WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Русский антинигилистический роман: генезис и жанровая специфика

Автореферат докторской диссертации по филологии

 

Северо-Восточный государственный университет

На правах рукописи

 

  СКЛЕЙНИС

Галина Альфредовна

 

РУССКИЙ АНТИНИГИЛИСТИЧЕСКИЙ РОМАН:

ГЕНЕЗИС И  ЖАНРОВАЯ СПЕЦИФИКА

 

Специальность 10.01.01 – Русская литература

Автореферат диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

Научный консультант – доктор филологических наук,

профессор Крупчанов Л. М.

Магадан

2009

Работа выполнена на кафедре литературы филологического факультета Северо-Восточного государственного университета

 

НАУЧНЫЙ КОНСУЛЬТАНТ—                         доктор филологических наук, профессор

Крупчанов Леонид Макарович

ОФИЦИАЛЬНЫЕ ОППОНЕНТЫ —              доктор филологических наук, профессор

Новикова Алла Анатольевна

доктор филологических наук, профессор

Старыгина Наталья Николаевна

доктор филологических наук, профессор

Шевцова Лариса Ивановна

ВЕДУЩАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ —                                   Институт мировой литературы им. М.Горького РАН

Защита состоится «   »       2010 г. в 12 часов на заседании диссертационного совета Д 212.154.02 при Московском педагогическом государственном университете по адресу: 119992, г. Москва, ул. Малая Пироговская, д. 1, ауд. 204.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Московского педагогического государственного университета по адресу: 119992, Москва, ул. Малая Пироговская, д. 1.

Автореферат разослан «___»         2010 г.

Ученый секретарь диссертационного совета                                                                Волкова Е.В.

I.                                 Общая характеристика работы

Степень изученности темы. Антинигилистическая проза - сфера литера­турного творчества, относительно недавно оказавшаяся в центре внимания ли­тературоведов. До середины 80-х годов XX столетия интерес к произведениям антинигилистической направленности был достаточно редким, а «неприятие консервативной идеологии корректировало эстетическую оценку произведе­ний» (Н. Н. Старыгина).

И на идеологическом этапе изучения антинигилистического романа были сделаны определенные наблюдения над его жанровыми особенностями, сюжетосложением, принципами типизации, но они носили эпизодический характер и не подкреплялись развернутой аргументацией.

В 90-е - начале 1900-х г. появились исследования, посвященные большим художникам, творчество которых так или иначе ориентировано на жанровые законы антинигилистической романистики, - прежде всего Н. С. Лескову и Ф. М. Достоевскому, а также А. Ф. Писемскому и И. А. Гончарову.

На этом этапе доминируют работы, посвященные нравственно — религи­озному потенциалу антинигилистической литературы: Н. Н. Старыгина иссле­дует роман Н. С. Лескова «На ножах» «в контексте философско-религиозного спора о природе человека»; для Т. А. Касаткиной Ф. М. Достоевский - худож­ник, который «видел „глубину" жизни, ее евангельскую „прокладку", вечное содержание мимолетных форм».

В диссертационных исследованиях последних лет, посвященных преиму­щественно беллетристическому пласту антинигилистической романистики, за­кладываются основы подхода, который можно назвать собственно жанровым, так как в них освещены, с разной степенью полноты, различные аспекты жан­ровой специфики антинигилистической прозы.

Актуальность данного диссертационного исследования обусловлена по­следовательным жанровым подходом к антинигилистической романистике, по­зволяющим определить место антинигилистического романа в литературном процессе, способствущим воссозданию целостной картины литературной эво­люции.

В современном литературоведении сохраняет научную актуальность и исследование различных аспектов проблемы жанра, что определяет теоретиче­скую значимость диссертации.

Объектами исследования являются: антинигилистические романы А. Ф. Писемского «Взбаламученное море», В. П. Клюшникова «Марево», Н.С.Лескова «Некуда»; дилогия В. В. Крестовского «Кровавый пуф»; «великое пятикнижие», «Записки из подполья» и «фантастический рассказ» «Сон смеш­ного человека» Ф. М. Достоевского.

Названные произведения, исследуемые монографически, вовлекаются в широкий историко-литературный контекст. Его составляют:

1) произведения XVIII века - эпохи «русского Ренессанса», с которой свя­заны истоки нигилистического миропонимания; 2) роман И. С. Тургенева «От­цы и дети», оказавший влияние на типологию и принципы типизации героев антинигилистической прозы; 3) произведения антинигилистической направленности разных жанров; 4) «нигилистические» романы Н. Г. Чернышевского «Что делать?» и «Пролог»; 5) романы, послужившие жанровым ориентиром (в том числе полемическим) для создателей антинигилистической прозы - «Война и мир» Л. Н. Толстого как исторический роман и национально-героическая эпопея; «История одного города» М. Е. Салтыкова-Щедрина как сатирическая этология и политический роман; 6) художественные произведения, явившиеся литературным ориентиром или объектом полемики для конкретного писателя.

К анализу привлекаются публицистические произведения Н. И. Надеждина, литературно-критические статьи В. Г. Белинского, материалы «Дневника писателя» Ф. М. Достоевского, герценовского «Колокола»; очерк «Он!!!» из щедринского цикла «Помпадуры и помпадурши»; анализируются «Записки о моей жизни» Н. И. Греча, «Литературные воспоминания» П. В. Анненкова и А. М. Скабичевского, мемуары П. А. Кропоткина; эпистолярное наследие Ф. М. Достоевского, В. В. Крестовского, И. С. Тургенева и др.

Предмет исследования – мировоззренческий и литературный генезис ан­тинигилистического романа, его жанровый облик, внутрижанровые эволюция и специфика.

Методология исследования

Диссертация носит по преимуществу историко-литературный характер, хотя содержит целый ряд теоретико-литературных выводов и обобщений, связанных с разными аспектами проблемы жанра.

Работа базируется на совокупности методологических подходов, выбор которых обусловлен как задачами исследования в целом, так и жанровыми осо­бенностями творчества конкретных писателей.

В основе диссертации - историко-генетический и сравнительно-типологический методы исследования.

Привлечение историко-культурного контекста обусловило необходимость использования (в рамках историко-культурного метода) дескриптивного  (описательного)  под­хода.

Ярко выраженной субъективностью антинигилистической романистики мотивировано обращение к элементам биографического метода.

При анализе «великого пятикнижия» Ф. М. Достоевского использованы элементы психоанализа.

Несоответствие авторских интенций и читательского восприятия обусло­вило обращение к элементам историко-функционалъного подхода.

Учитывая при выборе произведений и подходов к их анализу проблему интериоризации литературного произведения, мы использовали элементы тезаурусного подхода.

Методологической базой исследования послужили:

1)  работы, посвященные проблемам теории жанра и внутрижанровой типологии (М. М. Бахтин, Г. Д. Гачев, В. В. Кожинов, В. А. Недзвецкий, Г. Н.

Поспелов, Л. В. Чернец, А. Я. Эсалнек и др.);

2)  исследования, посвященные беллетристике как особому типу литера­турного творчества (Н. Л. Вершинина, И. А. Гурвич, В. А. Хализев);

3) работы по жанровой специфике антинигилистической романистики (А. И. Батюто, Ю. М. Проскурина, Ю. С. Сорокин, Н. Н. Старыгина, А. Г. Цейтлин и др.).

В диссертации учтен опыт историко-литературных исследований по творчеству Ф. М. Достоевского, В. В. Крестовского, А. Ф. Писемского, Н.С.Лескова, Н. Г. Чернышевского (В. Е. Ветловская, В. А. Викторович, Т. А. Касаткина, Л. М. Лотман, К. В. Мочульский, И. Паперно, Г. С. Померанц, П. Г. Пустовойт, Л. И. Сараскина, Н.Н. Старыгина, В.Ю.Троицкий, Г. Е. Тамарченко, Г. М. Фридлендер и др.).

При анализе творчества Ф. М. Достоевского были использованы труды психоаналитиков (учение 3. Фрейда о бессознательном, индивидуальная психо­логия А. Адлера), а также литературоведческие иследования, в которых доми­нирует психоаналитический (И. П. Смирнов, А. Труайя) либо семиотический подход.

Цель диссертации  – проследить генезис и исследовать жанровую приро­ду русского антинигилистического романа в контексте и с учетом эволюции русской романистики и беллетристики.

Цель конкретизируется в постановке следующих задач:

- уточнить значение слова и историю функционирования понятия «ниги­лизм» в русской публицистике первой половины XIX века;

-  показать (на конкретном анализе художественных текстов) просвети­тельские истоки нигилистического миропонимания;

- проследить литературный генезис антинигилистического романа;

- показать особую (специфическую) роль беллетристической сферы в ан­тинигилистической романистике разного эстетического уровня;

- охарактеризовать жанровые признаки антинигилистической романисти­ки через ее жанровые ориентации и жанровые составляющие:

а)  особенности соотношения романической, нравоописательной и нацио­нально-героической жанровых тенденций;

б) черты исторического, политического, авантюрного романа, своеобразие их сочетания и функционирования;

в) специфику сосуществования художественного и публицистического начал; формы авторского присутствия в тексте;

-  проиллюстрировать законы антинигилистической  романистики наибо­лее «чистыми» жанровыми образцами (на примере «Марева» В. П. Клюшникова);

-   выявить, как соотносятся персональные модели романного творчества А. Ф. Писемского, Н.С.Лескова, В. В. Крестовского, Ф. М. Достоевского с жан­ровыми канонами, на которые это творчество ориентировано;

- доказать, что даже явные жанровые ориентации на законы антинигили­стической прозы могут носить полемический характер, что способствует «кор­ректировке» этих законов и их разрушению изнутри.

В соответствии с поставленными задачами автором лично получены со­держащиеся в диссертации результаты: прослежен генезис антинигилисти­ческого романа; интерпретирована синкретическая жанровая природа антини­гилистической романистики; показана специфическая роль беллетристической сферы; рассмотрены, через призму законов антинигилистического романа, пер­сональные модели творчества В. В. Крестовского и Ф. М. Достоевского.

Научная новизна

В 1997 году была защищена докторская диссертация Н. Н. Старыгиной «Русский полемический роман 1860-1870-х годов: концепция человека, эволю­ция, поэтика», в которой антинигилистический роман рассматривается, наряду с нигилистическим, как одна из разновидностей русского полемического рома­на. В этом диссертационном исследовании ставится задача «понять антиниги­лизм как проявление христианской духовной традиции» [15, 2]. Ни разу при формулировке задач Н.Н.Старыгина не пользуется понятиями «жанр», «жанровая составляющая». Сквозной мотив и сквозная позиция работы – это противопоставление безбожия христианской духовной традиции. Во II и III частях диссертационного исследования антинигилистический роман рассматривается преимущественно на характерологическом уровне, а также на уровне мотивов и знаков-символов. При этом внимание уделяется прежде всего романам Н. С. Лескова («На ножах»), И.А.Гончарова («Обрыв»), И.С.Тургенева «Дым»).

Новизна наиболее существенных результатов, являющихся личным вкладом автора в изучение генезиса и жанровой специфики русского антини­гилистического романа, заключается:

1) В последовательном применении жанрового подхода. Не отрицая принципиальной важности решения вопроса о «специфике художественного воплощения антропологических представлений» [15, 1], мы аргументируем мысль о том, что для понимания жанровой сущности антинигилистической романистики не менее важно исследование ее пафоса, определяющего сосуществование противоположных жанровых тенденций (сатирическая этология, романическое становление, национальная героика); ее жанровых составляющих (особенности сочетания черт политического, исторического и авантюрного романов, своеобразие включения публицистического начала).

2). В последовательном использовании литературоведческих аналогий, что придает новаторский характер даже наиболее изученным произведениям антинигилистической прозы (Н.С.Лесков, А.Ф.Писемский).

3). В нашей диссертации избрана иная, по сравнению с предшественниками, генеральная линия исследования: мы стремимся показать не столько следование жанровым канонам, сколько роль персоналий, создающих индивидуальную модель мира, в изменении жанрового облика.

4). В диссертации дан, через призму жанровой специфики, целостный анализ дилогии В. В. Крестовского «Кровавый пуф», ни разу не становившейся объектом монографического исследования. В главе, посвященной «Кровавому пуфу», предложен достаточно нетрадиционный путь сопоставительного анализа исторической и художественно-публицистической реальности, позволяющий оценить меру авторской объективности: факт – преломление исторической реалии в нескольких документальных источниках, официозных и оппозиционных, – особенности интерпретации жизненного материала в романистике Крестовского.

5). Диссертация представляет собой первый в литературоведческой практике опыт исследования «великого пятикнижия» Ф. М. Достоевского в  целом, а не только «Бесов», как это было, например, у А.И.Батюто, Л.И. Сараскиной, И.П.Смирнова,в жанровом контексте антинигилистического романа. Нами предложена собственная типология послекаторжной романистики Ф. М. Достоевского, позволяющая не только дистанциировать «великое пятикнижие» от антинигилистической романистики, но и показать жанровое лицо каждого из великих романов.

6). Сделанные в диссертации наблюдения и выводы вносят определенный вклад в разработку проблем теории и особенно истории русской беллетристики, обогащают представление о таком явлении, находящемся на стыке художественного и научного осмысления мира, как художественная публицистика.

Некоторые разделы диссертации, не содержащие принципиальной научной новизны, выполняют «восполняющую» и уточняющую функции. Это касается, например, раздела, в котором исследуется и уточняется история функционирования слова «нигилизм» на русской почве; параграфов, посвященных конкретному текстуальному анализу литературных истоков и мировоззренческого генезиса нигилизма и антинигилизма.

Обоснованность научных положений и выводов, содержащихся в диссертации, обеспечена обращением к обширному художественному, мемуарно­му, публицистическому, историческому материалу, использованием совокуп­ности методологических подходов, адекватных объекту исследования и диссер­тационным задачам, учетом достижений крупнейших отечественных и зару­бежных специалистов по теории и истории литературы.

Практическая значимость

Материалы диссертации могут быть использованы в преподавании теоретико- и историко-литературных школьных и вузовских курсов, при чтении спецкурсов и при руководстве спецсеминарами по творчеству Ф. М. Достоев­ского, В. В. Крестовского, А. Ф. Писемского, М. Е. Салтыкова-Щедрина, Л. Н. Толстого, И. С. Тургенева. Исторический и историко-культурный материал, со­держащийся в III главе, может оказаться полезен при подготовке историко-литературного и реального комментариев к сочинениям В. В. Крестовского.

Положения, выносимые на защиту

-  В творчестве русских писателей-просветителей XVIII века, независимо от их идеологии и религиозных взглядов, проявляются черты нигилистического миропонимания, прежде всего религиозный скептицизм.

-   Н. И. Надеждин не только первым в России употребил слово «ниги­лизм», но и придал термину идеологическое значение, предвосхитив трактовку нигилизма как атеистического миропонимания, возникшую в 60-е годы XIX ве­ка.

- При анализе антинигилистического романа понятие «беллетристика» следует использовать и для «качественной» оценки литературы второго ряда, и для характеристики жанровых установок писателей-классиков,    сознательно «беллетризующих» свое творчество.

-   Антинигилистический роман - оригинальная жанровая модификация русского романа, для которой характерны:

а)  наличие противоположных жанровых тенденций (романической, нра­воописательной, национально-героической), связанных с неоднородностью па­фоса (отрицание сополагается утверждению);

б) нетрадиционное сочетание жанровых признаков;

в) особое соотношение художественного и публицистического начал.

-  Роль писателей антинигилистической направленности в обновлении жанра неодинакова и зависит в первую очередь от масштаба таланта. Неизбеж­но упрощая, можно утверждать, что роль персоналий сводится к схеме: вменять (А. Ф. Писемский) - следовать (В. П. Клюшников) - корректировать (В. В. Кре­стовский) - разрушать (Ф. М. Достоевский).

- В каждом из произведений «великого пятикнижия» Ф. М. Достоевского можно выявить жанровые признаки антинигилистического романа. Однако его романистика в целом   представляет собой отталкивание от жанровых законов антинигилистической прозы и способствует разрушению канонов жанра.

Апробация работы

Основные положения диссертации отражены в двух монографиях, двух учеб­ных пособиях по спецкурсу, программе спецкурса, в статьях и тезисах докла­дов. Общее количество публикаций - 67, по теме диссертации - 46 (44,5 п. л.).

Часть материалов диссертационного исследования введена в практику ву­зовского преподавания, руководство научными докладами студентов.

Основные положения и выводы диссертации обсуждались на заседаниях кафедры русской литературы МПГУ (г. Москва) в октябре 2005 и мае 2006 г., мае 2008 г. и октябре 2009 г., на международных, всероссийских, зональных, межвузовских кон­ференциях в Москве, Омске, Магадане, Уссурийске, Минске, Бресте.

Структура работы

Работа состоит из введения, четырех глав, заключения, списка литерату­ры, включающего в себя более 300 наименований, из них 22 на иностранных языках.

П. Основное содержание работы

Во введении прослежена история изучения антинигилистического романа; обоснованы актуальность, новизна, теоретическая и практическая значимость исследования; сформулированы цели, задачи диссертации, положения, выно­симые на защиту; даны сведения об апробации, описана структура.

Глава I, «Нигилизм как миропонимание. Генезис и жанровая природа русского антинигилистического романа».

В § 1, «История слова "нигилизм" в России. Понятие "нигилизма" в кон­тексте русской общественной жизни 60 - 70-х годов XIX века», комментиру­ются дефиниции, предлагаемые для обозначения особой разновидности русско­го романа 60 - 80-х годов XIX века (антинигилистический, полемический, про­блемный роман). Жанровое определение «полемический» явно шире понятия «антинигилистический» по своему значению. Определение «проблемный ро­ман» неудачно потому, что затрагивает прежде всего содержательный уровень произведения.

Термин "антинигилистический", напротив, очень конкретен и, включая указание на полемическое начало, передает направленность, называет объект полемики и указывает на ее характер, акцентируя преобладающий (хотя и не единственный) пафос отрицания.

В реферируемой работе уточняется история функционирования слова «нигилизм» в России. Превращение философского термина в общественно-политический связывают с появлением тургеневских «Отцов и детей». Мы на­шли катковскую статью «Старые боги и новые боги», опубликованную в № 2 «Русского вестника» за 1861 год, в которой слову «нигилизм» придается обще­ственно-политический смысл. Поскольку И. С. Тургенев передал редактору ру­копись романа только в августе, мы полагаем, что приоритет в употреблении слова «нигилист» все же принадлежит Каткову.

В диссертации сделано и уточнение, связанное с историей бытования по­нятия «нигилизм» на русской почве.

Как известно, впервые его употребил критик и историк Н. И. Надеждин в статье «Сонмище нигилистов (Сцена из литературного балагана)» (1829 год).

По мнению А. И. Алексеева, положившего начало исследованию истории слова советским литературоведением, Н. И. Надеждин употребил его как сино­ним «ничтожества». Позднейшие исследователи поддержали это мнение.

Объектом авторской иронии в надеждинской статье, как мы полагаем,  служат защитники определенного миропонимания. Они бунтуют против «закоренелых старове­ров», верящих в тайну бытия. Речь идет, таким образом, о литературном ниги­лизме в двух смыслах этого слова: об отрицании предшествующего культурно­го наследия; о культивировании поэзии романтизма, проникнутой (в представ­лении «сонмища нигилистов») духом отрицания, скептицизма и безверия. Ли­тературный нигилизм участников собрания имеет в своем основании религиоз­ный нигилизм, то есть атеизм, что в свою очередь накладывает отпечаток на оценку современной им русской поэзии. В размышлениях Чадского возникает имя А. С. Пушкина. «Сонмище» приветствует пушкинскую поэзию, но воспри­нимает ее как манифестацию философии гедонизма.

По словам М. П. Алексеева, слово «нигилист» употреблено в адрес Пуш­кина и его литературной группы. П. Тирген утверждает, что статья в «Вестнике Европы» была опубликована «в связи с резкими нападками на Пушкина и рус­ских байронистов», следовательно, в их защиту.

Чтобы прояснить авторскую позицию в «Сонмище нигилистов», мы об­ращаемся к статье Надеждина «Литературные опасения на будущий год», где его отношение к творчеству Байрона выражено достаточно определенно.

Автор «Литературных опасений» называет английского поэта «великим  – хотя и зловещим — светилом на небосклоне литературного мира». Он сетует на отсутствие в поэзии Байрона положительного элемента и считает, что «ориги­нальную печать его гения» составляло «мрачное человеконенавидение». Имя Пушкина в «Литературных опасениях» не упоминается, но скрытые и явные инвективы в его адрес разбросаны по всей статье. В финале «Сонмища нигили­стов» содержится упоминание о «Графе Нулине». Надоумко объявляет его по­рождением «литературного хаоса».

Позиции Н. И. Надеждина и Никодима Надоумко по вопросам литерату­ры совпадают: «экс-студент Никодим Надоумко» – псевдоним, под которым Надеждин пришел в литературу.

Таким образом, в конце двадцатых годов слово «нигилист» было упот­реблено Надеждиным для характеристики романтизма. Но, поскольку литера­турная жизнь общества неразрывно связана с духовной, понятию «нигилист» придавалось и идеологическое значение «скептик», «отрицатель».

И.П.Смирнов в своей монографии «Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней» говорит об истоках нигилизма, дает его опреде­ление, типологию и намечает эволюцию. Он выделяет два типа нигилизма - деонтологизирующий, т. е. «вынужденный выбирать между отрицанием чувст­венно воспринимаемого мира в пользу того, который только мыслится», и деидеализирующий, выбирающий между отрицанием мыслимого мира «в пользу непосредственно данной нам для наблюдения действительности». В нашей дис­сертации речь будет идти о деидеализирующем нигилизме.

Нам представляется, что суть эволюции этого типа нигилизма заключает­ся во все большей его политизации. И именно с появлением в 1862 г. романа И. С. Тургенева "Отцы и дети" понятие нигилизма получило более широкую и од­новременно конкретно-историческую трактовку: в русском общественном соз­нании закрепляется представление о нигилизме как особом типе миропонимания, характерном для радикально настроенной разночинной интеллигенции. Дух оппозиционности по отношению ко всему устоявшемуся, страстное жела­ние изменить жизнь к лучшему приводят представителей молодого поколения к отрицанию прежнего духовного опыта, культурного наследия, верований - к нигилизму, то есть «отрицательству», в буквальном смысле слова. Русский ни­гилист — шестидесятник — это атеист, материалист, скептик, часто утилитарист.

Представители русской религиозной философии писали о православных корнях отечественного нигилизма. В «Русской идее» Н. А. Бердяева читаем: «... Тут сказалась глубинная православная основа русской души: ... способ­ность к жертве и перенесение мученичества».

Нигилисты были нетерпимы ко злу, мечтали освободить человеческую личность. Но их отрицание основывалось на "довольно жалкой" (Н. Бердяев) философии, а борьба за освобождение человека оказалась чревата новым пора­бощением. В их суждениях проявились максимализм молодости, полемический запал, априорность представлений о жизни. Но очевидно и другое: вульгарно-материалистические идеи, притягательные своим радикализмом и доступные примитивностью, "вышли на улицу" и выродились уже в полную беспринцип­ность и свободу от нравственных норм.

Огромное  влияние,  которое  начала оказывать на молодое поколение идеология шестидесятников, побудило деятелей антинигилистического лагеря заняться анализом феномена нигилизма, корней и истоков этого явления.

В § 2, «Мировоззренческие истоки нигилистического миропонимания. Русское Просвещение и нигилизм», рассматривается генезис нигилизма. Его корни следует искать в том импульсе, которые дали преобразования Петра раз­витию русской общественной мысли. Следствием усвоения духа Ренессанса и идеологии Просвещения явилась жажда перемен, потребность реформировать жизнь. Человек, очарованный возможностями эпохи, стал абсолютизировать человеческий разум, что неизбежно вело к гордыне, богоравенству, богоборче­ству. В этом нас убеждают дальние последствия секуляризации русской куль­туры, деятели же послепетровской эпохи не считали себя богоборцами и раз­рушителями. Отрицая допетровскую культуру, они верили, что действуют во благо Отечества. Если это было заблуждение, то искреннее и трагическое.

Культуру XVIII века также отличает пафос гражданственности и дух оп­позиционности по отношению к сложившимся устоям жизни, а страстное же­лание разрушить эти устои приводит к отрицанию прежнего духовного опыта, верований, традиций – к нигилизму в прямом смысле слова. Это нигилизм мо­лодости самой культуры.

В реферируемой диссертации подробно анализируется сатира «На хуля­щих учения. К уму своему», принадлежащая перу одного из самых глубоких, тонких и мудрых представителей новой культуры А. Кантемиру.

Лирический герой выступил с обличением противников Петра с целью предостеречь от возврата к допетровским временам. Но Петровские реформы состоялись, процесс брожения в умах начался. Вольно или невольно Кантемир показал историческую необратимость свершившихся в России перемен. Имен­но этим можно объяснить возникающее при чтении сатиры парадоксальное впечатление от необратимости реформ, поставленных под угрозу.

Антиох Кантемир, первый светский писатель, не считавший себя атеи­стом, выступил с резкой критикой церкви, с обличением неправедных судей, людей, желающих жить по-старому. Он искренне верил, что с помощью разума можно перестроить русскую жизнь. Кантемир был не_революционером, а отрицателем (революционером в области мысли). Он один из тех, чья литера­турная деятельность положила начало русскому нигилизму.

XVIII век венчается творчеством Г. Р. Державина. Жизнелюбец Державин особенно остро и трагично ощущал неотвратимость жизненного финала. За три дня до смерти он написал проникнутую мрачной безысходностью «Реку вре­мен», где дана одна из наиболее привычных вариаций на тему смерти: размыш­ление о бренности жизни. Оказавшись перед лицом вечности, поэт решает про­блему в духе своего «безумного столетия»: умрет человек, забудутся его дела, «вечности жерлом пожрется» его наследие. Произведение стало если не об­разцом нигилистического понимания смерти, то плодом религиозных сомне­ний.

Нравственно-религиозный, социальный, политический скептицизм поэтов и писателей XVIII века - следствие усвоения духа Просвещения и секуляриза­ции всех сфер духовной жизни — получил свое продолжение во вто­рой половине века XIX, в нигилистическом миропонимании.

В § 3, «Проблема литературного генезиса антинигилизма. «Отцы и дети» И. С. Тургенева и антинигилистический роман», мотивируется мысль о связи антинигилистической романистики с поэзией А. С. Пушкина. К.В.Мочульский утверждал, что если пушкинский ум «был взволнован сомне­нием, сердце его всегда было открыто Богу»; к тому же в последние годы рели­гиозные мотивы «звучат все громче в его творчестве». Ф. М. Достоевский, тон­ко почувствовавший жертвенный христианский пафос пушкинского творчест­ва, убедительно продемонстрировал его в Пушкинской речи, интерпретируя образ Татьяны Лариной.

В то же время, несмотря на родство нравственного и гуманистического пафоса пушкинского творчества с миропониманием антинигилистической про­зы, пушкинские произведения не могут быть отнесены к антинигилистическим в специальном смысле.

Иначе связан с традициями антинигилистической прозы роман И. С. Тур­генева «Отцы и дети».

И. С. Тургенев пытается понять своего героя и воплотить личность ниги­листа со всеми ее сильными и слабыми сторонами.

Тургеневский герой показан как нигилист и радикал в области прежде всего интеллектуальной. На первый взгляд, побудительным мотивом к отрица­нию культурного наследия уходящей эпохи служит для Базарова здоровое же­лание преобразовать жизнь. Однако в романе есть эпизод, доказывающий, что призывы Базарова к разрушению не обусловлены исключительно заботой об оздоровлении Отечества.

В знаменитых словах героя о мужике («Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет») нигилистическое толкование смысла жизни и смерти выражено с откровенностью и выразительностью. Если нет вечной жиз­ни, если тайна смерти заключается только в гниении тела и унавоживании поч­вы, какое дело смертному до счастья грядущих поколений?

Сущность Базарова не сводится к откровенной циничности суждений и непомерным притязаниям. Это личность глубокая, сложная и изменяющаяся. Сама резкость его оценок обусловлена максимализмом молодости, априорно­стью представлений о жизни и внутренним дискомфортом, потому высказыва­ния героя не всегда иллюстрируют истинную сущность нигилиста.

Тоска Базарова - от потребности любить, потребности верить. Однако мотив потребности веры в романе не акцентирован. Мы предполагаем, что та­кая интерпретация личности Базарова не входила в художественные задачи И. С. Тургенева, так как сам художник испытывал искушение безверием.

После появления «Отцов и детей» представители антинигилистической прозы сделали тургеневский роман отправной точкой при разработке собствен­ной концепции образа нигилиста. И тем не менее в антинигилистической ро­манистике содержится не столько ориентация на тип Базарова, сколько поле­мика с тургеневской трактовкой образа нигилиста.

Причина этого - в цельности идеологической позиции большинства пред­ставителей антинигилистической прозы. Базаров - слишком неоднозначная и сложная личность, чтобы стать героем антинигилистического романа. Поэтому писатели-антинигилисты намеренно опошляли базаровский тип, пытаясь ли­шить трагического ореола личность тургеневского нигилиста.

§ 4 — «Роман как жанр. Жанровая «история», жанровая природа и жан­ровая сущность антинигилистической романистики. Виды художественной публицистики. Антинигилистическая романистика и беллетристика».

При характеристике жанровой сущности антинигилистической романи­стики мы опираемся на жанровую типологию, предложенную Г. Н. Поспело­вым и разработанную Л. В. Чернец, выделяющими четыре группы жанров: ми­фологическую, национально-историческую, этологическую, романическую.

Важнейшей особенностью антинигилистического романа мы считаем стремление примирить национально-историческое и романическое начала, обу­словленное целями и установками антинигилистической романистики.

Антинигилистический роман откликается на злободневные события рус­ской жизни. Кризисная эпоха начала 60-х годов XIX века представля­ется авторам антинигилистической прозы авантюрной, то есть наиболее «романной». Но в оценке текущих событий авторы антинигилистической прозы тяготеют к категоризму, пытаясь противопоставить хаосу жизни бесспорные нравственные истины. Чтобы понять истоки этой бесспорности, следует очер­тить круг идей, концептуально организующих антинигилистический роман.

Антинигилистический роман призывает к сохранению и защите («охране­нию») государственных устоев, противопоставляет республиканству - самодержавие, религиозному нигилизму — православие, радикализму — реформизм.

Для большинства создателей антинигилистической прозы одна из излюб­ленных мыслей заключается в том, что идеи нигилизма не только чужды русской почве, но и комичны в своей претензии на значительность. Таким подходом определяются ведущие принципы типизации: злая ирония, зоологические уподоб­ления, гротескное заострение негативных черт характера. При этом писатели обращаются к стилевым традициям этологической литературы. Однако в анти­нигилистическом романе используется принцип типизации, «необязательный» для сатирической этологии  – памфлетность, что сближает антинигилистиче­ский роман с публицистикой.

Русский антинигилистический роман создавался в период «смены глубинных исторических представлений», связанных с пересмотром ценностных ориентиров. В такие периоды «тексты, обслуживающие эстетическую функ­цию, стремятся как можно менее походить... на литературу» (Ю. М. Лотман). Для антинигилистических романистов одним из «заместителей» художествен­ного стало публицистическое.

Резкое адресное обличение, сатира «на лицо», пародирование конкретных черт той или иной личности проявляется чаще всего в скрытой, т. е. в художественной форме (Белоярцев в лесковском «Некуда», Верховенский в «Бесах» Ф. М. Достоевского). В этом случае часто происходит выход за пределы сатиры «на лицо», преодоление памфлетности. Иногда же авторы антинигилистической прозы создают образ своего оппонента чисто публицистическими средст­вами, с использованием сатирического (отрицательного) публицистического пафоса. При этом публицистичность антинигилистического романа может прояв­ляться и в использовании прямых оценочных авторских включений, заклю­чающих в себе пафос утверждения.

В большинстве антинигилистических романов отсутствует дистанция ме­жду изображаемыми событиями и временем их воссоздания. Однако для эпи­ческого отношения к действительности временная дистанция необязательна: «и "мое время" можно воспринимать как героическое эпическое время, с точки зрения его исторического значения, дистанциированно» (Бахтин).

В антинигилистическом романе двойственна сама суть восприятия (и -как следствие - изображения) современности. Альтернативу нигилистическому хаосу авторы находят в своем, а не в историческом времени: пафос утвержде­ния они связывают с апологией монархической государственности, правосла­вия, патриотизма. К тому же «их время», насыщенное важными политическими событиями, само является живой, свершающейся историей и дает возможность для проявления патриотизма, мужества, верности долгу.

Особенно явно столкновение эпопейного и романического начал проявля­ется в произведениях, посвященных Польскому восстанию 1863-1864 г. Без об­ращения к историческим событиям в Польше не обходится практически ни од­но произведение антинигилистической прозы 60-х годов. Трактовку историче­ских событий этого периода можно назвать «общим местом».

Создатели антинигилистической прозы поддержали и сюжетно воплотили официозную версию, согласно которой «лондонские агитаторы» и русские ра­дикалы стали орудием в руках польской шляхты и католического духовенства, стремившихся воспользоваться смутой в России, ослабить страну изнутри и до­биться национальной независимости Польши.

Антинигилистический роман выработал стереотип изображения лидеров вооруженного восстания: они жестоки, высокомерны, фанатично ненавидят Россию; часто показаны как романтизированные романные злодеи. Противопо­ложный полюс типизации в антинигилистическом романе - идеализация рус­ских солдат и лидеров охранительного лагеря.

Обязательный герой антинигилистического романа – жертва нигилисти­ческих интриг и собственных заблуждений.

Особое соотношение эпопейного и романического, ярко выраженная пуб­лицистичность, апеллирующая к гражданским чувствам читателя, позволяют поставить вопрос о наличии в антинигилистической романистике черт полити­ческого и исторического романов.

Политический роман характеризуется: 1. Изображением гражданской жизни общества; главным критерием человеческой состоятельности героев служит их гражданская позиция. 2. Введением в художественную ткань произ­ведения, в качестве действующих лиц, вершителей политических судеб. 3. Зло­бодневностью политического содержания, обращенного к современникам; при этом знаком злобы дня часто становятся публицистические включения.

Мы выделяем две типологические разновидности политического романа: 1) роман-этология сатирического типа, со всеобъемлющим пафосом отрицания («История одного города» М. Е. Салтыкова-Щедрина); 2) роман национально-исторического типа, с доминирующим пафосом утверждения.

Любой антинигилистический роман содержит в себе жанровые признаки политического романа второго типа потому, что главным импульсом для созда­ния антинигилистической романистики послужило желание авторов отклик­нуться на политическую ситуацию в пореформенной России.

В 60-е годы XIX века «движение истории стало слишком ощутимым» (Л. Е. Пинский). Восприятием современной жизни как живой, динамично свер­шающейся истории объясняются попытки писателей-антинигилистов придать повествованию исторический характер. Они обращаются к событиям, от кото­рых отделены дистанцией максимум в десятилетие, но наличие дистанции по­зволяет итожить то, что еще не успело стать историей.

Антинигилистический роман ориентирован на массового читателя. По­этому, полагает Н. Н. Старыгина, его следует рассматривать в ряду беллетри­стических произведений. В нашей работе предлагается различать дефиниции «белетристика» и «беллетризация». Если беллетристика –  понятие прежде всего качественное, то «беллетризация» — понятие жанровое, а точнее, связанное с учетом жанровых ожиданий читателя.

В 60-е годы XIX века тема нигилистического миропонимания становится особенно актуальной и вызывает интерес в широких читательских кругах. Ан­тинигилистическая литература второго ряда, учитывая этот интерес и разраба­тывая ставшую популярной проблематику, использует привычную развлека­тельную форму. Большая же литература, разрабатывая проблему нигилизма в ценностном аспекте, заботится об интериоризации серьезного содержания и намеренно «бсллетризует» его, прокладывая, с помощью увлекательного аван­тюрного сюжета, путь к широкому читателю.

Однако дело не только в том, что авантюрность - самый очевидный путь, которым реализуется установка на развлекательность. В работе указан ряд дру­гих взаимосвязанных причин тяги к авантюрности: представление писателей об авантюрном характере эпохи и о политическом авантюризме лидеров револю­ционного движения; природа писательской индивидуальности и литературные ориентации того или иного художника (Ф. М. Достоевский, В. В. Крестов­ский); характер жизненных впечатлений (А. Ф. Писемский).

В главе II, «Становление жанра антинигилистического романа», объ­ектами исследования являются «Взбаламученное море» А. Ф. Писемского, в котором «заданы» жанровые законы антинигилистической романистики, и «Марево» В. П. Клюшникова, «классическое» явление антинигилистической прозы.

Раздел I, «А. Ф. Писемский - «законодатель» жанра. «Взбаламученное море» как антинигилистический роман», состоит из 6 §.

В § 1, «Личность А. Ф. Писемского и творческая история романа», рас­смотрены как непосредственные жизненные впечатления писателя, нашедшие воплощение в романе, так и черты оригинальной натуры этого «чрезвычайно умного и вместе оригинального провинциала» (П. В. Анненков), во многом оп­ределившие интерпретацию им идей нигилизма.

В § 2, « Александр Бакланов, совмещение в его образе функций главного и сквозного героя», охарактеризованы черты "обыкновенного смертного из нашей так называемой образованной среды ".

Бакланов честолюбив и тщеславен, но ничего не умеет добиться в жизни; не лишен обаяния непосредственности и часто ведет себя как ребенок; не чужд искренних и благородных порывов, но в основании его поступков лежит жела­ние удовлетворить самолюбие и потребность самоутверждения; на протяжении всей взрослой жизни проигрывает чужие роли, считая их своей сущностью.

На правах главного героя Бакланов занимает важное место в системе ро­манных образов, характер его выписан с тщательностью и вниманием.

В то же время свойство рядиться в чужие убеждения, принимая их за свои, придает ему функции, сходные с функциями сквозного героя: перемеща­ясь во времени (от 40-х к 60-м годам) и в пространстве, он вовлекает в орбиту читательского внимания различных людей, отражая их взгляды и убеждения в своих суждениях. Одним из увлечений героя становится нигилизм.

А. Ф. Писемский - один из первых русских писателей, возведший генеа­логию нигилизма к 40-м годам. Бакланов, представитель студенческой молоде­жи 40-х, несет долю нравственной ответственности за ошибки своего поколе­ния. Он относится к той категории студентов, которые играли в романтиков, жили порывами и проглядели грозящую России опасность. Связующим же зве­ном с шестидесятниками служит в романе Проскриптский.

§3, «Личность П. Г. Чернышевского в художественном пространстве антинигилистической литературы. Проскриптский как пародия на Н. Г. Чер­нышевского».

Антинигилистическая литература целенаправленно занималась «демифо­логизацией» «властителя дум» радикальной молодежи. В работе анализируются «Школа гостеприимства» Д. В. Григоровича, «Зараженное семейство» Л. Н. Толстого, «Панургово стадо» В. В. Крестовского, в которых, с разной степенью превзятости, пародируется его личность.

Автор «Взбаламученного моря» не ограничивается памфлетным изобра­жением героя. В диссертации комментируются портретные характеристики и романные реалии, в которых угадываются личность и судьба Н. Г. Чернышев­ского. Емкую семантическую нагрузку несет фамилия, вызывающая ассоциа­цию с римскими проскрипциями. Не наделяя героя судьбой Чернышевского, Писемский мог заложить эту информацию в его фамилию.

В отличие от других авторов антинигилистической прозы, Писемский от­дает должное достоинствам Чернышевского (редкая образованность духовного вождя русских нигилистов, крайняя непритязательность).

Проскриптский  – человек недурной, честный, но трагически заблуждаю­щийся, потому что, по мнению Писемского, его суждения о жизни «кабинет­ные». Писатель отрицает серьезное влияние нигилистических идей на общест­венное сознание и даже не пытается вникнуть в их существо.

В § 4, «Катковская версия нигилизма и типология образов нигилистов в романе А. Ф. Писемского», ставится проблема соответствий авторской концеп­ции нигилизма официозной позиции, сформулированной в программных стать­ях М. Н. Каткова. Редактор «Русского вестника» назвал нигилизм «обществен­ной болезнью». Писемский стал первым из авторов антинигилистических ро­манов, кто поддержал эту версию.

Однако художественный мир романа сложнее, чем может показаться при «сличении» авторских деклараций с катковскими рецептами. Развитие идей ни­гилизма дано писателем на фоне ярких картин русской жизни, с господством откупа, юридическим бесправием и всеобъемлющей властью денег.

Давая типологию образов нигилистов в статье «О нашем нигилизме. По поводу романа Тургенева», М. Н. Катков не учитывал тонкой градации их по­буждений, доступной художнику слова. А. Ф. Писемский, создавая образы «но­вых людей», сумел не только ярко очертить фигуры нигилистов, но и придать миру нигилизма разнообразие и некоторую сложность.

Особенности создания образов рассмотрены в § 5, «Проблема "отцов и детей" в интерпретации Писемского. Своеобразие сатирической типизации».

А. Ф. Писемский включает образы всех нигилистов в контекст семейных отношений. При этом автор "Взбаламученного моря" практически лишает проблему «отцов и детей» идеологичности и трагизма, присущих тургеневскому роману; драма разрыва семейных связей "снята" авторской иронией.

Братья Галкины с первых слов заявляют о себе как "отрицатели", обличая пороки родителя и его гостей. Философское отношение Галкиных-гимназистов к «неблагообразию» «отцов» закономерно приводит их в ряды радикалов. «Краснее» Галкиных только Виктор Басардин, подонок, вор, шантажист, «не могший, кажется, слышать слово "деньги" без нервного раздражения».

Еще один остро сатирический образ нигилиста — Коля Петцолов, «или очень ограниченный человек, или просто сумасшедший».

Предваряя типологию образов нигилистов в последующих антинигили­стических романах, автор "Взбаламученного моря", выводит в своем произведении образы честных, но трагически заблуждающихся молодых людей (Елена Базелейн - «стриженая барышня» с развязными манерами, с набором представ­лений и суждений, принятых в среде нигилистов; Сабакеев — единственный ге­рой романа, которого с полным правом можно назвать мучеником и фанатиком идеи).                       

В § 6, «Место "Взбаламученного моря" в системе антинигилистических романов», подводятся итоги анализа романа, во многом определившего жанро­вые законы антинигилистической романистики.

А. Ф. Писемский возводит генеалогию нигилизма к демократическим идеям 40-х годов и утверждает его чуждость русской почве.

В романе дана ставшая впоследствии традиционной сюжетная схема ан­тинигилистического романа: в центре - герой, увлеченный ложными идеями или втянутый в общество нигилистов силой (обманом).

Писемский - единственный автор антинигилистического романа (не счи­тая Ф.М. Достоевского), не показавший главного идеолога нигилизма мошенни­ком. Его Проскриптский лишен трагизма, внутреннего разлада, но это не зло­дей, не авантюрист, а просто книжный человек.

А. Ф. Писемский не связывает непосредственно уголовную сюжетную линию с политической, вероятно, потому, что русская жизнь еще не давала ма­териала для подобного рода сопоставлений. Мотив «польской интриги», зани­мающий столь важное место в других романах, сведен автором «Взбаламучен­ного моря» к двум-трем оговоркам.

Финал романа оставляет ощущение исторической и литературной  «от­крытости»: он открыт навстречу потрясениям, ожидающим Россию, открыт на­встречу новым попыткам воплотить текущую жизнь эпохи в литературную форму романа.

Раздел II - «"Марево" В. П. Клюшникова как явление антинигили­стической прозы».

Сюжетную основу произведения составило вооруженное восстание в Польше 1863-1864 г., версия которого полностью совпадает с катковской.

Типичным является и то, что польская тема разработана Клюшниковым с явной ориентацией на авантюрность. В создании образа романтического злодея – поляка Вронского  – автор ориентируется на «Некуда» Н. С. Лескова (каноник Кракувка), но еще больше сгущает авантюрную атмосферу.

Авантюрное начало поддерживается особенностями разработки любов­ной темы. В романе В. П. Клюшникова темы польской смуты и любви соеди­няются: Бронский упорно добивается любви Инны Горобец — типичной для ан­тинигилистической прозы заблуждающейся героини, создававшейся под влия­нием лесковского «Некуда» (Лиза Бахарева). Ее образ представляется нам наи­более художественно сложным и убедительным в романе.

В сатирических традициях антинигилистического романа создан образ нигилиста Коли Горобца. В его образ включены базаровские мотивы, что также является «общим местом» для антинигилистической прозы. Есть в романе и ал­люзии на «Что делать?» Н. Г. Чернышевского.

Владимир Иванович Русанов - еще один герой, без которого немыслим классический тип антинигилистического романа. Это рупор авторских идей, «Дон Кихот консерватизма» (М.Е.Салтыков-Щедрин).

В романе В. П. Клюшникова «Марево» дана одна из самых субъективных, предвзятых и официозных трактовок русского революционного движения 60-х годов и, в частности, темы Польского восстания.

Глава III, «Жанровое своеобразие антинигилистической дилогии В. В. Крестовского "Кровавый пуф"».

Раздел I, «Дилогия В. В. Крестовского «Кровавый пуф»: творческая история, концепция, смысл названия», освещает те факты творческой исто­рии, которые связаны с жизненными впечатлениями, питавшими творчество писателя и влиявшими на формирование его убеждений.

В конце 50-х В. Крестовский был «ярым радикалом и атеистом». События начала 60-х (крестьянские и студенческие волнения 1861 года; майские пожары 1862, Польское восстание 1863-1864) сыграли решающую роль в мировоззрен­ческом повороте Крестовского. Окончательно повлияли на оформление его консервативных убеждений события в Польше, где оформился замысел дило­гии «Кровавый пуф» (1875 г.).

Слово «пуф» означает «надувательство», «нелепая выдумка». Русские ни­гилисты, утверждает Вс. Крестовский, стали жертвой мистификации, неволь­ным орудием в руках польской шляхты и представителей русской эмиграции во главе с А. И. Герценом. Революционное движение в интерпретации писателя - плод политических интриг, а русские радикалы - это «панургово стадо».

М. Н. Катков называет нигилизм «общественной болезнью». В размыш­лениях Вс. Крестовского тоже присутствует мотив общественной болезни, трактуемой как всеобщее опьянение, чад, угар. Истоки увлечения нигилистиче­скими идеями писатель видит в прошлом, имея в виду различные проявления деспотизма и самовластия Павла I, Александра I, Николая I. Альтернатива им — царствование Александра II — Освободителя, усилия которого, направленные на процветание России, не были поддержаны общественными силами, лишенными за годы «безвременья» инициативы.

Намечая выход из «угарного чада», Крестовский вводит в произведение традиционный для антинигилистического романа мотив «дела», но трактует его с учетом ближайшей исторической перспективы. Таким делом становится для героев романа участие в подавлении Польского восстания, составившее сюжет­ную основу второй книги дилогии — «Две силы».

В 1830 и 1863 годах русскому правительству приходилось отстаивать свои интересы па территории Польши. То, что происходило во время двух польских восстаний, расценивалось частью общества как борьба поляков за на­циональную независимость. Вс. Крестовский же представляет действия русской армии на территории Польши в героическом ореоле, давая эпическое освеще­ние политически и этически небесспорной ситуации.

Раздел IJ, «История России 60-х годов XIX века в интерпретации В. В. Крестовского», посвящен особенностям художественного преломления в ди­логии событий 60-х годов XIX века.

Демонстративно хроникальный характер «Кровавого пуфа» определил основной принцип анализа, положенный в основу раздела: сопоставление исто­рических документов и фактов, в том числе и прежде всего тех, на которые опирался В. В. Крестовский, с созданной им художественной реальностью.

§ 1 - «Крестьянские волнения 1861 года глазами В. В. Крестовского».

Сопоставив версию, принадлежащую В. В. Крестовскому, с различного рода свидетельствами, мы пришли к выводам, что интерпретация крестьянско­го движения, предложенная В. В. Крестовским, содержит в себе зерно истины, но отличается односторонностью. Писатель абсолютизировал кротость и бого­боязненность мужиков, акцентировал их верноподданнические настроения и затушевал бунтарские, хотя бездненское восстание вошло в историю как одно из самых масштабных и организованных.

Автор, знакомый с корреспонденциями «Колокола» и рапортом графа А. С. Апраксина, оспаривает в своем романе обе версии бездненских событий. Он разделяет мнение Герцена и его корреспондентов о несовершенстве «Положе­ния», критикует произвол помещиков и управляющих, но не возлагает вины за «великое недоразумение» на Государя. Отвергает Крестовский и мысль А. С. Апраксина о способности крестьян к бунту.

История крестьянского восстания становится для Крестовского началь­ным звеном в разработке главной темы дилогии — темы «польского мятежа».

§ 2 — Студенческое движение 1861 года в восприятии писателя.

При всей сдержанности тона очевидно, что симпатии В. В. Крестовского на стороне студентов. В первых главах романа писатель создал коллективный образ крестьянства — теперь создает образ студенчества, охваченного чувством негодования по поводу новых университетских правил. Автор признает спра­ведливость претензий студентов, но осуждает их за несдержанность.

Писатель стремится акцентировать не бунтарские настроения студентов, а их законопослушание.

Студенчество в романе представляет Хвалынцев. Автор симпатизирует герою, экспансивность которого объясняет «пылом юношеского увлечения». Но в более широком романном контексте Крестовский дистанцируется от него. Хвалынцев, самолюбивый, неопытный и доверчивый, дает польским эмиссарам увлечь себя ложными идеями. С участия в студенческих волнениях начинается история его трагических заблуждений. Реальная событийная канва использует­ся Крестовским, чтобы вплести в нее авантюрную линию; судьба главного ге­роя вписывается в политические события так, чтобы выдвинуть на первый план тему польской интриги.

В § 3, «Майские пожары 1862 года в интерпретации романиста», под­робно комментируются, в широком мемуарном и литературном контексте, «пожарные» главы «Панургова стада».

Вс. Крестовский демонстративно объективен в своих суждениях и выво­дах. Однако и подбор, и группировка, и освещение фактов небеспристрастны и содержат внутреннюю полемику как с герценовским «Колоколом», так и с ра­дикалами внутри страны.

Вс. Крестовский считает пожары поджогами, спровоцированными поль­скими эмиссарами, которые стремились усилить недовольство народа правительством, разжечь смуту в России. Писатель утверждает, что эта провокация потерпела полный крах, причина которого заключается в особенностях русско­го национального характера. Русский народ православен, законопослушен, слу­га царю. Пожар в Духов день выявил не столько темные инстинкты народа, сколько его способность сплотиться перед общей бедой. Неоднократно варьи­руется мысль о кровном единстве народа и Государя. Автор пытается отвести от русского студенчества упреки в поджогах.

Тема пожаров - пролог к теме Польского восстания. Сутью и тоном «по­жарных» глав интерпретация польской темы концептуально и эмоционально предопределена.

Раздел III, «Особенности изображения Польского восстания в романе «Две силы». Традиции русского исторического романа».

Во второй части дилогии авторские размышления становятся все более пространными, а комментарии публицистически пафосными; важным способом документирования повествования являются примечания, содержащие реальный комментарий.

§1, «Краткий экскурс в историю Польши. Царство Польское накануне и во время вооруженного восстания 1863-1864г.», - попытка уяснить непростую суть «польского вопроса» и увидеть истинную картину восстания. В § 2. 1, «Се­веро-Западный край накануне восстания глазами В. В. Крестовского. Специфи­ка сатирического нравоописания в романе «Две силы». Функции мотива путе­шествия», анализируются главы, посвященные путешествию Константина Хвалынцева по Северо-Западному краю.

Поскольку впечатления, полученные во время путешествия, становятся толчком к перерождению убеждений героя, мотив путешествия реализует свое метафорическое значение, с которым связана романическая функция становле­ния персонажа. Однако для В. В. Крестовского не менее важна и другая - этологическая — функция мотива путешествия, позволяющего автору вовлечь в сферу читательского внимания большое количество персонажей.

Мотив путешествия выступает как композиционный ход, позволяющий достичь эффекта повторяемости накапливаемых впечатлений.

Для развенчания польской шляхты используются: прием разрыва между сущностью и «кажимостью» явления; прием невольного саморазоблачения; характерное для сатирического бытописания зоологизированное изображение с элементами «оскотинивания» и карикатурного оглупления.

Чтобы дать герою возможность ближе познакомиться с истинными чувст­вами «хлопов» и намерениями панов, Вс. Крестовский дважды использует при­ем невольного подслушивания и подглядывания, характерный как для авантюр­ного повествования, так и для нравоописательных жанров.

Хвалынцев в «Двух силах» совмещает функции главного (романического) и сквозного (этологического) героя. Личность героя значима для автора не ме­нее, чем характер событий, сыгравших роль в изменении его мироотношения.

В § 2. 2, «Крестьянские волнения в России и крестьянский «бунт» в Лит­ве в изображении В. В. Крестовского: общее и отличное», мы приходим к сле­дующим результатам.

И в бездненских, и в литовских главах местная власть злоупотребляет своими полномочиями, в попытке крестьян отстоять свои права хочет видеть проявление бунтарского духа; и русские, и белорусские крестьяне законопос­лушны и преданны Государю.                                                                 

Различия в этих сценах объясняются не только тем, что действие в «Двух силах» переносится на территорию Царства Польского, но и дальнейшей «ох­ранительной» эволюцией Вс. Крестовского.

Сцена «бунта» белорусских крестьян отличается более циничной позици­ей польских панов и их служителей; большими забитостью, кротостью и по­слушанием крестьян, на фоне полнейшей безобидности которых подчеркнута абсурдность карательных действий посредника.

Образы белорусских крестьян даны в совершенно ином эмоциональном ключе, чем образ шляхты, - умиленно, сентиментально - проникновенно.

Несмотря на пристрастность и однобокость В. В. Крестовского, полити­ческая атмосфера на национальных окраинах накануне восстания воссоздана писателем достаточно объективно.

§ 3, «Личность и судьба литовского диктатора в интерпретации В. В. Крестовского: Кастусъ Калиновский и Василий Свитка».

В антинигилистической прозе сложилась определенная традиция изобра­жения идеологов польской смуты. В. В. Крестовский тоже создает (не без влия­ния лесковского «Некуда») нравственно непривлекательные образы ксендза Ладыслава Кунцевича, полковника Пшецыньского, ксендза Стикста. На фоне этих героев, созданных по жанровому стереотипу, выделяются фигуры Василия Свитки и поручика Бейгуша.             

Василий Свитка с самого начала окружен тайной и наделен обаянием. Умный; хитрый, но умеющий продемонстрировать простодушие; проницатель­ный; жесткий, но умеющий быть доброжелательным и добродушным. Он кова­рен, но не подл, высокомерен, но не спесив. Тонкая градация, ставящая его на особое место среди польских эмиссаров, сеющих смуту в России.

Автор лишь однажды выставляет Свитку в смешном свете  – когда пока­зывает неудачу его агитационной деятельности среди крестьянства. Человек, сумевший подчинить себе гимназиста, пасует перед народной мудростью.

С неожиданной стороны раскрывается герой в сцене трибунала. Он не просто сожалеет о Хвалынцеве, приговоренном к убийству кинжалом, а совер­шает неслыханную вещь: плачет и молит ксендза Стикста, чтобы тот спас Хвалынцева. Автор мотивирует опрометчивое поведение героя тем, что тот увлекся «человеческим порывом своего сердца». Нам кажется, что, поддавшись стрем­лению «смягчить» образ диктатора Литвы, Крестовский взял фальшивую ноту, допустил психологический просчет.

Сопоставляя позицию Василия Свитки и его жизненного прототипа, мы опирались, в частности, на материалы «Мужицкой правды». «Мужицкая прав­да» — агитационный материал, а не исповедь. Она не может в полной мере от­ражать истинных целей и притязаний диктатора Литвы. Тем не менее во многих суждениях Василия Свитки в романе «Две силы» узнается позиция Кастуся Калиновского. Свитка, например, говорит: «...наша святая задача — вместе с политической революцией произвести и социальную». Материалы «Мужицкой правды» подтверждают, что Калиновский именно так определял для себя «свя­тую задачу».

Сопоставляя работы историков с романной реальностью «Двух сил», мы убеждаемся, что правда Крестовского избирательна. Так, автор ни словом не обмолвился о любви и сострадании Свитки-Калиновского к белорусскому на­роду, хотя тому есть прямое историческое подтверждение - «Письма из-под ви­селицы», написанные в ожидании казни.

Василий Свитка несводим к собственным декларациям. Не случайно в «пророчески вдохновенных речах» героя Хвалынцеву, настроенному достаточ­но критически, многое кажется «в высшей степени симпатичным». Он интуи­тивно чувствует, что Свиткой руководит не только жажда славы, но и вера в величие дела освобождения.

Несмотря на пристрастность автора, проявившуюся как в отборе и осве­щении фактов биографии Свитки-Калиновского, так и в «фигурах умолчания», этот образ  – один из самых живых и привлекательных в романе.

§ 4, «"Варшавские" главы романа "Две силы": особенности изображения польской менталъности».

В «варшавских» главах романа сатирический пафос приглушается и усту­пает место романтизированной атмосфере трагической значительности.

В «Двух силах» есть целый ряд выразительных эпизодов, воссоздающих настроения в Варшаве накануне восстания. Мы полагаем, что они являются плодом непосредственных жизненных впечатлений писателя. В этих сценах воссоздан неповторимый национальный колорит.

Осуждая религиозный фанатизм и национализм поляков, писатель отдает должное силе, глубине и искренности их патриотических чувств.

О том, что В. В. Крестовский при создании «варшавских» глав менее все­го руководствовался антинигилистической тенденцией, свидетельствует дос­тигнутый им художественный результат. «Этнический» аргумент, успешно ис­пользованный Крестовским при описании быта и нравов Северо-Западного края, достигает в «варшавских» главах иного эффекта, вряд ли предполагавше­гося автором: если «литовские» главы убеждают читателя, что Северо-Западный край русский по духу, атмосфере, вероисповеданию, то Варшава в изображении писателя насквозь польская, и попытки с помощью грубой силы сделать ее русской могут привести лишь ко временному успеху.

§5, «Польское восстание 1863-1864 годов глазами Вс. Крестовского. Столкновение сатирического и эпико-героического начал. Документальность и документирование».

Польское восстание - идейная кульминация романа. Участие в нем пока­зано через столкновение двух противоположных жанровых тенденций - сати­рической и эпико-героической.

В сатирическом свете изображены представители шляхты. Убийственно-иронические сцены рисуют походную жизнь ополченцев, для которых участие в повстании является поводом пощеголять в красных панталонах и возможно­стью весело провести время в лесу за «чаем, картами и закуской».

Перед В. В. Крестовским стояла задача показать историческую правоту русской силы и нравственное превосходство православной веры. Поэтому сати­рическому пафосу во втором романе дилогии противостоит скорбно-величественный и умильно-просветленный.

Саркастические зарисовки участников банды соседствуют со скорбным и величественным описанием мученической смерти православного священника отца Сильвестра и майора Лубянского. Писатель создает монументальный, ве­личественный образ героя, придавая противостоянию русских полякам глубо­кий идеологический и нравственный смысл.

В. В. Крестовский отождествляет политику русского правительства в от­ношении к Польше с мнением всего русского народа. Мысль эта является со­ставной частью утверждения о глубинном единстве русского народа и царя, проявляющемся с особой силой в периоды совместных испытаний.

§ 6, «Памфлетность и идеализация — два полюса типизации в антиниги­листической и "нигилистической" романистике. Личность М. Н. Муравьева в "сибирском" романе Н. Г. Чернышевского "Пролог" и в романе В. В. Крестов­ского "Две силы"».

Для сопоставления с «Двумя силами» Вс. Крестовского мы выбрали ро­ман Н. Г. Чернышевского «Пролог»: произведения создавались примерно в од­но время; в качестве периферийного героя в них выводится Муравьев; для соз­дания образа использованы противоположные принципы типизации.

Чернышевский создал памфлетный образ Чаплина, в котором угадывают­ся черты личности М. II. Муравьева. Писатель подверг своего героя испытанию бытом и раскрыл его истинную сущность в отношении к женщине.

Ведущий принцип изображения героя – анимализация, последовательно выдержанный и доведенный до уродливо-гротескной формы.

Политические решения Чаплина поставлены в зависимость от плотских притязаний героя. Убедившись, что Нина Савелова не желает «быть его налож­ницею», Чаплин отказывается подписать составленный либералами доклад «об основаниях, на которых будут освобождены крестьяне».

Чернышевский увлекся обытовлением своего героя и, стремясь проде­монстрировать человеческую несостоятельность графа, практически не показал его в сфере политической деятельности. В этом мы видим одну из главных причин того, что образ Чаплина, прототипом которого послужил М. Н. Муравь­ев, получился предвзятым и однобоким.

В. В. Крестовский, давая интерпретацию личности М. Н. Муравьева, стремится достичь прямо противоположного эффекта. В «Двух силах» вилен-ский военный губернатор предстает перед читателем как реальное историче­ское лицо и показан через призму восприятия Константина Хвалынцева.

Настойчиво повторяются детали, создающие психологический портрет Муравьева. Создается монументальный образ человека, величественного в сво­ей «строгой простоте», наделенного «действительной и громадной нравствен­ной силой».

Крестовский, как и Толстой, хочет наделить своего героя нравственной привлекательностью, человеческой значительностью. Но если толстовский образ Кутузова в своем истинном величии органичен, естественен, то образ Му­равьева оставляет у читателя ощущение преднамеренности.

Мы полагаем, что и концепция дилогии в целом, и концепция личности М. Н. Муравьева полемически ориентированы на жанровый опыт «Войны и мира». Польскому восстанию придан статус события общенационального мас­штаба, а Муравьеву - статус эпопейного народного героя. Но для Толстого ключевым является понятие «народ», для Крестовского — «царь и народ». Куту­зов - проводник воли народа, Муравьев - ставленник императора.

Муравьев поставлен обстоятельствами в иные исторические условия. Отечественная война 1812 года далеко не равноценна в общественном сознании подавлению восстания в Польше, а Крестовский настойчиво и целенаправленно пытается сопоставить эти несопоставимые события.

В разделе IV, «Дилогия В. В. Крестовского "Кровавый пуф" в жанро­вом контексте антинигилистического романа. "Кровавый пуф" как поли­тический роман. Соотношение художественного и публицистического в дилогии. Особенности историзма», подводятся итоги анализу жанровой специфики произведения.

Любой антинигилистический роман содержит в себе жанровые признаки политического. В дилогии Вс. Крестовского они представлены наиболее выра-женно и последовательно. Произведение отличается объемом публицистически осмысляемого материала и степенью документирования, то есть не столько по­литической сутью, сколько своеобразием ее оформления.

Значительный объем и сквозной характер позволяют рассматривать пуб­лицистические включения у Вс. Крестовского в качестве особой жанровой со­ставляющей. «Кровавый пуф» - художественно-публицистическое произведе­ние, в котором совмещены два плана изображения.

Введя в произведение обширный документально-публицистический план повествования и назвав свою дилогию «хроникой», Вс. Крестовский выразил претензию не просто на историческую объективность, но на фактографическую точность.

Интерпретация русской истории через призму «польской интриги» позво­лила писателю не только отрицать бунтарские настроения крестьян и радикаль­ные устремления студентов, но и акцентировать мысль об органическом един­стве русского народа и Государя - Освободителя.

Есть в романе и претензия на высшую объективность - на уважительное изображение идеологических противников; есть картины, вступающие в проти­воречие с авторской тенденцией и воссоздающие искренность польского пат­риотического и религиозного чувства.

И тем не менее подчеркнутая документальность часто оказывается иллю­зорной. Писатель не искажает смысла исторических документов, но так компо­нует и «окрашивает» материал, так акцентирует одни аспекты и умалчивает о других, что документальность подменяется документированием, объективиро­ванность не всегда приводит к объективности, а трансформация исторической реальности оборачивается отказом от исторической правды.

Глава IV, «"Великое пятикнижие" Ф. М. Достоевского в жанровом контексте антинигилистического романа».

Анализ, предпринятый в разделе I, «Антинигилистический пафос "ве­ликого пятикнижия" в оценке литературной критики и публицистики XIX века», позволяет убедиться, что современники писателя, признавая или отри­цая сходство его героев с нигилистами 60-70-х годов, подчеркивали антиниги­листическую направленность всех пяти романов. При этом речь шла не только о концептуальном сходстве произведений Достоевского с антинигилистической прозой современников, но и об особенностях сатирической типизации, которые послужили одной из причин того, что русские радикалы отказались узнавать себя в героях Достоевского.

Раздел II, «Идеологический опыт Ф. М. Достоевского в контексте его послекаторжной романистики».

Обращение к личному идеологическому опыту Достоевского принципи­ально важно, поскольку критика идей нигилизма у писателя была мотивирована автобиографическими причинами в большей степени и несколько иначе, чем у других писателей - антинигилистов. Ни один из них не прошел через столь глу­бокое, трагическое перерождение собственных убеждений, ни один не пытался с такой страстью изжитъ их, воплотив в художественные образы.

Нигилистическое миропонимание послужило Достоевскому основным эмоциональным импульсом для полемики, главным «трамплином» для отталки­вания. Сложность заключалась в том, что она являлась автополемикой.

Автобиографическая природа идеологического опыта писателя наложила отпечаток на интерпретацию этого опыта, придала обличению пережитого и отвергнутого страстность не только отрицания, но и до конца не изжитого со­мнения. При этом Достоевский-художник таким образом смог типизировать свои заблуждения, что они предстали в перспективе, позволяющей увидеть их потенциальную опасность.

Раздел III, «Пути и формы полемики с идеями нигилизма в романном "пятикнижии" Достоевского».

§ 1, «Особенности преломления идеологического опыта в романах "Пре­ступление и наказание" и "Бесы"».

В работе аргументируется мысль об автобиографичности образа Раскольникова, которому автор не только приписал некоторые стороны своего каторжного опыта, но и наделил его собственными почвенническими прозрениями.

Смысл использования автобиографического материала при создании об­раза состоит в параллели между уголовным и политическим преступлением. Убийство, совершенное Раскольниковым, - метафора политического преступ­ления. Метафоризация является способом обобщения и оценки писателем не только собственного докаторжного опыта, но и политического радикализма 60-х годов.

Сближая и «пробуя» идеи, Достоевский выявляет их общую атеистиче­скую сущность, нравственную ущербность и социальную опасность. Особую страстность его художественному эксперименту придает то, что в идее героя-идеолога Достоевский «узнает» и осуждает собственные идейные заблуждения.

Ф. М. Достоевский - один из первых русских писателей, убравших «во­дораздел» между героями-нигилистами и другими участниками сюжетного действия. Он показал, что нигилистические идеи действительно «носятся в воз­духе», заражают, искушают возможностью вседозволенности.

Антинигилистическая тенденция не стала у Достоевского ни жанро-, ни стилеобразующим элементом. Пародийное снижение, разбросанные по тексту иронические инвективы в адрес русских радикалов лишь своеобразно «разре­жают» романную ткань. Сама идея сильной личности выступает как порожде­ние нигилистического миропонимания. Нигилист оказывается не сатирическим персонажем, а трагическим лицом.

В «Бесах» пародийное и памфлетное начало в ходе эволюции замысла вбирается в трагедийный пафос и преодолевается трагической мощью и значи­мостью происходящего. Это, наряду с «Преступлением и наказанием», - один из самых автобиографичных романов Ф. М. Достоевского.

«Нечаевское дело» поразило Достоевского и с особой остротой напомни­ло ему о собственных идейных заблуждениях 40-х годов. В «Дневнике писате­ля» он прямо расценивает «политический социализм» конца 60-х как законо­мерный результат «теоретического социализма своей юности». Уголовное пре­ступление, послужившее в «Преступлении и наказании» метафорой политиче­ского бунта, стало в реальной жизни его атрибутом.

Параллели между петрашевцами и нечаевцами нашли зримое художест­венное воплощение в «Бесах». Главным путем «изживания» собственного идеологического опыта стал в романе прием нарочитого анахронизма.

Одним из способов оценки идеологии нигилистов, как и в «Преступлении и наказании», становится «симбиоз идей». В шигалевской теории соединяются и доводятся до логического конца посредством абсурдизации мальтузианство, контианство, утопии Фурье - Петрашевского - Чернышевского. И вновь одной из составляющих этой зловещей и абсурдной теории оказывается собственный «изжитый» идеологический опыт писателя.

«Нечаевщина» стала для Достоевского пиком узнавания прежних заблуж­дений, заставила задуматься о нереализованных возможностях своей судьбы. Поэтому в «Бесах» настолько сильно беспощадное памфлетное начало, орга­нически и парадоксально сочетающееся с глубокими художественными обоб­щениями.

§ 2, «Тема смертной казни в художественном целом романов "Преступ­ление и наказание"\ "Идиот", "Братья Карамазовы".

Тема смертной казни и связанных с ней переживаний используется в «Преступлении и наказании» исключительно для передачи душевного состоя­ния главного героя, Раскольникова, в чем можно усмотреть дополнительное указание на автобиографический характер образа. С другой стороны, идеологи­ческий опыт автора вновь представлен здесь по-особому, опосредованно. Ведь речь идет, по сути дела, не о теме, а о мотиве. Мотив этот, выступающий па­раллелью к переживаниям главного героя, служит метафорой его внутреннего состояния. Если накануне преступления он использован как знак обреченности Раскольникова на убийство, ставшее духовным самоубийством, то после совершения преступления мотив оказывается связанным с другим, концептуаль­но значимым для писателя мотивом жажды жизни.

В «Идиоте» мотив смертной казни вырастает в самостоятельную тему.

Вкладывая рассказ о душевном состоянии приговоренного к смерти в уста князя Мышкина, Достоевский достигает двойного эффекта.

Во-первых, он дистанцируется от собственного эмоционального опыта; во-вторых, соединяет непосредственность впечатлений с их рациональным ос­мыслением. Для этого ему понадобился «конфидент» особого рода, человек, наделенный острой способностью к со-переживанию, умеющий ощутить чу­жую боль как свою собственную, взять ее на себя.

«Отождествление автора и персонажа» является пиком эмоционального «изживания» того потрясения, которое было испытано Достоевским у эшафота. А поскольку «эшафот явился решающим событием в духовной биографии пи­сателя» (С. В. Белов), то сцены смертной казни, введенные в роман «Идиот», стали и попыткой переосмысления идеологического опыта.

Эмоциональное изживание ощущений приговоренного к смерти отклик­нулось и в «Братьях Карамазовых». Представляется небезразличным то, что упоминание об ощущениях приговоренного к смерти как параллель к собст­венным переживаниям принадлежит Ивану Карамазову, в личности которого наиболее сложно и опосредованно преломился идеологический опыт самого писателя.

В § 3, «Проблема нигилизма и образы нигилистов в антинигилистической романистике и в романе "Идиот"», показаны особенности интерпретации ни­гилистического миропонимания во втором романе «пятикнижия».

Уже в «Преступлении и наказании» намечена мысль об опасности ниги­листических идей для духовного здоровья русского общества. В «Идиоте» она становится доминирующей. Нигилизм и «уголовщина» разведены в нем только формально. И публицистический контекст романа, и логика сюжетного дейст­вия свидетельствуют об уголовных потенциях нигилизма. Роман буквально пронизан отсылками к современной Достоевскому уголовной хронике. Нигилистические идеи мутируют, модифицируются, дают различные результаты, ока­зывают разнородное влияние на представителей разных сословий.

В антинигилистической беллетристике сатирический образ однозначен в своей негативности. В «Идиоте» же представление о членах компании Бурдовского (Келлере, самом Бурдовском) корректируется по ходу сюжетного дейст­вия. Кроме желания писателя быть объективным, неоднозначность в интерпре­тации сатирических образов объясняется, во-первых, антропологией Достоевского, одним из аспектов которой является убеждение в «широкости» человека, и, во-вторых, причиной, имеющей отношение к концепции «Идиота» - мотивом преображающего влияния князя на души окружающих людей.

В § 4, «Образы детей-нигилистов в романах Ф. М. Достоевского "Идиот" и "Братья Карамазовы"», на фоне традиции антинигилистического романа анализируются детские образы.

Образы «маленьких нигилистов», Коли Иволгина и Коли Красоткина, созданы Достоевским с любовью, симпатией и добрым юмором. В обоих случаях автор подчеркивает неиспорченность, непосредственность, чистоту своих героев, априорный и головной характер их нигилистических суждений. «Чужое слово» в устах юных нигилистов выполняет, как и у Клюшникова (Коля Горобец) разоблачающую «остранняющую» функцию. В то же время и речевая ха­рактеристика юных позитивистов, и их образы в целом разработаны более глу­боко и психологически тонко.

В то же время априорность его нигилистических суждений намеренно подчеркнута, заострена; их «остранняющая» функция особенно очевидна. В этом отношении автор «Братьев Карамазовых близок жанровой традиции анти­нигилистического романа.

Тема детства играет в романах огромную роль именно в связи с темой ду­ховного наставничества, миссионерства. В «Братьях Карамазовых» в большей степени заострены оба полюса этой темы: разлагающее влияние нигилистиче­ских идей на разум подростка и целительное воздействие наставника на душу формирующейся личности.

В § 5 - «Нигилистическое понимание смерти в художественном воспри­ятии Ф. М.Достоевского ("Идиот" - "Бесы" - "Подросток"). Мотив "будет ли все равно? ".

Герой-идеолог в антинигилистическом романе либо лишен драматизма и целен в своей самодовольной ограниченности, либо фанатически предан идее и целен в своем стремлении к разрушению. Во втором случае нигилист может предстать в трагическом ореоле, однако его душевная трагедия не имеет онто­логического смысла. Нигилисты же Достоевского наделены расколотым созна­нием и влекомы «последними» вопросами бытия, среди которых далеко не по­следнее место занимает вопрос о бессмертии души. Идейные самоубийцы Ф. М. Достоевского обычно выстраивают изощренную казуистику, мотивируя ре­шение покончить с собой. Однако задача писателя заключается не только в том, чтобы развенчать несостоятельность этой аргументации. В страстном отрица­нии героями Бога писатель прозревает потребность веры.

В ходе анализа мы аргументируем данное утверждение на примере сквоз­ного мотива «будет ли все равно?», рассматривая различные его вариации при создании образов сомневающихся атеистов в «Идиоте» (Ипполит Терентьев), «Бесах» (Ставрогин и Кириллов), «Подростке» (Крафт), «Сне смешного чело­века».

§ 6, «Проблема нигилизма и образы нигилистов в романе "Подросток"».

В романе содержится художественный отклик на деятельность «долгушинцев», выведенных под именем «дергачевцев». Из материалов следствия пи­сателю было известно, что «долгушинцы» призывали население к бунту. Одна­ко в романе об этой сфере деятельности нигилистов прямо ничего не сказано. В центре читательского внимания находятся только суждения «дергачевцев». Их мнения подчеркнуто космополитичны. Под пером Ф. М. Достоевского, одер­жимого мыслью об особой миссии русского народа, такая акцентировка, без сомнения, выполняет разоблачающую роль.

В ходе анализа мы обращаем внимание на фразу госпожи Дергачевой: «Надо жить по закону природы и правды», - и полагаем, что в контексте послекаторжного творчества Ф. М. Достоевского слова эти должны прочитываться как оценочная аллюзия на «человека природы и правды» Руссо. Подчеркивая «злобу дня», указывая на общество «долгушинцев» как прототип кружка «дергачевцев», фраза одновременно служит способом авторской оценки членов кружка, самодовольных и ограниченных рационалистов.

Аллюзии на Ж. Ж. Руссо ориентируют читателя и в вопросе об отноше­нии «дергачевцев» к религии: в черновых набросках к «Подростку», а затем и в окончательном тексте романа «женевские идеи» характеризуются (устами Версилова) как «добродетель без Христа».

Еще одна реалия, нашедшая отражение в романе «Подросток», - реплика одного из «дергачевцев»: «Quae medicamentae non sanant - ferrum sanat, quae ferrum non sanat - ignis sanat!». Во время петербургских пожаров эти слова устой­чиво связывались с действиями поджигателей, а в поджогах власти обвинили радикально настроенную молодежь, прежде всего студенческую. Вкладывая в уста героя слова Гиппократа, Достоевский, вероятно, хочет указать на связь теоретического и «политического» нигилизма.

Таким образом, с помощью аллюзий автор не только оценивает суждения нигилистов, но и выводит нас за пределы конкретного эпизода. Достоевский не убирает из текста указаний на радикализм воззрений «дергачевцев», на их кос­мополитическую и атеистическую сущность; он просто указывает на это иначе, чем авторы антинигилистических романов.

В «Подростке» Достоевский продолжает экспериментировать, «пробо­вать» и испытывать нигилистические идеи и их вариации.

«Ротшильдовская» идея Аркадия Долгорукого соотнесена с идеологией нигилистов не метафорически, как раскольниковская, а иным образом. Подрос­ток не является одним из нигилистов, но его идея находит почву в «неблагооб­разии» жизни. Его отношение к нигилистам строится по принципу притяжения-отталкивания. «Ротшильдовская» идея Подростка и идеи нигилистов-членов кружка, в равной мере порожденные атмосферой безбожия, разведены, но бро­сают друг на друга «отсвет», проясняя авторскую позицию.

§ 7, «Особенности воплощения нигилистического миропонимания в рома­не "Братья Карамазовы "».

В «Братьях Карамазовых» нигилистическая тема вновь приобретает ха­рактер изживания идеологического опыта. Однако ассоциации с собственным идейным прошлым здесь более сложны и труднодоказуемы, чем в «Преступле­нии и наказании» или «Бесах», хотя личный идеологический опыт сконцентри­рован в духовных исканиях одного героя - Ивана Карамазова: в «симбиозе идей», составляющем основу его миросозерцания, важную роль играет идеоло­гия русских нигилистов, которой в 40-е годы отдал дань автор.

Пафос «Братьев Карамазовых» - в развенчании гордыни Ивана, но автору не удается деэстетизировать идеолога «карамазовщины» в той мере, в которой он деэстетизировал Раскольникова. На наш взгляд, главная причина различий кроется в характере использования автобиографического материала. Богобор­ческий бунт Ивана потому и проникнут такой искушающей силой отрицания, что «замешан» на неизжитых религиозных сомнениях автора.

По характеру интерпретации уголовных сюжетов «Братья Карамазовы» наиболее близки «Идиоту». В обоих произведениях нигилизм и уголовщина формально разведены, но убийства совершаются в атмосфере вседозволенности и являются следствием безверия. В поле зрения героев романа «Братья Карама­зовы» находятся громкие уголовные дела. Криминальные факты из реальной жизни обсуждаются на страницах романа, создавая своеобразный аккомпане­мент сюжетному действию. Так публицистическая «злоба дня» вбирается в ху­дожественную ткань романа; реальное событие не становится фактом вымыш­ленного сюжета, как это часто происходит в антинигилистическом романе, а составляет сюжетный ассоциативный фон.

В «Братьях Карамазовых» натура Достоевского-полемиста проявилась в использовании адресных инвектив против современных писателю «прогресси­стов» и в ироническом освещении некоторых общественных тенденций. При­мером того и другого служит образ госпожи Хохлаковой. Монолог героини о роли в ее жизни «писателя Щедрина» - одна из самых резких, злых и остроум­ных адресных инвектив в творчестве Достоевского.

Разделе IV, «"Великое пятикнижие" Ф. М. Достоевского и жанр ан­тинигилистического романа».

В антинигилистической романистике «злоба дня» часто оставляет впечат­ление самоцельности; в памфлетном изображении нигилистов угадываются предубеждение, личная неприязнь автора или идеологический заказ.

В романистике Ф. М. Достоевского нигилистическая «злоба дня» вбирает­ся в нигилистическую атмосферу цинизма, преступности, вседозволенности, пронизывающую все сферы романной реальности.

Достоевский тоже пристрастен в оценках нигилистов и нигилизма. Идео­логический опыт писателя придает особую эмоциональность развенчанию того, что автор трактует как последствия собственных заблуждений. Но то же самое присутствие автобиографического начала позволяет писателю уйти от памфлетности, подняться над «злобой дня». Характер разработки антинигилисти­ческой проблематики становится при этом двойственным.

С одной стороны, периферийные герои-нигилисты часто создаются Дос­тоевским в жанровых традициях антинигилистического романа. С другой сто­роны, было бы неправомерно связывать антинигилистический пафос только с этими героями.

Пафос антинигилистической беллетристики неоднороден, но прозрачен и определенен. Нигилизм, чуждое русской ментальности явление, дискредитиру­ется, в частности, через быт и нравы, поэтому большое место в романах А. Ф. Писемского, В. П. Клюшникова, В. В. Крестовского занимает этологическое начало. Пафос «великого пятикнижия» почвеннический. На первый взгляд, он мало чем отличается от пафоса антинигилистического романа. Однако триада «православие - самодержавие - народность» понимается Достоевским иначе, чем писателями-беллетристами антинигилистического лагеря. Вяч. Иванов ут­верждал, что монархизм Достоевского был «славянофильский, утопический, оппозиционный современной ему форме самодержавия...».

Не   менее   утопичным   был   его   идеал   народности.   Образ   народа-«богоносца»   в «великом пятикнижии» в основном декларирован, а не вопло­щен (одно из немногих исключений - Макар Долгорукий в «Подростке»).

В антинигилистической беллетристике альтернативой хаосу и разладу чаще всего становится то, что мыслится не просто как должное, а как реально существующее. Исполнение же «почвеннической» миссии русского народа в романистике Ф. М. Достоевского предполагается в неопределенном будущем: «Народ встретит атеиста и поборет его». Реальность романного мира Досто­евского - хаос и разлад.

Публицистическое начало в «пятикнижии» чаще всего энергетически за­ряжает страстные монологи героев-идеологов. Существование этого типа не­возможно в художественной реальности антинигилистического романа в том статусе, который приобретает носитель идеи у Ф. М. Достоевского.

Главный герой-идеолог у Ф. М. Достоевского — фигура трагическая, мас­штабная, величественная в самых своих заблуждениях. Он живет «высшими» интересами, а потому столь незначительное место, сравнительно с произведе­ниями антинигилистической направленности, занимает в романах Достоевского этологическое начало. Дело в том, как относятся к бытовой повседневности са­ми герои. Раскольников, например, всегда выше быта, поскольку равнодушен к нему.

Фигура главного героя-идеолога у Достоевского узнаваема и своей «русскостью», и своей социально-исторической конкретностью. Однако в большин­стве случаев читателя не оставляет ощущение, что герой Достоевского, мучи­мый «мировыми» проблемами, возвышается над эпохой. Один из источников этого ощущения раскрыл Г. М. Фридлендер, писавший, что в романах Ф. М. Достоевского «мысль и автора, и героев... от каждодневного... переключается ко всеобщему». Г. С. Померанц объясняет «фантастичность» идеологов Досто­евского тем, что они принадлежат чаще всего «сразу двум эпохам, разделенным двадцатью годами». Эффект такой контаминации достигается чаще всего с по­мощью приема нарочитого анахронизма.

Оба этих способа построения характера позволяют Достоевскому преодо­леть антинигилистическую «злобу дня».

Каждый из романов «пятикнижия» отличается своими жанровыми осо­бенностями.

Главный герой-идеолог «Преступления и наказания» - «политический» нигилист, «бунт» которого зашифрован в уголовном преступлении. Это поли­тический роман-метафора.

В «Идиоте», где нигилизм показан в бытовом плане, но с уголовными по­тенциями, наиболее сильно мифологическое начало.

«Бесы» — политический роман-символ и роман-предупреждение, фор­мально наиболее связанный с антинигилистическими традициями.

Художественная реальность «Подростка» на первый взгляд в наименьшей степени условна, хотя в наибольшей степени авантюрна. Мы называем эффект реалистичности «Подростка» иллюзией жизнеподобия.

Для романа «Братья Карамазовы» мы считаем наиболее подходящим жанровое определение роман-завет, в финале которого, по определению И. Б.

Роднянской, дается «грандиозное этическое задание».

Предлагая индивидуальную жанровую характеристику каждому роману, мы ощущаем неполноту данных определений. Возможно, это происходит пото­му, что определения, затрагивая существенные аспекты жанрового содержания (например, «политический роман») и жанровой формы (например, «роман-метафора») «пятикнижия», не способствуют выявлению его общей, онтологи­ческой сущности.

Творить особую реальность, в которой возможны «перетасовка» эпох, пе­реключение от каждодневного ко всеобщему, прорыв за пределы «злобы дня», позволяет Достоевскому ощущение присутствия «высшей» реальности в эмпи­рической. Взгляд на эмпирическую реальность через призму метафизической позволил писателю дать особую художественную трактовку нигилистическому миропониманию, выходящую за жанровые рамки антинигилистической рома­нистики.

В заключении характеризуются результаты, делаются выводы и намеча­ются возможные перспективы исследования.

Основное содержание диссертации отражено в следующих работах.

Монографии

  1. Склейнис Г.А. Жанровое своеобразие дилогии В. В. Крестовского «Кровавый пуф». – Магадан: Кордис, 2004. –  122 с. (8, 3 п.л).
  2. Склейнис Г.А. «Великое пятикнижие» Ф. М. Достоевского в жанровом контексте антинигилистического романа. – М. - Магадан: Кордис,  2006. – 110 с. (6, 95 п. л.).

                     Публикации в журналах, входящих в перечень ведущих рецензируемых научных журналов и изданий, рекомендованных ВАК

Минобрнауки России  

  1. Склейнис Г.А.   Сатира А. Кантемира «На хулящих учения» // Литература в школе. – М., 2006. – № 5. С.  47-48 (0, 3 п. л.).          
  2. Склейнис Г.А. М. Н. Муравьев в «сибирском» романе Н. Г. Чернышевского «Пролог» и в романе В.  В. Крестовского «Две силы» // Россия и АТР (Азиатско-тихоокеанский регион). – Владивосток, 2006. – № 4. – С. 191-196 (0, 5 п. л.) (Журнал включен в Перечень изданий. См. Бюллетень Высшей аттестационной комиссии МО Российской Федерации. 2005, №4)
  3. Склейнис Г.А. Нравственные и психологические истоки феномена самоубийства в понимании Ф. М. Достоевского // Вестник Дальневосточного Отделения РАН. – Владивосток, 2007. –  № 1. – С. 59-68 (0, 95 п. л.) . 
  4. Склейнис Г.А. Особенности речи героев в комедии Л.Н.Толстого «Зараженное семейство».   —    Русская речь, 2008, № 5.  —  С. 25-28. (0,3 п.л.)
  5. Склейнис Г.А. Генезис и жанровая специфика антинигилистического романа. —   Вестник  Вятского государственного гуманитарного университета, 2008. —№ 4.  —  С.143-147 (0,3 п.л.)
  6. Склейнис Г.А. Атеистическое понимание смерти в интерпретации И.С.Тургенева. —   Религиоведение. Научно-теоретический журнал.—  2009.  —  № 1. — С.179-183 (0,3 п.л.)
  7. Склейнис Г.А.Особенности интерпретации идей нигилизма в романе Ф.М. Достоевского «Подросток». — Известия Санкт- Петербургского университета экономики и финансов. — 2009.  —  №2. (58) —  С. 82-88(1 п. л.)

Учебные пособия

  1. Склейнис Г.А. «Двойничество» в аспекте системности художественного творчества Ф.М. Достоевского. Учебное пособие по спецкурсу. – Магадан: Кордис, 2002. – 39 с. (2,15 п.л.).
  2. Склейнис Г.А. Русский антинигилистический роман второй половины ХIХ века. Учебное пособие по спецкурсу.  – Магадан: РИО АО «Северовостокзолото», 1996.  – 34 с. (2,1 п.л.).

Публикации в научных журналах и сборниках научных трудов

    • Склейнис Г.А. Природа авантюрности в антинигилистическом романе. —Вестник БрГУ. Серия филологических наук. – 2008. - № 12. – С. 88-91 (0,3 п. л.).
    • Склейнис Г.А. Своеобразие раскрытия темы праведничества в рассказе Н.С. Лескова «На краю света» // Православие. Общество. Культура. Материалы международной научной конференции «Русское православие. Четыре века в Сибири. К 100-летию Томско-Тарской епархии». – Омск: ТОО «Полиграф», 1995. – С. 178-180 (0,1 п.л).
    • Склейнис ГА. Жанровая природа русского антинигилистического романа // Литература в целостном контексте культуры. Всероссийская межвузовская конференция. Доклады. – Биробиджан: БГПИ, 1996.– С. 56-60 (0,3 п.л.).
    • Склейнис Г.А. Формы полемики с идеями нигилизма в романах Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» и «Бесы» // Материалы научно-практической конференции, посвященной 40-летию Северного международного университета. – Магадан: СМУ, 2002. – С. 149-152 (0,3 п.л.) (Соавтор – А.А. Гарипов).
    • Склейнис Г.А.  Литературно-критические суждения Ф. М. Достоевского как ключ к прочтению комедии Д. И. Фонвизина «Бригадир» // XIV Пуришевские чтения. Всемирная литература в контексте культуры. Сб. статей и материалов. – М.: МПГУ, 2002. – Ч. II. – С. 335-336 (0, 1 п. л.)
    • Склейнис Г. А.  «Преступление и наказание» и «Бесы» как жанровые модификации идеологического романа Ф.М. Достоевского // Русское литературоведение в новом тысячелетии. Материалы I международной конференции: В 2 т. Т. I.. –  М.: Альфа, 2002.  –  С. 204-210 (0,35 п.л.).
    • Склейнис Г.А. Функционирование героя-идеолога в художественной системе Ф. М. Достоевского // Русское литературоведение в новом тысячелетии. Материалы I международной конференции: В 2 т. Т. I.  –  М.: Альфа, 2002.  –  С. 89-94 (0,35 п.л.) (Соавтор – А. А. Антипов).
    • Склейнис Г.А. Нигилистическое понимание смерти в трактовке русских писателей (Г. Р. Державин, А. С. Пушкин, И.С. Тургенев и Ф.М. Достоевский // Литература: История и современность. Материалы научно-практической конференции преподавателей кафедры литературы Северного международного университета. Выпуск 2.  – Магадан: СМУ, 2003.  – С. 3-11 (0,5 п.л.).
    • Склейнис Г.А. Соотношение реального и фантастического в готической прозе Э. Т. А. Гофмана и в повести Ф. М. Достоевского «Двойник» // XV Пуришевские чтения. Всемирная литература в контексте культуры: Сб. статей и материалов – М.: МПГУ, 2003.  – С. 251-253 (0,1 п. л.).
    • Склейнис Г.А.  Личность М.Н. Муравьева в художественной интерпретации Н.Г. Чернышевского и В.В. Крестовского // Литература: История и современность (проблемы отечественной и зарубежной литературы). Материалы научно-практической конференции преподавателей кафедры литературы Северного международного университета. Выпуск 1. – Магадан: Кордис, 2001. – С. 10-14 (0,25 п.л.).
    • Склейнис Г.А. Личность Н. Г. Чернышевского в художественном пространстве антинигилистического романа (на примере «Взбаламученного моря» А. Ф. Писемского) // Проблемы славянской культуры и цивилизации. Материалы V Международной научно-методической конференции. – Уссурийск: УГПИ, 2003.  –  С. 97-99 ( 0,4 п. л.).
    • Склейнис Г.А. Сатира А. Д. Кантемира «На хулящих учения» в контексте миропонимания эпохи русского Просвещения // Вестник СМУ. Выпуск I.  – Магадан: СМУ, 2003. – С. 93-97 (0, 5 п.л.).
    • Склейнис Г.А. Роман В. П. Клюшникова «Марево» как явление антинигилистической прозы // Университетский комплекс – стратегический фактор социально-экономического развития Северного региона.  – Магадан: СМУ, 2003. – С. 200-203 (0,3 п. л.).
    • Склейнис Г.А. Соотношение эпического и романного мышления в антинигилистической беллетристике // Синтез в русской и мировой художественной культуре. IV научно-практическая конференция, посвященная памяти А. Ф. Лосева. – М.: МПГУ, 2004. – С. 75-80 (0,35 п. л.).
    • Склейнис Г.А. Дилогия В. В. Крестовского «Кровавый пуф»: творческая история, концепция, смысл названия // Русское литературоведение в новом тысячелетии. Материалы III международной конференции: В 2 т. Т. I.  – М.: Изд. Дом «Таганка», 2004. – С. 191-195 (0,3 п.л.).
    • Склейнис Г.А. Крестьянские волнения 1861 года в интерпретации В.В. Крестовского (роман «Панургово стадо») // Проблемы славянской культуры и цивилизации. Материалы VI Международной научно-методической конференции. – Уссурийск: УГПИ, 2004. – С. 139-143 (0,55 п. л.)
    • Склейнис Г. А. Нигилизм в восприятии Н. И. Надеждина (статья «Сонмище нигилистов») // Вестник СМУ. Выпуск III.  – Магадан: СМУ, 2004. – С.  66-69 (0, 4 п.л.).
    • Склейнис Г.А. Функции мотива путешествия в антинигилистической дилогии В. В. Крестовского «Кровавый пуф» // XVII Пуришевские чтения: «Путешествовать – значит жить». (Х. К. Андерсен). Концепт странствия в мировой литературе: Сб. материалов международной конференции. – М.: МПГУ, 2005. – С. 225-227 (0,1 п. л.).
    • Склейнис Г.А .Нигилистическое понимание смерти в художественном восприятии И. С. Тургенева («Отцы и дети»). // Русское литературоведение в новом тысячелетии. Материалы II международной конференции: В 2 т. Т. I. – М.: Изд. Дом «Таганка», 2003. – С. 266-270 (0,3 п.л.).
    •  Склейнис Г.А. Функции и специфика нравоописания в антинигилистической беллетристике // Русское литературоведение в новом тысячелетии. Материалы IV международной научной конференции: В 2 т. Т. I. – М.: Таганка, 2005. – С. 163-166 (0, 3 п. л.). 
    • Склейнис Г.А. Тема пожаров 1862 года в публицистике А. И. Герцена и в антинигилистическом    романе В. В. Крестовского «Панургово стадо» // Проблемы славянской культуры и цивилизации. Материалы VII международной научно-методической конференции. – Уссурийск: УГПИ, 2005. – С. 248-252 (0, 55 п. л.).
    • Склейнис Г.А. Формы проявления полемического начала в романе Ф. М. Достоевского «Подросток» // Вестник СМУ. Выпуск V. – Магадан: СМУ, 2006.  – С. 52-55 (0, 35 п. л.).
    • Склейнис Г.А. Проблема нигилизма и образы нигилистов в антинигилистической беллетристике и в романном творчестве Ф. М. Достоевского (на примере романа «Идиот») // Проблемы славянской культуры и цивилизации. Материалы VIII международной научно-методической конференции.  – Уссурийск: УГПИ, 2006. – С. 183-186 (0, 6 п. л.).
    • Склейнис Г.А. Антинигилистическая романистика и жанр политического романа // Русское литературоведение на современном этапе. Материалы V Международной конференции: В 2 т. Т. II – М.: МГОПУ им. М А. Шолохова, 2006. – С. 272-275 (0, 3 п. л.).
    • Склейнис Г.А.Проблема нигилизма и образы нигилистов в антинигилистической беллетристике и в романном творчестве Ф.М.Достоевского (на примере романа «Идиот») // Проблемы славянской культуры и цивилизации. Материалы VIII  международной научно-методической конференции.  — Уссурийск: УГПИ, 2006.  — С.183-186.
    • Склейнис Г.А. Ипполит Терентьев как сомневающийся нигилист (роман Ф. М. Достоевского «Идиот») // Вестник СМУ.– Магадан: СМУ, 2006. – Выпуск VII.Часть II.  – С. 45-49 (0, 4 п. л.).
    • Склейнис Г.А. Драматический канун «великого пятикнижия». Идеологический опыт Ф. М. Достоевского в контексте его послекаторжной романистики // Практический журнал для учителя и администрации школы. – М, 2006. – № 10.  – С. 32-33 (0, 1 п. л.).
    •  Склейнис Г.А. Идеологический опыт Ф. М. Достоевского в контексте его послекаторжной романистики // Ф. М. Достоевский и мировой литературный процесс: Материалы Международной научной конференции. Под общей редакцией Т. В. Сенкевич. – Брест: БГУ им. А. С. Пушкина, 2007. – С 187-192 (0, 3 п. л.).
    • Склейнис Г.А.Особенности воплощения нигилистического миропонимания в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» // Проблемы славянской культуры и цивилизации. Материалы IX международной научно-методической конференции. – Уссурийск: УГПИ, 2007.– С. 146-150 (0, 5 п. л.)
    • Склейнис Г.А.Прием нарочитого анахронизма в романе Ф. М. Достоевского «Бесы» // XIX Пуришевские чтения. Сборник материалов международной конференции. – М.: МПГУ, 2007. – С. 216-217 (0, 1 п. л.).
    • Склейнис Г.А. Соотношение серьезно-проблемного и развлекательного начал в антинигилистической беллетристике // Русское литературоведение на современном этапе. Материалы VI Международной научной конференции: В 2 т. Т. I. – М.: МГОПУ им. М. А. Шолохова, 2007. – С.153-156 (0, 3 п. л.)
    • Склейнис Г.А.Особенности психологизма Ф. М. Достоевского в горьковской интерпретации // В мире литературы. Вып. 7: сб. науч. трудов. – Брест: БрГУ, 2007.  —  С. 26-29 (0, 2 п. л.)
    • Склейнис Г.А. Своеобразие интерпретации пушкинских мотивов и образов в творчестве Ф.М. .Достоевского (Сальери и Ракольников) —  Брест:БрГУ, 2008. - С. 143-146 (0,25 п.л.).
    • Склейнис Г.А. Особенности полемики с идеями нигилизма  в комедии Л.Н.Толстого «Зараженное семейство» //Вестник СВГУ. Выпуск X.  — Магадан: СВГУ, 2008.  – С.51-54. (0,4 п.л.).
    •  Склейнис Г.А. Жанровые особенности дилогии В.В.Крестовского «Кровавый пуф»// Мировой литературный процесс: автор – жанр – стиль: сборник научных трудов. – Брест: БрГУ,2009.- С.85-88 (0,3 п.л.)
     





© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.