого напоминали собой подошву ноги (Andrй 1956: 254).

Едва ли не единственный случай, где ход семантического развития был противоположным вышеуказанному (соматизм —> ботанический термин) отмечен для сущ. spina в значении 'колючка, шип', употреб­лявшегося также для обозначения любого из многочисленных видов колючих растений - терновника, боярышника, ежевики, шиповника и др. Обилие растительных значений spina и многочисленность его производных (spineus 'снабженный шипами', 'колючий', spinetum 'терновник', spiniger и spinifer 'терновый, колючий', spinosus 'порос­ший терном', откуда spinosa, огит n pi. 'колючие растения', spinus, i f 'черная колючка, дикая слива' и др.) заставляет думать, что эти бота­нические значения были первичными, а соматизм spina, засвидетель­ствованный впервые у Цельса (I в. н.э.) в значении 'хребет', 'позво­ночный столб' имеет метафорическое происхождение. Аналогичный семантический переход произошёл и в древнегреческом: ?????)? 'ко­лючее растение' > 'спинной хребет'.

Обзор латинских ботанических терминов, возникших на основе метафорического переосмысления слов, входящих в состав соматиче­ской лексики, показал, что роль метафоры как средства номинации в сфере растительной лексики была весьма значительна: около полови­ны общего количества соматизмов используются в латинской ботани­ческой терминологии для обозначения различных органов растений и в ботанической номенклатуре - для наименования видов растений. Без всякого сомнения можно утверждать, что ни в одной другой лек-сико-семантической группе не наблюдается такого числа метафори­чески употребляемых соматизмов, как в сфере растительности. Воз­никновение у соматизмов переносных значений, относящихся к бота­нической терминологии, было вызвано насущной необходимостью обозначить каким-либо образом определенные органы растения, обычно (но далеко не всегда) ввиду отсутствия для них в латинском языке специальных названий, созданных с помощью словообразова­тельных средств, т.е. грамматическим путем.

Авторами многих метафорических переносов несомненно были те, кто самым тесным образом соприкасался с объектами живой приро­ды, кто возделывал землю, - сельские жители. Пользуясь их термино­логией, писатели составляли свои руководства по различным отрас­лям сельского хозяйства. В определенной мере из того же источника черпали образные выражения и поэты; вопрос об их собственном вкладе в ботаническую терминологию требует отдельного углублен­ного изучения. Относительная легкость, доступность образного пере-омысления соматизмов способствовала их широкому проникновению сразу в несколько тематических групп лексики (ландшафтную, быто-

41


вую, ботаническую и пр.) для передачи новых понятий, возникающих по мере освоения окружающего мира и углубления знаний о природе в результате интенсивной хозяйственной деятельности. Такой способ активного вовлечения соматизмов в сферу номинации следует рас­сматривать, безусловно, как одно из проявлений принципа экономии языковых усилий. Научной ботанической терминологии древние рим­ляне не создали, - это было делом отдаленного будущего, но они за­ложили ее фундамент, и немалое число метафорически переосмыс­ленных соматизмов стали кирпичиками этого фундамента.

Предметом рассмотрения в следующем разделе главы является ис­тория амбивалентного имени truncus. Теоретической базой исследо­вания послужили, в частности, работы акад. В. М. Жирмунского о становлении категории прилагательных в индоевропейских языках. Будучи формально и существительным и прилагательным, лат. trun­cus в обеих своих ипостасях имеет значения, включающие его как в число соматизмов (сущ. 'тело', 'труп', прил. 'изувеченный, искале­ченный'), так и ботанических терминов (сущ. 'ствол дерева', прил. 'обрубленный', 'лишённый сучьев'). Между учёными нет согласия в вопросе о том, какое значение сущ. truncus следует считать первич­ным, а какое возникшим благодаря метафорическому переосмысле­нию; нет ясности и в вопросе о способе образования прил. truncus; предлагаемые этимологии этого имени сомнительны. В данном раз­деле диссертации доказывается первичность растительного значения имени truncus и предлагается новая этимологическая версия с при­влечением данных славянских языков. Непосредственным продолже­нием изложенной темы является раздел о соотношении латинских corpus и truncus и особом виде метафорических сближений между ними. Сущ. corpus, oris п 'тело' относится к числу слов с необычайно развитой полисемией: спектр его значений колеблется от базисного, древнейшего слоя - соматической лексики до самого высокого уровня абстракции - значений, относящихся к строению вещества, материи (аналогично греч. ????). Часть физических значений corpus метафо­рически использовалась в сфере растительности, хотя употребление corpus 'тело' применительно к растению в целом расценивается лин­гвистами лишь как особенность поэтического стиля речи. Как уже было отмечено, в латинской ботанической терминологии типичным способом номинации с помощью метафоры является использование соматизмов для обозначения частей растения. Обратный процесс, ко­гда «растительный» термин переосмысляется как соматизм (напри­мер, spina 'шип, колючка' —> 'хребет', 'позвоночный столб'), наблю­дается крайне редко. Анализ значений corpus и truncus дает нам со­вершенно особую картину: взаимопроникновение, взаимообмен зна­чениями обеих сопоставляемых лексем, в результате которого, благо-

42


даря использованию метафоры, каждое из слов обогащается новыми смыслами. Так, латинские авторы активно пользуются соматизмом corpus для обозначения ствола дерева (при наличии truncus 'ствол' ) и его древесины (при наличии lignum), а также мякоти, сердцевины са­мых разных плодов (наряду с соматизмами caro, pulpa и при отсутст­вии для мякоти специального, общего названия). Truncus 'ствол', в свою очередь, становится заместителем corpus, приобретая значение 'тело', 'туловище человека', а затем, с дополнительным оттенком (по аналогии со стволом дерева, очищенным от ветвей, сучьев) - 'тело, лишенное членов и /или головы', т. е. 'труп'.

Этот процесс взаимообмена между соматизмами и «растительны­ми» терминами обусловлен, несомненно, представлениями латинян о сходстве в устройстве человеческого организма и назначении его час­тей и органов с организмом животных и, главное, растений. Как вы­яснилось, развитие метафорических значений у corpus и truncus было обусловлено предметным сходством не только по признаку формы, но и по функции. Семантическая двойственность существительного truncus - 1) ствол дерева 2) тело человека, туловище - нашла также свое отражение в отыменном глаголе trunco, -are и его композитах: 'обрезать' (напр. сучья, лозу, в агрономических сочинениях); 'увечить, уродовать, расчленять' (тело человека, скот, животных). Продуктом живой народно-разговорной речи представляется развитие у сложных с trunco глаголов значения 'быстро, жадно есть', 'пожирать', 'рас­правляться с пищей', очевидно, отрезая от нее куски (впервые в коме­диях Плавта, также у Апулея). Семантически родственным является диминутив trunculus, i т 'годный в пищу кусок, отрезанный от туши животного' (trunculi suum 'свиные окорока'). Однако отыменный гла­гол corporo, -are только в архаической латыни имел значения, сбли­жавшие его с trunco, - 'поражать намертво', 'убивать' (Энний). Име­ются префиксальные образования с corporo (con-, in-, re-), но пре­имущественно у поздних, христианских авторов, где возникает необ­ходимость обозначать такие понятия, как облекать плотью, вопло­щать. Далее прослеживается история терминов corpus и truncus в ро­манских языках. В итальянском сохранился ряд значений лат. corpus: ит. corpo 'тело'; 'плоть'; 'туловище', 'стан', но «растительные» мета­форические значения оказались утраченными. Ит. tronco (сущ.) имеет почти те же основные значения, что и лат. truncus: 1). ствол (дерева) 2). обрубок, колода, обломок 3. туловище, торс и т. д. Аналогичная картина в испанском: tronco (наряду с torso) может означать и 'туло­вище' , и 'ствол' (дерева, колонны, наряду с fuste). Франц. corps со­хранило и исходное значение лат. corpus 'тело', 'туловище', 'стан', и вторичное 'мертвое тело', 'труп'; однако «растительные» значения corpus - 'ствол', 'древесина дерева', 'мякоть плода', вышли из упот­ребления. Таким образом, данные современных языков, генетически восходящих к латинскому, свидетельствуют о том, что более редкая

43


для латыни модель метафорического развития значений растение (здесь truncus) —> соматизм (здесь corpus) оказалась более устойчи­вой в данном конкретном случае по сравнению с моделью переноса значения соматизм —> растение, которая романскими языками была утрачена. Как мы пытались показать, определенное сходство между стволом дерева и телом/туловищем человека, подмеченное еще в глу­бокой древности и нашедшее отражение в латинском языке, остается ощутимым и для людей нового времени, однако из двух возможно­стей образного отождествления этих объектов современные роман­ские языки сохранили только одну.

Исследование ботанического термина bacca 'ягода', относимого по классификации А. Эрну к группе изолированных слов, чьё проис­хождение неизвестно (Ernout 1965а), задумано как параллельное сравнение с паронимом bucea 'щека'; 'кусок пищи, который можно принять за один раз' с целью выявить сходства и различия как в ходе семантического развития указанных слов, так и в путях их распро­странения в романских и балканских языках. Побудительной причи­ной и отправной точкой для исследования послужила статья А. В. Десницкой «Лат. bucea - пути распространения одного общеро­манского слова» (Десницкая 1984).

Латинские bucea и bacca прежде всего связывает формальная бли­зость: они различаются только гласными корня. Звонкий губной смычный b был почти не употребителен в начале обычного индоевро­пейского слова, и в латинском количество слов с нач. b сравнительно невелико. Наличие b в начале латинского слова представляет собой явление недавнего времени и имеет разное происхождение. Ж. Мару-зо, обследовавший всю серию слов с нач. b в «Этимологическом сло­варе латинского языка» Эрну и Мейе, пришел к выводу, что за ис­ключением случаев, когда нач. b является результатом чисто фонети­ческих процессов, например, ассимиляции согласных, «не существует ни одного латинского слова с нач. Ь. Большинство представленных в словаре слов следует отнести к категории заимствованных» (Marouzeau : 82): преобладающее число заимствований - грецизмы; в ряду заимствований из кельтских языков, в частности галльского, на­ходится bucea; bac(c)a - слово некоего средиземноморского языка. По другой версии лат. bucea 'щека' образовано от комплекса *Ьи-, обо­значающего взрывной звук, издаваемый надутой щекой; сочетание -ее- рассматривается как аффективное удлинение гуттурального рас­ширителя корня (WH: 1, 120). В этом случае следует отнести bucea к числу собственно латинских звукоподражательных образований, как возникшее в недрах разговорной речи в противовес литературному синониму gena 'щека'. Ономатопеический характер bucea признают и авторы Оксфордского словаря (ср. гр. ?????? 'воющий', о ветре, ??^???? ). Bacca 'ягода' - экспрессивное дублетное образование к ис­ходной форме baca (Тройский 2001: 115). Наличие паронима bucea могло повлиять на возникновение экспрессивной формы bacca, учи-

44


тывая сходство форм надутой щеки и ягоды (антропоморфизм), а, кроме того, созвучие сущ. bacca с именем бога виноградарства Баху­сом (Вакхом - лат. Bacchus, древнее заимствование из греч. ??????). Однако для обозначения ягод винограда, из которых делали вино, употребляли acinus, i m (или acina - собир. мн.ч. ср.р.), не имеющее определенной этимологии, как большинство слов, связанных с куль­турой винограда и виноделия. Словом baca обозначали чрезвычайно разнообразные плоды дерева или куста (иногда с косточкой) (Andrй: 49); для ягод винограда название baca никогда не употреблялось.

Изменения в семантике bucea начались уже в самом латинском: литературные слова классической латыни genae 'щёки' (мн.ч.) и 5s, dris n 'рот' постепенно выходят из употребления под давлением более выразительного конкурента bucea, присвоившим себе оба значения -и щека (обычно во мн.ч.), и рот (ед.ч.). В большинстве романских языков bucea стало нейтральным обозначением понятия рот: ит. bocca, f, исп. boca, f, фр. bouche, f и др. На востоке лингвистической Романии сохранились первичные значения лат. bucea: 1). щека 2). ку­сок пищи, принимаемый за один раз. Нейтральное лат. 5s 'рот' сме­нилось в румынском словом, восходящим к просторечному лат. gula 'глотка'. В албанском среди многочисленных латинских слов, рано вошедших в его лексический состав, представлено buke, f (< лат. bucea) в трех новых специфических значениях, не имеющих соответ­ствий в романских языках: 1). хлеб (основное значение) 2). еда, трапе­за (дневная или вечерняя) 3). зарабатывание средств к существова­нию, т. е. на хлеб (во фразеологических оборотах); источником для развития значений албанского Ьикё послужило второе значение лат. bucea 'количество пищи, принимаемое за один раз'. Алб. goje 'рот' считают заимствованием из итал. gola.

Лат. Ьас{с)а претерпело в романских языках некоторые семанти­ческие изменения, практически оставаясь в рамках растительной тер­минологии (Meyer-Lьbke № 859); особенности этих изменений, в том числе метафорических переосмыслений, прослежены на материале каждого романского языка в отдельности. Также рассмотрено своеоб­разное семантическое развитие уменып. bгcula 'ягодка', нашедшего отражение только в отдельных диалектах и говорах итальянского языка; заимствование этого слова албанским из североитальянских говоров далеко не бесспорно.

Различие в ходе семантического развития исследуемых латинских лексем bucea и bacca, по-видимому, изначально было обусловлено их вхождением в разные тематические классы. Известно, что соматизмы во всех индоевропейских языках обладают самыми широкими воз­можностями развития новых значений, особенно благодаря метафо­рическому переосмыслению, пополняя таким образом лексику ланд­шафтную, растительную, хозяйственную и пр. Напротив, термины в сфере растительности гораздо более ограничены в плане создания новых значений, выходящих за пределы их области, за исключением,

45


может быть, физической и умственной характеристики человека. От­сюда столь заметная разница в разветвлении значений bucea, *buccгta, - впрочем, иногда весьма специфичном для каждого из рас­смотренных языков, - и в ходе семантического развития bacca. Не­востребованность лат. bacca в отдельных языках может объясняться отсутствием потребности в родовом термине ягода при наличии спе­циальных названий для плодов конкретного вида дерева или кустар­ника. Однако в ботанике лат. bacca 'ягода' по праву получило статус термина.

Заключительный раздел III главы посвящен анализу значения и формы известного с времён античности экзотического растения-паразита - омелы (viscum, i n), название которого не имеет ясной эти­мологии; второе значение viscum - 'птичий (= птицеловный) клей, получаемый из ягод омелы'. Много внимания уделено особенностям этого растения и его применению в медицинской и хозяйственной сферах жизни. Отмечены весьма многочисленные производные от viscum {visearago, inis f 'чертополох', прилагательные - новообразо­вания viscinus, viscineus, viscillarius, зафиксированные в глоссах в зна­чении 'птицелов' или 'продавец птиц', viscosus 'клейкий, липкий'; viscidus (о вяжущем, терпком вкусе вина). Особо выделено довольно древнее отыменное прил. viscatus, а, ит 'смазанный птичьим клеем', очень рано приобретшее переносное значение с негативным оттен­ком: viscatae manus «вороватые руки», т. е. руки, к которым все при­липает (Lucil. Maior, II в. до н. э.), viscata muсera «корыстные подар­ки, рассчитанные на получение выгод» (Plin. J. Ер. 9. 30. 2), ista viscata beneficia «эти благодеяния, заманивающие в ловушку» (Sen. Ер. 8. 3). У Овидия появляется глагол viseare 'ловить или прочно за­креплять с помощью птичьего клея, склеивать'. Этимология лат. vis­cum ставит много вопросов, поэтому одни лингвисты относят этот фитоним к терминам, не имеющим надёжного объяснения (Эрну 1965а, Fruyt 1986), другие связывают его с фонетически сходными германскими и славянскими соответствиями, обозначающими вишню, т. е. с семантическим переносом (Вальде - Хофман, Гамкрелидзе -Иванов, Фасмер). Предлагаемая нами этимология предполагает вклю­чение viscum (< * viesom, с метатезой - Тройский 2001: 136) в семан­тическое поле группы глагола vincio 'вязать, привязывать, связывать' и фитонима vicia, aef 'вика, кормовая трава'. История происхождения лат. viscum сопоставляется с рассмотрением этого фитонима в скан­динавских языках, где он встречается в исландском эпосе (др.-исл. mistilteinn 'омела' ; см. Liberman 2003).

Обобщая результаты изучения материала III главы, следует отме­тить, что на первый план следует выдвинуть идею о закладывании основ латинской ботанической терминологии (в широком смысле слова), о процессе её зарождения, в основе которого лежал метод ме­тафорического переосмысления соматизмов. Тесное взаимодействие и взаимовлияние соматизмов и терминов растительности в семанти-

46


ческом плане рассмотрено в разделах о соотношении corpus и truncus, bucea и bacca. Вопрос о сохранении индоевропейского наследия в латинской ботанической номенклатуре изучен на материале двадцати названий деревьев, этимологии которых, к сожалению, поддаются определению лишь в редких случаях.

Заключение. История развития латинской лексики, как и лексики любого языка, складывается из истории отдельных слов. Сходные явления, характерные для изменений в лексической сфере, можно на­блюдать в каждом языке: развитие новых значений слова в процессе его употребления, превращение отдельных слов в архаизмы и их вы­падение из лексического состава языка, возникновение новых слов. Наряду с изучением отдельных слов, возможно и необходимо изуче­ние закономерностей развития в группах (классах) слов, объединён­ных общей семантикой, поскольку каждый из тематических классов обладает своими особенностями и возможностями в развитии значе­ний, зависящими от множества различных факторов. Наиболее труд­ной проблемой является выяснение причин, по которым происходят изменения в отдельных словах и в группах слов в целом.

Общая задача нашего исследования состояла в том, чтобы просле­дить определенные закономерности в развитии латинской лексики в пределах рассматриваемых нами тематических классов. В качестве начального объекта исследования была выбрана ландшафтная лекси­ка, так как ландшафт, наравне с климатом, является важной характе­ристикой среды обитания народа, определяющей его хозяйственную деятельность. Подробный анализ материала позволил сделать вполне конкретные выводы. Главным из них является вывод о том, что в этом тематическом классе латинской лексики наблюдается гораздо более утрат терминов, относящихся к общеиндоевропейскому наследию, чем их сохранения, наряду с появлением значительного количества собственно латинских новообразований, созданных, тем не менее, в большинстве случаев с использованием индоевропейских корней и основ. Большую роль в процессе обновления латинской лексики сыг­рали явления субстантивации и метафоризации.

Изучение материалов главы «Латинская земледельческая лексика» наглядным образом показало не только сохранение прочной индоев­ропейской базы в наименованиях важнейших терминов земледелия, но также значительное расширение этой базы главным образом за счёт развития латинской системы глагольной префиксации, особенно у глагола sew и производного от того же корня синонимичного глаго­ла semino. Основная масса композитов от глаголов aro, sero, semino, meto, seco образована с помощью префиксов, засвидетельствованных и в других ветвях индоевропейской языковой семьи. Анализ семанти­ки композитов показал, что все они (за редким исключением) сохра­няют живую связь с первичными глаголами, во многом дублируя как их конкретные, так и абстрактные значения.

47


Прежде чем излагать результаты изучения материалов третьей главы исследования, необходимо сделать некоторые пояснения. Бота­ническая лексика практически складывается из двух составляющих -ботанической терминологии (названия органов растений) и ботаниче­ской номенклатуры (названия растений, или фитонимы), хотя слово терминология в расширительном (не строго научном) значении часто используют для обозначения обоих разделов ботаники, вместе взятых. Рассмотрению латинской ботанической номенклатуры предыдущими исследователями (Андре, Эрну) уделялось значительно больше вни­мания, чем терминологии. Заполнению этого пробела и посвящен в нашем исследовании начальный раздел главы «Ботаническая лекси­ка». Обзор латинских ботанических терминов, возникших на основе метафорического переосмысления слов, входящих в состав сомати­ческой лексики, показал, что роль метафоры как средства номинации в сфере растительной лексики была весьма значительна: около поло­вины общего количества соматизмов используются именно в латин­ской ботанической терминологии для обозначения различных органов растений и в меньшей мере - в ботанической номенклатуре (для на­именования видов растений). Без всякого сомнения можно утвер­ждать, что ни в одной другой лексико-семантической группе (в срав­нении, например, с ландшафтной лексикой) не наблюдается такого числа метафорически употребляемых соматизмов, как в сфере расти­тельности. Некоторое число терминов, возникших в результате пере­осмысления латинских соматизмов, закрепились впоследствии в на­учной ботанической сфере.

Всестороннее исследование трёх важных и крупных тематических классов латинской лексики в конечном итоге привело к заключению о том, что в зависимости от конкретной тематики каждый класс имеет свои отличительные особенности как в плане сохранения пережитков древнего индоевропейского состояния, так и в плане различных спо­собов пополнения лексического состава каждого класса на путях са­мостоятельного развития латинского языка.

Содержание диссертации отражено в следующих публикациях автора:

Монография:

1.  Грошева А. В. Латинская земледельческая лексика на индоевропей­

ском фоне. СПб.: Наука, 2009. 410 с.

Научные статьи, опубликованные в ведущих российских

периодических изданиях, рекомендованных

ВАК Министерства образования и науки РФ:

2.  Грошева А. В. Латинская лексика в трудах И. М. Тройского // Ин­

доевропейское языкознание и классическая филология - П. Материа­

лы чтений, посвященных памяти проф. И. М. Тройского. СПб.: ИЛИ

РАН, 1998. С. 174-179.

48


  1. Трошева А. В. Словообразовательный ряд латинского глагола sew 'сеять' // Acta Linguistica Petropolitana. Труды ИЛИ РАН. Т. 1, ч. 1. СПб.: Наука, 2003. С. 73-86.
  2. Трошева А. В. Обзор префиксальных образований с латинским гла­голом sew 'сеять' // Acta Linguistica Petropolitana. Труды ИЛИ РАН. Т. 2, ч. 1. СПб.: Наука, 2006. С. 134-156.

5.    Трошева А. В. Лексико-семантическая группа 'снимать/убирать

урожай' (глагол meto 'жать') // Acta Linguistica Petropolitana. Труды

ИЛИ РАН. Т. 3, ч. 3. СПб.: Нестор-История, 2007. С. 301-313.

  1. Трошева А. В. О нескольких латинских названиях борозды II Индо­европейское языкознание и классическая филология - XI. Материалы чтений, посвященных памяти проф. И. М. Тройского. СПб.: Нестор-История, 2007. С. 59-74.
  2. Трошева А. В. Трактат Варрона «О сельском хозяйстве» (лингвис­тический аспект) // Индоевропейское языкознание и классическая фи­лология - V. Материалы чтений, посвященных памяти проф. И. М. Тройского. СПб.: Наука, 2001. С. 32-37

8.     Трошева А. В. Латинские термины землевладения (fundus,

praedium, villa) II Индоевропейское языкознание и классическая фи­

лология - VI. Материалы чтений, посвященных памяти проф.

И. М. Тройского. СПб.: Наука, 2002. С. 48-53

9.   Трошева А. В. Взгляд лингвиста на латинскую ботаническую тер­

минологию // Индоевропейское языкознание и классическая филоло­

гия - VII. Материалы чтений, посвященных памяти проф.

И. М. Тройского. СПб.: Наука, 2003. С. 159-165.

  1. Трошева А. В. Лат. corpus и truncus (метафорические сближения) // Acta Linguistica Petropolitana. Труды ИЛИ РАН (К 80-летию проф. В. М. Павлова). Т. 3, ч. 1. СПб.: Нестор-История, 2007. С. 94-108
  2. Трошева А. В. Лат. viscum 'омела' (к проблеме формы и значения) // Acta Linguistica Petropolitana. Труды ИЛИ РАН. Т. 4. ч. 1. СПб.: Наука, 2008. С. 221-233.
  3. Трошева А. В. Римский завтрак // Индоевропейское языкознание и классическая филология - VIII. Материалы чтений, посвященных па­мяти проф. И. М. Тройского. СПб.: Наука, 2004. С. 49-57.
  4. Трошева А. В. Земля и ее характеристики в сочинениях латинских авторов // Индоевропейское языкознание и классическая филология -X. Материалы чтений, посвященных памяти проф. И. М. Тройского. СПб.: Наука, 2006. С. 59-67.

Статьи, опубликованные в сборниках научных трудов и периодических изданиях

  1. Трошева А. В. Ареальные связи латинской лексики (на материале терминов ландшафта) // Этнолингвистические исследования. Взаимо­действие языков и диалектов. СПб.: ИЛИ РАН, 1998. С.73-98.
  2. Трошева А. В. К изучению названий злаков (лат. frumentum) Il Col­loquia classica et indoeuropica - П. СПб.: Алетейа, 2002. С. 127-131.

49


  1. Грошева А. В. О нескольких этимологиях Варрона (колос и его части) // Сборник статей к 75-летию со дня рождения проф. А. Л. Грюнберга. СПб.: Наука, 2006. С. 310-318.
  2. Грошева А. В. Особенности синтаксического строя ранней латин­ской прозы (на материале трактата «De agri cultura» Катона) // Син­таксические особенности литературных языков на ранних этапах их формирования (на материале индоевропейских языков. Л., Наука, 1982. С. 3-52.
  3. Грошева А. В. Роль метафоры в латинской ботанической термино­логии и номенклатуре // Colloquia classica et indogermanica - III. СПб.: Наука, 2002. С. 253-282.
  4. Грошева А. В. Индоевропейское наследие в латинских названиях деревьев // Hrdг mбnasa. Сборник статей к 70-летию со дня рождения проф. Л. Г. Герценберга. СПб.: Наука, 2005. С. 252-272.
  5. Грошева А. В. К истории лат. truncus II Материалы конференции, посвященной 110-летию со дня рождения акад. В. М. Жирмунского. СПб.: Наука, 2001. С. 154-158.
  6. Грошева А. В. Судьба двух латинских паронимов (1. bucea - 2. bacca) II Материалы конференции, посвященной 90-летию со дня ро­ждения чл.-корр. А. В. Десницкой. СПб.: Наука, 2002. С. 66-72.
  7. Грошева А. В. Лат. pinus сосна в индоевропейском освещении // Материалы Международной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения проф. М. И. Стеблин-Каменского. СПб.: Наука, 2003. С.166-171.
  8. Грошева А. В. Соматизмы в латинской лексике (обозначение ноги и её частей) // Studia Linguistica et Balcanica. Памяти A. В. Десницкой (1912-1992). СПб.: Наука, 2001. С. 144-151.

50

 





© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.