WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Формообразование и словоизменение в башкирском языке (функционально-семантический аспект)

Автореферат докторской диссертации по филологии

 

На правах рукописи

Абдуллина Гульфира Рифовна

ФОРМООБРАЗОВАНИЕ И СЛОВОИЗМЕНЕНИЕ

В БАШКИРСКОМ ЯЗЫКЕ (ФУНКЦИОНАЛЬНО-СЕМАНТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ)

10.02.02 – Языки народов Российской Федерации

(башкирский язык)

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

                                               

                                                

Уфа – 2009

Работа выполнена на кафедре башкирской и русской филологии и методики преподавания ГОУ ВПО  «Стерлитамакская государственная педагогическая академия им. Зайнаб Биишевой»

Научный консультант

доктор филологических наук, профессор 

Ишбаев Карим Гайсеевич

Официальные оппоненты:

член-корр. АН РБ, доктор филологических наук, профессор Гарипов Талмас Магсумович

доктор филологических наук, профессор

Егоров Николай Иванович

доктор филологических наук, профессор

Ахтямов Мухтар Хуснулхакович

 

Ведущая организация        Институт истории, языка и литературы УНЦ РАН РФ

Защита состоится «­­­­­­­­­­­­­­­­­­__» __________ 2009 г. в ______ часов на заседании диссертационного совета Д.212.013.06 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук при ГОУ ВПО «Башкирский государственный университет» по адресу: 450074, г.Уфа, ул. З.Валиди, 32.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Башкирского государственного университета.

Автореферат разослан «­­­­­­­­­­­­­­­­­­__» __________ 2009 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета                            

доктор филологических наук,

профессор                                                                                     А.А. Федоров

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность исследования. На протяжении многих лет морфология башкирского языка строится на  традиционной классифи­кации грамматических категорий: ставится знак равенства между понятиями  “словоизменительные категории” и “формообразовательные категории”, не определено точное количество формообразовательных и словоизменительных категорий и их слагаемых. Неразработанность в прошлом и дискуссионный характер обсуждаемых понятий в баш­кирском языкознании, да и в тюркологии в целом, в настоящем приводят к тому, что одна и та же конкретная грамматическая категория одними языковедами истолковывается как формообразовательная, другими – как словоизменительная. Это явление прочно укоренилось не только в школьных, но и в вузовских учебниках, нормативных, теоретических и исторических грамматиках башкирского языка.

Многочисленные работы, посвящённые общим и частным вопросам морфологии башкирского языка, появившиеся за последние десятилетия, не только доказали необходимость дальнейших исследований по этой теме, но и подготовили для них почву. Формообразовательные и словоизменительные категории башкирского языка в той или иной мере получили освещение в отдельных монографиях, учебниках, кандидатских и докторских исследованиях, статьях Н.К. Дмитриева, Дж.Г. Киекбаева, А.А. Юлдашева, М.В. Зайнуллина, К.Г. Ишбаева, Н.Х. Ишбулатова, М.Х. Ахтямова, Э.Ф. Ишбердина, Р.Ф. Зарипова и др. Вместе с тем эти работы выявили и ряд теоретических и методологических вопросов, без разрешения которых не может быть осуществлено последовательное и полное описание формообразовательной и словоизменительной систем языка.



Многие вопросы морфологии (а значит – формообразования и словоизменения) башкирского языка, несмотря на кажущуюся ясность, требуют всестороннего и систематического анализа. Обращение к данной теме вызвано не столько неизученностью самой проблемы, сколько почти полным отсутствием в области формообразования и словоизменения башкирского языка работ синтезирующего характера.

Объектом исследования являются формообразовательная и словоизменительная системы башкирского языка в сравнении с другими тюркскими языками.

Цель настоящей диссертации – разграничение формообразовательных и словоизменительных категорий, выяснение их лингвистической природы и специфических признаков, определение точного количества (функционально-семантического потенциала) вышеуказанных категорий и их слагаемых (грамматических форм), выявление межкатегориальных связей в системах формообразования и словоизменения.

Для создания целостной картины формообразования и словоизменения башкирского языка мы должны были решить в целом актуальные для тюркского языкознания конкретные задачи следующего характера:

- выяснить природу, функционально-семантические признаки формообразовательных  и словоизменительных категорий;

- выработать чёткие критерии разграничения формообразовательных и словоизменительных категорий, а также правила их коррекции;

- классифицировать грамматические категории соответственно как формообразовательные и словоизменительные;

- определить объём класса формообразовательных и словоизменительных категорий;

- уточнить состав и границы грамматических форм, используемых в литературном языке и его диалектах.

Исследование ведётся в синхронном и диахроническом аспектах, с последовательным сравнением фактов башкирского языка с аналогичными единицами родственных тюркских языков, а также сопоставлением с материалом общего языкознания. Постановка вышеуказанных вопросов требует исчерпывающего вовлечения в исследование материала башкирского языка, поэтому сравнительные данные из других языков приводятся лишь в необходимых случаях.

Научная новизна исследования  заключается, в первую очередь, в том, что системный функционально-семантический подход к  формообразовательным и словоизменительным категориям в башкирском языкознании до сих пор не являлся предметом специального исследования. На обширном материале литературного башкирского языка и его диалектов установлен чрезвычайно богатый функционально-семантический потенциал грамматических форм, используемых в формообразовании и словоизменении.  Впервые анализу диссертационного характера подвергнуты такие грамматические категории башкирского языка, как категория субъективной оценки,  категория степени качества, категория количественной соотнесённости, категория утверждения-отрицания, категория принадлежности, категория сказуемости, в результате чего выявлен ряд грамматических форм, до сих пор не отмеченных в башкирском языкознании. Определена категориальная сущность форм наклонения, залога, неличных глаголов, установлены соотношения и противоречия между ними. В итоге традиционным лингвистическим категориям даётся несколько иное толкование в свете новых достижений в области функционально-семантических полей модальности, аспектуальности, темпоральности, а неизученным, в свою очередь, отводится соответствующее место в формообразовательной и словоизменительной системах башкирского языка.

На защиту выносятся следующие положения:

1. В башкирском языке существуют грамматические категории двух видов: формообразовательные и словоизменительные. Посредством формообразующих средств в рамках одной и той же части речи образуется новая морфологическая категория с добавочным оттенком лексического значения. При помощи словоизменительных показателей выражаются синтаксические отношения слов в составе словосочетания и предложения.

2. Под формообразовательными категориями в башкирском языке подразумеваются категории наклонения и времени, залога, неличных форм глагола, субъективной оценки, степени качества, количественной соотнесённости, множественности, утверждения-отрицания.

3. Словоизменительные категории башкирского языка включают в себя категории принадлежности, сказуемости, падежа, лица и числа.

4. Формообразовательные и словоизменительные категории  связаны не только межкатегориально, но и имеют определённое отношение к словообразовательной системе башкирского языка, что объясняется полифункциональностью грамматических средств, служащих для передачи формообразовательных и словоизменительных значений.

Теоретическая значимость диссертации заключается в том, что в ней систематизированы и подвергнуты функционально-семантическому анализу формообразовательные и словоизменительные категории, что имеет для башкирского языкознания общетеоретическое значение. Выводы, полученные при анализе систем формообразования и словоизменения литературного башкирского языка, подкрепляются также данными диалектов. Теоретически значимым представляется выяснение внутренних, скрытых от непосредственного наблюдения, связей и отношений между, на первый взгляд, разрозненными элементами той или иной грамматической категории. Материалы и теоретические положения этой работы заслуживают внимания при составлении научно-теоретической грамматики башкирского языка, а также сравнительной и сопоставительной грамматик исследуемого языка.

Практическая значимость исследования нами видится в следующем:

- в корректировке теоретических постулатов, включённых в школьные и вузовские учебники по башкирскому языку;

- в использовании материалов данного исследования в свете новых подходов к преподаванию морфологии башкирского языка в школах, в средних специальных учебных заведениях и  вузах;

- в историко-сравнительном изучении тюркских языков и их диалектов.

Методы исследования. В соответствии с целью и задачами диссертации в ходе исследования использованы описательный, сравнительно-исторический, сопоставительный, структурно-семантический методы.

Важность изучения языка с учетом межъязыкового взаимодействия, сложной внутренней взаимосвязи различных структурных уровней и элементов языка, его взаимоотношений с другими видами общественной жизни определяет методологическую основу данного диссертационного сочинения.

Теоретической основой исследования послужили труды В.В. Виноградова, К.А. Левковской, Е.А. Земской, Е.С. Кубряковой, В.В. Лопатина, А.Н. Тихонова, Э.В. Севортяна, Н.А. Баскакова, В.Г. Гузева, Д.М. Насилова, С.Н. Иванова, Л.А. Покровской, М.А. Хабичева, Ф.А. Ганиева, Н.Э. Гаджиахмедова, Н.А. Лыковой, С. Усманова, Дж.Г. Киекбаева, А.А. Юлдашева, М.В. Зайнуллина, К.Г. Ишбаева и др.

Источники исследования. Фактический материал собран автором методом сплошной выборки из произведений художественной литературы, фольклора, периодической печати и устной речи носителей различных диалектов башкирского языка, из опубликованных лингвистических работ по родственным тюркским языкам. Факты других тюркских языков берутся, как правило, из соответствующих грамматических описаний и словарей. В картотеке автора более 15000 грамматических форм  из 3000 контекстов.

Апробация работы. Материал диссертации прошёл научную апробацию в выступлениях автора на заседаниях кафедры башкирской и русской филологии и методики преподавания Стерлитамакской государственной педагогической академии им. Зайнаб Биишевой. Результаты диссертационного исследования докладывались на научно-практических конференциях различного уровня: международных (Йошкар-Ола 2008; Кузнецк 2008; Нефтекамск 2008 а, б, в; Уфа 2008 а, б; Стерлитамак 2008­­), Всероссийских (Стерлитамак 1999, 2005, 2006 а, б, 2007 а, б, в, г, 2008 а, б; Уфа 2009), региональных (Стерлитамак 2004, 2005; Уфа 2005; Бирск 2006), республиканских (Уфа 1998, 2004, 2007, 2008; Стерлитамак 2007), межвузовских (Стерлитамак 2004 а, б, 2007, 2008; Сибай 2006).

Основные положения диссертации нашли отражение в 10 статьях в научных изданиях, рекомендованных ВАК РФ. Были подготовлены и изданы монографии «Формообразование башкирского языка» (Уфа: Гилем, 2008), «Словоизменение башкирского языка» (Уфа: Гилем, 2008), содержащие системное изложение результатов исследования данной проблемы. Кроме того, отдельные идеи и положения исследования получили освещение в монографиях «Морфонология башкирского языка» (Уфа: Гилем, 2000; в соавторстве), «Башкирский язык. Морфонология» (Уфа: Гилем, 2004); в учебном пособии «Морфемика, словообразование и морфонология башкирского языка» (Уфа: Гилем, 2006; в соавторстве), рекомендованном Министерством образования Республики Башкортостан; в статьях, опубликованных в сборниках научных трудов «Актуальные проблемы социогуманитарного знания» (М., 2004), «Труды Стерлитамакского филиала АН РБ» (Уфа, 2006; 2008 а, б, в),  республиканских журналах «Учитель Башкортостана» (2000), «Ядкяр» (2001), в словарных статьях  в научном издании «Башкирская энциклопедия» (Уфа, 2008).

Внедрение и апробация основных положений исследования осуществлялись также в процессе преподавания курса «Современный башкирский язык» в Стерлитамакской государственной педагогической академии им. Зайнаб Биишевой с 1996 года по настоящее время.

Структура диссертации. Диссертация состоит из введения, трёх глав, заключения, библиографии, списка условных сокращений.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновывается актуальность избранной проблемы, обозначаются цель и задачи исследования, определяются основные положения, выносимые на защиту, конкретно выделяются наиболее ценные теоретические положения работы, констатируется научная новизна.

В I главе «Теоретические аспекты разграничения формообразования, словоизменения и словообразования в современном языкознании» выясняется лингвистическая природа и специфические признаки вышеуказанных систем, предлагаются критерии разграничения формообразовательных и словоизменительных категорий, устанавливаются межкатегориальные связи в системах формообразования, словообразования и словоизменения.

Проблемам русского формообразования были посвящены отдельные работы И.А. Бодуэна де Куртенэ, А.М. Пешковского, А.А. Шахматова, Л.В. Щербы, В.М. Жирмунского, Л.А. Булаховского, Г.О. Винокура, Ф.Ф. Фортунатова, В.В. Виноградова, Н.М. Шанского, К.А. Левковской, З.А. Потихи, Е.А. Земской, В.В. Лопатина, В.Н. Ярцевой, Е.С. Кубряковой, А.А. Зализняк, Ю.С. Азарха и др., в которых делаются попытки выяснения лингвистической природы и разграничения словообразующих, формообразующих и словоизменительных морфем. В этих исследованиях границы словообразования, формообразования, словоизменения в общем виде определяются следующим образом. Словообразование – образование слов, называемых производными и сложными, обычно на базе однокорневых слов по существующим в языке образцам и моделям с помощью аффиксации, словосложения, конверсии и других формальных средств. Словоизменение – образование для каждого слова (кроме слов неизменяемых частей речи) его парадигмы, то есть всех его словоформ и всех его аналитических форм. Формообразование – образование грамматических форм слова [БЭС “Языкознание”,  2000: 467].

В специальной статье, посвящённой определению границ между словообразованием, формообразованием и словоизменением, Н.А. Лыкова приходит к выводу, что под формообразованием нужно подразумевать категории наклонения и прошедшего времени глагола, деепричастия, причастия, формы степеней сравнения прилагательных и наречий, залога и видов, субъективной оценки существительных и прилагательных. К словоизменительным же относятся только те ряды (парадигмы) форм, признаком которых является «наличие системно чередующихся окончаний» [Лыкова, 1981: 50-51], то есть склоняемые и спрягаемые формы слов, которые образованы присоединением флексий к основам. По справедливому замечанию К.А. Левковской, формообразование при помощи аффиксов соприкасается со словообразованием, но имеет ряд характерных особенностей, сближающих его со словоизменением (склонением и спряжением) и отграничивающих его от словообразования [Левковская, 1952: 162].

Вопросы формообразования остаются актуальными и для тюркологов (Н.А. Баскаков, В.Г. Гузев, М.А. Хабичев, Л.А. Покровская, М.З. Закиев, К.Г. Ишбаев, С. Усманов, Р. Кунгуров и др.). В большинстве тюркских языков формообразовательные категории рассматриваются в качестве словообразовательных или же их относят в разряд словоизменительных. К примеру, в грамматике турецкого языка под авторством А.Н. Кононова описание глагола состоит из двух разделов: формообразование глагола и словообразование глагола, понятие и термин “словоизменение” отсутствуют [Кононов, 1956: 190]. В более поздних научных грамматиках тюркских языков, в частности гагаузского [Покровская, 1964], караимского [Мусаев, 1964], карачаево-балкарского [ГКБЯ, 1976] и т.д., описание именных частей речи и глагола включает в себя два раздела: словообразование и словоизменение. Э.В. Севортян также признаёт только словообразование и словоизменение: «под словообразованием имеется в виду производство новых значений слов, под словоизменением – передача грамматических отношений одного слова к другому» [Севортян, 1972: 136–138].

В концепции Н.А. Баскакова понятие “словоизменение” получило исключительно синтаксическую трактовку и рассматривается как  система формальных показателей, реализующих различную роль слова в составе словосочетания или предложения. Он скептически относится к термину “формообразование”, считая его противоречивым, так как “словоизменение  также по существу является формообразованием” [Баскаков,  1986: 7]. Согласно мнению В.Г. Гузева, целесообразно различать две разновидности словоизменения: формообразование и  формоизменение [Гузев, 1987: 14].

А.Н. Самойлович указывает, что при помощи словоизменительных аффиксов «от неразложимых или разложимых основ-слов образуются различные грамматические формы (спряжения, склонения и пр.), уточняющие их отношение к другим словам в грамматическом предложении» [Самойлович, 1925: 31-32]. Таким образом, по его мнению, в составе предложения словоизменительные аффиксы выражают определённые отношения между словами. М.А. Хабичев констатирует, что в широком понимании формообразование – это аффиксальное формообразование + аналитическое формообразование + словоизменение. При этом он отмечает, что словоизменительные аффиксы не включаются в состав основы, тогда как формообразующие аффиксы, располагаясь, как правило, ближе к корню, являются частью основы  [Хабичев,  1977:  5].

По мнению Л.А. Покровской, формообразование в тюркских языках представляет собой самостоятельное морфологическое явление, «занимающее обширную аффиксальную зону» между словообразованием и словоизменением. Основным признаком формообразующих аффиксов она считает их единичность, непротивопоставленность каким-либо другим аффиксам той же морфологической категории. Словоизменение же представляет собой морфологическое изменение слов, образующее их устойчивые парадигмы, то есть включает в себя только многочленные морфологические категории [Покровская, 1964: 15]. Таким образом, формообразующие аффиксы единичны, словоизменительные – члены парадигм.

С. Усманов предлагает рассматривать аффиксы трёх видов: словоизменительные, формообразующие и словообразующие. В перечень формообразующих он включает показатели множественного числа, залога, отрицания, деепричастия, причастия и т.д. [Усманов, 1971: 170]. Сторонниками разделения словообразующих, формообразующих и словоизменительных аффиксов можно считать таких учёных, как Т.М. Гарипов [Гарипов, 1959: 55-56], В.Н. Хангильдин [Хангильдин, 1959: 37], Б.А. Орузбаева [Орузбаева, 1964: 28], Б. Ходжаев  [Ходжаев, 1970: 74-75], Р. Кунгуров  [Кунгуров, 1982: 23-25] и др.

Исходя из обзора существующих исследований по данной теме, можно утверждать, что мнения большинства русистов и тюркологов сходятся в одном: механическое соединение формообразующих и словоизменительных морфем в одну функциональную группу недопустимо. Относительно башкирского языка можно констатировать, что в башкирском языкознании чёткое разграничение словоизменения и формообразования не получило окончательного решения. В большинстве школьных учебников и вузовских грамматик термины «словоизменение» и «формообразование» употребляются как аналогичные единицы. Приведём краткий обзор существующих  грамматик, монографий, учебных пособий, в той или иной мере  затрагивающих данную проблему.

В “Грамматике башкирского языка” (М.–Л., 1948; Уфа, 1950) Н.К. Дмитриев выделяет в морфемной структуре слова только словообразовательный и словоизменительный элементы. В состав морфологических категорий им включаются категории падежа, принадлежности, времени, сказуемости, лица и т.д. А.А. Юлдашевым в монографии “Система словообразования и спряжения глагола в башкирском языке” (М., 1958) используется термин “формообразование глагола” как синоним понятия “внутриглагольное словообразование”. Под внутриглагольным словообразованием  в данном случае подразумеваются категории залога и вида. В учебном пособии “Лекции о происхождении формообразующих аффиксов имени прилагательного башкирского языка” (Уфа, 1978) В.Ш. Псянчиным в качестве формообразующих рассматриваются показатели степени качества, множественности /числа/. В академической грамматике башкирского языка (М., 1981) отмечается, что словообразование и формообразование осуществляются в принципе одними и теми же способами формального выражения – аффиксацией, сложением и редупликацией. По словам А.А. Юлдашева, кроме имени и глагола, в формообразовании участвуют имена прилагательные и наречия. Местоимения и имена числительные в необходимых случаях пользуются на общих основаниях грамматическими формами, характерными для имени существительного. Между словообразованием и формообразованием применительно к ряду ярко выраженных категорий глагола (формы залога и т.п.) и имён (степени качества прилагательных и наречий, категория субъективной оценки) нет чётких границ [ГСБЛЯ, 1981: 89-95].

На разграничение словообразующих, формообразующих и словоизменительных аффиксов в башкирском языке впервые обратил внимание К.Г. Ишбаев. Будучи автором раздела “Словообразование” учебника для педвузов “Современный башкирский язык” (Уфа, 1986), он уже в 80-е годы прошлого столетия утверждал, что в башкирском языке функционируют три вида (а не два, как это принято!) аффиксов: словообразующие, формообразующие и словоизменительные. По мнению К.Г. Ишбаева, словообразующие аффиксы бывают двух видов: а) аффиксы, преобразующие в процессе словообразования данное слово в другую часть речи; б) аффиксы, образующие слова в пределах той же части речи, к которой относилась производящая основа. К формообразующим отнесены аффиксы: а) субъективной оценки; б) числа /множественности/ (кроме глагола); в) степени качества прилагательных и наречий; г) разрядов числительных; д) разрядов местоимений; е) неличных форм глагола; ж) залога; з) объёма; и) наклонения и времени; к) модальности; л) отрицания глаголов. В понятии словоизменительных аффиксов объединяются показатели падежа, принадлежности, сказуемости, лица и числа глаголов [ХБТ, 1986: 144-145]. Приведённая классификация получила дальнейшее развитие в последующих исследованиях и публикациях автора [Ишбаев, 1994; 1996; 2000; Ишбаев, Абдуллина, 2000; Ишбаев, Абдуллина, Ишкилдина, 2006].

М.Х. Ахтямов окончания (аффиксы) делит на два основных вида: словообразующие и грамматические. Грамматические окончания, в свою очередь, подразделяются на а) словосочетательные (ўЈЎ бљйлљЈсе), или синтаксические; б) формативные (форма яўаусы), или формообразующие. В качестве словосочетательных приводятся аффиксы падежа, принадлежности, числа, лица и сказуемости. Аффиксы наклонения, времени, аспектуальности глаголов, степени сравнения прилагательных и наречий рассматриваются как формообразующие. По мнению автора, показатели числа и принадлежности в башкирском языке выполняют чисто грамматическую функцию, их целесообразно называть словоизменительными. Привлекает внимание своеобразный подход М.Х. Ахтямова к показателям субъективной оценки -ќай (дуџ-ќай `дружок`), -кљш (ўеҐле-кљш `сестричка`, эне-кљш `братишка`), -сыќ (тап-сыќ `пятнышко`), которые он именует “стилистическими окончаниями” [Ишбулатов, Ђхтљмов, 2002: 185-186]. Можно также отметить докторскую диссертацию Ю.В. Псянчина, где выделяются две разновидности словоизменения башкирских имён: а) формоизменение, в состав которого включаются категории принадлежности и падежа и б) формообразование, под которым подразумевается категория множественности [Псянчин, 2000:  21-22].

Итак, учитывая результаты исследований таких видных тюркологов, как Л.А. Покровская, М.А. Хабичев, В.А. Аврорин, К.А. Левковская, С. Усманов, В.Н. Хангильдин, Б.А. Орузбаева, Б. Ходжаев, Т.М. Гарипов, К.Г. Ишбаев, М.Х. Ахтямов и др., и опираясь на собранный фактический материал, мы можем утверждать, что по значению и выражаемым ими функциям аффиксы в башкирском языке, как и в других тюркских языках, делятся на три вида: словообразующие, формообразующие и словоизменительные. Формообразующие аффиксы, занимая промежуточное положение между словообразующими и словоизменительными, отличаются от них своим составом, значением и употреблением.

Деление аффиксов на словообразующие и формообразующие отражает различие в выражаемых ими значениях слова: первые выражают лексическое значение, вторые – грамматическое. Иными словами, словообразование есть образование новых слов, а формообразование – это изменение грамматических форм одного и того же слова. Деление аффиксов на формообразующие и словоизменительные отражает различие в их функциях: первые выражают независимые, синтаксически не обусловленные грамматические значения одного и того же слова, вторые – зависимые, синтаксически обусловленные значения.

Таким образом, признав наличие аффиксов трёх видов, мы, соответственно, утверждаем, что в башкирском языке, как и в других тюркских языках, существуют процессы словообразования, формообразования и словоизменения. Ниже даётся попытка обоснования этого утверждения.

Отличие формообразования от словообразования заключается в следующем: а) при формообразовательном процессе, в отличие от словообразовательного, не образуется новая лексическая единица, появляется лишь  добавочное грамматическое значение с некоторым оттенком новизны в лексическом значении; б) формообразующие средства не отрывают новую форму от лексико-семантической сущности данного слова, семантическая связь между этой формой и остальными формами данного слова сохраняется; при словообразовании такое не наблюдается; в) значения формообразующих показателей (в частности, аффиксов) отличаются большей абстрактностью, нежели показателей словообразования; г) как правило, основную информационную нагрузку несёт основа слова (а значит – и словообразующие средства), тогда как грамматическая часть выполняет в основном коммуникативную функцию (функцию связи).

Можно акцентировать внимание и на внешних признаках. Взаиморасположение формальных показателей всех грамматических категорий в языке не свободно, а, как известно, подчиняется строгому порядку. По нашим наблюдениям, в современном башкирском языке у существительных и субстантивов за основой, включающей корень и словообразующий аффикс (если таковой имеется в наличии), следует показатель субъективной оценки, затем – показатели принадлежности, множественности /числа/, падежа, сказуемости. При отсутствии одного из перечисленных аффиксов сохраняется тот же порядок. У качественных прилагательных на первом  месте за основой располагается, соответственно, показатель степени, у порядковых числительных – соответствующий показатель количественной соотнесённости, у имён действий – соответствующий показатель неличной формы глагола и т.д., затем повторяется вышеназванный порядок грамматических показателей. Что касается личных форм глагола, то можно проследить следующую особенность: за глагольной основой, включающей корень и словообразующий аффикс (если таковой имеется), следует залоговый показатель, затем – показатели отрицания (если есть), наклонения или времени, на последнем месте  – показатель лица.

Обратим внимание: во всех случаях словоизменительные аффиксы следуют за формообразующими, а формообразующие – за словообразующими. Естественно, следует отметить, что такие схемы расположения формообразующих и словоизменительных аффиксов в некоторых случаях нарушаются. В частности, у имён показатели множественности (формообразующая категория) и принадлежности (словоизменительная категория) могут «поменяться местами». Тем не менее на основе морфемного анализа значительного количества слов можно прийти к выводу, что при одновременном употреблении всех трёх видов аффиксов формообразующие аффиксы традиционно находятся в препозиции по отношению к словоизменительным и в постпозиции по отношению к словообразующим аффиксам. По мнению К.Г. Ишбаева, такое ступенчатое расположение зависит от семантических особенностей аффиксов и основано на принципе следования от конкретного к абстрактному, от частного к общему [Ишбаев, 1994: 29; Ишбаев, Абдуллина, 2000: 15]. Как правило, посредством словообразующих аффиксов образуются слова с одним конкретным значением, а с помощью словоизменительных аффиксов – грамматические категории, которые считаются самыми абстрактными. Ещё раз напомним, что такая закономерность (ступенчатое расположение) сохраняется не во всех случаях.

Теперь обратимся к отличиям формообразования от словоизменения. Можно указать на следующее существенное, на наш взгляд, отличие формообразования от словоизменения. Формообразующие аффиксы (впрочем, как и словообразующие) не могут присоединяться к любому корню /основе/. Способность сочетания корневой морфемы /основы/ с формообразующей аффиксальной морфемой зависит от семантических особенностей обоих компонентов [Ишбаев, 2000: 25]. В частности, аффиксы категории субъективной оценки могут присоединяться только к определённой группе существительных (отдельным лексемам родства, названиям географических объектов, анатомическим единицам и т.д.) и прилагательных (обозначающих черты характера, указывающих на внешний облик и т.д). Словоизменительные же аффиксы (принадлежности, падежа, лица и числа), как правило, сочетаются с любой основой. Исключение составляет аффикс сказуемости, употребление которого носит избирательный характер.

При образовании формообразовательных категорий преобладает морфемный способ (аффиксация, сложение основ, редупликация). Словоизменительные категории, кроме морфемного (аффиксального) способа, регулярно образуются и морфемно-синтаксическим и синтаксическим способами.

Формообразующие аффиксы независимы от сочетаний слов и появляются в слове по требованию содержания самого предложения или контекста в соответствии с целями и задачами говорящего. Словоизменительные аффиксы обязаны своим появлением грамматическому сочетанию двух слов.

Таким образом, суммируя вышесказанное и основываясь на фактическом материале башкирского языка, можно утверждать следующее: главное отличие словоизменения от формообразования в том, что словоизменение тесно связано с синтаксисом, оно выражает синтаксические отношения слов в составе словосочетания и предложения, а формообразование – явление морфологическое, отражающее семантические отношения слов между собой.

Аффиксация в башкирском языке считается основным средством образования грамматических форм слова. Формообразующие аффиксы характеризуются полисемантичностью и полифункциональностью. Они, присоединившись к корню /или формообразующей основе/ слова, как правило, в определённой степени меняют его лексическое и грамматическое значения. В результате в рамках той же части речи образуется новая морфологическая категория с добавочным оттенком лексического значения. По этой причине данный вид аффиксов некоторые лингвисты называют аффиксами «функционально-грамматического словообразования» [Баскаков, 1979: 115-117]. Формообразующие аффиксы, как и словообразующие, напрямую не связаны с синтаксическим употреблением слов. Исходя из этих признаков, к формообразующим можно отнести следующие аффиксы морфологических категорий: 1) аффиксы категорий наклонения и времени: ќал-ды, ќал-ћан, ќал-а, ќал-ыр, ќал-асаќ;2)аффиксы неличных форм глаголов: кил-еЈ, кил-еЈсе, кил-еп, кил-гљс, кил-ергљи т.д.; 3) аффиксы категории залога: таб-ыл-, тап-тыр-, таб-ыш-;4) аффиксы, выражающие субъективную оценку: АшkаЎар-ќай, ил-кљй, ќош-соќ и т.д.; 5) аффиксы категории множественности /числа/ (кроме личных форм глагола): бала-лар, етеЎ-Ўљр, дЈртенсе-лљр; 6) аффиксы категории степени качества: аќ-hыл, аћ-ыраќ; 7) аффиксы категории количественной соотнесённости: ун-ар, ун-ау, ун-ынсы, ун-лап; 8) аффиксы категории утверждения-отрицания: уќы- – уќы-ма, яЎ- –яЎ-ма.

Сочетание основ как способ формального выражения наблюдается при сочетании соответствующей аффиксальной формы слова, в частности деепричастия, со служебным словом, семантически взаимосвязанным с предыдущим аффиксом, выделяется и существует как одна сложная морфема аффиксального характера: йњрњ-й инек, йњрњ-р инем, йњрњ-й торћас. Здесь сложные формативы  -й ине, -р ине, -й торћасвыступают как показатели соответствующей грамматической категории, где  первая морфема выражает прошедшее незаконченное время глагола, вторая – сослагательное /предположительное/ наклонение, третья – деепричастие со значением следствия [ГСБЛЯ, 1981: 93].





Редупликация в области формообразования башкирского языка встречается в двух разновидностях: 1) полная редупликация: а) словарных форм слов, в частности прилагательных типа матур-матур (ќыЎЎар), ќыйыу-ќыйыу (егеттљр); б) аффиксальных форм слова, в частности регулярной формы деепричастия типа килљ-килљ (арыны), йњрњй-йњрњй (талсыќты);2) повторение лишь первого слога с добавлением морфонемы -п-  (или -) и с перенесением ударения на редупликат типа кЈ`м-кЈк, йљ`п-йљшел.

К словоизменительной системе башкирского языка мы относим следующие категории, выражающие только грамматические значения и выполняющие в основном синтаксические функции: 1) категория принадлежности: дљфтљр-ем`(моя) тетрадь`,дљфтљр-еҐ`(твоя) тетрадь`,дљфтљр-е`(его, её) тетрадь`,дљфтљр-ебеЎ`(наша) тетрадь`,дљфтљр-егеЎ`(ваша) тетрадь`,дљфтљр-е`(их) тетрадь` и т.д.; 2) категория сказуемости: уќыусы`-мын `(я) ученик`, уќыусы`-hыҐ `(ты) ученик`, уќыусы`-быЎ `(мы) ученики`, уќыу-сы`-hыћыЎ `(вы) ученики` и т.д.; 3) категория падежа: китап-тыҐ `книги`, китап-ќа `книге`, китап-тан `из книги`, китап-та `в книге` и т.д.; 4) категория лица и числа (спряжения) у глаголов: бар-а-м`(я) иду`, бар-а-hыҐ `(ты) идёшь`, бар-а-быЎ `(мы) идём`, бар-а-hыћыЎ `(вы) идёте`, бар-а-лар `(они) идут и т.д.`.

Показателями словоизменительных категорий в башкирском языке традиционно выступают аффиксы. Некоторые словоизменительные аффиксы выражают одновременно два или более принципиально различных грамматических значения.

В башкирском языке нередко наблюдается переход формообразующих и словоизменительных аффиксов в разряд словообразующих [Ишбаев, 1994: 43–44]. Отметим следующие широко распространённые случаи использования формообразующих аффиксов в словообразовании: а) формообразующий показатель совместного залога -ш используется и в словообразовательных целях: бел-`знать`бел-еш`справляться`, ўуќ-`бить, ударять`ўућ-ыш`драться, воевать`  и т.д.; б) аффикс множественности /числа/ -лар/-лљр (с фонетическими вариантами), присоединяясь к топонимическим наименованиям, обозначает коллектив людей, живущих на этой территории (об этом подробнее см. в 6-м параграфе диссертации); в) ныне воспринимаемый как показатель отглагольных прилагательных аффикс -ар/-љр на более раннем этапе развития языка являлся формообразующим аффиксом причастия будущего времени: ос-ар (ќоштар)`перелётные птицы`, эс-љр (ўыу)`питьевая вода` и т.д.; г) некоторые деепричастия с аффиксом -а/-љ в современном башкирском языке употребляются в качестве наречий: ќырќ-а`резко`, ќутар-а`сильно, помногу` и т.д.

Остановимся на примере перехода словоизменительных показателей в разряд словообразующих. Как известно, в древнетюркском языке аффикс -н/-ын/-ен/-он/-њн считается показателем инструментального падежа [Абсалямов, 1981: 206; Ишбаев, 1994: 44]. Во многих современных тюркских языках указанный падеж и ныне является одной из активно употребляющихся падежных форм. В башкирском языке инструментальный падеж отсутствует, его показатель участвует в образовании наречий: йљй-ен`летом`, ќыш-ын`зимой`, тњн-њн`ночью` и т.д. Большое количество других падежных форм (в частности, направительного, исходного, местно-временного падежей) в современном башкирском языке также перешли в наречия: књс-кљ`еле`, яҐы-нан`заново`, баш-та`сначала, вначале` и др.

 Во II главе «Функционально-семантическая интерпретация формообразовательной системы башкирского языка» даётся общая характеристика системы формообразования башкирского языка и рассматриваются такие формообразовательные категории, как: а) категория наклонения и времени; б) залога; в) неличных форм глагола; г) субъективной оценки; д) множественности /числа/; е) степени качества; ж) количественной соотнесённости; з) утверждения-отрицания.

Первый параграф посвящён категории наклонения и времени глагола в башкирском языке. В современном башкирском языке существует шесть форм наклонения: изъявительное, повелительное, намерения, условное, предположительное, желательное [Юлдашев, 1958, 1965; Зљйнуллин, 2002].

В системе наклонений глагола только изъявительное наклонение выражает реальное действие, соотнесённое с определённой точкой отсчёта – с моментом речи. Это означает, что ни одно реальное действие не может совершаться вне времени. Исходя из этого, можно утверждать, что формы изъявительного наклонения и времени в какой-то степени представляют единую категорию времени-наклонения.

Грамматическая категория времени – это система противопоставленных рядов форм, выражающих отношение действия к моменту речи (или другой точке отсчёта). Грамматическое время является отражением объективного времени, но имеет и свои особенности.

В последние годы наблюдается тенденция детерминировать употребление временных форм речевой ситуацией, при этом подтверждается их взаимообусловленность: время служит одним из главных средств организации речевых ситуаций, и это обусловливает переплетение типов речевого высказывания (с их характерными временными перспективами). Изучение временных форм глагола с позиций коммуникативной направленности высказывания позволяет сделать выводы относительно закономерностей функционирования временных форм и темпоральной ориентации высказывания в каждом конкретном языке.

В настоящее время в башкирском языке функционируют следующие временные формы: 1) прошедшее определённое; 2) прошедшее неопределённое; 3) прошедшее незаконченное; 4) предпрошедшее определённое; 5) предпрошедшее неопределённое; 6) давнопрошедшее определённое; 7) давнопрошедшее неопределённое; 8) настоящее; 9) будущее определённое; 10) будущее неопределённое [см. также: ХБТ, 1986: 215; Зљйнуллин, 2002: 104]. Эта классификация принимается и нашем исследовании.

Общепризнанным грамматическим значением повелительного наклонения является выражение нереального действия, которое нужно выполнить в будущем. В башкирском языкознании бесспорно императивными формами считаются формы второго лица единственного и множественного чисел, которые безоговорочно включаются в императивную парадигму практически всеми тюркологами [СИГТЯ, 2002; Султанбаева, 1999; Кейекбаев, 2001]. Их целесообразно называть центральными (ядерными), или парадигмообразующими. Все остальные формы по отношению ко второму лицу являются периферийными.

Второе лицо единственного числа во многих тюркских языках представлено нулевой формой, совпадающей с глагольной основой: (ўин) йњрњ `ты ходи, гуляй` – йњрњ- `ходить, гулять`. В то же время, как утверждает Н.Х. Максютова,  функционируют и аффиксальные формы императива, которые активно употребляются в диалектах азербайджанского, туркменского, гагаузского, уйгурского, якутского, казахского, киргизского, татарского языков [Максютова, 1976: 56]. А.Т. Кайдаров указывает на образование “почтительной формы” императива в уйгурском языке при помощи аффиксов -Ґ, -иҐ, -уҐ, -сила: башлॠ`начинайте`, килеҐ `приходите`, олтырсила `садитесь` [Кайдаров, 1966: 377]. Об этом же пишет Б. Юнусалиев [Юнусалиев, 1966: 495]. С.Ф. Миржанова также отмечает наличие императива на  -Ґ в караидельском, икском, гайнинском говорах северо-западного диалекта башкирского языка [Миржанова, 1979:  171].

В тюркских языках, кроме аффикса -Ґ/-ыҐ/-еҐ, во втором лице единственного числа употребляются и аффиксы -ћын и -ћыл для выражения строгого (категоричного) повеления. Г.Ф. Благова и Х.Д. Данияров отмечают наличие таких форм в историческом памятнике “Бабур-наме” [Благова, Данияров, 1966: 105]. Формы на -ћын/-ген активно употребляются в туркменском литературном языке: алгын `ты (обязательно) бери`, язгын `ты (обязательно) пиши` [ГТЯ, 1970: 300–301]. В карачаево-балкарском языке этой формой выражается пожелание добра и зла [ГКБЯ, 1976: 268]. Указанные категоричные формы характерны и для диалектов башкирского языка.

Формами третьего лица передаётся повеление, просьба и т.п. не непосредственно третьему лицу, а через собеседника. Вокруг форм первого лица повелительного наклонения мнения тюркологов расходятся: одни признают данную форму как императив (Н.А. Баскаков, Н.З. Гаджиева, Э.В. Севортян, Н.Т. Сауранбаев и др.), другие – как оптатив (А.Н. Кононов, Н.К. Дмитриев, Дж.Г. Киекбаев, М.З. Закиев и др.). Н.Т. Сауранбаев, например, мотивирует своё мнение тем, что побуждение к действию в этом наклонении может быть направлено и на самого говорящего в виде самопринуждения [СКЛЯ, 1962: 233]. Мы, в свою очередь, соглашаемся с мнением второй группы учёных и рассматриваем формы первого лица как желательное наклонение. Факты башкирского языка показывают, что повелительное наклонение может передавать множество оттеночных значений: указание, предложение, приказ, поручение, разрешение, обращение, наказ, предупреждение, упрашивание, призыв, угрозу, просьбу, совет, рекомендацию, заклинание и т.д. [Зайнуллин,  2000: 120].

Наклонение намерения выражает стремление совершить то или иное действие, а также предположение о его выполнении. В тюркском языкознании к данному наклонению подход неодинаков: если в казахском языке формы со значением намерения рассматриваются в рамках будущего времени изъявительного наклонения [Сайкиев, 1973: 158–159], то в туркменском [ГТЯ, 1970: 308–309], татарском [Серебренников, 1963: 34–35], башкирском [ХБТ, 1986: 226–227; Зљйнуллин, 2002: 193–198; Тагирова, 2003: 14] и других языках признаются как самостоятельное наклонение.

В башкирском языке наклонение намерения  представлено синтетической формой на -маќсы/-мљксе[ГСБЛЯ, 1981; ХБТ, 1986; Зайнуллин,  2000; Тагирова, 2003]. В некоторых тюркских языках (уйгурском, киргизском и др.) наклонение намерения передаётся и аффиксами -ќалы/-ћалы, -ќаны/-гљне [Щербак, 1981: 129–131]. Форма с аффиксом -ћалы/-гљле употребляется в восточном диалекте башкирского языка [Максютова, 1976: 58]. Значение намерения в башкирском языке выражают и многочисленные аналитические конструкции. 

Главным в семантической сущности условного наклонения считается выражение действия, которое могло бы стимулировать какое-либо другое действие, событие. Во всех тюркских языках, в которых оно представлено, исследуемое наклонение традиционно имеет показатель -ўа/-ўљ. Заметим, что кроме аффикса -ўа/-ўљ в диалектах башкирского языка часто используется условная форма на -дыниўљ/-дениўљ (с фонетическими вариантами). По мнению Н.Х. Ишбулатова, данная форма указывает на конкретность и последовательность действий [Ишбулатов, 1972: 133]. Диалектологический материал башкирского языка свидетельствует также о том, что в говорах для передачи значения условия употребляется показатель -дыўинљ/-деўинљ (с фонетическими вариантами): Ћораныўинљ, ебеп торма, сатнатып яуап бир (Ж.Кейекбаев)`Если спросит, не робей, отвечай чётко (ясно)`.

Формы условного наклонения в башкирском языке, как и в других тюркских языках, могут употребляться самостоятельно и в сочетании с другими глагольными формами в составе условного периода [Юлдашев, 1958; Кейекбаев, 2001; ГСБЛЯ, 1981; Зљйнуллин, 1987; Бахтигареев, 1999]. В башкирском языке аналитические гипотетические конструкции с вспомогательным глаголом тор-, как и в карачаево-балкарском [ГКБЯ, 1976: 261], татарском [ТГ, 2002: 203], азербайджанском [ГАЯ, 1971: 324] и других тюркских языках, имеет оттенок длительного и многократного условия.

Нужно отметить, что предположительное наклонение не всегда включается в систему форм глагольных наклонений в описательных грамматиках конкретных тюркских языков. Рассматриваемое наклонение традиционно образуется при помощи формантов, общих с изъявительным наклонением.

Основным в семантической сущности форм конъюнктива является гипотетичность выражаемого глагольной основой действия. При этом само предположение пропускается через сознание говорящего или субъекта действия, через его волю, чувства, знания, желания, возможность, стремление и т.п. Каждая из этих граммем дополняет категориальное значение гипотетичности специфическим семантическим оттенком. Характерной особенностью предположительного наклонения является выражение действия как предположительного, желательного, возможного, но реально не существующего.

В тюркологии желательное наклонение привлекает внимание лингвистов неоднородностью грамматических форм его выражения. В своё время Л.Ф. Благова отметила тенденцию к сверхнормальному усложнению оптативных форм в тюркских языках [Благова, 1973: 10]. Парадигматическое значение форм желательного наклонения сводится к пожеланию говорящего совершить определённое действие. В то же время фактический материал башкирского языка позволяет сделать вывод о том, что в конкретно взятом контексте формы желательного наклонения могут выражать различные оттенки: побуждение, решение, опасение, мольбу, раскаяние, заклинание и т.п.

Заметим, что формы 1-го лица желательного наклонения  -айым/-љйем, -айык/-љйек, -йык/-йек отдельные языковеды рассматривают как форму единого повелительно-желательного наклонения [Баскаков, 1952: 24; Шукуров, 1974: 18–35; Ищанов, 1963: 3]. Данный факт в какой-то степени, видимо, можно объяснить тесной взаимосвязанностью вышеуказанных наклонений. Тем не менее, на наш взгляд, у каждого из них есть собственное  ведущее грамматическое значение.

В башкирском языке встречаются и желательные формы на -ўана/-ўљнљ, которые сохранились в основном в фольклорных образцах. Считается, что аффикс -ўана/-ўљнљ указывает на значение желательности больше по сравнению с остальными морфологическими показателями: љйтўљнљ `скажи-ка`, ќайтўана `вернись-ка`.

Страстное пожелание, мольба передаются формами типа алўамсы `взять бы`, тойўонсо `почувствовал бы` [Зайнуллин, 2000: 123]. Кроме форм 1-го лица, значение желания в современном башкирском языке передаётся разнообразными аналитическими конструкциями.

Второй параграф содержит системный анализ неличных форм глагола, главной особенностью которых является неизменяемость по лицам. Различие между личными и неличными формами глагола сводится к тому, что первым из них свойственны чисто глагольные категории, для вторых же, кроме глагольных свойств, характерны и грамматические категории других частей речи. К примеру, причастия башкирского языка, как и глаголы, имеют формы времени; в то же время они, в зависимости от контекста,  принимают показатели падежа, принадлежности, множественности; в предложении, как правило, выполняют функцию определения. Можно констатировать, что категория неличных форм глагола, включающая в себя имена действия, причастия, инфинитивы, деепричастия, уступает категории наклонения (личным формам глагола) в передаче наиболее полного отражения объективной действительности, поскольку не участвует в формировании основных грамматических признаков предложения – предикативности и модальности.

Занимая промежуточное положение между именем и глаголом, имя действия, с одной стороны, имеет формы падежа, принадлежности, множественности; с другой, обозначает действие или состояние, примыкает к глагольной лексике [см. также: Дмитриев, 1948;  Юлдашев, 1958; ХБТ, 1986; Зљйнуллин, 2002; Ибрагимов, 2001].

В нынешней стадии развития языка самой распространённой формой считаются имена действия с показателем -ыу/-еЈ. Имена действия на -маќ/-мљк, считавшиеся наиболее употребительной формой  в XVII-XVIII веках, обозначают действие, состояние и целевые характеристики действия и состояния, их целенаправленность [Ишбаев, 1973: 20;  Ибрагимов, 2001: 2]. Форма на -ма/-мљ первоначально, видимо, закрепилась в языке лишь в значении  инфинитива. В процессе длительного исторического развития значение этой формы расширилось, она стала более номинативной и начала употребляться и в функции имени действия. Имена действия, образованные посредством аффикса -ма/-мљ, несмотря на широкую распространённость  указанной формы в других тюркских языках (казахском, киргизском, уйгурском, узбекском, каракалпакском, туркменском, азербайджанском, татарском и т.д.), в башкирском языке почти не встречаются. Имена действия с аффиксом -ыш/-еш активно используются в азербайджанском, турецком, туркменском, узбекском, уйгурском языках [Севортян, 1970; Кононов, 1956; 1960; Мелиев, 1964 и др.]; в башкирском языке указанная форма отличается наибольшей субстантивированностью, склоняется, может иметь показатели принадлежности и множественности.

Причастия башкирского языка представляют собой неличную атрибутивную форму глагола, которая обозначает, как и прилагательные, признак предмета, но признак непостоянный, временный, процессуальный, и имеет признаки глагола, обозначающие значение процесса. В отличие от других неспрягаемых форм глагола причастия имеют категорию времени, но выражают его не как спрягаемый глагол  в конкретной форме, а «путём характеристики предмета в связи со временем» [Байсурина, 2000: 24].

Временное значение является одним из главных грамматических признаков причастий, так как оно связано с содержанием этих слов: вне времени нет действия и состояния. Если причастия теряют временное значение, то они переходят в другие части речи: существительные (килљсљк `будущее`, ўатыусы `продавец`), прилагательные (осар /ќоштар/ `перелётные птицы`, эсљр /ўыу/ `питьевая вода`), наречия (уйламаџтан `неожиданно`, फ़армаџтан `невзначай`) и т.д. Причастия башкирского языка характеризуются тремя временными формами: прошедшего, настоящего и будущего времени. Прошедшее время представлено формой на -ћан/-гљн, которая считается в языке самой продуктивной. Причастия настоящего времени имеют две формы: а) синтетическую форму на -ыусы/-еЈсе; б) аналитическую форму на -а/-љ + торћан.Причастие будущего временипредставлено тремя формами: а) формой на -ыр/-ер, обозначающей значение неуверенного предположения; б) формой на -асаќ/-љсљк, выражающей модальное значение уверенного предположения; в) формой на -аўы/-љўе с модальным значением долженствования и необходимости. Здесь, на наш взгляд, уместно выделить древнюю форму причастий будущего времени на -ар/-љр, которая в нынешней стадии развития языка воспринимается как прилагательное: янар (тау) `горящая гора (вулкан)`, быуар (йылан) `удав`, осар (балыќ) `летучая рыба`  и т.д.

Инфинитив существенно отличается не только от личных форм глагола, но и от таких неличных форм, как имя действия, причастие и деепричастие. Характерной чертой инфинитива является его неизменяемость по лицам, числам, временам и наклонениям; он также не склоняется и не принимает аффиксов принадлежности, множественности.

По своему значению инфинитивные формы в башкирском языке, как и в других тюркских языках, можно подразделить на два вида: 1) формы однозначные, употребляющиеся только в значении  инфинитива; так называемые собственно инфинитивы с аффиксами -ырћа,  -ыућа, -маћа, -маќќа, -ћалы; 2) формы многозначные, в определённых синтаксических конструкциях обладающие, кроме инфинитивного, и значениями других неличных глаголов (имени действия, деепричастия, причастия); это формы с аффиксами -маќ,-ыу, -ма/-мљ, -ыр. Опираясь на собранный фактический материал, из вышеназванных форм можно отметить высокую активность и продуктивность в языке инфинитива на -ырћа, характерность форм на -маќ, -маћа, -маќќа, -ыућа, -ма/-мљ в основном для разговорной речи и наличие ограниченного количества форм инфинитива с аффиксом -ћалылишь в исторических памятниках.

В существующих грамматических исследованиях тюркских языков деепричастие в основном характеризуется как некая гибридная категория, сочетающая в себе одновременно признаки двух частей речи – глагола и наречия. Некоторые тюркологи считают его особой разновидностью отглагольных форм или же отглагольным наречием [Кононов, 1960: 239; 1956: 474; Исхаков, Пальмбах, 1961: 315], то есть фактически выводят его из системы глагола. Другие сближают деепричастие с личными формами глагола, считая его заместителем этих форм [Самойлович, 1925: 31–32].

В лексико-семантической основе деепричастия лежит значение процесса, соотнесённого с его производителем. В данном исследовании нами рассматриваются следующие деепричастные формы: а) деепричастия с показателем -п; б) деепричастия с показателем -а/-љ/-й; в) деепричастия с показателем -ћас/-гљс;г) деепричастия с показателем -ћансы;д) деепричастия с показателем -ћанса; е)деепричастия на -ышлай.  

Третий параграф посвящён семантическому обоснованию категории залога глаголов. Отметим, что в большинстве тюркологических исследований [Баскаков, 1951; Юлдашев, 1958, 1961; Фатыхов, 1953; Харитонов, 1963; Зиннатуллина, 1969; Джанаева, 1972; Благова, 1976; Султансомадова, 1978; Махматкулов, 1980; Грунина, 1987; Гузев, 1985, 1986; Геляева, 1999 и др.] всякая производная форма, образованная с помощью залоговых аффиксов, относится к тому или иному залогу, что не соответствует действительности. Во-первых, производная форма с одним из залоговых аффиксов не всегда обладает значением данного залога. Во-вторых, осложнение основы глагола тем или иным залоговым аффиксом во многих случаях сопровождается изменением её семантики, в результате чего образуется новая лексическая единица. Исходя из этого, одни тюркологи рассматривают залог как словообразовательную категорию, другие – как лексико-грамматическую, третьи – как словоизменительную, четвёртые видят в ней исторически переходную категорию от словообразования к словоизменению [см.: Севортян, 1970; Благова, 1976; Иванов, 1977; Гузев, 1990 и др.]. В нашей работе залог рассматривается как формообразовательная категория, представляющая собой совокупность форм, объединённых общим грамматическим значением. В башкирском языке традиционно выделяют пять залоговых форм: основной, страдательный, возвратный, взаимно-совместный, понудительный залоги [Юлдашев, 1958; ГСБЛЯ, 1981; Зљйнуллин, 2002].

Почти во всех современных тюркских языках основной залог трактуется как исходная форма по отношению к косвенным залогам. Его называют также «прямым», «исходным» [Баскаков, 1951; Санжеев, 1947] или «неоформленным» [Джафаров, 1978] залогом. Основной залог в тюркологии принято определять как выражение совершения действия самим субъектом. В соответствии с этим определением к основному залогу следовало бы отнести только переходные глаголы и некоторые глаголы активного действия (глаголы движения). Получается, что непереходные глаголы, выражающие действия, сосредоточенные в субъекте и происходящие без его активного участия, не укладываются в рамки как основного, так и косвенных залогов. На это обратил внимание  А.А. Юлдашев: “Если основной залог выделить как действительный залог, то придётся выделить ещё какой-нибудь залог для непереходных глаголов” [Юлдашев, 1958: 103]. Поскольку семантический признак активности-пассивности субъекта в совершении действия не может считаться залоговой характеристикой глагола, то непереходные глаголы пассивного действия (глаголы состояния) следует рассматривать в сфере основного залога. По мнению А.А. Юлдашева, основной залог имеет две разновидности [ГСБЛЯ, 1981: 244]: 1) действительный залог, при котором подлежащее обозначает реального производителя данного действия или состояния: Атайым ихатала мал ќарай (Д.БЈлљков) `Отец во дворе ухаживает за скотом`; 2) средний залог, при котором подлежащее является носителем, а не производителем состояния или (реже) действия: Китергљ ўанаулы ћына минуттар ќалды (Д.БЈлљков) `Остались считанные минуты до отъезда`.

В тюркологии нет общепризнанного определения страдательного залога. Многие авторы отличительным признаком страдательных глаголов считают направленность действия на субъект и указывают, что в конструкции со значением актива действие исходит от подлежащего, а в страдательной – направлено на подлежащее. И как следствие – страдательный залог в некоторых исследованиях определяется как обозначение действия, совершаемого грамматическим объектом и направленное на грамматический субъект [Баскаков, 1951: 24]. Мы берём за основу определение В.Г. Гузева [Гузев, 1986: 8] и, несколько переформулировав его, предлагаем следующую трактовку: значение страдательного залога – это некий образ, где отражено и закреплено такое отношение между действием и предметом, при котором предмет выступает как объект прямого воздействия. Показателем данной формы в башкирском языке является аффикс -л. В то же время следует учесть, что после основ с конечным -л употребляется аффикс -н, обычно служащий показателем возвратного залога: Йљшел шыршы биЎљлгљн матур тљтљйЎљр менљн (Й.Гљрљй)`Зелёная ель украшена красивыми игрушками`. Йылћа аша семљрле кЈпер ўалынћан (Ш.Янбаев) `Через реку построен узорчатый мост`.

Определение значения формы возвратного залога в общих чертах одинаково почти во всех существующих работах по этой теме. Считается, что указанной формой выражается действие, направленное на самого производителя, то есть на того, кто его совершает. Иными словами, при возвратном залоге субъект действия исходной основы характеризуется как действующий в отношении себя: ХљЎергљ ўњйлљнеп йњрњўњндљр љле (Ф.Иџљнћолов) `Пусть пока болтают`. Показателем возвратности в башкирском языке выступает общетюркский аффикс -н [Юлдашев, 1958; ГСБЛЯ, 1981; ХБТ, 1986; Зљйнуллин, 2002]. Образование формы этого залога в большей мере, чем какой-либо другой косвенной залоговой формы, зависит от характера лексического значения исходной глагольной основы. Факты башкирского языка позволяют говорить о том, что показатель возвратного залога присоединяется только к глаголам, выражающим действия, которые могут быть осмыслены либо как направленные на само действующее лицо, либо как локализующиеся в самом субъекте.

В последние годы в тюркологии отмечается тенденция рассмотрения взаимно-совместного залога в качестве лексико-грамматической категории, в то же время не отвергается его предназначенность для выражения грамматических отношений. Это вполне объяснимо: более чем какая-либо залоговая форма взаимный залог сохраняет яркие признаки своей связи со словообразованием. Взаимно-совместный залог в общетюркском плане представляется как древнейший. Показатель этого залога аффикс -ш, присоединяясь к переходным глагольным основам, прежде всего изменяет объектные связи исходной основы. Форма на в тюркских языках, в том числе в башкирском языке, отличается многозначностью. В одном случае этой залоговой формой выражается действие, совершаемое двумя или несколькими субъектами по отношению друг к другу, в другом – одноимённые однонаправленные действия определённого числа субъектов или оказание помощи одного лица другому в реализации действия: Улар бњгњн яќын дуџтар булып айырылыштылар (Ћ.ДљЈлљтшина) `Они сегодня расстались будучи близкими друзьями`. ИЎљнен ўеперешеп, утынын ярырћа, ќойонан ўыу килтерергљ ярЎамлаша торћайны (Т.Љарипова) `Помогала подметать пол, колоть дрова, нести воду из колодца`. Исходя из этого, общепризнанными считаются два основных значения взаимно-совместного залога: взаимное и совместное. Некоторые исследователи предлагают рассматривать их в качестве двух самостоятельных залоговых форм [Джанаева, 1972: 12].

Форма взаимно-совместного залога образуется не от любой глагольной основы. В каждом конкретном случае возможность образования формы взаимно-совместного залога от определённого глагола зависит от характера обозначенного этим глаголом действия. Последним обусловливается и определённый способ реализации этого действия: либо двумя или более субъектами по отношению друг к другу, либо несколькими производителями совместно. Отсюда следует, что образование формы  указанного залога находится в прямой зависимости от особенностей лексического значения производящей глагольной основы, её принадлежности к тому или иному семантическому разряду.

Понудительный залог служит для передачи таких отношений, когда один участник ситуации побуждает (позволяет, даёт возможность) другого к совершению действия, выраженного исходной основой. При этом сам грамматический субъект не принимает непосредственного участия в осуществлении обозначенного глагольной основой действия. Формы данного залога в башкирском языке представлены аффиксами -ыт/-ет, -ыр/-ер, -дыр/-дер, -ќыр/-кер, -ќар/-кљр, -ќыЎ/-кеЎ, -ўат/-ўљт, -ыЎ/-еЎ (с фонетическими вариантами) [Дмитриев, 1950; ХБТ, 1986; ГСБЛЯ, 1981; Зљйнуллин, 2002]: Бњгњн ќайўылай юќтан тауыш сыћартты ана (З.Биишева) `Вон сегодня (по его инициативе) ни из-за чего поднялся шум`.

Отмечают два общепризнанных основных значения понудительного залога: а) выражение реального действия субъекта-подлежащего, обязательно обращённого на объект-прямое дополнение, который, испытывая стимулирующее воздействие подлежащего, по возможности содействует ему в осуществлении переходного действия: ашат- `кормить`, эсер- `поить`; б) выражение осуществления активного действия не самим подлежащим при возможном участии другого лица (на которое обращено действие), а обязательно другим лицом по инициативе или воле подлежащего; подлежащее не принимает в действии непосредственного участия: ебљрт- `заставлять отправить (куда-либо)`, бљйлљт- `заставлять связать` и т.д. [ГСБЛЯ, 1981: 258]. Как свидетельствует фактический материал башкирского языка, понудительные формы неодинаково продуктивны и употребительны.

В четвёртом параграфе рассматривается место единиц категории субъективной оценки в системе языка. Набор лексико-грамматических средств, выражающих ласку, нежность, снисходительность, жалость по отношению к окружающим людям, животным, восхищение объектами природы и т.д., представляет категорию субъективной оценки. Формы субъективной  оценки, выражая понятие о предмете, лице или явлении, могут передавать самые тонкие оттенки иронии, пренебрежения и т.п. В школьных и вузовских грамматиках данную категорию именуют также уменьшительно-ласкательными формами и эмоциональной лексикой.

Для передачи субъективной оценки в башкирском языке используются отдельные лексические единицы и аффиксы -ќай/-кљй, -ќас/-кљс, -сыќ/-сек/-соќ/-сњк, -саќ/-сљк, -ым/-ем/-ом/-њм/-м [Дмитриев, 1950; Киекбаев, 1966; Зљйнуллин, 2002; Ураксин,  1981; Сљлљхова, 1999]. Перечисленные аффиксы полисемантичны. Кроме указания на субъективность оценки, они обладают также словообразовательным и другими грамматическими значениями. В некоторых случаях возникают затруднения при отнесении их к тому или иному виду аффиксов: к словообразующему, формообразующему или словоизменительному. В нашей работе они рассматриваются как формообразующие аффиксы. Категория субъективной оценки в башкирском языке распространяется на имена существительные и прилагательные, изредка встречается и в  других частях речи.

В пятом параграфе анализируется категория степени качества. В лингвистике под степенями качества традиционно подразумевается качественное проявление того или иного признака, свойства в разной степени. Один и тот же признак качества в тюркских языках, в том числе и в башкирском языке, может по-разному проявляться в многочисленных предметах или явлениях действительности. При этом за исходную точку отсчёта условно принимается некая нейтральная форма, по сравнению с которой данный признак в одних формах может содержаться в большей степени, а в других – в меньшей.

Категорию степени качества  тюркологи нередко называют категорией степени сравнения. Вслед за А.М. Щербаком [Щербак, 1977: 113], мы считаем, что говорить о наличии степеней сравнения в тюркских языках, в том числе и в башкирском, неправомерно, так как соответствующие формы выражают не только сравнительные отношения между качествами разных предметов или явлений (КЈлдљгем таџманан аћыраќ `Платье белее ленты`), а качество само по себе, с точки зрения говорящего, устанавливающего его тождественность “норме” (аќ `белый`), недостаточность (аќўыл`белесый`) или превышение “нормы” (ап-аќ, бик аќ `пребелый, очень белый`).

Видимо, по этой причине Н.К. Дмитриев предлагал называть формы ослабления или усиления качества “абстрактными” формами сравнения, а формы степеней сравнения, где сравнение основано на сопоставлении качеств разных предметов, – “конкретными” формами сравнения. И абстрактные, и конкретные формы сравнения, по мнению Н.К. Дмитриева, исходят из одной нормативной степени качества, которую в грамматиках называют положительной степенью [Дмитриев, 1950: 85–91].

Традиционная грамматика выделяет в современном башкирском языке четыре степени качества: положительную, сравнительную, уменьшительную и превосходную [Дмитриев, 1950: 85–91; ГСБЛЯ, 1981: 194–197, 207–208; ХБТ, 1986: 187–188, 241; Зљйнуллин, 2002: 54–55].

Положительная степень выражает качество, признак безотносительно к свойству других предметов и употребляется без специальных аффиксов: Мин йыл љйлљнљўенљ йљшел урман эсендљ йљшљргљ телљйем (Н.Мусин) ` Я хочу круглый год жить в зелёном лесу`. Сравнительная степень показывает, что названный признак представлен в предмете в большей или меньшей степени, чем признак другого предмета. Данная степень в башкирском языке выражается синтетическим, аналитико-синтетическим и аналитическим способами. При синтетическом способе к качественным прилагательным, наречиям некоторых лексико-семантических разрядов, а также отдельным причастиям, деепричастиям, местоимениям присоединяется аффикс -раќ/-рљк/-ыраќ/-ерљк/-ораќ/-њрљк: АЎыраќ ўЈЎўеЎ ултырћас, баџалќыраќ тауыш менљн њџтљне: – ТелљгеҐ булћас, љйттерербеЎ инде (Д.БЈлљков) `Чуть посидев молча, относительно сдержанным голосом добавил: – Раз есть желание, посватаем (невесту)`.Аналитико-синтетический способ представлен следующими формами: а) сравниваемый предмет используется в форме основного падежа, а объект сравнения – в исходном падеже: Эйе, тыућан ерЎљн дљ матурыраќ урын бармы ни донъяла! (З.Биишева) `Да, разве есть в мире место красивее родного края!`; б) объект сравнения принимает форму основного либо направительного падежа; одновременно используются аффикс -раќ и послелоги менљн+саћыштырћанда `по сравнению с ...` или ќараћанда `по отношению к ...`: ЏгеЎ Љабдуллаћа ќараћанда етеЎерљк булып сыќты (М.Кљрим) `Бык по сравнению с Габдуллой оказался проворнее`. УныҐ эштљре ВљзирЎеке менљн саћыштырћанда ўљйбљтерљк ине (М.Кљрим) `Его дела по сравнению с (делами) Вазира были лучше`; в) значение сравнения прилагательного или наречия, снабжённого аффиксом -раќ, усиливается частицей таћы ла `ещё`: Байрас, уныҐ яќынайыуын тойћандай, таћы ла дљртлерљк књйгљ кЈсте (З.Биишева) `Байрас, будто почувствовав её приближение, перешёл на ещё более задорную мелодию`. При аналитическом способе сравниваемый предмет используется в основном падеже, а объект сравнения – в исходном; аффикс сравнения при этом отсутствует: Намыџ аќсанан ќиммљт (Мљќљл)`Честь дороже денег`.

В башкирском языке сфера распространения сравнительной степени достаточно широка и охватывает в основном прилагательные и наречия. В то же время на основе наблюдений можно утверждать, что форма сравнительной степени менее характерна для наречий по сравнению с прилагательными. Отметим, что в зависимости от контекста аффикс -раќ может обозначать неполноту, недостаток качества против обыкновенного, но не в аспекте сравнения с другими предметами или признаками.

Уменьшительная степень указывает на ослабление, уменьшение качества по отношению к признаку, выражаемому положительной степенью. Значение ослабления может передаваться по-разному: а) путём присоединения к качественным прилагательным аффиксов -ћылт/-гелт, -ћыл/-гел, -ћылтым/-гелтем (с фонетическими вариантами), -ўыу/-ўоу, -ўыл/-ўел: кЈкўел (томан) `синеватый (туман)`, йљшкелт (тњџ) `зеленоватый (цвет)`; б) у прилагательных и наречий в качестве специального показателя используется частица -ћына/-генљ/-ќына/-кенљ: йоќа ћына (дљфтљр) `тоненькая (тетрадь)`, тиЎ генљ (килтер-) `быстренько (принеси)`; в) при образовании уменьшительной степени в редких случаях может использоваться и аффикс -са/-сљ: ўалќынса (ел) `прохладный (ветер)`, оЎонса (йњЎ) `продолговатое (лицо)`.

Превосходная степень (интенсив) – это форма проявления качества, признака в большей степени, чем в исходной. Остановимся на наиболее распространённых способах передачи усиления признака. К гласному первого слога присоединяется морфонологический элемент -п или -м; за этим слогом, усиливающим значение интенсива, следует прилагательное или наречие в исходной форме: Ђллљ ни тиклем сер йљшеренгљн ике йљм-йљшел кЈЎ тњбљлеп тора ине ућа (Н.Мусин) `На него были устремлены ярко-зелёные глаза, скрывающие в себе столько тайн`. Превосходная степень образуется также повторением основ: Шул ваќыт матур-матур ќоштар уныҐ ќулбашына килеп ќуналар, ти (Ђкиљттљн) `В тот момент, говорят, наикрасивейшие птицы садятся ему на плечо`.

Как особую форму интенсива можно рассматривать редуплицированные прилагательные в притяжательном и исходном падежах: Эй ўылыуЎарЎыҐ-ўылыуы Ћыуўылыу! (Эпостан) `О красивейшая из красивых Хыухылу!` СибљрЎљрЎљн-сибљр – ўин генљ! (М.Кљрим) `Красивейшая из красивых – только ты!` В башкирском языке значение усиления признака достигается при помощи частиц бик, Јтљ, ныќ, ифрат, иҐ, ћљжљп `очень` и т.п. [Абсалямов, 1974; ГСБЛЯ, 1981; ХБТ, 1986; Зљйнуллин, 2002]: Уралдаћы ана шул иҐ Ўур, иҐ матур тауЎыҐ аръяћында беЎЎеҐ ауыл (Н.Мусин) `Наша деревня вон за той самой большой,  самой красивой горой Урала`. Подобных сочетаний бесчисленное множество, и они на первый взгляд не имеют прямого отношения к морфологии, так как являются относительно свободными: к одному и тому же прилагательному или наречию могут присоединяться разные частицы, выражающие крайнюю меру насыщенности признака. Вместе с тем некоторые из таких частиц выступают только с определённой группой слов.

Данная категория в башкирском языке распространяется на качественные прилагательные, наречия места, времени, образа действия, меры и степени. В современном башкирском языке в сферу функционирования категории степени качества включаются также отдельные формы причастий, деепричастий, местоимений.

В шестом параграфе описывается функционально-семантическая природа категории множественности (числа). Мы склонны придерживаться мнения о том, что значение единичности слов в башкирском языке выявляется в определённом контексте или при общей речевой ситуации, то есть выражается неграмматическими средствами; а у множественного числа есть свой морфологический показатель -лар. На основании этого данную категорию предлагаем называть категорией множественности. Во-вторых, на наш взгляд, это «спасёт» от путаницы терминов «категория лица и числа» (свойственной глаголам) и «категория числа» (свойственной именным частям речи).

Коммуникативное предназначение множественного числа – сигнализация о том, что предметы, называемые основами словоформ, находятся в количестве более одного [Гузев, 1987: 24]. В башкирском языкознании выделяется в основном два значения множественного числа, которые выражают: а) индивидуальное множество; б) коллективное множество [Киекбаев, 1996; Зљйнуллин, 2002; Сафина, 2000]. Индивидуальное множество означает совокупность однородных предметов, объединённых по определённому (одинаковому) признаку: Ћыу сите ќырсын, ќуйы бњЎрљ талдар менљн ќапланћан (З.Биишева) `Побережье покрыто галькой, густыми кудрявыми ивами`. Коллективное множество характеризует то или иное лицо как представителя неуточнённого множества, то есть служит обозначением лица и его окружающих, составляющих единое целое: ШљЈрљлљрЎеҐ йорттары Сљрбиямалдарћа ќапма-ќаршы ултыра (З.Биишева) `Двор Шауры (и её семьи) расположен напротив (дома) Сарбиямал (и её семьи)`.

Основными способами выражения множественного числа в башкирском языке выступают морфемный, лексический, синтаксический, лексико-синтаксический.

В седьмом параграфе даётся характеристика категории количественной соотнесённости. Несколько разновидностей количественной соотнесённости объектов реальной действительности нашли отражение в значениях форм порядковых, собирательных, разделительных, приблизительных, дробных числительных, а также числительных меры. Перечисленные разряды числительных традиционно относят к формообразовательным категориям, ибо “их значения оставляют неизменным категориальное значение числительных – значение конкретной количественности, лишь дополняя его служебной информацией о соответствующем характере количественной соотнесённости” [Гузев, 1987: 106].

Порядковые числительные выражают порядковые номера, присваиваемые предметам или явлениям при счёте, и располагаются в естественном числовом порядке. Эта последовательность предметов осознаётся как их признак, и с этой точки зрения, по мнению Н.К. Дмитриева, порядковые числительные приближаются к категории прилагательных [Дмитриев, 1948: 94]. В подавляющем большинстве тюркских языков, имеющих количественные числительные, как правило, есть и порядковые. В  башкирском языке порядковые числительные образуются от основ количественных числительных присоединением аффикса -нсы/-ынсы/-енсе/-њнсњ[Дмитриев, 1950; ГСБЛЯ, 1981; Псљнчин, 1978; Зљйнуллин, 2002]: – Ђ бишенсе алмаћас кемдеке була ўуҐ, љсљй? – тим мин (М.Кљрим) `– А пятая яблоня чья же, мама? – говорю я`.

Собирательные числительные обозначают совокупность предметов, вещей, лиц и т.п. по количеству составляющих её единиц [ГСБЛЯ, 1981; ХБТ, 1986; Зљйнуллин, 2002]. Образуются от количественных числительных посредством аффикса -ау/-љЈ и наблюдаются в первом десятке: УларЎыҐ икљЈўе ќара-ќаршы сЈкљйешеп ултырЎылар (Ћ.ДљЈлљтшина)`Двое из них сели напротив друг друга`. Заметим, что числительные с аффиксом -ау/-љЈ при абстрактном счёте и арифметических действиях используются как количественные: ЕгљрленеҐ ќулы етљЈ `У трудолюбивого семь рук`.

Разделительные числительные, образуемые от количественных присоединением аффикса -ар/-љр, используются для обозначения количественно однородных групп, на которые распределено данное множество [ГСБЛЯ, 1981; ХБТ, 1986; Зљйнуллин, 2002]: Љабдулла менљн АйЎарћа њсљр перљник, ќалћандарћа – берљр, бњтљўенљ лљ тигеЎ (М.Кљрим)`Габдулле и Айдару по три пряника, остальным – по одному, всем поровну`. В башкирском языке повтор одних и тех же чисел, следующих друг за другом, передаёт одинаковое, равномерное распределение предметов по группам, что указывает на многократность такого распределения: Аћай, ишеткљнўеҐдер, Кузьмин утарынан игенде ќалаћа иллешљр-иллешљр йњклљп оЎаталар (Ћ.ДљЈлљтшина)  `Дядя, (ты) наверно, слышал, что из Кузьминского хутора в город отправляют по пятьдесят возов зерна`.

Числительные приблизительного счёта выражают приблизительное, примерное, точно не подсчитанное количество предметов. В башкирском языке образование приблизительных числительных осуществляется следующими способами: а) присоединением к количественным числительным аффикса -лап/-лљп: ѓасандыр башќорттоҐ етмешлљп ќалаўы булћан, уларЎа ултыраќлы халыќ йљшљгљн (Ђ.Бейеш) `Когда-то у башкир было около семидесяти городов, в них жил оседлый народ`; б) при помощи аффикса -лаћан/-лљгљн: УрамдарЎа йњЎлљгљн листовка йљбештерелде (Х.Мохтар) `На улицах были приклеены сотни листовок`; в) путём использования количественных числительных в форме множественности: Юлия Ивановна, беЎгљ сљћљт њстљрЎљ таћы приём башларћа кљрљк (Ћ.ДљЈлљтшина) `Юлия Ивановна, нам примерно в три часа опять нужно начинать приём`; г) посредством сочинительной связи двух количественных числительных: Љалимдар раџлауынса, кеше њс-дЈрт сљћљткљ ўуҐћа ќалып йоќларћа ятўа, уныҐ хљтере кЈпкљ насарлана (Ђ.Мифтахова)`По утверждениям учёных, если человек ложится спать на три-четыре часа позже (обычного), то его память намного ухудшается`; д) употреблением вспомогательных слов тирљўе, самаўы `около`, кЈберљк, артыќ `больше`, яќын `ближе, около`, кљм `меньше` и т.д. рядом с количественными числительными: РљсљйЎеҐ књнсыћыш сиген љлеге књндљ егермегљ яќын ўыбайлы башќорт полкы ўаќлай (Я.Хамматов) `Восточную границу России ныне  охраняют около двадцати конных башкирских полков`; е) повторением разделительных числительных, при котором наименование меньшего числа ставится перед наименованием большего: Ћљр кемдеҐ тиерлек икешљр-њсљр кешеўе ќайЎалыр  ќан тЈгљ (Ћ.ДљЈлљтшина) `Почти у каждого по два-три родственника где-то проливают кровь`; ж) использование в разговорной речи слова бер также усиливает значение приблизительности: Бер ќырќ кеше булћандыр `Было, наверно, около сорока человек`. Бер ун биш минуттан килермен `Буду где-то через пятнадцать минут`.

Дробные числительные показывают, на сколько равных частей разделено одно целое и сколько из полученных частей взято во внимание. Компонентами дробных числительных выступают количественные числительные: ЗемначтыҐ ꚥљше буйынса, уныҐ да њстљн бер њлњшњн генљ кЈрўљтеп, ќалћанын бер кемгљ лљ белдермљџкљ кљрљк (Ћ.ДљЈлљтшина) `По совету земнача, нужно показать  только одну третью часть, про остальную никто не должен знать`. В сложных дробных числительных типа ике бњтњн ундан бер  (2  1/10) `две целых одна десятая`, дЈрт бњтњн њстљн бер (4  1/3) `четыре целых одна третья `  предыдущее числительное связывается с последующими при помощи слова бњтњн `целое`. В башкирском языке вместо дробных числительных могут употребляться слова ярым, ярты `половина`, сирек`четверть`, љсмуха `восьмая часть`:  Бер ярым миллион тоннанан артыќ юћары сифатлы иген йыйып алынды (“Йљшлек” гљзитенљн) `Собрано свыше полутора миллионов тонн высококачественного зерна`.

Числительные меры характеризуют предмет по мере объёма, величины и образуются от количественных числительных посредством аффикса -лы/-ле/-лњ: њслњ галош`галоша третьего размера`, йњЎлњ лампочка `лампочка на сто ватт`, ќырќлы ботинка `ботинок сорокового размера`: МљћфЈрљ оло абажурлы етеле лампаны яндырып элде (Ћ.ДљЈлљтшина) `Магфура повесила зажжённую семилинейную лампу с большим абажуром`.

В восьмом параграфе рассматриваются лингвистические средства выражения категории утверждения-отрицания. В современном башкирском языке эта категория традиционно включает в себя два полюса: утверждение и отрицание. В некоторых тюркских языках она состоит из четырёх микрокатегорий: утверждение, отрицание, возможность и невозможность [Дмитриев, 1940: 101; Хангишиев, 1998: 43–45; Гаджиахмедов, 1987: 85].

В башкирском языке, как и во многих других  тюркских языках, отсутствует морфологически оформленный показатель утвердительности, как отсутствует и функциональная потребность в ней. Утвердительный характер высказывания воспринимается как само собой разумеющееся и не нуждается в выражении особыми грамматическими средствами: Борон башќорт халќыныҐ ижтимаћи тормошонда ўљм ўЈЎ сљнћљтендљ сљсљндљр Ўур урын тотќан (С.Галин) `В давние времена в общественной жизни и словесном искусстве башкир сэсэны играли большую роль`. Нижеследующие примеры с модальным словом бар `есть` можно отнести к утверждениям лексического типа: Яратќан эшем бар, ўњйњклњ ќатыным бар, матур ћына ике ќыЎым Јџеп килљ – љЎљм балаўына таћы нимљ кљрљк? (Р.Солтангљрљев) `Есть любимая работа, есть любимая жена, подрастают две красивые дочери – что ещё нужно человеку?`

Для передачи отрицательного суждения в башкирском языке широко используется общетюркская форма отрицания с показателем -ма/-мљ. Если учесть богатство глагольных форм и наклонений в языке, то можно ясно представить семантико-структурное разнообразие и функциональную многоплановость значений, создаваемых указанным отрицательным аффиксом: Алтыћа берЎе ќушып, ўан ун булмай, сљћљтте алћа бороп, тњн књн булмай ( М.Аќмулла) досл.`Сумма шести и одного не равняется десяти, забегая вперёд (о часах), ночь не превратится в день`.

В конструкциях, выражающих упорное сопротивление действующего лица в исполнении действия, форму отрицания принимает только основной компонент: љйтмљне лљ ќуйЎы `не сказал и всё`, ќайтманы ла ќуйЎы`не вернулся и всё`. В башкирском языке зафиксированы случаи, когда отрицательным аффиксом снабжаются оба компонента сложной основы: килмљй ќалмаџ `не может быть, чтобы (он) не приехал`, ўњйлљмљй ќалмаџ `не может быть, чтобы (он) не рассказал`.Как видно из примеров, в этом случае аффикс -ма/-мљвыражает отнюдь не отрицание. Несмотря на широкое распространение аффикса -ма/-мљ в современном башкирском языке, форма отрицания может быть образована не от всякой глагольной лексемы, некоторые грамматические формы по своему содержанию не совместимы с отрицательной логикой [подробнее об этом см.: ГСБЛЯ, 1981: 237–238].

Не претендуя на полноту и абсолютность передачи существующих моделей и основываясь на конкретных языковых фактах, которыми мы располагаем, в данном исследовании предлагается следующая классификация типов отрицания в башкирском языке: а) отрицания морфемного типа; б) синтаксические отрицания; в) лексические отрицания; г) лексико-грамматические отрицания; д) лексико-фразеологические отрицания; е) фонетические отрицания.

В III главе «Функционально-семантическая характеристика системы словоизменения башкирского языка»  даётся характеристика системы словоизменения башкирского языка и подвергаются детальному анализу  категории падежа, принадлежности и сказуемости именных частей речи, а также категория лица и числа глаголов.

Первый параграф посвящён классификации падежных форм башкирского языка. Известно, что большинство тюркских языков признаёт шестипадежную систему склонения: основной, притяжательный (родительный), направительный (дательный), винительный, исходный, местно-временной падежи. Вместе с тем проводится деление падежей на основной и косвенные, грамматические и пространственно-временные. Исторически сложились две системы падежей по признаку выраженности в них взаимодействия конкретно-предметных и отвлечённо-предметных значений или нейтральности к этим значениям. Первую систему падежей образуют основной, притяжательный, винительный, то есть так называемые грамматические падежи. Вторую – пространственно-временные падежи: дательный, исходный и местно-временной. В тюркологии бытовали мнения и другого характера: материальная основа общепринятой падежной системы не соответствует сущности тюркских языков и не отражает все реально существующие оттеночные значения падежей. М.З. Закиев в своё время отметил, что данная система возникла вследствие «подражания» русскому и индоевропейским языкам; она не в состоянии раскрыть специфические внутренние закономерности тюркских языков [Закиев, 1964: 207–219].

Ф.А. Ганиев в татарском языке, кроме 10 синтетических падежных форм, указывает на 8 аналитических. По его мнению, к аналитическим падежам относятся не всякие сочетания существительного с послелогом. В одних случаях послелоги могут уточнять грамматическое отношение, уже выраженное косвенным падежом (например, урманга таба; ср.: русское `к лесу`). В данном случае налицо аффиксально-послеложное выражение падежа, а сами падежи могут называться синтетико-аналитическими. А в указанных восьми формах послелоги выступают единственным оформителем падежных форм, в силу чего они образуют аналитические падежи [Ганиев, 1980: 26; 2006: 44–45].

Как видно, в тюркологии проблема падежа занимает особое место ввиду сложности самой грамматической категории и наличия самых полярных подходов к её квалификации. Несмотря на наличие специальных исследований в этой области (Э.В. Севортян, М.З. Закиев, Ф.А. Ганиев, Дж.Г. Киекбаев, Н.А. Баскаков, Ф.Г. Исхаков, Р.Ф. Зарипов, Н.Г. Вильданова и др.), в целом ряде тюркских языков, в том числе и в башкирском языке, настоящая проблема до конца так и не решена.

В башкирском языке о падежах впервые упоминается в книге “Башќорт теленеҐ сарыфы” (“Грамматика башкирского языка”), изданной в 1925 году. Падежная система башкирского языка как грамматическая категория впервые основательно рассматривается Н.К. Дмитриевым. В тюркских языках, в том числе и в башкирском языке, утверждает учёный, существует только один тип склонения в отличие от русского (где есть I, II и III типы склонения) или немецкого (слабый, сильный, смешанный типы склонения) языков. Таким образом, если в системе склонения славянских и романо-германских языков наблюдается наличие морфологических вариантов, то в башкирском языке, как и в других тюркских языках, функционируют только фонетические варианты [Дмитриев, 1950: 65].

В изучение падежной системы внёс свой вклад Дж.Г. Киекбаев. Он на научной основе раскрыл сущность категории определённости-неопределённости в башкирском языке и вообще в алтайских языках. Заслуга Дж.Г. Киекбаева в том, что им выделена неопределённая форма направительного падежа и обосновано выявление новых падежей, таких как  обладательный, лишительный и неопределённая форма притяжательного [Киекбаев,  1961, 1966].

Существование неопределённых форм падежей в какой-то степени можно объяснить постоянной тенденцией к экономии языковых средств в речи, благодаря чему избыточные для информации элементы могут сокращаться. Избыточность информации проявляется в том, что смысловая сторона подобных словесных связей без труда вытесняется из контекста, из речевой ситуации, при которой отсутствие формального показателя не отражается на его коммуникативной функции.

В кандидатской диссертации Н.Г. Вильдановой, посвящённой нулевым формам башкирских падежей и их эквивалентам в иносистемных языках [Вильданова, 1984: 24], подробно анализируются нулевые формы притяжательного и винительного падежей. На основе исследования автор приходит к выводу, что при определении падежей надо исходить не только из формальных показателей, но и учитывать семантику и синтаксические функции существительного.

Категория падежа в башкирском языкознании тесно связана с именем Р.Ф. Зарипова. В своей кандидатской диссертации он предлагает 19 падежных форм, объединяя их в пять семантических групп: субъектные, объектные, сравнительно-уподобительные, притяжательные, пространственно-временные [Зарипов, 1971: 12]. Взамен традиционной (грамматические и пространственно-временные) автором предлагается несколько видоизменённая классификация падежей. Такой своеобразный подход Р.Ф. Зарипов объясняет следующим образом: грамматические значения падежей и их отношение к присоединяемому слову отражаются в двух противоположных направлениях. Это связано с активностью одних падежей и пассивностью других. Активные падежи относятся конкретно к тому существительному, к которому они присоединяются. Например, притяжательный падеж в большинстве случаев указывает на то, что предмет принадлежит именно данному существительному: уќыусыныҐ (китабы) `книга ученика`. Другая группа падежей по отношению к присоединяемым существительным находится в пассивной позиции. Их грамматические значения и падежные отношения в действительности связаны не с изменяемым существительным, а с другим словом в составе словосочетания или предложения. Например, существительные с аффиксами -дай, -са, -лы, -ўыЎ сами не подвергаются влиянию процесса, результат для них остаётся нейтральным. Эти аффиксы представляют существительные в виде объекта уподобления-сравнения и предмета обладания-лишения других слов [Зарипов, 1972: 165].

Всё вышесказанное позволяет сделать вывод о том, что падежные формы и в нынешней стадии языкового развития не отличаются семантической дифференцированностью  и полной грамматической стабильностью. Видимо, этим объясняется факт сохранения тенденции признания шестипадежной системы склонения не только в школьных учебниках по башкирскому языку, но и в вузовских грамматиках. Мы, в свою очередь, в современном башкирском языке выделяем следующие широко распространённые в речи 10 падежных форм, взяв за основу  классификацию Р.Ф. Зарипова: 1) основной (тњп),  2) определённый и неопределённый притяжательный (билдљле ўљм билдљўеЎ эйљлек), 3) определённый и неопределённый  направительный (билдљле ўљм билдљўеЎ тњбљЈ), 4) определённый и неопределённый винительный (билдљле ўљм билдљўеЎ тњшњм), 5) исходный (сыћанаќ), 6) местно-временной (урын-ваќыт), 7) обладательный (барлыќ), 8)  лишительный (юќлыќ), 9) уподобительный (оќшатыу), 10) предельный (сик).

Из различной трактовки сущности основного падежа вытекают многочисленные термины, встречающиеся в лингвистической литературе. Кроме термина основной падеж [Батманов, 1938; Дыренкова, 1948; Убрятова, 1950; Боргояков, 1976; Баскаков, 1979; Кононов, 1960; Зарипов, 1971 и др.], в тюркологии употребляются термины именительный падеж [Казембек, 1846; Богородицкий, 1953; Щербак, 1977 и др.], неопределённый падеж [Дмитриев, 1948; 1950 и др.]. Отметим, что некоторые языковеды одновременно пользовались несколькими терминами: Н.П. Дыренкова – коренной, безаффиксальный, основной, именительный; Е.И. Убрятова – неоформленный, основной; Н.А. Баскаков – неопределённый, именительный, основной, А.Н. Кононов – именительный, основной  и др. На практике также бытует мнение об идентичности основного и именительного падежей. Их рассматривают как сходные формы, обладающие одинаковым грамматическим значением и синтаксической функцией. Тем не менее основной падеж отличается от именительного падежа, употребляемого, скажем,  в русском языке. Основной падеж представляет собой исходную форму слова и как прямой противостоит косвенным падежам не только по отсутствию аффиксов, но и по своему значению.

Основным значением формы притяжательного падежа в тюркских языках, в том числе и в башкирском,  считается отношение принадлежности, в то же время её характеризует широкий спектр и других грамматических значений [ГСБЛЯ, 1981: 139–140; ХБТ, 1986: 181–182;  Зљйнуллин, 2002: 42–43; Тикеев, 2004: 233–234]. В башкирском языке притяжательный падеж имеет определённую и неопределённую формы. Форма определённого притяжательного падежа выражается посредством аффиксов -дыҐ/-деҐ, -тыҐ/-теҐ, -ЎыҐ/-ЎеҐ, -ныҐ/-неҐ (с фонетическими вариантами): МатурЎарЎыҐ матуры тип даны таралћан батша ќыЎын ўоратырћа тњрлњ илдљрЎљн батырЎар йыйыла (Ђкиљттљн) `Чтобы просить руки красивейшей из красивых царевны, собираются батыры из разных стран`. Форма неопределённого притяжательного падежа характеризуется отсутствием падежного аффикса. Основное значение указанной формы сводится к понятию обобщённости, неопределённости: Егет йњрљгендљ эйљрле-йЈгљнле ат ята, тиЎљр (М.Кљрим) `Говорят, что в сердце джигита лежит оседланный конь`.

Следует учесть, что в некоторых тюркских языках формы типа њй ўинеке `твой дом`, яулыќ љсљйЎеке `мамин платок` рассматриваются в структуре притяжательного падежа [Иванов, 1975: 29]. В башкирском языке данные формы мы склонны воспринимать соответственно как притяжательные местоимения и притяжательные прилагательные в основном падеже.

В некоторых случаях определённая и неопределённая формы притяжательного падежа могут успешно взаимозаменяться. Тем не менее существует целый ряд имён, которые не могут принимать форму неопределённого притяжательного падежа в силу выражения конкретного понятия. К такой категории относятся существительные, находящиеся в постпозиции по отношению к местоимениям (чаще – указательным), прилагательным в функции определения и изафетным конструкциям с разомкнутыми членами: был баџыуЎыҐ игене `зерно этого поля`, егљрле кешенеҐ ќулы етљЈ` у трудолюбивого семь рук`, АйўылыуЎыҐ айлы кистљре `лунные вечера Айсылу`.

Форма направительного падежа в башкирском языке, как и в других тюркских языках, обладает широким спектром значений. Среди падежей, именуемых пространственными, данный падеж по значению традиционно противопоставляется исходному (исходный пункт) и местно-временному (местонахождение, предел действия во времени) падежам, поскольку выражает объект заинтересованной направленности действия, объект предназначения, объект-цель, объект-причину и т.д. [Зарипов, 1972: 163–164; ХБТ, 1986: 182–183; Зљйнуллин, 2002: 45–47; Тикеев, 2004: 229–230]. За пределами этого соотношения, то есть вне данной оппозиции, направительному падежу свойственно богатейшее разнообразие значений, не противопоставленных столь же наглядно другим падежам и характеризующихся большой сложностью взаимных отношений.

Форма определённого направительного падежа, выраженная аффиксами -ћа/-гљ, -ќа/-кљ, часто сочетается с именами, глаголами, модальными словами, послелогами и др., имея при этом самостоятельное и обусловленное значения [ГСБЛЯ, 1981: 141]: Был донъяла ауыр яҐћыЎ башќа, дуџ-иш кљрљк донъя књткљндљ (Халыќ йырынан)досл.`Трудно прожить одному в этой жизни, в жизни не обойтись без друзей`. Форма неопределённого направительного падежа в башкирском языке свойственна очень малочисленной группе слов. Она употребляется только в тех случаях, когда имя выражает понятие пункта, местности, хорошо знакомого всем (или хотя бы большинству слушателей/ читателей). По мнению Р.Ф. Зарипова, объект направления при этом должен быть чем-то важнее исходного пункта; в крайнем случае они должны быть идентичны по степени важности [Зарипов, 1972: 163]: Буранбай Ўа Себер китеЈ менљн, баџылыр микљн илдеҐ ирЎљре... ( Халыќ йырынан)досл.`Со ссылкой Буранбая в Сибирь утихнут ли мужчины страны…`

Винительный падеж выступает как грамматическое средство указания на то, что предмет, выраженный исходной основой, воспринимается автором высказывания как объект прямого непосредственного воздействия [Ишбулатов, 1972: 111; ГСБЛЯ, 1981: 138, ХБТ, 1986: 183–184, Зљйнуллин, 2002: 44–45]. Форма определённого винительного падежа, выраженная в башкирском языке посредством аффиксов -ны/-не, -Ўы/-Ўе, -ты/-те, -ды/-де(с фонетическими вариантами), употребляется без послелогов и выполняет в основном функцию прямого дополнения: Бер сљйер нљмљ бар: ситкљ сыќтыҐмы, шундаћы тормош-књнкЈреште, йљшљЈ рљЈешен ЈЎ илеҐдљге, ЈЎ ереҐдљге хљл менљн саћыштыра башлайўыҐ (Р.Солтангљрљев) `Есть одно странное явление: на чужбине чужой быт, образ жизни начинаешь  сравнивать с тем, что у тебя на родине, на своей земле`. Основное значение формы неопределённого винительного падежа заключается в выражении общности, неопределённости прямого объекта на момент рассказа. Когда имеется в виду неопределённый предмет, соответствующее ему слово лишается падежного аффикса и примыкает к сказуемому, образуя при нём объектную группу: Йоќо ваќыт ўайламай (Мљќљл) `Сон не выбирает время`. 

Форма исходного падежа в тюркских языках, в том числе и в башкирском, отличается наибольшей многозначностью среди всех других падежных форм. Предмет, выражаемый формой исходного падежа, в башкирском  языке традиционно является объектом косвенного отношения, характеризующегося направленностью от него. Второе значение сводится к тому, что предмет является объектом косвенного выделительного отношения. Третье значение в содержательном потенциале данной падежной формы связано с временным пределом, начиная с которого или после которого совершается то или иное действие. Данная падежная форма в башкирском языке образуется с помощью аффикса -дан/-дљн, -тан/-тљн, -Ўан/-Ўљн, -нан/-нљн(для сравнения: в туркменских письменных памятниках зафиксировано 14 вариантов, а в диалектах – 30 вариантов  аффиксов исходного падежа [Байлыев, 1990: 24]): Дуџ менљн дуџ булћанћа шатлан, дошман менљн дуџ булыуЎан ўаќлан (Мљќљл)`Радуйся дружбе с другом, остерегайся дружбы с врагом`.

Наблюдения над особенностями употребления формы исходного падежа в башкирском языке показывают, что в её семантической сущности отчётливо выявляются два ряда противопоставлений: прямое противопоставление обстоятельственных значений значениям ближайших коррелятов – направительного и местно-временного падежей – и широкая область объектных значений, не соотносящихся столь же очевидным образом со значениями данных падежей. Заметим, что уровень развития абстрактной стороны значений рассматриваемой формы в башкирском языке очень высок. Об этом говорит широкий диапазон значений, не связанных непосредственно с пространственной и временной семантикой.

Существительное в форме местно-временного падежа выражает предмет, являющийся местом, точкой или пространством, в котором происходит какое-либо действие/событие: ауылда `в деревне`, њџтљлдљ `на столе`, а также обозначает момент /временной отрезок/, в котором или в течение которого совершается действие: (Јткљн) аЎнала`на прошлой неделе`, (ул) йылда `в том году`. Местно-временной падеж с вышеупомянутым значением обстоятельственного характера (места и времени) противостоит формам направительного и исходного падежей [ГСБЛЯ, 1981: 147]. Значение места и времени является основным в семантическом потенциале обсуждаемой формы не только в башкирском языке, но и в ряде других родственных языков: якутском [ГСЯЛЯ, 1982: 136], татарском [СТЛЯ, 1969: 143], кумыкском [Гаджиахмедов, 1996: 99], балкарском [ГКБЯ, 1976: 44] и др. Кроме семантики места и времени, имя в местно-временном падеже может выражать и другие оттеночные значения.

В башкирском языке, как и в некоторых других тюркских языках [Кононов, 1960: 154; Гаджиева, Серебренников, 1986: 132], отмечены случаи, когда вместо логически определяемого местно-временного падежа употребляется направительный. Ср.: Ђсљйем хатта ЈЎенеҐ књнкЈрешен яЎћан. Ђсљйем хатќа ЈЎенеҐ књнкЈрешен яЎћан `Мать написала в письме о своём житьё-бытьё`. Подобное явление широко распространено в финно-угорских языках [Серебренников, 1986: 282–284]. Объяснить вышеприведённые случаи употребления падежных форм довольно трудно. По мнению Б.А. Серебренникова и Н.З. Гаджиевой, в так называемую дотюркскую эпоху направительный и местно-временной падежи выражались одной и той же формой, как это до сих пор имеет место в современном монгольском языке [Гаджиева, Серебренников, 1986: 133].

Известно, что аффикс -лы/-ле/-ло/-лњ в современном башкирском языке, как и во многих других тюркских языках, обладает тройной функцией: а) очень активно используется в качестве словообразующего [см.: Ишбаев, 1994; 1996 и др.]; б) выступает формообразующим показателем (числительные меры); в) может употребляться как словоизменительный показатель (обладательный падеж). Как правило, существительные с данным аффиксом в традиционных школьных и вузовских учебниках башкирского языка изучаются как производные прилагательные: машиналы кеше досл. `человек, имеющий машину`, ќоротло ўурпа досл.`бульон с курутом`, дњгњлњ бљлеш досл. `пирог с рисом`.В примерах такого типа, по мнению Р.Ф. Зарипова, ни одно из имён существительных не перешло в разряд прилагательных. В них полностью сохранено понятие предметности. Существительное в форме обладательного падежа (впрочем, как и в формах лишительного, уподобительного и предельного падежей) занимает пассивную позицию по отношению к определяемому слову. Грамматическое значение и падежное отношение в данном случае направлены не на изменяемое существительное, а на другое слово в составе предложения (высказывания). В то же время имена с вышеуказанными падежными аффиксами не поддаются влиянию процесса, они сохраняют нейтральность по отношению к результату [Зарипов, 1972: 163].

Форма обладательного падежа в башкирском языке характеризует имя с точки зрения обладания чем-либо: фатирлы булынды`приобрёл квартиру`,еҐел машиналы булынды `приобрёл (купил) легковую машину`, дачалы булынды`приобрёл дачу`.Сфера употребления обладательного падежа в башкирском языке не отличается широтой. Форма названного падежа характерна в основном для разговорной речи.

По определению О.С. Ахмановой, “каритив – это категориальная форма падежа, указывающая на лишение, отсутствие чего-либо” [Ахманова, 1966: 189]. Показателем лишительного падежа в башкирском языке выступает аффикс -ўыЎ/-ўеЎ/-ўоЎ/-ўњЎ, отличающийся полифункциональностью, который, с одной стороны, является словообразующим, с другой стороны, выражает грамматические отношения. В словосочетаниях типа ќотўоЎ њй `неуютный дом`, баЎнатўыЎ егет `нерешительный парень`, кљрљкўеЎ китап `ненужная книга` аффикс -ўыЎ/-ўеЎ, естественно, является словообразующим, так как меняет лексическое значение слова. В конкретных именах этим аффиксом выражаются падежные отношения; в данном случае -ўыЎ/-ўеЎ выступает как словоизменительное средство: АтаўыЎ ул аџрама, инљўеЎ ќыЎ аџрама (Мљќљл) `Без отца не воспитывай сына, без матери – дочь`.

В системе школьной преподавания башкирского языка форма лишительного падежа традиционно рассматривается как производное прилагательное, в вузовских учебниках лишь упоминается о наличии данной падежной формы [ХБТ, 1986: 185]. Тем не менее уже в 60-е годы прошлого столетия указанный падеж наряду с обладательным был признан Дж.Г. Киекбаевым [1961: 26], М.З. Закиевым [1964: 208], Р.Ф. Зариповым [1972: 160]. Отметим, что лишительный падеж функционирует не только в тюркских языках, но и во всей системе урало-алтайских языков, в частности, в таких финно-угорских языках, как финский, удмуртский, марийский, мордовский, эстонский и др. [Юдакин, 1997: 15, 70, 71]. Дж.Г. Киекбаев указывает на отсутствие синтетического способа передачи лишительного падежа в тунгусо-маньчжурском, монгольском и восточных тюркских языках; значение лишения (отсутствия) в этих языках выражается только аналитическим способом. Ср.: салќын йоќ кЈн (алтай.), салћын чок хун (тувин.), чил чох кЈн (хакас.) и т.д. [Киекбаев, 1961: 28].

В современном башкирском языке аффикс -ўыЎ/-ўеЎ в качестве словоизменительного может передавать следующие смысловые оттенки: а) выражает отсутствие необходимого или важного для жизни элемента (предмета, лиц, вещей и т.п.): АтўыЎ, данўыЎ йљшљп булалыр ул, йљшљп ќара бер књн икмљкўеЎ!  (Х.Љилљжев) досл.`Без лошади, без славы можно, наверно, прожить, попробуй прожить один день без хлеба!` б) может означать понятие кемдљн, нимљнљн башќа`без кого, без чего`: УтўыЎ тњтњн булмай (Мљќљл) `Не бывает дыма без огня`; в) при употреблении с глаголом ќал- `остаться` указывает на уничтоженные, исчезнувшие, лишённые кого-либо, чего-либо лица, изъятые предметы и т.п.: Янћын арќаўында ике сљћљт эсендљ кљртљ-ќураўыЎ ќалдыќ (“АЎна” гљзитенљн)`Из-за пожара за два часа остались без дворовых построек`.

Специфическим аффиксом уподобительно-сравнительного падежа в башкирском языке, как и в целом ряде тюркских языков, выступает аффикс -дай/-дљй(с фонетическими вариантами). В большинстве тюркских языков, в том числе и в башкирском, показатель -дай/-дљй традиционно рассматривается как словообразующий аффикс наречий. Однако Г.И. Рамстедт уже в 50-е годы прошлого столетия признаёт аффикс -дай/-дљй в качестве падежного: “Историческое развитие привело к тому, что dai/dљi ныне стало равноценным падежному окончанию” [Рамстедт, 1957: 57]. Того же мнения придерживались и другие языковеды [Закиев, 1964: 216; Ганиев, 1970: 54; Зарипов, 1971: 12 и др.]. Действительно, при присоединении к именам указанный аффикс не вносит ничего нового в лексическое значение слова, лишь указывает на уподобительно-сравнительные отношения: КЈршенеҐ тауыћы ла ќаЎЎай, ќатыны ла ќыЎЎай (Ђйтем) `У соседа и курица как гусь, и жена – как девушка`. 

Как и большинство падежных аффиксов, аффикс -дай/-дљй в структуре слова может следовать за показателями множественности и принадлежности: КЈрше кљзљўелљй гел ярамаћанћа ЈрелљўеҐ (М.Кљрим) `Как соседская коза, всегда тянешься за запретным`.

В башкирском языке показателем предельного падежа выступает аффикс -ћаса/-гљсљ/-ќаса/-кљсљ. По морфемному строению аффикс -ћаса сложный: он сочетает в себе аффикс направительного падежа -ћа и аффикс -са, который сводится к показателю определённости [АЎнабаев, Псљнчин, 1983: 51]. Впрочем, сочетание нескольких показателей грамматических категорий в одном и том же аффиксе считается нормой для многих тюркских языков. В языке форма предельного падежа встречается сравнительно редко и отличается довольно узкой семантикой: а) показатель -ћаса/-гљсљ означает предел направления: Берлинћаса ўућышып барып еткљн кеше ул ѓотдос аћай (Ф.Љљлимов) `Дядя Кутдус – человек, который, сражаясь, дошёл до самого Берлина`; б) указанной грамматической формой передаётся значение предела по времени: Бесљн эше бњтњп килљ, шућа механизаторЎар иртљ таҐдан ќара кискљсљ машиналарын ќат-ќат эшлљтеп ќарай, тњЎљтљ, майлай (Ђ.Хљким) `Заканчивается сенокос, поэтому механизаторы с самого раннего утра до позднего вечера проверяют, ремонтируют, смазывают машины`; в) форма предельного падежа может использоваться для конкретизации степени распространения того или иного действия: Ћућыш ваќытында сљћљттљр буйы ўаЎлыќ эсендљ теЎгљсљ торорћа ла тура килљ ине (И.Љиззљтуллин) `На войне приходилось часами стоять в болоте по самое колено`; г) рассматриваемой формой указывается на предел по возрасту: Бер йљштљн алып њс йљшкљсљ бала шљхес булып формалашыуЎа њр-яҐы ќаЎаныштар яулай (Р.Аслаева) `Ребёнок от одного года до трёх лет достигает совершенно новых высот в становлении как личность`.

Во втором параграфе рассматриваются способы выражения категории принадлежности. Принадлежность (посессивность) – одна из универсальных понятийных категорий языка, основное значение которой заключается в определении названия объекта через его отношение к некоторому лицу или предмету [БЭС «Языкознание», 2000: 389]. Категория принадлежности является универсальной  в том смысле, что притяжательные отношения в той или иной мере выражаются в любом языке [Дмитриев, 1956 а; Кейекбаев, 1961 б; Иванов, 1973; Ђхтљмов, 1979; Ганиев, 1981; Кондратьев, 1993 и др.].

Формы принадлежности в тюркских языках, в том числе и в башкирском, охватывают не только, как принято считать, существительные и субстантивированные прилагательные, но и числительные, местоимения, имена действия, причастия [Ураксин, 1981: 122]. В современном башкирском языке представлены морфемный, морфемно-синтаксический и синтаксический способы выражения принадлежности. Морфемный способ (аффиксация) считается в языке основным для выражения посессивных отношений. Специфические аффиксы принадлежности имеют шесть лично-притяжательных форм -м/-ым/-ем/-ом/-њм, -Ґ/-ыҐ/-еҐ/-оҐ/-њҐ, -ы/-ўы/-ўе/-ўо/-ўњ, -быЎ/-беЎ/-боЎ/-бњЎ, -ћыЎ/-геЎ/-ћоЎ/-гњЎ, -лары/-лљре(с фонетическими вариантами), которые распределяются в зависимости от абсолютного конца слова и огласовки слова в целом [ГСБЛЯ, 1981: 122; Псянчин, 1999 а: 33], а также с учётом происхождения того или иного слова, то есть является ли данное слово исконно башкирским или оно заимствовано из русского языка либо через русский из других языков [Ахтямов, 1996: 18].

Известно, что в башкирском языке, как и в некоторых других тюркских языках, принято выделять притяжательный аффикс -ныќы/-неке (с фонетическими вариантами),  который не содержит указания на сам предмет обладания. Н.К. Дмитриев назвал эту форму «абстрактной принадлежностью» [Дмитриев, 1948: 55; 1940: 59]. По мнению Д.М. Хангишиева, указанный аффикс выражает и значение «конкретно-предметной соотнесённости» [Хангишиев, 1997: 28]. Мы, в свою очередь, придерживаемся точки зрения, что данный аффикс не выражает «чистого» отношения принадлежности, а является показателем притяжательных прилагательных.

Типы конструкций принадлежности в башкирском языке можно классифицировать следующим образом: а) один из компонентов является частью другого; б) второй компонент – принадлежность первого; в) второй компонент – разного рода темпорально ограниченные характеристики, свойства, особенности поведения первого компонента, которые могут проявляться, исчезать, усиливаться и т.д.; г) второй компонент не всегда является объектом.

Третий параграф посвящён категории сказуемости. А.М. Пешковский, который ввёл термин “сказуемость” в русское языкознание, считал, что “категория сказуемости образуется как совокупность свойств (функций) различных форм сказуемых” [Пешковский, 1956: 422]. Соответственно, сказуемость является грамматическим признаком различных частей речи, выступающих в функции сказуемого, и тем самым отграничивается от смежного понятия – предикативности. Предикативность представляет собой основное свойство предложения вообще, а сказуемость характеризует только те предложения, в состав которых входит сказуемое, то есть член предложения, обеспечивающий выражение предикативности. Собранный фактический материал башкирского языка показывает, что категория сказуемости в языке выражается тремя способами: морфемным, морфемно-синтаксическим и синтаксическим. В первом и втором лицах единственного и множественного чисел сказуемость передаётся специальными аффиксами -мын/-мен, -быЎ/-беЎ, -ўыҐ/-ўеҐ, -ўыћыЎ/-ўегеЎ(с фонетическими вариантами): ИкегеЎ Ўљ саќматаш кеЈек кешелљрўегеЎ, бљрелешкљн ўайын осќон осоп торасаќ (М.Кљрим) `Оба вы люди как кремень, при каждом столкновении будут летать искры`.Форма 3-го лица сказуемости в башкирском языке в отличие от некоторых других тюркских языков выражается без специального аффикса.

В четвёртом параграфе анализируется категория лица и числа глаголов. При описании системы глагольного словоизменения в тюркских языках, в том числе и в башкирском, часто говорится о связи категорий лица и числа. Привычные выражения “1-е лицо множественного числа”, “2-е лицо единственного числа” обозначают некоторую совокупность референтов. Категория лица в башкирском языке представлена показателями, общими для категории числа; в связи с этим в данной работе две грамматические категории объединены под общим термином “категория лица и числа”.

С точки зрения словоизменения категория лица и числа глагола в тюркских языках характеризуется противопоставлением показателей трёх (первого, второго, третьего) лиц в рамках двух чисел – единственного и множественного. Рассматриваемая категория указывает на участников сообщаемого факта по отношению к участникам факта сообщения [Гаджиахмедов, 1987: 26]. При этом совпадение участников событий с участниками коммуникативного акта не является обязательным. Напротив, наиболее естественно для говорящего, чтобы он информировал слушающего о событиях, участником которых тот не является. Категория лица и числа определяется через понятие ролей участников ситуации: 1-е лицо используется говорящим для указания на самого/самих себя как на субъект/субъектов дискурса; 2-е лицо – для указания на слушающего/слушающих; 3-е лицо – для указания на лица и предметы, отличные от говорящего/говорящих и слушающего/слушающих.

В Заключении подводятся итоги проведённого диссертационного исследования.

Основные положения и результаты диссертационного сочинения отражены в следующих публикациях автора, общий объём которых составляет более 60 п.л.:

Публикации в изданиях, рекомендованных ВАК РФ

  1.  Абдуллина, Г.Р. О разграничении формообразующих и словоизменительных категорий в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Вестник Челябинского государственного университета: Филология.  Искусствоведение. – Челябинск, 2008. – №21. –  С.5–11. [0,9 п.л.]
  2.  Абдуллина, Г.Р. Категория сказуемости в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Научная мысль Кавказа. – Ростов-на-Дону, 2008. – №3 (55). – С.112–116. [0,7 п.л.]
  3.  Абдуллина, Г.Р. Категория степени качества в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Вестник Поморского университета. Серия «Гуманитарные и социальные науки». – Архангельск, 2008. – №11. – С.121–126. [0,8 п.л.] 
  4.  Абдуллина, Г.Р. О залоговых формах глаголов башкирского языка/ Г.Р. Абдуллина // Вестник Челябинского государственного университета: Филология. Искусствоведение. – Челябинск, 2008. – №30. – С.5–12. [1 п.л.]
  5.  Абдуллина, Г.Р. Категория принадлежности в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Научная мысль Кавказа.– Ростов-на-Дону, 2008. – №4. – С.118–123. [0,8 п.л.]
  6.  Абдуллина, Г.Р. Категория лица и числа глаголов в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Вестник Читинского государственного университета. – Чита, 2008. – №6. – С.64–69. [0,8 п.л.]
  7. Абдуллина, Г.Р. Категория утверждения-отрицания в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Вестник Поморского университета. Серия «Гуманитарные и социальные науки». – Архангельск, 2008. – №13. – С.165–168. [0,6 п.л.]
  8. Абдуллина, Г.Р. Формы изъявительного наклонения в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Вестник Томского государственного университета. – Томск, 2009.  – №1. – С.7–13. [0,9 п.л.]
  9. Абдуллина, Г.Р. Категория падежа в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского.– Нижний Новгород, 2009. – №1. – С.189–193. [0,7 п.л.]
  10. Абдуллина, Г.Р. Категория неличных форм глагола башкирского языка / Г.Р. Абдуллина // Вестник Томского государственного университета. – Томск, 2009.  – №4. – С.7–13. [0,9 п.л.]

Монографии и учебные пособия

11. Абдуллина, Г.Р. Формообразование башкирского языка / Г.Р. Абдуллина: Монография. – Уфа: Гилем, 2008. – 236 с. [14,55 п.л.]  

12. Абдуллина, Г.Р. Словоизменение башкирского языка / Г.Р. Абдуллина: Монография. – Уфа: Гилем, 2008. – 124 с. [7,75 п.л.]

13. Абдуллина, Г.Р. Башкирский язык. Морфонология / Г.Р. Абдуллина: Монография. – Уфа: Гилем, 2004. – 128 с. [7,73 п.л.]

14. Абдуллина, Г.Р. Морфонология башкирского языка / Г.Р. Абдуллина, К.Г. Ишбаев: Монография. – Уфа: Гилем, 2000. – 84 с. (на башк. яз.) [5 / 3 п.л.]

15. Абдуллина, Г.Р. Морфемика, словообразование и морфонология башкирского языка / Г.Р. Абдуллина, К.Г. Ишбаев, З.К. Ишкильдина: Учебное пособие (Рекомендовано Министерством образования РБ). – Уфа: Гилем, 2006. – 178 с. (на башк. яз.) [10,46 / 4 п.л.]

Статьи в научных сборниках и научно-педагогических журналах

16. Абдуллина, Г.Р. Морфонологические явления в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Башкортостан укытыусыўы. – Уфа, 2000. – №4. – С.28–30. (на башк. яз.) [0,4 п.л.]                         

17. Абдуллина, Г.Р. Морфонология башкирского языка на фоне тюркских языков / Г.Р. Абдуллина // Ядкяр. – Уфа, 2001. – №2. – С.92–100. (на башк. яз.) [1,2 п.л.]

18. Абдуллина, Г.Р. О категории сказуемости в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Актуальные проблемы социогуманитарного знания. Выпуск 27. – М.: Прометей, 2004. – С.12–16. [0,3 п.л.]

19. Абдуллина, Г.Р. О категории множественности в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Труды Стерлитамакского филиала АН РБ. Серия «Филологические науки». Выпуск 2. – Уфа: Гилем, 2006. – С.12–15. [0,5 п.л.]

20. Абдуллина, Г.Р. Морфонология / Г.Р. Абдуллина, К.Г. Ишбаев // Башкирская энциклопедия. Т.4. – Уфа: Башкирская энциклопедия, 2008. – С. 275. [0,3 / 0,2 п.л.]

21. Абдуллина, Г.Р. Отрицания категория / Г.Р. Абдуллина // Башкирская энциклопедия. Т.4.  – Уфа: Башкирская энциклопедия, 2008. – С. 598. [0,2 п.л.]

Материалы конференций

22. Абдуллина, Г.Р.  Морфонологические явления в формообразовании башкирского языка / Г.Р. Абдуллина, К.Г. Ишбаев // Лингвокультурологические проблемы подготовки педагогических  кадров для башкирских школ: Матер. респ. науч.-практ. конф. – Уфа: Башк. гос. пед. ун-т, 1998. – С.35–37. (на башк. яз.) [0,2 / 0,15 п.л.]

23. Абдуллина, Г.Р. Морфонологические явления в словоизменительной системе башкирского языка / Г.Р. Абдуллина // Проблемы изучения и преподавания филологических наук: Сб. матер. Всерос. науч.-практ. конф. – Стерлитамак: Стерлитамак. гос. пед. ин-т, 1999. – С.87–90. (на башк. яз.) [0,3 п.л.]      

24. Абдуллина, Г.Р. О формообразовательной системе башкирского языка / Г.Р. Абдуллина // Актуальные проблемы филологии и школьного филологического образования: Сб. матер. межвуз.  науч.-практ. конф. – Стерлитамак: Стерлитамак. гос. пед. ин-т, 2004. – С.4–7. [0,3 п.л.]                                    

25. Абдуллина, Г.Р. О словоизменительной системе башкирского языка / Г.Р. Абдуллина // Актуальные проблемы филологии и школьного филологического образования: Сб. матер. межвуз.  науч.-практ. конф. – Стерлитамак: Стерлитамак. гос. пед. ин-т, 2004. – С.7–9. [0,2 п.л.]                                               

26. Абдуллина, Г.Р. Формы винительного падежа в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Проблемы преподавания башкирского языка и литературы в башкирской школе (в системе «школа – педколледж – вуз»): Матер. регион. науч.-практ. конф. – Стерлитамак: Стерлитамак. гос. пед. ин-т, 2004. – С.13–15. [0,2 п.л.]      

27. Абдуллина, Г.Р. Формы притяжательного падежа в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Актуальные проблемы башкирской, русской и тюркской филологии: Матер. науч.-практ. конф.  – Уфа: БГУ, 2004. – С.23–25. [0,2 п.л.]                       

28. Абдуллина, Г.Р. Об определённой форме направительного падежа в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Актуальные проблемы изучения и преподавания башкирского языка и литературы: Сб. матер. регион. науч.-практ. конф. – Стерлитамак: Стерлитамак. гос. пед. академия, 2005. – С.12–15. [0,3 п.л.]                            

29. Абдуллина, Г.Р. О категории падежа в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Башкирская филология: история, современность, перспективы: Сб. матер. Всерос. науч. конф. – Уфа: Гилем, 2005. – С. 128–132. [0,7 п.л.]         

30. Абдуллина, Г.Р. О категории принадлежности в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина, К.Г. Ишбаев // Башкирская филология: история, современность, перспективы: Сб. матер. Всерос. науч. конф. – Уфа: Гилем, 2005. – С.115–123. [1,2 / 1 п.л.]

31. Абдуллина, Г.Р. Об основном падеже в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Языковая политика и языковое строительство в Республике Башкортостан: Матер. межрегион. науч.-практ. конф.  – Уфа: РИО РУНМЦ МО РБ, 2005. – С.76–78. [0,2 п.л.]                                                                                            

32. Абдуллина, Г.Р. О формах субъективной оценки в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Актуальные проблемы филологии и филологического образования: Труды Всерос. науч. конф. – Уфа: Гилем, 2006. – С.7–11. [0,7 п.л.]                    

33. Абдуллина, Г.Р. О формах степеней сравнения в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина, Р.У. Мухаметшина // Актуальные проблемы филологии и филологического образования: Труды Всерос.  науч. конф. – Уфа: Гилем, 2006. – С.257–259. [0,4 / 0,3 п.л.]

34. Абдуллина, Г.Р. Об особенностях местно-временного падежа в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Актуальные проблемы башкирской филологии: Матер. регион. науч.-практ. конф. – Бирск: Бирск. гос. соц.-пед. академия, 2006. – С.9–10. [0,1 п.л.]  

35. Абдуллина, Г.Р. Об исходном падеже в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Литературоведение, языкознание и фольклористика в исследованиях XXI  века: Межвуз. сб. науч. статей. – Сибай: Сибайский ин-т БашГУ, 2006. – С.151–155. [0,4 п.л.]

36. Абдуллина, Г.Р. Количественная соотнесённость как формообразующая категория / Г.Р. Абдуллина // Проблемы сохранения башкирского фольклора: Труды респ. науч.-практ. конф. – Уфа: Гилем, 2007. – С.52–55. [0,5 п.л.]              

37. Абдуллина, Г.Р. Особенности категории утверждения-отрицания в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Башкирское филологическое образование: история, современность, перспективы: Матер. Всерос. науч.-практ. конф. – Стерлитамак: Стерлитамак. гос. пед. академия, 2007. – С.20–21. [0,3 п.л.]    

38. Абдуллина, Г.Р. Формы будущего времени в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Преподавание родных языков в Башкортостане (в рамках Государственной программы “Народы Башкортостана”): Матер. круглого стола. – Уфа: БГПУ им. М.Акмуллы, 2007. – С.25–28. [0,3 п.л.]       

39. Абдуллина, Г.Р. Отражение форм категории степени в башкирских загадках / Г.Р. Абдуллина, А.Т. Шамигулова // Молодёжь. Прогресс. Наука: Сб. матер. III Межвуз. науч.-практ. конф. молодых учёных Республики Башкортостан. – Стерлитамак: Стерлитамак. гос. пед. академия, 2007. – С.136–137. (на башк. яз.) [0,1 / 0,05 п.л.]

40. Абдуллина, Г.Р. Сфера функционирования обладательного падежа в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Лингвометодические аспекты подготовки педагогических кадров для башкирской школы: Матер. респ. науч.-практ. конф. – Уфа: БГПУ им. М.Акмуллы, 2008. – С.20–22. [0,2 п.л.]   

41. Абдуллина, Г.Р. Несколько слов о формах прошедшего времени в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Исследование языков народов Российской Федерации в свете новых лингвистических парадигм: теория и практика: Труды Всерос. науч. конф. – Уфа: Гилем, 2008. – С.4–9. [0,8 п.л.]                                        

42. Абдуллина, Г.Р. Дифференцирующие признаки конъюнктива в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Исследование языков народов Российской Федерации в свете новых лингвистических парадигм: теория и практика: Труды Всерос. науч. конф. – Уфа: Гилем, 2008. – С.9–12. [0,5 п.л.]     

43. Абдуллина, Г.Р. Особенности деппричастий с показателем    -гас в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина, Г.М. Ахтямова // Исследование языков народов Российской Федерации в свете новых лингвистических парадигм: теория и практика: Труды Всерос. науч. конф. – Уфа: Гилем, 2008. – С.274–275. (на башк. яз.) [0,3 / 0,2 п.л.]

44. Абдуллина, Г.Р. О страдательном залоге в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина, Г.Р. Тагирова // Язык и литература в условиях многоязычия: Матер. II международ. науч.-практ. конф. Часть I. Языковая картина мира и лингвистика XXI века. – Нефтекамск: Нефтекамский филиал БашГУ, 2008. – С.140–143. [0,3/0,2 п.л.]

45. Абдуллина, Г.Р. Степени прилагательных в башкирских загадках / Г.Р. Абдуллина, А.Т. Шамигулова // Язык и литература в условиях многоязычия: Матер. II международ. науч.-практ. конф. Часть I. Языковая картина мира и лингвистика XXI века. – Нефтекамск: Нефтекамский филиал БашГУ, 2008. – С.186-188. [0,2 / 0,15 п.л.]

46. Абдуллина, Г.Р. Несколько слов об основном залоге в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Вузовская наука: инновационные подходы и разработки: Сб. науч.  трудов профессорско-преподавательского состава Стерлитамакской госпедакадемии им. З.Биишевой.  – Стерлитамак, 2008. – С.51–52. [0,1 п.л.]

47. Абдуллина, Г.Р. Использование разрядов числительных в башкирских пословицах / Г.Р. Абдуллина, Г. Тагирова // Теория и практика башкирского языка и литературы в свете современных достижений филологических наук: Сб. матер. Всерос. науч.-практ. конф. – Стерлитамак: Стерлитамак. гос. пед. академия, 2008. – С.197–198. (на башк. яз.) [0,3 / 0,2 п.л.]

48. Абдуллина, Г.Р. Об особенностях взаимно-совместного залога в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Теория и практика башкирского языка и литературы в свете современных достижений филологических наук: Сб. матер. Всерос. науч.-практ. конф. – Стерлитамак: Стерлитамак. гос. пед. академия, 2008. – С.11–13. [0,4 п.л.]

49. Абдуллина, Г.Р. Формы условного наклонения в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Профессор Н.К. Дмитриев и актуальные проблемы современной тюркологии: Матер. международ. науч.-практ. конф. – Уфа: БГУ, 2008. – С.3–9. [0,5 п.л.]        

50. Абдуллина, Г.Р. Грамматические особенности имён действий в современном башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Актуальные проблемы науки в России. Выпуск 5. Том 2: Матер. международ. науч.-практ. конф. – Кузнецк: Кузнецкий ин-т информационных и управленческих технологий, 2008. – С.9–13. [0,3 п.л.]        

51. Абдуллина, Г.Р. Формы желательного наклонения в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Проблемы изучения и преподавания тюркской филологии: преемственность поколений: Сб. матер. международ. науч.-практ. конф. – Стерлитамак: Стерлитамак. гос. пед. академия, 2008. – С.42–45. [0,5 п.л.]                        

52. Абдуллина, Г.Р. Причастные формы башкирского языка / Г.Р. Абдуллина // Язык и литература в условиях многоязычия: Матер. II международ. науч.-практ. конф. Часть I. Языковая картина мира и лингвистика XXI века. – Нефтекамск: Нефтекамский филиал БашГУ, 2008. – С.5–10. [0,4 п.л.]                                     

53. Абдуллина, Г.Р. Лексико-семантическая интерпретация грамматической категории времени в башкирском языке / Г.Р. Абдуллина // Гуманистическое наследие просветителей в культуре и образовании (II Акмуллинские чтения): Матер. международ. науч.-практ. конф. – Уфа: БГПУ им. М.Акмуллы, 2008. – С.236–240. [0,3 п.л.] 

54. Абдуллина, Г.Р. Формообразующие и словоизменительные элементы в башкирских топонимах / Г.Р. Абдуллина // Ономастика Поволжья: Матер. XI Международ. науч. конф. – Йошкар-Ола: МарГУ, 2008. – С.72–75. [0,3 п.л.]

                                          

 

 

 

 

 

 

 

 





© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.