WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Алеутский язык в Российской Федерации (структура, функционирование, контактные явления)

Автореферат докторской диссертации по филологии

 

На правах рукописи

 

 

Евгений Васильевич ГОЛОВКО

 

 

Алеутский язык

в российской федерации

(структура, функционирование, контактные явления)

Специальность 10.02.02 – языки народов Российской Федерации (палеоазиатские языки)

 

 

 

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

 

 

 

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

2009

Работа выполнена в Отделе языков народов Российской Федерации Института лингвистических исследований Российской академии наук

Официальные оппоненты:

доктор филологических наук, профессор

Игорь Владимирович Недялков

член-корреспондент РАН, доктор филологических наук, профессор

Владимир Александрович Плунгян

доктор филологических наук, доцент

Ирина Анатольевна Муравьева

Ведущая организация:

Институт филологии Сибирского отделения РАН

Защита состоится 8 декабря 2009 г. в 14 час. на заседании диссертационного совета Д 002.055.01 при Институте лингвистических исследований Российской академии наук по адресу: 199053, г. Санкт-Петербург, Тучков пер., д. 9, конференц-зал.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Института лингвистических исследований РАН по адресу: 199053, г. Санкт-Петербург, Тучков пер., д. 9.

Автореферат разослан  ______  ноября 2009 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

доктор филологических наук                           В. В. Казаковская

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Диссертация посвящена исследованию двух языков, на которых говорят представители одного из самых малочисленных народов, живущих на территории России, – алеутов. В отличие от своих ближайших родственников, алеутов США (число которых значительно больше, хотя также невелико), алеуты Командорских островов не только не имеют письменности, но уже почти не знают языка своих предков. Это обстоятельство, а также тот факт, что оба языка до настоящего времени не подвергались комплексному изучению, и, таким образом, осмысление уникальных данных этих языков ликвидирует одно их «белых пятен» на языковой карте Российской Федерации, обусловливает

Актуальность исследования.

Материалом работы послужили полевые записи беринговского диалекта алеутского языка и языка алеутов острова Медный (последние в конце 60-х годов ХХ века были переселены на остров Беринга), сделанные автором в селе Никольском на острове Беринга во время трех лингвистических экспедиций в 1982, 1985 и 1988 гг. (общая продолжительность – около шести месяцев), организованных Ленинградским отделением Института языкознания АН СССР (с 1992 года Институт лингвистических исследований РАН). Большое значение для интерпретации данных медновского языка имела также экспедиция в 2008 году на о. Кадьяк (США), организованная Университетом штата Аляска в г. Фербенксе при финансовой поддержке Национального фонда научных исследований США  в рамках проекта «Документирование языков коренного населения на Аляске и прилегающих территориях» (руководитель проекта – М.Краусс).

Предметом исследования является специфика функционирования двух указанных языков, распространенных на территории Российской Федерации, в условиях двуязычия, когда доминирующим языком на протяжении полутора веков является русский язык. Объектом изучения выступают структуры обоих языков российских алеутов, исследуемые на всех языковых уровнях.

Теоретической основой исследования послужили, с одной стороны, работы исследователей эскимосско-алеутской семьи языков, прежде всего К. Бергсланда, М. Краусса и Г. А. Меновщикова, с другой стороны, интерпретация материала медновского языка базируется на современных достижениях в области изучения языковых контактов, в первую очередь на трудах П. Ауэра, П.Баккера, К. Майерс-Скоттон, П. Майскена, С. Томасон.

Цель работы заключается в системном изучении двух упомянутых разновидностей алеутского языка в типологической перспективе, а также, учитывая высокую степень воздействия на них русского языка, – с точки зрения последних достижений контактологии. Поставленная цель предполагает решение следующих задач: 1) выработка методов сбора и анализа материала с учетом его специфики; 2) представление результатов анализа материала в форме, позволяющей его дальнейшее использование в типологических и контактологических работах; 3) детальный анализ типологически редких и уникальных фактов этих двух языков в свете современных представлений теории грамматики и контактологии.

Методы исследования делятся на две группы: 1) применявшиеся при сборе языковых данных в полевых условиях; 2) использовавшиеся при анализе собранного материала. Методы первой группы определялись спецификой функционирования обеих разновидностей  алеутского языка. При сборе материала по беринговскому диалекту помимо наблюдения и фиксации активно использовался эксперимент, однако в ситуации языкового сдвига некоторые виды экспериментов имели ограниченное применение, в частности, почти не использовался метод синтаксических анкет. Самым активным образом применялся эксперимент при исследовании морфологии, чему в немалой степени способствовала высокая степень агглютинативности алеутского языка. Если сконструированная нами словоформа признавалась правильной, то носителям предлагалось построить предложение, в котором фигурировала бы сконструированная словоформа. Этот метод доказал свою эффективность при  сборе материалов как по беринговскому диалекту, так и по медновскому языку, хотя из-за специфики структуры последнего конструирование словоформ не использовалось. Запись спонтанных текстов производилась от носителей медновского языка, в случае же с беринговским диалектом спонтанные тексты почти не записывались, что объясняется особенностями речевого поведения его носителей. Методы второй группы, применявшиеся при анализе собранного материала, включают прежде всего дескриптивный и дистрибутивный методы, а также методы сопоставительного и типологического анализа.

На защиту выносятся следующие положения:

  1. В беринговском диалекте в основном сохранились черты диалекта острова Атка, послужившего для него «материнским» диалектом. Особенностями беринговского диалекта являются, с одной стороны, некоторая его архаичность, а с другой стороны, целый ряд инноваций, развившихся в грамматической системе, прежде всего под влиянием русского языка.
  2. Среди базовых черт грамматической системы беринговского диалекта сохранились некоторые уникальные с типологической точки зрения явления, такие как согласование глагола-сказуемого с топиком, а также принцип морфологического конструирования агглютинативной словоформы, основанный на ее семантической мотивированности.
  3. Контакты с русским языком привели к различным последствиям для диалекта острова Атка («материнского» для беринговского) и для диалекта острова Атту (послужившего основой медновского языка). Помимо многочисленных лексических заимствований в аткинском диалекте произошли некоторые изменения в морфологии, закрепившиеся в системе; синтаксис сохранил все важнейшие черты, однако в условиях языкового сдвига и связанным с ним постоянного переключения кодов происходит разрушение синтаксических механизмов. Взаимодействие аттуанского диалекта и русского языка привело к появлению уникального с типологической точки зрения медновского языка, относящегося к числу смешанных языков.
  4. Основой для образования медновского языка послужил, с одной стороны, диалект острова Атту, а с другой стороны, некоторая диалектная разновидность русского языка, вероятно, принесенная в Сибирь и на Дальний Восток в XVIII веке в период продвижения России на восток.
  5. Возникновение смешанного языка произошло приблизительно во второй половине XIX века на острове Медный после переселения на Командоры алеутов с Алеутских островов.
  6. Язык алеутов о. Медный относится к числу смешанных языков, характерной чертой которых является то, что большая часть грамматических структур происходит из одного из двух контактирующих языков, а большая часть лексического состава – из другого.
  7. Положение медновского языка уникально и среди представителей класса смешанных языков – он отличается от них по крайней мере в двух отношениях: (1) в рамках возникшей грамматической системы граница, разделяющая языки-источники, проходит по линии противопоставления имени и глагола; (2) происхождение лексического и грамматического компонентов иное, по сравнению с другими стабильными смешанными языками: лексический компонент представляет не доминировавший в социальном отношении русский язык, а «непрестижный» алеутский.
  8. Возникновение смешанных языков, в том числе медновского, связано с широко распространенным двуязычием, однако не является производным от переключения кодов.
  9. В «конструировании» смешанного языка активную роль играют сами носители, осуществляющие своего рода наивное языковое планирование: интуитивно осознаваемая специфика вновь возникшей формы речевого поведения с последующим ее закреплением в качестве самостоятельного кода обусловлена стремлением вновь возникшей  социальной группы к самоидентификации; в случае медновского языка такой группой явилась социальная прослойка  «креолов».

Научная новизна исследования заключается в следующем:

  1. Впервые на основе анализа собранных полевых данных представлено комплексное системное описание диалекта острова Беринга.
  2. Выявлены типологически редкие и уникальные особенности морфологической и синтаксической структуры этого диалекта, дающие новые представления о возможностях устройства морфологических и синтаксических языковых механизмов: принцип морфологического конструирования агглютинативной словоформы, основанный на ее семантической мотивированности, и принцип анафорического согласования с топиком.
  3. Впервые на основе анализа собранных полевых данных представлено комплексное системное описание языка алеутов острова Медный.
  4. Выявлены уникальные особенности структуры этого языка, обусловленные смешением двух «языков-источников» – алеутского и русского: фонологическая система представляет собой компромисс между алеутской и русской фонологическими системами с преобладанием алеутских черт, в морфологии, организованной по агглютинативному принципу, доминируют алеутские черты, в синтаксисе русский по происхождению компонент выражен значительно сильнее.
  5. Определено место медновского языка среди других языков мира – он отнесен к классу смешанных языков.
  6. Дано определение смешанного языка.
  7. На основе анализа обстоятельств, сопутствовавших появлению других подобных языков в разных регионах мира, выдвинута гипотеза об активной роли носителей в формировании языков этого типа.

Теоретическая значимость исследования обусловлена тем, что в нем предлагается решение таких вопросов теории языковых контактов, решить которые, оставаясь в рамках принятых ранее подходов, невозможно – это связано с проблемой возникновения смешанных языков и заимствования из одного языка в другой. Диссертация также  расширяет теоретические представления о возможностях синтаксического и морфологического устройства языков.

Практическая значимость  исследования заключается в возможности использовать предлагаемые новые подходы при анализе спорных явлений в области языковых контактов, а также теоретического синтаксиса.

Рекомендации по использованию результатов исследования. Результаты, а также материал, содержащийся в работе, могут быть использованы при создании учебников и университетских курсов лекций по языковым контактам, лингвистической типологии, теоретическому синтаксису, сравнительно-историческому языкознанию, социолингвистике.

Апробация работы. Результаты исследования неоднократно обсуждались на заседаниях отдела языков народов России Института лингвистических исследований  РАН (до 2003 года – отдела палеоазиатских и самодийских языков), на постоянно действующем при этом отделе семинаре по грамматическому анализу, на социолингвистическом и полевом семинарах при факультете антропологии Европейского университета в Санкт-Петербурге, на конференциях Международного общества по изучению пиджинов и креольских языков (Амстердам 1993; Нью-Йорк 1998), на других международных конференциях, посвященных изучению языковых и культурных контактов (Тромсе 1992; Лейден 1993; Санкт-Петербург 1994; Манчестер 2000; Петрозаводск 2004; Гамбург 2004; Санкт-Петербург 2005), в том числе в пленарных докладах (Гронинген 1999; Ольденбург 2006), на международных конференциях по эскимологии (Копенгаген 1988; Фербенкс 1990; Квебек 1992), на других международных и Всероссийских конференциях, симпозиумах, коллоквиумах, семинарах и школах-семинарах по лингвистической типологии (Санкт-Петербург 1988), грамматике (Вологда 1986; Москва 1985, 1986; Санкт-Петербург 2004), фонетике и фонологии (Таллинн 1987), языковым контактам (Санкт-Петербург 1994; Амстердам 1996; Беркли 1998; Варшава 2004), социолингвистике (Токио 2004; Осака 2004; Киото 2004; Санкт-Петербург 2004, 2009), культурной антропологии (Москва 2005); по изучению Арктики и циркумполярного региона (Фербенкс 1998, 2004, 2006).

По теме исследования в российских и зарубежных научных изданиях опубликовано 69 работ (общим объемом 121,9  п.л. / 89,1 п.л.), в том числе три коллективные монографии и один словарь. Из общего числа работ восемь (объемом 4 п.л. / 3,6 п.л.) опубликовано в изданиях, рекомендованных ВАК. Одна из монографий («Социолингвистика и социология языка») используется как учебное пособие в ВУЗах. Кроме того, результаты работы нашли отражение в программах учебных курсов, составленных для факультета филологии и искусств СПбГУ и Института народов Севера РГПУ им. А. И. Герцена, а также применялись или применяются в учебных курсах «Языковые контакты», «Социолингвистика и социология языка», «Лингвистическая антропология», «Этнография речи», «Антропология этничности» (Европейский университет в Санкт-Петербурге), «Контактные языки», «Введение в языкознание» (факультет филологии и искусств СПбГУ), «Языковые права меньшинств» (Смольный институт свободных искусств и наук СПбГУ), «Алеутский язык» (РГПУ им. А.И. Герцена), «Language Contact», «The Nature of Language», «Language and Culture» (Университет штата Аляска в г. Фербенксе, США).

Объем и структура работы. Диссертация объемом 552 страницы состоит из введения, двух частей (часть I содержит три главы, часть II – две главы) и заключения. К диссертационному исследованию прилагаются тексты на языке алеутов о. Медный,  список использованной литературы (374 наименования, из них 192 на иностранных языках), а также список условных сокращений и обозначений.

СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении раскрывается основная цель и ставятся задачи исследования, обосновывается его актуальность, определяются научная новизна и теоретическая значимость работы, формулируются положения, выносимые на защиту, конкретизируются объект и предмет исследования, осуществляется выбор методов.

Первая часть  «Алеутский язык: диалект острова Беринга» посвящена комплексному описанию беринговского диалекта алеутского языка: дается детальный анализ структуры этого диалекта, исследуется история появления его носителей на о. Беринга, анализируются аспекты эволюции этого диалекта, в том числе под влиянием контактов с доминирующим в социальном отношении русским языком.

Первая глава «Алеутский язык в России и США: история и современное состояние», состоящая из шести разделов, имеет обзорный характер, в ней представлены разнообразные сведения, касающиеся алеутских диалектов в России и США.

В разделе 1 Динамика социолингвистической ситуации у алеутов России и США описаны первые контакты алеутов с европейцами, история их взаимоотношений, различные аспекты культурного влияния русских на местное население. Представлены данные о динамике алеутского населения и числа носителей языка в России и США в различные исторические периоды, о культурных и языковых изменениях, о современной социолингвистической ситуации на Командорских и Алеутских островах. Сегодняшнее положение алеутского языка можно охарактеризовать как ситуацию языкового сдвига. Из двух категорий, которые обычно выделяют, когда речь идет о так наз. исчезающих языках, – находящихся на грани «языковой смерти» (англ. moribund languages) и находящихся под угрозой исчезновения (англ. endangered languages) – алеутский язык приходится отнести к первой по той причине, что дети уже не выучивают его как родной. При этом положение на Алеутских о-вах несколько лучше, чем на Командорских, прежде всего по причине большей численности населения.

Раздел 2 Диалектный состав содержит сведения о составе диалектов алеутского языка в диахронии и синхронии. Описана дистрибуция алеутских д-тов на момент появления в регионе русских, указывается на изменения в диалектном составе, имевшие место в XIX-XX веках. В частности, отмечается, что д-т о. Беринга в основных чертах совпадает с диалектом о. Атка – результат переселений, практиковавшихся Российско-американской компанией в XIX веке. При этом за полтора века раздельного с аткинским д-том существования вновь выделившийся беринговский д-т, с одной стороны, сохранил многие архаические черты, утраченные в современном аткинском, а с другой, в нем развился целый ряд новых явлений, прежде всего под влиянием доминирующего в социальном отношении русского языка. Интересным и теоретически важным представляется тот факт, что (если не принимать в расчет лексические заимствования) почти все инновации, закрепившиеся в системе, относятся к области морфологии, в то время как фонологическая система осталась почти не затронутой контактным влиянием, а синтаксис  в условиях доминирования русского языка, скорее, демонстрирует тенденцию к разрушению, а не к системным изменениям.

В разделе кратко излагается история заселения о. Медный, указывается на  противоречие между делавшимися ранее утверждениями о том, что во время переселений в XIX веке на о. Беринга попали в основном носители аткинского д-та, а на о. Медный – алеуты с о. Атту, и реальными историческими фактами. Скорее всего, такие утверждения основывались на анализе языковой структуры. Вопрос о том, почему языком  о. Беринга стал аткинский  д-т, а основой медновского языка оказался аттуанский, не может считаться решенным.

В разделе 3 Самоназвания алеутов на основании материалов К.Бергсланда представлены все известные самоназвания различных групп алеутов. Собственный полевой материал позволил выявить, какие этнонимы используют современные командорские алеуты и как меняются их представления о названиях других групп по мере расширения контактов с американской стороной.

В разделе 4 Генетические связи алеутского языка дается обзор точек зрения на генетическую принадлежность алеутского языка, на его место в эскимосско-алеутской семье языков, а также приводятся основные мнения относительно возможных связей эскимосско-алеутских языков с другими языковыми семьями.

В Разделе 5 История изучения алеутского языка даны сведения обо всех известных (опубликованных и архивных) материалах по алеутскому языку. Особенную ценность представляют результаты работы, проделанной И. Е. Вениаминовым и его учениками, в первую очередь священниками Я. Нецветовым и Л. Саламатовым (носителями языка), как в области первичного описания языка – грамматического (И.Е. Вениаминов) и лексикографического (Я. Нецветов), так и в деле перевода литературы религиозного содержания (лучший по качеству перевод – Евангелия от Св. Марка –  принадлежат перу Л. Саламатова).

В Разделе 6 Особенности сбора полевого материала в условиях языкового сдвига описываются методы полевой работы в условиях, когда изучаемый язык находится на грани исчезновения. Специфику ситуации с беринговским д-том определяли два важных обстоятельства: во-первых, все информанты, несмотря на то что алеутский был их первым (материнским) языком, на протяжении многих лет в основном говорили по-русски; во-вторых, для беринговского д-та продолжает существовать на американской территории «материнский диалект», аткинский, который на момент полевой работы на острове Беринга был довольно хорошо документирован: были опубликованы тексты, словарь и краткое грамматическое описание. Первое из отмеченных обстоятельств объясняет отсутствие в работе (в качестве приложения) беринговских текстов. Нашим информантам трудно было выполнить просьбу «рассказать что-нибудь»: монологи на алеутском языке, без постоянного переключения на русский, были совершенно несвойственны речевому поведению носителей уже в 1980-е годы. Цель работы  заключалась в том, чтобы дать описание «чистой» структуры алеутского языка на Командорских островах. Результаты русского влияния отмечаются в книге только в тех случаях, когда они закрепились в языке, стали частью языковой системы. Спонтанные же тексты от наших информантов, если бы мы решились представить их со всеми многочисленными случаями смешения кодов и интерференции, скорее, послужили бы хорошим материалом для исследователей билингвизма и языковых контактов. Несомненно, изучение особенностей взаимодействия двух языков в условиях языкового сдвига является важной и интересной задачей, однако повторим:  в данном случае у нас была другая цель. Изложенные выше особенности языковой ситуации определили выбор методов сбора языкового материала. Мы отдавали себе отчет в том, что «созерцательный» метод, предполагающий вживание в коллектив, говорящий на изучаемом языке, и использование только спонтанных текстов, не принесет результата хотя бы из-за ограничений во времени нашего пребывания на острове. Поэтому при сборе материала активно применялся эксперимент. Однако из-за особенностей сложившейся языковой ситуации некоторые виды экспериментов были исключены (см. раздел «Методы исследования» выше, на с. 4).

Значительную помощь в работе нам оказали публикации К. Бергсланда по д-ту о. Атка . Их использование, однако, не сводилось к простому подтверждению или неподтверждению существования тех или иных аткинских слов и конструкций у беринговских алеутов. Часто предъявляемые слова и предложения из материалов К. Бергсланда служили стимулом для наших информантов, отправной точкой, что в результате давало нам возможность записывать новые слова (например, считающиеся на Атке архаичными или, напротив, образовавшиеся в беринговском д-те уже после переселения и потому не отмеченные в аткинском), получать производные формы и варианты предложений, отсутствовавшие в аткинских материалах, выявлять особенности словоупотребления и т.д.

Во второй главе «Морфология», состоящей из десяти разделов, рассматриваются словоизменительные и словообразовательные категории различных морфологических классов слов беринговского    д-та алеутского языка.

Раздел 1 Фонетика, фонология, морфонология, ритмическая структура: основные сведения имеет вводный характер и содержит информацию, необходимую для анализа морфологической структуры. Дается краткое описание инвентаря алеутских согласных и гласных фонем (соответственно 24 и 6 единиц). Обращает на себя внимание отсутствие в АЯ губных /p/ и /b/ среди согласных, а среди гласных – наличие долгих и гласных нормальной длительности. В разделе также отмечены основные закономерности слоговой структуры, морфонологических изменений на морфемных границах, ритмической организации словоформы и синтагмы. АЯ представляет собой язык, который можно определить как близкий к идеальному агглютинативному типу языку, для него характерны минимальные морфонологические изменения на стыках морфем.

В разделе 2 Основания морфологического анализа. Морфологические классы слов, помимо краткого изложения используемых принципов морфологического анализа, выделяются морфологические классы слов в беринговском д-те (они представлены в названиях разделов этой главы).

В разделе 3 Имя на основании результатов анализа сочетаемости морфем (с применением методики порядкового членения) выделены обязательные и необязательные категории имени. К обязательным категориям относятся притяжательность / беспритяжательность и число-падеж. Необязательные категории имени: образование (отглагольных) имен, отклонение от нормы, материал, место, квалитативность, пейоративность, сходство, ограничительность. Максимальная морфологическая модель имени включает 9 порядков суффиксальных морфем (реальная словоформа состоит, как правило, не более чем из 5 морф).

Важной чертой словоформы в АЯ является то, что она организуется по синтаксическому принципу: порядок следования морф определяется смысловой структурой конкретной словоформы, ср.: суна-ада-лига-чхиза-х' “хороший материал для игрушечного кораблика” и суна-ада-чхиза-лига-х' “материал для хорошего игрушечного кораблика”. Такие примеры подтверждают гипотезу о том, что морфологическая структура словоформы семантически мотивирована (А. Е. Кибрик) и дают основания для сближения морфологической структуры слова с синтаксической структурой предложения.

В разделе 4 Глагол рассматривается морфологическая структура глагола (максимальная морфологическая модель включает 29 порядков морфем, реальная словоформа состоит не более чем из 8 морф), на основании анализа сочетаемости морф в словоформе выделяются обязательные и необязательные категории алеутского глагола. Обязательные включают лицо-число и время-наклонение (к последним относятся индикатив, императив, оптатив, превентив, интенционал, кондиционал, конъюнктив). Необязательные категории алеутского глагола: глаголообразование, мультипликативность, дистрибутивность, результатвиность, пассив/ имперсонал, косвенный залог, сходство, квалитатвивность, достовернотсь, фазовость, потенциальность, интенциальность, интенсивность, повторность, континуативность, отдаленность во времени, завершенность, вероятность, узитативность, предсказательность, отрицание. Глагольные формы дают особенно яркое подтверждение гипотезы о семантической мотивированности словоформы (см. выше). Ср. примеры, объединенные попарно, которые отличаются только порядком следования морф и, соответственно, меняют значение: аwа-ака-к'ада-ку-х' “он уже не может работать” (букв. “работать-мочь-перестал-он”) – аwа-к'ада-ака-ку-х' “ему можно перестать работать” (букв. “работать-перестать-может-он”); к'уганах' кумси-ика-ма-ку-х' “он тоже может поднять камень” – к'уганах' кумси-ма-ака-ку-х' “он может поднять такой же камень” и др. Наличие в морфологической модели алеутского глагола порядков с относительно свободным заполнением, демонстрирующее примат позиции морфемы над ее внешним обликом , дают основания для сближения морфологической структуры слова с синтаксической структурой предложения.

В разделе 5 Числительные рассматриваются числительные и счетные слова.

В разделе 6 Указательные местоимения представлен анализ специальных корней с локативной семантикой. Перед началом полевой работы у автора были опасения, что такой «ненужный» в современной жизни класс слов мог подвергнуться эрозии, а список релевантных признаков –  упроститься и т.д.. Однако наши немногочисленные пожилые информантки, никогда в жизни не занимавшиеся охотой или какой-нибудь другой сложной деятельностью вне помещения, блестяще опровергли излишне прямолинейные объяснения связи языковых структур с внеязыковой реальностью. Выяснилось, что из 29 указательных слов, отмеченных во всех известных материалах по АЯ, они используют  слова с локативной семантикой, образованные на базе 23 (!) корневых морфем. При помощи таких слов говорящий характеризует положение различных объектов в пространстве по отношению к себе. Некоторые из них выражают также временные отношения. Для указательных слов в АЯ релевантны следующие признаки: 1) близость – удаленность от говорящего; 2) видимый – невидимый; 3) выше – ниже – на одном уровне с говорящим; 4) движущийся – неподвижный; 5) протяженный – непротяженный в пространстве; 6) в помещении – вне помещения; 7) объект расположен поперек – вдоль по отношению к говорящему; 8) прямо – сбоку от говорящего. Все указанные признаки, объединяясь в различных сочетаниях, характеризуют значение каждого конкретного указательного местоимения. Указательные местоимения имеют три формы: «синтаксического падежа» (абс. п. vs. отн. п.), локативную и аблативную.

В разделе 7 Послелоги анализируется использование более чем двадцати послелогов. Они передают в основном различные пространственные и временные значения. Некоторые послелоги используются также для выражения значения инструмента, причины, эталона сравнения, предмета разговора, а также для связи частей сложного предложения. Послелоги выступают в притяжательных сочетаниях с именами (в позиции имени-обладаемого). Они имеют три морфологические формы – притяжательную, локативную и аблативную.

Раздел 8 имеет название Неизменяемые слова, хотя выделение особого класса морфологически неизменяемых слов для АЯ небесспорно – таких слов очень мало и разделить их на подклассы затруднительно. Единственный несомненный кандидат в этот класс – междометия. Возможно, почти полное отсутствие морфологически неизменяемых слов в АЯ объясняет заимствование (которое иногда нелегко отличить от смешения кодов) многих русских наречий времени и образа действия: часто, быстро, вчера, сразу и т.д. Интересна в этом отношении частица кум (кума). По предположению К. Бергсланда, она появилась в АЯ после начала активных контактов между русскими и алеутами и представляет собой заимствованную из русского языка частицу бы. В фонетическом отношении такую адаптацию этой русской частицы следует признать вполне возможной (ср., напр., алеут. тукуулких' < русск. “топорик” или алеут. тулуума < русск. “здорово”). В пользу этого предположения говорит и тот факт, что кум (кума) – одно из немногих неизменяемых слов (частиц) в АЯ вообще и единственное неизменяемое слово, выполняющее грамматическую функцию – образование специальной синтаксической конструкции, передающей значение нереализуемого условия.

Говоря о влиянии русского языка на АЯ, подчеркнем, что во всех разделах второй главы отмечаются новые формы и значения, развившиеся под влиянием русского языка. В качестве примера такой новой формы можно привести специализированную форму для выражения значения 1 л. мн. ч. оптатива (она не была отмечена ранее) – -Дчим/-иичим (после согласных): к'а-а-чим “давайте поедим”; ан'ачаг'и-и-чим “давайте споем”. Употребление этой формы покрывает и значение 1 л. дв. ч. оптатива (следует заметить, что так же обстоит дело и в индикативной парадигме – в ней также не существует специальной формы для 1 л. дв. ч.). Если в отношении компонента -чи- можно предположить, что он по своему происхождению связан с -чих (посессивный показатель имени и один из личных показателей во II спряжении глагола), то второй компонент -м, очевидно, может быть объяснен лишь русским влиянием, ср.: cпоем(те); поедим(те); давайте споем; давайте поедим. Форма -чим не омонимична никаким другим формам. Эта беринговская форма не совпадает также ни с одной из форм медновского языка.

Раздел 9 имеет название Личные местоимения, однако все они (объектные и косвенно-объектные) для удобства изложения рассматриваются в третьей главе, посвященной синтаксису. Здесь отметим лишь, что в АЯ нет местоимений, которые, подобно русским местоимениям я, ты и т.д., выражали бы субъект / агенс при предикате; для этой цели в АЯ служат глагольные показатели. Необходимо особо выделить одно интересное контактное явление, затронувшее разряд местоимений: три  неопределенных местоимения (киинта “кто-то”, алк'ух'та “что-то” и кана(а)нта “какой-то”), представляют собой новообразования, возникшие под влиянием русского языка на базе алеутских вопросительных местоимений киин, алк'у(х')- и кана(а)н и русской частицы -то, ср.: кто-то, что-то, какой-то. До появления этих местоимений соответствующие значения выражались специальной синтаксической конструкцией с причастием.

Раздел 10 Вопросительные местоимения отсылает к соответствующему подразделу третьей главы, в котором рассматриваются вопросительные предложения – в нем помимо синтаксического анализа содержится полный список вопросительных местоимений (с производными формами).

Третья глава «Синтаксис» состоит из двух больших разделов.

В разделе 1 Монопредикативные предложения в девяти подразделах, со второго по десятый (первый подраздел содержит вводные замечания), рассматриваются, соответственно, способы связи слов, базовые синтаксические конструкции, производные синтаксические конструкции, распространенные предложения, отрицание в предложении, предложения с отыменными глаголами, вопросительные предложения и двуглагольные конструкции.

При анализе синтаксических структур АЯ была предпринята попытка устранить все те понятия, выработанные в традициях описания иносистемных языков, относительно которых нет типологического подтверждения их универсальности. Так, не использовались термины «подлежащее», «прямое дополнение» и некоторые другие, поскольку неуниверсальность этих понятий широко известна и много раз обсуждалась в лингвистической литературе. Вместо них использовалось понятие синтаксических позиций, принималось в расчет оформление именных групп (ИГ), заполняющих эти позиции в зависимости от их соответствия единицам семантического уровня (Агенс, Субъект, Пациенс, Адресат и др.), а также в зависимости от коммуникативной организации предложения.

Описание структуры предложения обычно предполагает выделение двух уровней анализа: синтаксического, на котором выражаются поверхностные синтаксические отношения, то есть отношения между синтаксическими актантами, и семантического, на котором рассматриваются отношения между партиципантами ситуации, или семантическими актантами. При анализе языков, в которых коммуникативные отношения регулярным образом выражаются на поверхностном уровне, имеет смысл выделять самостоятельный коммуникативный уровень с коммуникативными ролями. К составу и числу этих ролей можно, вероятно, подходить по-разному, однако ясно, что исходным пунктом такой системы является противопоставление «топик – фокус». Выделение самостоятельного коммуникативного уровня не делает бессмысленным понятие коммуникативной организации предложения. В реферируемой работе активно используются понятия «топик» и «тема». Тема (в понимании этого термина мы следуем за лингвистами Пражской школы) в АЯ «отвечает» за распределение (актуализацию / неактуализацию) информации внутри некоторого единого целого (синтагмы, предложения, высказывания, периода). Она может быть выражена формальными средствами: порядком слов, специальными  выделительными словами, залоговыми конструкциями, вероятно, интонацией. Топик, в отличие от темы, представляет старую информацию – «ориентир», обеспечивающий связь данной предикации с предыдущим текстом. Топик «отвечает» за целостность текста – за правильную увязку между собой целых отрезков текста, в рамках которого информация актуализуется нужным говорящему образом при помощи ее тематизации. Сегодня такой подход отражен в учебниках, ср.: «В некоторых языках тема выступает как особый член предложения, наряду с подлежащим, дополнением и сказуемым. Тема как элемент грамматической структуры клаузы, как член предложения называется топиком» . Набор языков, на которых базируется это определение, однако, очень ограничен: как правило, упоминаются  китайский и японский. Представляется, что АЯ – гораздо более яркий случай языка, демонстрирующего важность рассматриваемого понятия. Бесспорно, топик в АЯ – элемент грамматической структуры предложения, но при этом его вряд ли можно определить как грамматикализовавшуюся тему; темо-рематическая структура характерна для любого предложения АЯ, при этом она не является грамматикализованной, а топик формально никак не связан с темой. Грамматикализовавшийся топик взял на себя часть функций, которые в большинстве других языков берет на себя подлежащее. Так, топик в АЯ выполняет столь существенную функцию, как контроль кореферентных связей (это, в свою очередь, объясняет причины отсутствия в АЯ класса анафорических местоимений). Существуют веские основания отнести АЯ к «языкам с выдвижением топика» (в терминологии Ч. Ли и С.Томпсон).

Принцип анафорического согласования с топиком , играющий принципиально важную роль в устройстве алеутской грамматической системы,  особенно наглядно представлен при анализе  типов конструкций монопредикативного предложения в разделе 3 Базовые синтаксические конструкции (особенно в подразделе 3.1 Типы конструкций монопредикативного предложения и топиковое согласование). Проиллюстрируем это следующими примерами: имли-н'ис аду-ку-с “Их волосы длинные” (волосы-3POSS.PL длинный-NONFUT-3PL); имли-н'ис аду-ку-х' “Ее волосы длинные” (волосы-3POSS.PL длинный-NONFUT-3SG). В первом примере имли-н'ис аду-ку-с “Их волосы длинные” посессор – 3 л. мн.ч., поэтому глагол оформлен показателем 3 л. мн.ч. . То, что в этом примере согласуется именно с посессором, а не с именем со значением “волосы” (тоже  3 л. мн.ч.), хорошо видно, если мы меняем число посессора (как во втором примере). Здесь показатель 3.л. ед.ч. в глаголе -х' указывает на лицо-число посессора (ее волосы), эксплицитно не выраженного в предложении (но ясного из контекста). Посессор S, не выраженный специальным словом, задает не только форму притяжательного показателя имени, но и показатель числа в глаголе. Этот посессор является топиком, контролирующим глагольное согласование. Представляется, что в отношении АЯ уместна именно такая трактовка; явление, с которым мы имеем дело, шире, чем просто согласование через границу ИГ, в частности, согласование глагола не с его актантом, а с посессором актанта, засвидетельствованное в некоторых языках. АЯ, являясь языком с выдвижением топика, что само по себе является достаточно редким явлением, демонстрирует типологически уникальное явление: анафорическое согласование глагола-сказуемого с топиком. Топик в беринговском д-те выполняет, таким образом, важнейшую грамматическую функцию – контроль кореферентных связей, которую в подавляющем большинстве языков берет на себя подлежащее.

Принципиально важной оказывается здесь выраженность / невыраженность посессора в предложении. Если посессор эксплицитно представлен в предложении, то согласование сказуемого происходит с именем-обладаемым, которое, очевидно, и выражает топик в этом предложении: асх'удги-с имли-н'ис аду-ку-с “Волосы девушек длинные” (девушка-REL.PL волосы-3POSS.PL длинный-NONFUT-3PL); асх'удги-м имли-н'ис аду-ку-c “Волосы девушки длинные” (девушка-REL.SG волосы-3POSS.PL длинный-NONFUT-3PL); однако невозможно:*асх'удги-м имли-н'ис аду-ку-х' “Волосы девушки длинные”. Если же посессор непосредственно в предложении не представлен, то, как было показано выше, сказуемое согласуется именно с не представленным (но ясным из контекста) обладателем, который и является в данном случае топиком. Это демонстрирует, на наш взгляд, текстообразующую, анафорическую роль топика в беринговском д-те. Если в предложении имя-обладаемое соотносится с посессором из предыдущего предложения, то посессор становится топиком последующего предложения; соотнесение этих двух предложений осуществляется при помощи показателя числа в сказуемом последующего предложения.

В этом же подразделе показано, что, если топикализуется любой другой актант (не A/S или посессор А/S), то ИГ, выражающая A/S оформляется показателем отн. падежа, а глагол-сказуемое имеет другой набор личных показателей (в работе они условно названы II спряжением). Эти показатели также анафорически соотносятся с топиком.

Отмеченное выше разделение двух механизмов – топикализации и тематизации – наиболее наглядно демонстрируется на материале трехместных глаголов. Порядок слов (который в АЯ жестко фиксирован – SOV) в предложениях этой конструкции не является жестким относительно позиций П2 и П3: именные группы, занимающие эти позиции, могут меняться местами, причем эти перестановки связаны с определенностью / неопределенностью (идентифицируемостью / неидентифицируемостью) семантических элементов, выражаемых именными группами в этих позициях: л^а-х' канфиита-х' асхину-м н'аан аг'-и-ку-х' ‘Мальчик дал конфету девочке ”; л^а-х' асхину-м н'аан канфиита-х' аг'-и-ку-х' “Мальчик дал девочке конфету” (подчеркнута ИГ, выражающая новую информацию). Таким образом, выражение коммуникативных отношений в беринговском д-те не ограничивается только грамматикализованной топикализацией. Еще одним средством коммуникативной организации смысла высказывания является изменение порядка слов (тем более значимого для беринговского д-та, что порядок слов в нем достаточно жесткий). Алеутский материал подтверждает неоднократно отмечавшуюся ранее (например, У. Чейфом) многокомпонентность выражения коммуникативных отношений. Приведенные примеры дают основание утверждать, что в беринговском д-те помимо грамматикализованной топикализации есть как минимум еще одно средство коммуникативной организации смысла предложения. Вероятно, оно связано с оппозициями «данное – новое», «определенное – неопределенное» и находит соответствие с понятиями темы и ремы.

Завершая представленное здесь краткое изложение принципов топикализации в беринговском д-те, не будет преувеличением сказать, что в синтаксическом отношении АЯ предстает как совершенно уникальная языковая система. Принцип «анафорического согласования» с топиком является системообразующим для всего синтаксиса – от словосочетания (подраздел 2 Способы связи слов в разделе 1 главы 3) до сложного предложения (раздел 2 Полипредикативные предложения главы 3). Причины этого кроются в диахронии и связаны с отделением от эргативных эскимосских языков и эволюцией алеутской языковой системы.

Подраздел 4 Производные синтаксические конструкции содержит несколько подпунктов. В п. 4.1 Детранзитивация описаны средства понижения валентности глагола. Особенно подробно описываются рефлексивы, отдельный параграф посвящен значению инхоативности, возникающему в связи с детранзитивацией.  В п. 4.2. Транзитивация анализируется механизм повышения глагольной валентности, в частности, при помощи шести каузативных суффиксов (соответствующая морфологическая категория описана в п. 4.3.5 Каузативность главы 2), а также при помощи специализированного суффикса -Дса-/-ууса- (сведения о нем содержатся в п. 4.3.7 Косвенный залог в главе 2). В п. 4.3.6 описан механизм пассивизации  (морфологические средства пассивизации представлены п. 4.3.6 Пассив/ имперсонал в главе 2).

В подразделе 5 Распространенные предложения описан синтаксический механизм оформления в синтаксической структуре предложения адресата, локатива,  а также  инструмента, средства, материала, выраженных именем с послелогом. Помимо перечисленных способов заполнения третьей позиции, в двух подпунктах описаны способы выражения определения и обстоятельственного значения.

Остальные подразделы раздела 1 главы 3, посвященного монопредикативным предложениям, имеют следующие названия (которые полностью отражают их содержание): п. 6 Oтрицание в предложении; п. 7 Предложения с отыменными глаголами; п. 8 Вопросительные предложения; п. 9 Двуглагольные конструкции. В последнем особо отмечается наличие шести типов аналитических конструкций, служащих для выражения целого спектра модальных значений: 9.1.1. Эвиденциальная конструкция; 9.1.2. Конструкции со значением будущего времени («предсказательные»); 9.1.3. «Фокусная» конструкция; 9.1.4 Конструкции с глаголом лиида- “быть похожим”; 9.1.5. Темпоральная конструкция; 9.1.6. Сравнительная конструкция.

В Разделе 2 Полипредикативные предложения (ППП)  рассматриваются предложения, включающие более чем одну предикативную единицу (ПЕ). В подразделе 1 Принципы классификации алеутских ППП ППП классифицируются в зависимости от того, какая из глагольных валентностей предиката главной ПЕ заполнена зависимой ПЕ. ППП определяются как такие, в которых одна из глагольных форм занимает позицию, отличную от позиции вершинного предиката. Такое понимание полипредикативности позволяет объединить в этом разделе различные типы ППП. Первый тип – те ППП, в которых зависимый предикат (со своими актантами) занимает позицию A/S (субъекта) – СубПЕ; второй – когда он занимает позицию P (объекта) – ДопПЕ; третий – когда он занимает сирконстантную позицию – ОбстПЕ, и четвертый – когда он занимает позицию определения к имени – ОпрПЕ. Последний случай стоит особняком: это не глагольная валентность, а синтаксическая позиция в предложении.

Существенным оказывается средство маркировки синтаксической связи: это, как правило, специализированная глагольная форма или послелог (или их сочетание). В некотором смысле средством синтаксической связи может считаться и линейный порядок ПЕ: зависимая ПЕ в АЯ всегда занимает позицию левее главной.

Важную роль в классификации типов ППП играет признак кореферентности / некореферентности A/S главной и зависимой ПЕ. По этому признаку формальные средства маркировки синтаксической связи главной и зависимой ПЕ разделяются на четкие группы: средства одного типа маркируют только случаи кореферентности A/S, средства второй группы – только некореферентности A/S, и средства третьей группы безразличны к этому параметру.

Средства синтаксической связи можно, далее, разделить на те, которые маркируют наличие синтаксической связи определенного типа, сообщают о наличии между ПЕ тех или иных отношений, например таксисных, причинной обусловленности, уступительных и др., и те, которые маркируют лишь наличие синтаксической связи, но не содержат никаких уточнений относительно характера этой связи. В этом разделе работы представлена общая схема классификации ППП в беринговском д-те.

Принципиально важным является раздел 2 Синтаксис ППП и интерференция с русским языком, поскольку  при описании языка, долгое время находящегося в контакте с доминирующим в социальном отношении русским языком, необходимо выработать ясную позицию относительно внутренних свойств собранного языкового материала. Синтаксис ППП, по-видимому, является именно тем участком грамматической структуры языка, который в наибольшей степени подвержен иноязычному влиянию. Степень этого влияния в беринговском д-те очень велика, в том числе в лексике, но нигде она не оказывается столь значительной, как в синтаксисе ППП; при этом  затрагиваются базовые принципы устройства синтаксических механизмов.

Интерференция с русским языком в синтаксис ППП в беринговском д-те идет несколькими параллельными путями.

1. Заимствование русских слов типа союзных скреп между частями сложного предложения, наречий и наречных слов.

2. В обеих частях двучленного ППП используются финитные формы, в тех случаях, когда они не должны использоваться согласно «стандартным» грамматическим правилам беринговского д-та.

3. Изменение порядка слов. (Нарушение порядка слов заслуживает особого комментария. Если другие типы интерференции еще как-то могли бы быть «адаптированы», то разрушение порядка слов является для беринговского д-та и вообще для АЯ катастрофическим: русифицированный порядок слов вступает в противоречие с главным принципом синтаксиса – механизмом выдвижения топика, и, следовательно, разрушает систему поддержания референции, чрезвычайно важную для коммуникации. Разговаривая друг с другом таким образом, информанты тем не менее прекрасно понимают друг друга; происходит это только потому, что все они двуязычны, и структура «неправильного» алеутского предложения понимается ими «правильно», так как поддерживается знанием соответствующей русской структуры.

4. В речи информанты часто употребляют предложения, которые являются гибридами двух различных семантических типов ППП; не исключено, что и это можно отнести к последствиям русского влияния.

В дальнейшем во всех подразделах этого раздела приводятся в качестве примеров предложения как обнаруживающие русское влияние, так и соответствующие «стандарту» АЯ, причем все случаи, в которых видна русская интерференция, специально оговариваются. Поскольку настоящая работа не имеет целью исследование особенностей языковых контактов, при прочих равных условиях мы выбирали для иллюстрации «чистые» примеры.

В подразделе 3 ППП с валентностями главного предиката, заполненными ПЕ последовательно рассматриваются (в соответствии с приведенной выше классификацией) ПЕ на валентности A/S (подраздел 3.1); ПЕ на валентности P (подраздел 3.2); ПЕ в позиции сирконстанта (подраздел 3.3). Подраздел 4 имеет название Определительные ПЕ.

В конце каждой из трех глав части I даны краткие выводы

Вторая часть работы «Язык алеутов о. Медный» посвящена комплексному описанию еще одного языка, на котором до сих пор говорит небольшая часть населения Командорских о-вов – языка алеутов о. Медный (далее – ЯАМ).

В первой главе «Структура языка алеутов о. Медный» представлена характеристика основных черт грамматической системы ЯАМ.

Раздел 1 Особенности структуры. Методы сбора материала имеет вводный характер, в нем содержится информация, необходимая для анализа языкового материала, представленного в остальных разделах этой главы. Кроме того, в нем обосновывается выбор методов сбора полевого материала по ЯАМ.

ЯАМ был открыт для лингвистики Г. А. Меновщиковым во время экспедиции 1963 г. Этот язык представляет собой результат смешения двух языков – алеутского и русского. В силу этого обстоятельства основные черты ЯАМ имеет смысл охарактеризовать с точки зрения их происхождения. Алеутский язык послужил источником указательных местоимений, послелогов, системы именного словоизменения, именного и глагольного словообразования, некоторых зависимых глагольных форм, большей части лексического состава. Из русского языка пришли русское глагольное словоизменение (время, лицо, факультативно – род), инфинитив (в алеутском такой формы нет), показатель отрицания, модель образования будущего времени, союзы, субъектные местоимения, союзы, частицы, наречия, большая часть синтаксических конструкций. Примеры (все русские по происхождению элементы выделены полужирным):

чах'са-х'        акина-ит,      надо его  hупсии-ть

суп-ABS.SG горячий-3SG надо  его дуть-INF

“Суп – горячий, надо на него подуть”

илааса-й     немножко, я буду ука-аг'аа-ть             скоро

ждать-IMP немножко   я буду сюда-двигаться-INF скоро

“Подожди немножко, я скоро приду”

камга-м                ула-а                  когда сихи-ла-л-и,

молитва-REL.SG дом-3SG.POSS когда ломать-DISTR-PAST-PL

икоона-н икса-ча-л-и

икона-PL место-CAUS-DISTR-PAST-PL

“Когда ломали церковь, иконы закопали”

        Несмотря на то, что почти все без исключения части структуры ЯАМ могут быть легко идентифицированы с точки зрения их происхождения, ЯАМ представляет собой самостоятельную языковую систему, не сводимую ни к одному из языков-источников. Характеризуя соотношение русской и алеутской «составляющих» в ЯАМ, необходимо отметить, что «типологическое расстояние» между алеутским и русским языками в ЯАМ преодолевается скорее в сторону алеутского, а не русского языка: фонологическая система представляет собой компромисс между алеутской и русской фонологическими системами, хотя и с большей долей алеутских черт; в морфологии, организованной по агглютинативному принципу, преобладание алеутских черт наиболее заметно; синтаксис представляет собой компромиссное сочетание алеутского и русского при несколько большем процентном соотношении русских черт, но при этом ЯАМ сохраняет некоторые принципиально важные синтаксические механизмы АЯ. Однако важнейшим подтверждением типологической направленности от русского к алеутскому служит тот факт, что абсолютно все алеутские «составляющие» представлены в ЯАМ без искажений, в том же самом виде, в каком они существуют в АЯ (исключение – фонологическая система), в то время как почти все русские по происхождению элементы в той или иной степени искажены или сильно упрощены по сравнению с соответствующими русскими. Такая ситуация позволяет предположить, что «создателями» ЯАМ были люди, для которых АЯ был родным, а русский вторым языком. Возможно, речь могла бы идти о существовании в XIX веке на территории Русской Америки особого варианта русского языка, наподобие того, что в креолистике принято называть интерязыком, – это послужило бы объяснением отличий русской составляющей ЯАМ от стандартного русского. Однако эта гипотеза, высказанная нами ранее, не нашла подтверждения в ходе экспедиционной работы на Аляске в 2008 году с потомками русских промышленников и креолов. Не имея никаких контактов с Россией с момента продажи Аляски США, самое старшее поколение тем не менее и сегодня сохраняет русский язык, который не обнаруживает никаких общих грамматических черт с «русской составляющей» ЯАМ (это не относится к лексике). Отклонения от стандартного русского среди современных носителей русского языка на Аляске можно трактовать в рамках процессов, типичных для языковой аттриции: утрата согласования по роду между прилагательными и существительными, утрата противопоставления по виду и др.). В поисках объяснения причин отклонения русской составляющей ЯАМ нельзя исключать также возможность того, что наблюдаемый в структуре ЯАМ некоторый «крен» в алеутскую сторону мог быть причиной позднейшей реэкспансии АЯ.

ЯАМ характеризуется высокой степенью вариативности. При этом в ЯАМ есть некоторые «стержневые» участки системы, которые не подвержены вариативности, в то время как некоторые другие вполне допускают свободный выбор одного из синонимичных вариантов, своего рода дублетов, сформировавшихся на базе одного из языков-источников. Возможно, «нормой» в ЯАМ в каждом случае был «более алеутский» вариант, и большая «русификация» стала возможна довольно поздно, в период полного доминирования русского языка и приближения ЯАМ к состоянию «языковой смерти».

Специфичность структуры ЯАМ ограничила выбор методов сбора полевого материала. Переводной метод был исключен: если в случае с беринговским д-том он еще мог найти применение, пусть и чрезвычайно ограниченное, то при переводе с русского на медновский, информанты незаметно для них самих переходили на русский . При сборе материала ЯАМ мы в основном ориентировались на запись спонтанных текстов (в том числе диалогов) бытового характера.

В разделе 2 Фонетика и фонология представлены основные сведения о системе фонем ЯАМ и особенностях их реализации в речи. Значительную часть фонемного инвентаря составляют фонемы, общие (близкие) и для АЯ и для русского. Однако некоторые фонемы, например, так называемые глухие сонанты  и увулярные, специфичны для АЯ. Под влиянием русского языка в ЯАМ (в алеутских по происхождению словах) появились лабиальные: смычные /п/, /б/ и фрикативные /ф/ и /в/, причем /п/ и /б/ в алеутских словах возникли в результате переразложения существовавшего в аттуанском д-те билабиального /v/. Все слова, пришедшие в позднейший период из русского языка, практически не подвергаются фонетической адаптации. Поэтому таблица фонем, представленная в работе,  включает как фонемы алеутские по происхождению, так и русские. Несколько упрощая ситуацию, можно сказать, что в рамках фонологического пространства ЯАМ сосуществуют    две фонологические системы – алеутская и русская. В этом принципиальное отличие ЯАМ от многочисленных креольских языков, в которых складывается собственная фонологическая система.

ЯАМ унаследовал от АЯ агглютинативные принципы организации словоформы, и поэтому на морфемных швах обнаруживает минимальные  фономорфологические изменения. Для предотвращения стечения гласных при присоединении к основе  русских  по происхождению словоизменительных показателей глагола (см. ниже) используется традиционный разделительный сонант /й/; однако в отдельных случаях он может и не использоваться,  и,  таким образом, допускается стечение гласных по типу, присущему русскому языку.

В разделе 3 Морфология отмечается, что по технике соединения морфем ЯАМ является агглютинативным. ЯАМ, так же как и АЯ, беспрефиксальный. Единственное исключение – показатель отрицания (от русской частицы не) в препозиции к глаголу.

Части речи. Выделяются следующие части речи: имена, личные местоимения, глаголы, числительные, указательные слова, вопросительные слова, послелоги, наречия, союзы, частицы, междометия.

Имя. Все грамматические категории имени ЯАМ унаследовал из аттуанского д-та АЯ. Имена изменяются по трем числам (ед., дв, мн). В ЯАМ, как и во всех алеутских д-тах, два падежа – абс.п. и отн.п. По сравнению с АЯ, отн. п. имеет на одну функцию меньше – он только маркирует имя-посессор в посессивном  сочетании. В ЯАМ, как и в АЯ вообще, нет класса прилагательных, и определительные отношения выражаются посессивным сочетанием двух имен: ула-м улууйа-а  «красный дом» (дом-REL.SG краснота-3POSS.SG). В ЯАМ также представлен «второй отн. п.», показатель которого маркирует в трехчленном посессивном сочетании имя-посессор в том случае, когда оно одновременно является именем-обладаемым: уухозам hузу-ган илин'и “на всех ухожах (охотничье-промысловых участках)”. Абс. п. оформляет имя в позиции подлежащего и прямого дополнения. ЯАМ имеет такую же, как в АЯ, систему посессивных показателей для 1, 2, 3 и 3 кореферентных лиц.

ЯАМ сохранил ту же систему именных словообразовательных суффиксальных морфем, которая представлена в АЯ: аxсину-куча-н' “моя маленькая дочь”; анг'аг'ина-чхиза-х'хороший человек”; ига-аси-х' “крыло” (букв. “инструмент для летания”) и др.

Местоимения. Все личные местоимения, которые могут занимать при глаголе-сказуемом позицию подлежащего (субъектные местоимения) и дополнения (объектные местоимения), по происхождению русские. Субъектные местоимения могут употребляться в предложениях со сказуемым в настоящем, прошедшем и будущем временах, однако существует тенденция не употреблять их в наст. вр. и буд. вр., так как парадигмы финитного глагола в этих случаях позволяют различать лицо. В прошедшем времени, в котором глагольная парадигма не дифференцирует лица, личные местоимения употребляются всегда, если лицо не определено контекстом. ЯАМ сохранил алеутские (квази)рефлексивные маркеры для 3 лица («возвратные местоимения»), ср. местоимение тин в примере: айагаа тин ах'сачал “его жена заболела”. Объектные местоимения АЯ для 1 и 2 л., которые в АЯ также употребляются как рефлексивные, сохранились и  в ЯАМ. В 3 л. они могут факультативно замещаться русскими возвратными местоимениями: маамкан' укук'ун'и себя ак'ачаали “к матери-моей зрение вернулось”.

В позиции косвенного дополнения употребляются как алеутские, так и русские по происхождению формы местоимений, ср. н'ун “мне” и “ему” в примерах: проволоках' н'ун к'ан'иий “проволоку мне согни”; я ему ещо ибйаал “я ему еще положил [еды]”.

В ЯАМ могут факультативно использоваться русские притяжательные местоимения, которые дублируют значение притяжательных показателей: иглун' у меня 'агал ман гоодах' “внук-мой у меня вырос в этом году”; у него кабии ангийгааит “у него голова-его умная”.

Глагол. В глаголе представлены обязательные (грамматические) категории лица-числа и времени-наклонения, которые передаются русскими по происхождению морфологическими  показателями. В наст. вр. обе категории выражены синкретически (см. Таблицу 1). Прош. вр. маркируется показателем -л; в прош. вр. мн.ч. имеет специальный маркер -и. Лицо в прош. вр. факультативно передается личными местоимениями я, ты, он и т.д., которые или занимают позицию подлежащего, или энклитически присоединяются к финитному глаголу. Грамматического рода в ЯАМ нет, однако русский по происхождению показатель ж.р. -а может факультативно использоваться в глаголе (только если говорит женщина). Примеры: аамгих' йуу-ит “кровь течет” (наст.вр.); укинах' к'ичигаа-ит “нож – острый” (наст.вр.); к'игнах' уг'аа-л “костер погас” (прош.вр.); яhусуг'лии-л-(а) “я чихнула” ; чиг'анам ила мы ибаг'аа-л-и “В речке мы рыбу-удили” (прош.вр.).

Таблица 1. Личные показатели глагола

Настоящее время

Прошедшее время

Ед.ч.

Мн.ч.

Ед.ч.

Мн.ч.

1 л.

-йу

-им

-л/ -ла

-л-и

2 л.

-иш

-ити

-л/ -ла

-л-и

3 л.

-ит

-йут

-л/ -ла

-л-и

Буд. вр. в ЯАМ, как и во всех д-тах АЯ, выражено аналитическим сочетанием, возникшим на базе соответствующего русского: вспомогательный глагол буд- (бу-), оформленный личными показателями + инфинитив (-ть) основного глагола: сунах' буд-им hусии-ть “[мы] пароход будем нагружать”; ты бу-ш тин уг'ачаа-ть “ты порежешься”.

В глаголе ЯАМ нет противопоставления по виду, подобного русскому. Однако глагол имеет аспектуальные характеристики, которые совпадают с соответствующими характеристиками глагола в АЯ. Все глагольные основы делятся на предельные и непредельные (как и в АЯ, диагностической является форма результатива, которая образуется только от предельных основ).

Вся словообразовательная морфология глагола (как от именных, так и от глагольных основ) унаследована из АЯ. Репертуар морфем несколько редуцирован по сравнению с АЯ. ЯАМ «сохранил» в неприкосновенности как синтаксически релевантные морфемы, так и словообразовательные морфемы, не затрагивающие синтаксическую структуру предложения. Примеры: мешооких' таху-г'ии-й-ит “мешок завязан” (-г'и- – пассив); я собаках' к'а-х'чии-йу “я собаку кормлю” (-х'чи- – пермиссивный каузатив); боочких' чугух' чха-асаа-ит "бочка песка полна" (-Дса- -транзитиватор); иглун' ни тута-к'аг'ии-й-ит  “внук-мой не слушается” (-к'аг'и- – детранзитиватор); я раньше быстро аба-заа-л-а “я раньше быстро работала” (-за- ­­- узитатив) и др.

Отрицание в финитном глаголе маркируется русской по происхождению частицей ни, которая находится в препозиции к глаголу и фактически является префиксом (в АЯ префиксов нет): ихний тааткан'и мачах ни ак'атаа-л “их отец-их ничего не знал”. В зависимых глагольных формах алеутского происхождения, а также в «метеорологических» глаголах употребляется унаследованный из АЯ показатель  отрицания -г'ула-: саалу-г'ула-х' “стоит ненастная погода»”. Алеутский по происхождению показатель отрицания употребляется также в именах: ах'са-чхиза-г'ула-х' “не-хорошая болезнь”, букв. “болезнь-хорошая-NEG-ABS.SG.”.

Императивный показатель 2 л. ед.ч. -й можно интерпретировать как имеющий «двойную этимологию» – для АЯ и русского они совпадают. В формах мн.ч. за показателем императива следует русский по происхождению показатель мн.ч. -ти: ни игатуу-й “не бойся”; ни имах'чии-й-ти “не кричите”.

ЯАМ унаследовал из русского языка некоторые модальные глаголы и предикативное отрицание: я ни мог тин саг'аниить “я не мог заснуть”; мне надо амун чхууг'аать “мне надо белье стирать”; браaтам луйаг'ии тин айагаг'лиил а кин'ууг'их' еще нету “старший брат женился, а младший еще нет”.

Числительные. В ЯАМ количественные числительные первого десятка алеутского и русского происхождения конкурируют друг с другом. Все остальные количественные числительные – русского происхождения. Все порядковые числительные совпадают с соответствующими русскими.

Вопросительные местоимения. Большинство вопросительных слов попало в ЯАМ из АЯ. В текстах встречаются также русские по происхождению вопросительные слова. Вопросительные слова с одинаковым значением находятся в отношении свободного варьирования.

Указательные местоимения. В абсолютном большинстве случаев предпочтение отдается  алеутским по происхождению указательным местоимениям, при этом сохранилась строго упорядоченная система пространственной ориентации (см. с. 14-15 выше).

Послелоги. Послелоги ЯАМ – из АЯ. Послеложная конструкция выглядит так же, как во всех д-тах АЯ: послелоги следуют за именем в отн. п.

Наречия. Все наречия – из русского языка: вчера, сегодня, даже, потом, очень, немножко и т.д. (в АЯ нет наречий). Некоторые обстоятельственные значения выражаются словами, которые, как и в АЯ, являются зависимыми глагольными формами, ср. примеры в конъюнктиве (действие, одновременное с другим): ахтихталака “все время”, “безостановочно”; игатал “быстро”.

Союзы. Все союзы – русские по происхождению (в АЯ нет союзов, за исключением ама “и” – только для связи двух имен).

Частицы. Все частицы – из русского языка: же, ведь, ну-ка и др.).

Междометия. В имеющихся материалах все междометия – из русского языка.

Раздел 4 Синтаксис содержит описание основных принципов синтаксического устройства ЯАМ. В ЯАМ, в отличие от АЯ, свободный порядок слов. Однако если место прямого дополнения занимает местоимение, порядок слов, как и в АЯ, – SOV. Довольно неожиданным кажется то, что ЯАМ унаследовал от АЯ основополагающий принцип алеутского синтаксиса, в соответствии с которым в 3 лице топик контролирует оформление конечного  глагола-сказуемого . В ЯАМ этот механизм, правда, используется факультативно. Пример: чветки-нин' hула-л-а “цветы-мои расцвели”. Здесь вместо ожидаемого «русского» показателя глагола -л-и употреблен показатель прош.вр. -л- в сочетании с факультативным показателем ж.р. -а (фраза произнесена женщиной). Однако фраза чветки-нин hула-л-и “цветы-мои расцвели”, построенная по русской согласовательной модели, с точки зрения информантов также является абсолютно правильной, что лишний раз свидетельствует о высокой степени вариативности в синтаксисе.

Сложные предложения строятся по русским моделям, ср. примеры: я вчера абaал пока ни к'ахчакчаaл “я вчера работал, пока не стемнело”; хоть ты и ан'унaаиш но ты дикаaиш “хоть ты и большой, но дурак”. При этом в ЯАМ употребительны и некоторые алеутские по происхождению зависимые формы, ср., например, условную форму на -гу-: убла-гу-ун пускай hайимис hуйаaит “как только (разг.: если) проснется, пусть зайдет к нам”. Необходимо отметить, что вариативность, в очень высокой степени присущая ЯАМ, особенно ярко  проявляется в синтаксисе, ср. возможный вариант последнего примера: как буит ублaать, пускай hайимис hуйаaит – перевод тот же.

Анализ лексики ЯАМ, представленный в разделе 5 Характеристика лексического состава, лишний раз подтверждает его принципиальное отличие от большинства пиджинов и креольских языков и обоснованность его включения в особую группу смешанных языков. В целом большая часть лексики по происхождению алеутская, из аттуанского д-та, но с многочисленными метатезами (во всех известных пиджинах и креольских языках лексический состав происходит из языка, доминирующего в социальном плане, или, в случае одинакового социального статуса языков, из обоих языков-источников примерно в равном соотношении, как, например, в русско-норвежском пиджине). Значительная часть русских слов в ЯАМ совпадает со старыми заимствованиями из русского языка в алеутские д-ты. Это свидетельствует о том, что эти заимствования уже были в аттуанском д-те до того, как на его основе возник ЯАМ.

Во второй главе «Язык алеутов о. Медный и его значение для лингвистики» на основе анализа исторических фактов предпринята попытка реконструкции той социальной ситуации, в которой мог возникнуть новый язык, а также высказана гипотеза, позволяющая объяснить механизм образования ЯАМ и других подобных языков.

В разделе 1 История возникновения дается историческая канва событий, которые могли способствовать появлению ЯАМ. Социолингвистические условия возникновения медновского языка определялись складыванием новой (этнической) группы – так называемых креолов. Креолами (официальное название, использовавшееся в документах Российско-американской компании, полностью контролировавшей Аляску до момента ее продажи в 1867г.) назывались потомки от браков русских промышленников и алеуток. Креолы имели официально закрепленный социальный статус (имевший, что очень важно, и экономическое выражение в виде разного рода льгот и привилегий) и занимали промежуточное положение между русскими и алеутами. До появления медновского языка все они были двуязычными – владели алеутским и русским языками. Вероятно, новый язык мог возникнуть, стабилизироваться и закрепиться в качестве языка внутригруппового общения только благодаря тому, что он выступал как еще один, видимо, самый важный этнический маркер, отделяющий креолов от алеутов.

Раздел 2 Медновский язык среди других смешанных языков. В реферируемой работе  ЯАМ отнесен к классу смешанных языков. Под смешанными языками с относительно недавних пор (впервые как отдельный класс выделены в начале 1990-х годов в работах П.Баккера) понимаются языки с особыми структурными свойствами и сходной историей возникновения. Возможно, сам термин «смешанные языки» не очень удачен и может ввести в заблуждение. Следует особо подчеркнуть, что смешанными языками (в закрепившемся терминологическом значении) отнюдь не являются языки со значительным процентом заимствованной лексики, подвергшиеся сильной интерференции в области фонетики и синтаксиса (так, ни английский, ни идиш, ни африкаанс и т.п. к смешанным языкам не относятся). На основании анализа эмпирического материала, содержащегося в лингвистической литературе, а также на основании рассмотрения исторических фактов в реферируемой работе дается следующее определение смешанного языка. Смешанный язык – это язык, который образовался как результат негенетического развития двух языков, причем возник не в качестве языка-посредника, необходимого для обеспечения коммуникации, а как средство групповой самоидентификации для внутригруппового общения. Исходно все члены группы – билингвы, владеющие теми двумя языками, на базе которых возникает смешанный язык. Образовавшийся смешанный язык как бы составлен из различных частей языков-источников, при этом лексика взята из одного языка, а большая часть грамматических структур - из другого.

Кроме ЯАМ отмечено несколько языков с похожей структурой, возникших в сходных социолингвистических условиях в разных концах света. В Северной Америке это язык мичиф, возникший на базе языка кри и французского; название происходит от искаженного Metis – так называли детей от смешанных браков французских «промышленников» и индейских женщин. В Южной Америке это медиа ленгва, на котором говорит около тысячи человек в Центральном Эквадоре. Язык образовался из «переплетения» (англ. термин language intertwining) языка кечуа и испанского; возник в среде индейцев, завербованных строительной компанией для постройки железной дороги и покинувших родные места. Подобные языки обнаружены в восточной (маа, или мбугу) и южной Африке (бастерс, или гриквас), в юго-восточной Азии (кройо, или печу), в Центральной Америке («мужской язык» островных карибов), в других регионах . К этому же классу относят все пара-романи языки, а также языки некоторых «кочевых племен», такие как калахуайя или шелта. Все упомянутые языки, несмотря на сходную структуру, различаются в функциональном отношении и распадаются на две группы – стабильные и нестабильные смешанные языки. К стабильным смешанным языкам, являющимся родными для их носителей и постоянно используемым в определенном языковом коллективе без поколенческих и гендерных ограничений, относятся ЯАМ, мичиф, медиа ленгва и маа.

Хотя смешанные языки можно условно отнести к классу контактных языков (то есть возникших в ситуациях языковых контактов), смешанные языки не имеют ничего общего ни со случаями конвергенции (наподобие той, что происходит в языковых союзах), ни с пиджинами и креольскими языками. Смешанные языки отличаются от пиджинов буквально по всем пунктам. Пиджин создается методом проб и ошибок из «подручного материала» – языка-лексификатора (языков-лексификаторов), на базе некоторых  простейших грамматических правил и субстратных проявлений других (родных) языков. Главное отличие состоит в том, что появление смешанного языка отнюдь не обусловлено отсутствием общего средства коммуникации. Группа, которая в дальнейшем начинает пользоваться смешанным языком, исходно всегда двуязычна. Выбор между тремя возможностями – 1) язык A, 2) язык B, 3) одновременное использование языков A и B – не удовлетворяет группу и она находит еще одну возможность – 4) использовать в качестве родного (начиная со второго поколения говорящих) язык C, созданный из языка A и языка B. Как отмечалось выше, главная причина появления нового (смешанного) языка – конструирование собственной идентичности. Складывающаяся социальная группа в качестве одного из маркеров этничности использует вновь образовавшийся язык.

В разделе 3 Возможный механизм образования смешанных языков выдвигается гипотеза о путях возникновения ЯАМ и других смешанных языков. Среди авторов, писавших о ЯАМ, нет единодушия по поводу причин и механизмов образования ЯАМ. Внимательное изучение исторических и лингвистических фактов позволило выдвинуть в работе новую гипотезу – о сознательной роли носителей в формировании медновского  и других смешанных языков .

Считается, что языковые изменения всегда являются следствием внутренних процессов в самой языковой системе, независимо от того, подвергается конкретный язык влиянию другого или нет. Допускается, что в редких случаях такие изменения могут закрепиться в языке благодаря государственному языковому планированию, разумеется, при условии, что вносимые изменения отражают уже наметившуюся тенденцию или поддержаны языковым коллективом по экстралингвистическим причинам. Среди лингвистов сложилось убеждение, что языковые изменения не могут быть результатом сознательных усилий «простых носителей». Вероятно, в абсолютном большинстве случаев дело обстоит именно таким образом. Однако нельзя игнорировать и те, возможно, не слишком многочисленные случаи, которые свидетельствуют о творческом потенциале «простых носителей» языка и косвенным образом указывают  на недооценку их роли в языковых изменениях.

Не имея прямых доказательств, попытаемся найти косвенные аргументы в пользу того, что такие сознательные изменения в языке возможны. Творческие способности носителей, проявляющиеся в обращении с собственным языком, хорошо известны. Множество примеров языковой игры встречается в фольклоре, как взрослом, так и детском. Уже одно это доказывает, что «простые» носители обладают немалым творческим потенциалом для сознательных лингвистических изменений, так как языковая игра есть не что иное как сознательное воздействие на язык. Однако изменения, вносимые в язык в процессе языковой игры, остаются принадлежащими речи и не закрепляются в языковой системе. Возможно ли сознательное внесение изменений в язык? Для того чтобы такое сознательное воздействие на язык имело место, необходимо, чтобы «простой носитель» (по крайней мере, инициатор изменений), прежде всего, осознавал показатели грамматических категорий как отдельные смысловые элементы. Среди лингвистов широко распространено убеждение, что «грамматика не заимствуется» . Однако материал многих языков показывает, что такое осознание может иметь место.

Представляется, что необходимым условием для того, чтобы такое осознание произошло, является двуязычие (многоязычие). Очевидно, именно в двуязычных (многоязычных) языковых коллективах у носителей появляется возможность контрастивного, основанного на интуитивных выводах противопоставления двух различных языковых систем. Переключение кодов, в некоторых языковых коллективах осуществляемое поистине с виртуозностью, представляется еще одним доказательством в пользу «лингвистических» (пусть интуитивных) способностей носителей. Ср. примеры языковой игры, основанной на русско-якутском переключении кодов, представленные в сборнике народных песен :

Если Лена то?'но'?оно [замерзает],

Трудно будет харбыырга [плыть],

Если девушка не любит,

Трудно будет таптыырга [любить]

Эта частушка исполняется также и без переключения кодов:

Если Лена замерзает,

Трудно будет переплыть,

Если девушка не любит,

Трудно будет полюбить.

Ср. еще частушку из этого же сборника:

Симпатичный девушканы

Олус, олус [очень, очень] я люблю

Из-за этого, наверно,

Т??н? быhа [всю ночь] я не сплю.

Ср. также одну из частушек, записанную нами от носителей беринговского д-та АЯ:

Слуках’-тйаалих’ игах’танах’,

«Командорах’» hаниканах’,

Рули его ким^унах’,

Труба его hикун ах’.

Перевод: “Чайка-говорушка летает, // [катер] «Командор» на рейде, // Рули его кривые, // Труба его набок”.В последнем примере намеренными русскими вставками  являются рули его и труба его. По правилам алеутской грамматики русские заимствования должны быть оформлены алеутскими посессивными показателями: рули-н'ис; труба-а (подробно описано в главе 2 первой части работы).

В качестве иллюстрации сформулированного выше положения о возможностях «осмысления» грамматики еще раз укажем на заимствование в беринговский д-т морфологических показателей из русского языка (подробно описаны в соответствующих разделах главы 2 первой части): частицы сослагательного наклонения (см. с. 15 выше), формы 1 л. мн.ч. императива на -м (там же), частицы -та в неопределенных местоимениях (см. с. 16 выше). В алеутском фольклоре отмечено заимствование русского суффикса -ушк- (-юшк-) (жен-ушк-а, дяд-юшк-а): агитаад-уска-куза-н' соотв. русскому «милый мой дружочек» (агитаада- “друг”, -уска- < из русск. -уск- с тем же значением, -куза- “маленький”, -н' – посессивный показатель 1 л. ед.ч обладателя с ед.ч  обладаемого; в этом примере в именной словоформе два словообразовательных суффикса – заимствованный -уска- и «исконный» -куза-, которые дублируют друг друга, выражая одно и то же значение).

В диссертации приводятся примеры, иллюстрирующие чувствительность к языковым вопросам некоторых традиционных культур в Северной Америке, Африке, Новой Гвинее, других частях света. Собранные факты указывают на то, что осмысление грамматических показателей «простыми носителями» возможно. Это вполне согласуется с разработанной М. Силверстином «теорией осознаваемости» (англ. language awareness) носителями языковых элементов на категориальном уровне: «семантические элементы» (лексика и грамматика) значительно лучше осознаются носителями, чем все, что относится к прагматике, или, говоря иными словами, хуже всего осознаются те элементы, которые контекстно-зависимы, в то время как элементы, имеющие не зависящую от контекста референцию, осознаются как значимые вполне успешно.

Все приведенные в работе примеры указывают на возможность осмысления грамматических показателей носителями языка, однако о сознательном воздействии на язык в этих случаях говорить все-таки не приходится. Представляется, что примером сознательных языковых изменений может служить образование смешанных языков. Один из аргументов в пользу этого предположения – скорость, с которой возникают смешанные языки. По обычным историко-лингвистическим меркам, это происходит стремительно – буквально в течение жизни двух поколений. Несколько огрубляя ситуацию, можно сказать, что одно поколение «изобретает» язык (продолжая говорить на двух других, из которых один является родным), для следующего поколения  новый язык уже является родным и служит средством внутригруппового общения (второй и третий язык, т.е. «родители» смешанного языка, им тоже известны и используются для общения с другими группами; в дальнейшем один из языков-источников, как правило менее престижный, перестает употребляться). Однако главным аргументом в пользу того предположения, что конструирование языка происходит сознательно, является тот факт, что лингвистический механизм, который лежит в основе любого смешанного языка, широко распространен, продуктивен и может активно использоваться в различных ситуациях билингвизма.

В упомянутой выше работе П. Баккера приводится пример языка, которым пользуются американские миссионеры-мормоны, работающие в Японии. В примере ниже все японские слова и их перевод выделены жирным шрифтом (для удобства сопоставления оставлен перевод на английский язык): Heydode, haveyoubenkyo-edyourseiten-sforourshukaitodayyet? “Hey companion, have you studied your scriptures for our meeting today yet?” В этом языке вся грамматика из английского языка, большая часть лексики – из японского. Все миссионеры знают английский (родной) и японский языки. В повседневной жизни в Японии они используют японский. Общаясь со своими товарищами, говорят на Senkyoshigo, пример из которого приведен выше. Конечно, Senkyoshigo не является языком, поскольку он не родной ни для кого из пользующихся им и состав группы непостоянен. В отношении Senkyoshigo не приходится сомневаться в его искусственном происхождении. Однако важно то, что в его основе – тот же принцип, что и у всех смешанных языков. Можно допустить, что лингвистический механизм «переплетения» языков встречается чаще, чем это принято думать. В подтверждение этого в работе приводятся примеры из языка современных русских эмигрантов, азиатских эскимосов, американских алеутов, коми и др.

Каков предполагаемый сценарий конструирования смешанного языка? Прежде всего, его появление возможно только в двуязычном коллективе, характеризующемся высокой степенью владения обоими языками. Скорее всего, следует отвергнуть идею переключения кодов как исходного толчка к конструированию смешанного языка – в структурном отношении между ними трудно найти что-либо общее. Моделью создания смешанного языка, видимо, может служить использование механизма релексификации. Большое число заимствований и случаев смешения кодов в ситуации устойчивого билингвизма может естественным образом привести к мысли о возможности языковой игры, основанной на этом принципе. Игра заключается в том, чтобы смешивать коды там, где ситуация этого вовсе не требует. Иными словами, игра заключается в полной релексификации языка.  Вновь образовавшейся группе, которой важно закрепить свою этничность любыми возможными способами, такая находка может показаться подходящей. Если эта языковая игра получит одобрение самых авторитетных членов языкового коллектива и будет подхвачена ими, то из игры это может превратиться в престижный способ говорить. А престижные образцы речи, как известно, быстро перенимаются остальными членами языкового коллектива.

В разделе 4 Смешанные языки и компаративистика отмечается, что анализ материала перечисленных выше смешанных языков и попытки теоретического осмысления результатов этого анализа могут иметь важные следствия для сравнительно-исторического языкознания, поскольку позволяют по-новому взглянуть на отдельные бесписьменные (младописьменные) языки, которые с трудом укладываются в существующие схемы генетической классификации.

В разделе Выводы представлены результаты анализа ЯАМ.

В «Заключении» подводятся итоги всей работы. Не будет преувеличением сказать, что два небольших острова к востоку от побережья Камчатки – о. Беринга и о. Медный – занимают важное место на языковой карте России. Как удалось показать в диссертационном исследовании, люди, называющие себя российскими алеутами, говорят на двух разных языках – это подтверждает как научный анализ лингвистических фактов, так и оценка этих языков самими носителями. Оба языка – беринговский д-т и язык алеутов о.Медный – имеют уникальные в типологическом отношении черты, расширяющие представления современной лингвистики о языковом разнообразии. Для беринговского д-та характерен чрезвычайно редкий механизм анафорического согласования с топиком, пронизывающий весь синтаксис – от словосочетания до сложного предложения. В морфологическом отношении беринговский д-т представляет почти идеальный агглютинативный тип, с минимальными фономорфологическими изменениями на границах морфем. Такое морфологическое устройство обусловливает строение словоформы, которое можно назвать семантически мотивированным. Тесное взаимодействие с русским языком привело к появлению в беринговском д-те многочисленных заимствований, среди которых особое место занимает заимствование морфем, причем не только свободных, но и связанных. Медновский язык демонстрирует еще более впечатляющий результат взаимодействия одного из алеутских  д-тов, аттуанского, с русским языком. ЯАМ представляет собой один из немногих стабильных смешанных языков, при этом даже среди представителей этого класса он занимает особое место: граница смешения проходит по линии «имя» – «глагол», а лексический компонент является алеутским по происхождению. Очевидно, изменения в грамматических структурах «малых» языков под воздействием доминирующего языка могут становиться частью языковой системы только до определенного предела. Ситуация, сложившаяся в последние двадцать-тридцать лет заставляет говорить уже не о заимствованиях и изменениях в языковой системе, а о постепенном вытеснении обоих языков.

 

Список сокращений и условных обозначений, использованных в автореферате:

абс. п. – абсолютный падеж; АЯ – алеутский язык; буд. вр. – будущее время; букв. – буквально; дв.ч. – двойственное число; д-т – диалект; ед.ч. – единственное число; ИГ – именная группа; мн.ч. – множественное число; наст. вр. –  настоящее время; отн. п. – относительный падеж; ПЕ – предикативная единица; ППП – полипредикативное предложение; ЯАМ – язык алеутов о. Медный; A – агенс; ABS – абсолютный падеж; IMP – императив; INF – инфинитив; NONFUT – не-будущее время; P – пациенс; PL – множественное число; POSS – притяжательная форма; REL – относительный падеж; S – субъект; SG – единственное число.

Основные положения работы отражены в следующих публикациях.

Коллективные монографии:

1. Вахтин Н. Б., Головко Е. В., Швайтцер П. Русские старожилы Сибири: Социальные и символические аспекты самосознания. – М.: Новое издательство, 2004. – 292 с. (авторский вклад – 40%).

2. Вахтин Н. Б., Головко Е. В. Социолингвистика и социология языка. Учебное пособие. – СПб.: Гуманитарная академия и Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2004. – 335 с. (авторский вклад – 50%).

3. Головко Е. В., Вахтин Н. Б., Асиновский А. С. Язык командорских алеутов (диалект острова Беринга). – СПб.: Наука, 2009. – 356 с. (авторский вклад – 80%).

Словарь:

4. Головко Е. В. Алеутско-русский и русско-алеутский словарь. Около 4000 слов. Приложения: 1. Наиболее употребительные суффиксы алеутского языка; 2. Краткие сведения о глаголе; 3. Правила письма на алеутском языке, принятые на острове Атка. – СПб.: Просвещение, 1994. – 320 с.

Статьи, опубликованные в изданиях, рекомендованных ВАК:

5. Асиновский А. С., Вахтин Н. Б., Головко Е. В. Этнолингвистическое описание командорских алеутов // Вопросы языкознания. – 1983. – №6. – С. 108–116 (авторский вклад – 40%).

6. Асиновский А. С., Володин А. П., Головко Е. В. О соотношении экспонента морфемы и ее позиции в словоформе // Вопросы языкознания. – 1987. – №5. – С.40–46 (авторский вклад – 60%).

7. Головко Е. В. Рец на кн.: Ляпунова Р. Г. Алеуты: Очерки этнической истории. Л.: Наука, 1987. 229 с. // Советская этнография[c 1992 года Этнографическое обозрение]. – 1990. – №5. – С.158–160.

8. Головко Е. В.  Дискуссия о современном состоянии российской этнографии и антропологии // Антропологический форум. – 2005 (Специальный выпуск: VI Конгресс этнографов и антропологов). – С. 30–34.

9. Головко Е. В. «Русские разговоры»: перевод с английского [К выходу на русском языке книги Н. Рис «Русские разговоры». М.: Новое литературное обозрение, 2005. 365 с.] // Этнографическое обозрение. – 2006. – №5. – С. 58–61.

10. Головко Е. В. Пассив в алеутском языке // Acta Linguistica Petropolitana: Труды Института лингвистических исследований РАН / Отв. ред. Н. Н. Казанский. – Том III. Часть 3. – Санкт-Петербург: Наука, 2007. – С. 154–165.

11. Головко Е. В. Типологически редкие явления в алеутском синтаксисе // Acta Linguistica Petropolitana: Труды Института лингвистических исследований РАН / Отв. ред. Н. Н. Казанский. – Том III. Часть 3. – Санкт-Петербург: Наука, 2007. –  С. 245–270.

12. Головко Е. В. Рец. на кн.: Luehrmann S. Alutiiq Villages under Russian and U.S. Rule. Fairbanks: University of Alaska Fairbanks, 2008. 204 p. // Антропологический форум. – 2009. – №10. – С. 349–356.

Статьи, опубликованные в других изданиях:

13. Головко Е. В. Система времен в алеутском языке  // Лингвистические исследования 1982: Языковые единицы в синхронии и диахронии / Отв. ред. Н. Д. Андреев. – М.: Институт языкознания АН СССР, 1982. – С. 32–41.

14. Головко Е. В. Отыменные глаголы в алеутском языке  // Лингвистические исследования 1983: Синтаксический анализ предложения / Отв. ред. А. М. Мухин. – М.: Институт языкознания АН СССР, 1983.  –  С. 26–31.

15. Головко Е. В. Некоторые особенности морфологической структуры глагола в алеутском языке  // Лингвистические исследования 1983: Синтаксический анализ предложения / Отв. ред. А. М. Мухин. – М.: Институт языкознания АН СССР, 1983. – С. 32–35.

16. Головко Е. В. Морфологические способы выражения множественности действий в алеутском языке // Тезисы конференции аспирантов и молодых научных сотрудников. Т. 1. Ч. 2 / Под ред. А. Ю. Айхенвальд и др. – М.: Институт востоковедения АН СССР, 1985. – С. 175–176.

17. Головко Е. В. Отторжимая / неотторжимая принадлежность как скрытая категория // Тезисы конференции «Функциональное и типологическое направления в грамматике и их использование в преподавании теоретических дисциплин. Ч. 2 / Отв. ред. А. В. Бондарко. – Вологда: Вологодский гос. педагогический ин-т, 1986. – С. 35–36.

18. Головко Е. В. Порядок следования морфем в максимальной морфологической модели алеутского финитного глагола  // Палеоазиатские языки / Отв. ред. П. Я. Скорик. – Л.: Наука, 1986. – С. 174–179.

19. Головко Е. В. Морфологический каузатив в алеутском языке // Языки народов севера Сибири (сборник научных трудов) / Под ред. М. И. Черемисиной, Е. К. Скрибник, Л. А. Шаминой. – Новосибирск: Наука, 1986. – С. 120–128.

20. Головко Е. В. Способы выражения императивного значения (на материале алеутского языка) // Тезисы IV школы молодых востоковедов  / Под ред. С. В. Волкова и В. И. Подлесской. – М.: Институт востоковедения АН СССР, 1986. – С. 58–59.

21. Вахтин Н. Б., Головко Е. В. Соотношение языков эскимосско-алеутской семьи по лексико-статистическим данным // Лингвистические исследования: Социальное и системное на различных уровнях языка / Отв. ред. Н. Д. Андреев.  – М.: Институт языкознания АН СССР, 1986.  – С. 47–62 (авторский вклад – 25%).

22. Головко Е.В., Вахтин Н.Б., Асиновский А.С. Этнолингвистическая ситуация на о. Беринга // Рациональное природопользование на Командорских островах / Отв. ред. В. Е. Соколов. М.: Изд-во МГУ, 1987. – С. 166–173 (авторский вклад – 40%).

23. Вахтин Н. Б., Головко Е. В. Об одном неординарном следствии языковых контактов: язык алеутов о. Медный // Возникновение и функционирование контактных языков: Материалы рабочего совещания / Под ред. И. Ф. Вардуля и В. И. Беликова. – М.: Институт востоковедения АН СССР, 1987. – С. 27–30 (авторский вклад – 50%).

24. Вахтин Н. Б., Головко Е. В. К истории формирования языка о. Медный // Возникновение и функционирование контактных языков: Материалы рабочего совещания / Под ред. И. Ф. Вардуля и В. И. Беликова. М.: Институт востоковедения АН СССР, 1987. С. 30–33 (авторский вклад – 50%).

25. Golovko E.V., Vakhtin N.B. The convergence of contacting phonological systems // Proceedings of XI International Congress of Phonetic Sciences. – Tallinn, 1987. Vol.6. – P. 172–174 (авторский вклад – 80%).

26. Asinovskiy A.S., Golovko E.V. Rhythmic accent patterns in Aleut // Proceedings of XI International Congress of Phonetic Sciences. – Tallinn, 1987. Vol.1. – P. 174–176 (авторский вклад – 30%).

27. Vakhtin N. B., Golovko E. V. The relations in the Yupik Eskimo subgroup according to lexicostatistics // Etudes/Inuit/Studies (Universite Laval, Quebec). – 1987. – № 1. – P. 1–18 (авторский вклад – 25%).

28. Головко Е. В. Материалы для изучения медновского языка. 1 // Лингвистические исследования 1988: Проблематика взаимодействия языковых уровней / Отв. ред. Н.Д. Андреев. – М.: Институт языкознания АН СССР, 1988. – С.73–78.

29. Golovko E. V. Resultative and Passive in Aleut // Typology of Resultative Constructions / Ed. by V. P. Nedjalkov. – Amsterdam; Philadelphia: Benjamins, 1988. – P. 185–198.

30. Головко Е. В. Повелительные предложения в алеутском языке // Императив в разноструктурных языках. Тезисы докладов конференции «Функционально-типологическое направление в языкознании. Повелительность» / Под ред. В. С. Храковского. – Л.: ЛО Института языкознания АН СССР, 1988. – С. 49–50.

31. Головко Е. В. Коммуникативные отношения и система языковых уровней // Взаимодействие языковых единиц и категорий высказывания. Тезисы осенней школы-семинара (Арбавере, сентябрь 1989 г.) / Под ред. П.А. Эслона. – Таллинн: Таллиннский гос. педагогический ин-т, 1989. – С. 20–23.

32. Головко Е. В. Материалы для изучения медновского языка. 2 // Лингвистические исследования 1989: Структура языка и его эволюция / Отв. ред. Н. Д. Андреев. – М.: Институт языкознания АН СССР, 1989. – С.67–74.

33. Головко Е.В. Выражение множественности ситуаций в алеутском языке // Типология итеративных конструкций / Под ред. В. С. Храковского. – Л.: Наука, 1989. – С.54–63.

34. Головко Е. В. О возможностях коммуникативной организации смысла высказывания // Функциональный анализ языковых единиц / Отв. ред. А. В. Бондарко. – М.: Институт языкознания АН СССР, 1989. – С. 63–67.

35. Golovko E. V., Vakhtin N. B. Aleut in Contact: The CIA Enigma // Acta Linguistica Hafniensia. – 1990. – Vol. 22. – P. 97–126 (авторский вклад – 80%).

36. Вахтин Н. Б., Головко Е. В. Способы связи слов в алеутском языке // Языки народов Сибири: Грамматические исследования / Под ред. Е. И. Убрятовой и М. И. Черемисиной. – Новосибирск: Наука, 1991. – С. 214–220 (авторский вклад – 50%).

37. Головко Е. В. О способах образования новых морфем // Морфема и проблемы типологии / Под ред. И. Ф. Вардуля. – М.: Наука, 1991. – С. 394–400.

38. Головко Е. В. Формирование системы грамматических категорий в контактном языке // Категории грамматики в их системных связях (в теоретическом и лингводидактическом аспектах). Тезисы докладов конференции. – Вологда: Вологодский гос. педагогический ин-т, 1991. – С. 28–29.

39. Головко Е. В. Повелительные предложения в алеутском языке // Типология императивных конструкций / Под ред. В. С. Храковского. – СПб.: Наука, 1992. – С. 160–168.

40. Asinovskiy A. S., Golovko E. V. On the phonology of Bering Island Aleut // Funcion (Universidad de Guadalajara, Mexico). – 1992. – Vol. 11–12. – P. 319–340 (авторский вклад – 50%).

41. Golovko E. V. Native languages of Chukotka and Kamchatka: situation and perspectives // Siberian/ Questions/ Siberiennes. Siberie III: Les peuples du Kamchatka and Tchoukotka (C.N.R.S., Institut d'etudes slaves, Paris), 1993. – P. 159–169.

42. Golovko E. V. On non-causative effects of causativity in Aleut // Causativity and Transitivity / Ed. by B. Comrie and M. Polinsky. – Amsterdam/ Philadelphia: Benjamins, 1993. – P. 385–390.

43. Golovko E. V. Mednij Aleut or Copper Island Aleut: an Aleut-Russian mixed language // Mixed Languages: 15 Case Studies in Languages Intertwining / Ed. by P. Bakker and M. Mous. – Amsterdam: IFOTT, 1994. – P. 113–121.

44. Головко Е. В. Алеутско-русские языковые связи // Контактологический энциклопедический словарь-справочник. Вып.1: Северный регион. Языки народов Севера, Сибири и Дальнего Востока в контактах с русским языком / Под ред. В. М. Панькина. – М.: Аз, 1994. – С. 51–57.

45. Головко Е. В., Вахтин Н. Б. Язык алеутов о. Медный // Контактологический энциклопедический словарь-справочник. Вып.1: Северный регион. Языки народов Севера, Сибири и Дальнего Востока в контактах с русским языком / Под ред. В. М. Панькина. – М.: Аз, 1994. – С. 303–308 (авторский вклад – 75%).

46. Беликов В. И., Головко Е. В. Контактные языки на русской основе: Общие сведения // Контактологический энциклопедический словарь-справочник. Вып.1: Северный регион. Языки народов Севера, Сибири и Дальнего Востока в контактах с русским языком / Под ред. В. М. Панькина. – М.: Аз, 1994. – С. 279–286 (авторский вклад – 50%).

47. Головко Е.В. Алеутский язык  // Красная книга языков народов России: Энциклопедический словарь-справочник / Отв. ред. В. П. Нерознак. – М.: Академия, 1994. – С. 13–15.

48. Golovko E. V. A Case of Non-genetic Development in the Arctic Area: the Contribution of Aleut and Russian to the Formation of Copper Island Aleut // Language Contact in the Arctic: Northern Pidgins and Contact Languages / Ed. by E. H. Jahr and I. Broch. – Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1996. – P. 63–78.

49. Головко Е. В. Медновских алеутов язык // Языки мира: Палеоазиатские языки / Под ред. А. П. Володина. – М.: Индрик, 1996. – С.117–125.

50. Головко Е. В. Алеутский язык // Языки мира: Палеоазиатские языки  / Под ред. А. П. Володина. – М.: Индрик, 1996. – С. 101–116.

51. Golovko E. V. Iterative Constructions in Aleut // Typology of Iterative Constructions / Ed. by V. S. Xrakovskij (Lincom Studies in Theoretical Linguistics 04). – Muenchen; Newcastle: Lincom Europa, 1997. – P. 69–91.

52. Головко Е.В. Алеутский язык // Языки Российской Федерации и соседних государств: Энциклопедия. В трех томах. Т. 1: А–И / Отв. ред. В.А. Виноградов. – М.: Наука, 1997. – C. 71–79.

53. Golovko E. V. Aleut and the Aleuts in Contact with Other Languages and Peoples // Atlas of Language of Intercultural Communication in the Pacific, Asia, and the Americas / Ed. by S. A. Wurm, P. Muhlhausler, D. T. Tryon.  –Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1996. – P. 1095–1101.

54. Головко Е. В. Условные конструкции в алеутском языке // Типология условных конструкций / Под ред. В. С. Храковского. – СПб.: Наука, 1998. – С. 509–521.

55. Golovko E. V. Imperative in Aleut // Typology of Imperative Constructions/ Ed. by V. S. Khrakovskij (Lincom Studies in Theoretical Linguistics 09). – Muenchen: Lincom Europa, 2001. – P. 300–314.

56. Головко Е. В. Переключение кодов или новый код? // Труды факультета этнологии Европейского университета в Санкт-Петербурге. Вып.1 / Под ред. А. К. Байбурина. – СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2001. – С.298–316.

57. Головко Е. В. Языковые изменения и конструирование групповой идентичности [Мастер-класс] // Вестник молодых ученых.  – 2001. – Т. 4. Филологические науки. – № 1. – С. 3–10.

58. Головко Е. В. Алеутский язык // Языки народов России: Красная книга. Энциклопедический словарь-справочник [Исправленное и дополненное издание] / Под ред. В. П. Нерознака. – М.: Academia, 2002. – С. 23–28.

59. Golovko E. V. Conditional Constructions in Aleut // Typology of Conditional Constructions / Ed. by V. S. Xrakovskij (Lincom Studies in Theoretical Linguistics 25). – Muenchen:  Lincom Europa, 2005. – P. 596–611.

60. Golovko E. V. Language Contact and Group Identity: The Role of 'Folk' Linguistic Engineering // The Mixed Language Debate / Ed. by Y. Matras and P. Bakker. – Berlin; New York: Mouton de Gruyter), 2003. – P. 177–209.

61. Головко Е. В. Алеутский язык  // Большая российская энциклопедия / Отв. ред. С. Л. Кравец. – Т. 1. – М.: Изд-во «Большая российская энциклопедия», 2005. – С. 473.

62. Вахтин Н. Б., Головко Е. В. Исчезающие языки и задачи лингвистов-североведов  // Малые языки и традиции: существование на грани. Выпуск 1: Лингвистические проблемы сохранения и документации малых языков. Посвящается 75-летию академика Вячеслава Всеволодовича Иванова / Под ред. А. Е. Кибрика. – М.: Новое издательство, 2005. – С. 40–52 (авторский вклад – 20%).

63. Вахтин Н. Б., Головко Е. В.  "Разве мы виноваты, что так пишемся?": Смешанные этнические общности северо-востока Сибири в официальных классификациях // Studia Ethnologica: Труды факультета этнологии. – Санкт-Петербург: Изд-во Европейского университета, 2004. – С. 61–97 (авторский вклад – 50%).

64. Schweitzer P., Vakhtin N., Golovko E. The Difficulty of Being Oneself: Identity Politics of ”Old-Settler” Communities in Northeastern Siberia  // Rebuilding Identities: Pathways to Reform in Post-Soviet Siberia / Ed. by E. Kasten. – Berlin: Dietrich Reimer Verlag, 2005. – P. 135–152 (авторский вклад – 40%).

65. Golovko E. The Making of Identity, the Making of a Language: On Some Linguistic Consequences of the Russian Colonization in Siberia // Creating Outsiders: Endangered Languages, Migration and Marginalisation. Proceedings of the Ninth Foundation for Endangered Languages Conference / Ed. by N. Crawford and N. Ostler.  – Stellenbosch, South Africa, 18–20 November, 2005. – P. 31–36.

66. Вахтин Н. Б., Головко Е. В. “…Не в долгом времени совсем оставят язык свой…“: о неточности предсказаний языковой смерти (на примере алеутского языка) // Межэтнические взаимодействия и социокультурная адаптация народов севера России / Под ред. В. И. Молодина и В. А. Тишкова. – М.: Стратегия, 2006. – 187–212 (авторский вклад – 80%).

67. Головко Е. В. Исчезающие языки // Большая российская энциклопедия / Отв. ред. С. Л. Кравец. – Т. 12. – М.: Изд-во «Большая российская энциклопедия», 2008. С. 146–147.

68. Головко Е. В. Этнография речи как искусство // Natales grate numeras? Сборник статей к 60-летию Георгия Ахилловича Левинтона (Studia Ethnologica, вып. 6). – Санкт-Петербург: изд-во Европейского университета, 2008. – С. 199–205.

69. Головко Е.В. Влияние Российско-американской компании на этническую самоидентификацию коренного населения Америки // Лаврентий Алексеевич Загоскин и исследования Русской Америки. Экспедиции и путешествия российских исследователей в международном контексте: К 200-летию со дня рождения русского путешественника и общественного деятеля Л. А. Загоскина. Материалы Международной научно-практической конференции, г. Рязань, 22-23 мая 2006 г. / Отв. ред. Л. В. Чекурин. – Рязань: Управление культуры и массовых коммуникаций Рязанской области и Рязанский заочный институт (филиал) Московского государственного университета культуры и искусств, 2008. – С. 170–175.

Все русские по происхождению слова (кроме тех заимствованных слов, которые проникли во все диалекты АЯ на самом раннем этапе алеутско-русских контактов и подверглись полной фонетической адаптации) даются в традиционной орфографии: себя, а не сибя; его, а не иво; они, а не ани и т.д.

Это невозможно объяснить влиянием беринговского д-та: все примеры такого рода получены нами от носителей ЯАМ, не знающих беринговского.

Обзор смешанных языков см., например, в работе: Bakker P. A Language of Our Own: The Genesis of Michif, the Cree-French Language of Canadian Metis. N.Y.; Oxford: Oxford University Press, 1997.

Этот термин стал употребляться, чтобы отличить их от собственно цыганского, романи, использующего «исконную» грамматику.

Эта гипотеза неоднократно обсуждалась на конференциях и в литературе и нашла поддержку в целом ряде публикаций различных авторов: П. Баккера и М. Мауса, У. Крофта, К. Майерс-Скоттон, Я. Матраса и др.

Ср. менее ригористичную точку зрения, представленную, например,  в работах П. Майскена и С. Томасон,  допускающих «заимствование грамматики», однако не предполагающих, что изменения могут вноситься осознанно.

Чарина О.И. Фольклор русского населения Якутии: Русские песни Ленского тракта. Якутск: Якутский научный центр СО РАН, 1994. С. 63–64.

Все аткинские примеры, используемые в диссертации, почерпнуты из публикаций К. Бергсланда.

Если аббревиатура АЯ дается без конкретизации диалекта, это означает, что описываемое явление обнаруживается во  всех алеутских диалектах.

  Предварительный анализ глагольной морфологии был дан в кандидатской диссертации: Головко Е.В. Морфология глагола алеутского языка. Л., 1985.

См.: Вахтин Н.Б., Володин А.П. Эргативность и механизм глагольного согласования. (Опыт типологии) // Палеоазиатские языки / Под ред. П. Я. Скорика. Л.: Наука, 1986. С. 111–133.

Расхожее объяснение такой разветвленной системы дейктических средств сводится к тому, что алеутам (эскимосам и др.) необходимо было во время охоты координировать свои передвижения, сообщая об этом партнерам, и т.п.

Д обозначает обязательную долготу предшествующего гласного.

Тестелец Я. Г. Введение в общий синтаксис. М.: Изд-во РГГУ, 2001. С. 462.

На специфичность «анафорического согласования» в АЯ ранее обращали внимание К. Бергсланд, Дж. Лир, М. Фортескью, в самое последнее время – Дж. Сейдок, однако понятие «топик» в их интерпретациях не используется.

Заслуживает упоминания наблюдение, сделанное еще Г. А. Меновщиковым: носители ЯАМ отрицают какое-либо сходство своего языка с русским. Отметим попутно, что носители ЯАМ говорят по-русски с заметным акцентом.

Алеутскую основу ЯАМ составляет диалект о. Атту, ныне исчезнувший. В реферируемой работе это подтверждается прежде всего проведенным анализом звукового строя, на это указывают и некоторые морфологические показатели (напр., мн.ч. ). Аттуанский – один из хуже всего документированных диалектов АЯ, сведения о нем содержатся в неопубликованной грамматике В. И. Иохельсона и некоторых работах К. Бергсланда. Несмотря на то, что аттуанский диалект отличается от других диалектов, эти отличия не столь уж значительны. Поэтому при исследовании структуры ЯАМ результаты, полученные в части I реферируемой работы, служили отправной точкой.

 





© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.