WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Средства выражения модальности и эвиденциальности в хантыйском языке (на материале казымского диалекта)

Автореферат докторской диссертации по филологии

 

На правах рукописи

Каксин Андрей Данилович           

Средства выражения модальности и эвиденциальности

в хантыйском языке (на материале казымского диалекта)

Специальность 10.02.02 - Языки народов Российской Федерации

(финно-угорские и самодийские)

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

Саранск 2011

Работа выполнена в отделе хантыйской филологии и фольклористики Бюджетного учреждения Ханты-Мансийского автономного округа-Югры “Обско-угорский институт прикладных исследований и разработок”

Официальные оппоненты: 

доктор филологических наук, профессор

Куклин Анатолий Николаевич

                       доктор филологических наук, профессор

Лыскова Нина Алексеевна

                       доктор филологических наук, профессор

Мызников Сергей Алексеевич

                      

Ведущая организация:  Учреждение Российской академии наук Институт языка,                        литературы и истории Коми научногоцентра УрО РАН                                

Защита состоится  “__”  __________ 2011 г. в __ часов на заседании диссертационного совета Д 212.117.09 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук по специальности 10.02.02 – Языки народов Российской Федерации (финно-угорские и самодийские) в ГОУ ВПО “Мордовский государственный университет имени Н.П.Огарева” по адресу:  430005, г. Саранск, ул. Демократическая, 69 (403 ауд.).

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке ГОУ ВПО “Мордовский государственный университет имени Н.П.Огарева” по адресу: г. Саранск, ул. Большевистская, 68.

Автореферат разослан  “__”  ___________ 20__ г.

Ученый секретарь диссертационного совета

кандидат филологических наук                                                                        А.М.Гребнева

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ                                                       

Актуальность темы исследования определяется тем обстоятельством, что хантыйский язык до сегодняшнего дня остается малоизученным, особенно по семантической линии (и меньше всего исследований в области лексической семантики понятийных и близких к ним категорий). Наша работа относится к тому ряду исследований, которые связаны с представлением о цельности и системности языка (в данном случае - хантыйского), что выявляется как при сопоставлении языков, так и при отдельном рассмотрении какого-либо естественного языка.

Более конкретно в работе исследуются языковая модальность и  средства ее выражения в хантыйском языке, что до сих пор не было предметом специального изучения и описания. Вопрос об объеме этой  языковой категории может быть удовлетворительно решен и освещен только на обширном письменном материале, предпочтительнее – художественной речи. Письменность на хантыйском языке существует сравнительно недавно, и мало еще оригинальных художественных произведений для описания таких неоднозначных языковых явлений, как модальность. В нашей работе за основу приняты записи разговорной речи, тексты в учебных пособиях,  фольклорных сборниках и в периодической печати. Наша цель – выявить и описать средства выражения в хантыйском языке основных значений, относящихся к сферам модальности (объективной и субъективной) и эвиденциальности. Основной проблемой при этом является отделение модальности от смежной с ней в языке категории  эвиденциальности, а также разграничение двух названных типов модальности – объективной и субъективной (и относящихся к их выражению средств). 

     Актуальность работы определяется именно тем, что указанная проблематика  еще не разрабатывалась на материале хантыйского языка. Выявление проявлений эвиденциальности как отдельного явления в языке – это актуальная научно-исследовательская задача.    

     Более конкретная актуальная проблема – отбор и адекватное описание    средств выражения модальности и эвиденциальности в хантыйском языке. Теоретические выводы исследования актуальны не только для описательной лингвистики, но и для других языковых дисциплин: финно-угроведения, семантики, структурной и ареальной типологии. Положения работы имеют актуальность также для теории и методики преподавания хантыйского языка в высшей и национальной средней школе.

Цель и задачи исследования. Основной целью исследования является лингвистический анализ категорий модальности и эвиденциальности в синхронном аспекте, всестороннее описание плана выражения этих категорий (в части специальных и дополнительных средств).

Целью является также синхронное описание субъективной модальности в хантыйском языке; при этом под хантыйским языком понимается преимущественно базовый  диалект (казымский), выполняющий функции хантыйского литературного языка, но вместе с тем учитываются наиболее разительно отличающиеся модальные характеристики других диалектов.

Достижению этих целей способствует решение следующих конкретных задач: 

а) выявить категориальное значение (семантику) категорий модальности и эвиденциальности в современном хантыйском языке путем определения функциональной направленности ядерных средств их выражения;

б) исследовать средства выражения категории модальности в ее основных разновидностях – средства выражения возможности (невозможности), необходимости, желательности;  

в) исследовать средства выражения категории эвиденциальности, группирующиеся вокруг причастных форм в предикативном употреблении (форм на –m и -t); определить условия выражения перфектной и эвиденциальной семантики данными формами;

г) определить круг значений, входящих в сферу субъективной модальности в хантыйском языке; выявить и систематизировать средства выражения субъективной модальности в хантыйском языке; классифицировать их по  уровням языка: лексические, морфологические, синтаксические, а на уровне синтаксиса межфразовых единств – также и комбинации разных средств;

д) сопоставить привлеченные к анализу факты хантыйского языка с аналогичными фактами родственных финно-угорских языков (прежде всего –  мансийского).

Материал и методы исследования. Основным материалом для изучения послужила выборка примеров из фольклорных, художественных и учебных текстов, а также массив примеров из текстов, опубликованных в газете “Хaнты яса?” (“Хантыйское слово”). Использовались также данные грамматик и словарей, полевые записи автора. При сборе языкового материала в местах проживания ханты использовались традиционные приемы: опрос, наблюдение, фиксация устной речи при помощи технических средств. Разговорная хантыйская речь представлена в основном записями  носителей казымского диалекта, в небольшом количестве – представителей березовско-шурышкарского (по Штейницу) и ваховского диалектов.

Диалектология хантыйского языка (как специализированная часть хантоведения) еще не создана, но лингвисты-исследователи хантыйского языка не могли пройти мимо вопроса о его диалектной раздробленности. Высказано много мнений по данной проблеме, предложены различные классификации. Наиболее известные системы (или даже просто списки) диалектов и говоров хантыйского языка предложены в трудах таких ученых, как А.Алквист, К.Ф.Карьялайнен, В.Штейниц, А.Н.Баландин, Н.И.Терешкин, Я.Гуя, Л.Хонти. Автору более других близка классификация В.Штейница, которая, с учетом фонетических и морфологических признаков, представляет диалектное членение хантыйского языка следующим образом: северную группу составляют диалекты обдорский, шурышкарский, березовский, казымский и шеркальский, южную группу –    атлымский (низямский), кеушинский и иртышско-кондинский, восточную группу –   салымский, сургутский и вахо-васюганский. Различия между отдельными группами – прежде всего морфологические, в меньшей степени – фонетические. Есть незначительные  расхождения также в лексике и синтаксисе [1].

Основными методами исследования являются дистрибутивный анализ, компонентный анализ, психолингвистический метод, лингвостатистика. Описание результатов анализа и классификационных процедур проводится в синхронии, с поиском сходных и различительных черт между диалектами. На промежуточных этапах использовался также  трансформационный метод, в т.ч. прием проб на возможность замены одних форм и лексем другими.

Известно, что любая современная наука стремится ко всё бoльшей строгости, точности, объективности результатов исследования. В этом плане лингвистика - наука семиотическая и в своем роде также и точная - стремится разграничивать  исследования эмпирические (конкретных языков) и общетеоретические  (языка вообще, человеческого языка). Наше исследование – эмпирическое, а такого рода исследование, конечно, может и должно заключать в себе и проблемные постановки, и теоретические выводы, которые могут оказаться верными для более широкого круга объектов; но если исследование проводилось на базе одного языка или ограниченного однородного множества языков, его выводы имеют силу лишь по отношению к этой базе. В этой работе мы руководствовались

_____

     1. Штейниц В.К. Хантыйский (остяцкий) язык // Языки и письменность народов Севера. Часть I. Л., 1937. С.193-227; Терешкин Н.И. О некоторых особенностях ваховского, сургутского и казымского диалектов хантыйского языка // В помощь учителю школ Крайнего Севера. Вып.8. Л., 1958. С.319-330; Терешкин Н.И. Очерки диалектов хантыйского языка: Ваховский диалект. М.-Л., 1961; Хантыйский язык: Учебник для педагогических училищ. Л., 1988; Хонти Л. Хантыйский язык // Языки мира: Уральские языки. М., 1993. С.301-319; Николаева И.А. Обдорский диалект хантыйского языка. М.; Гамбург, 1995.

именно такой общей установкой, а также и тем, что в современных научных трудах предполагается рефлексия самого исследовательского процесса.

Исследование проведено в рамках функционально-семантического подхода с применением разнообразных приемов и методов лингвистического анализа, включая метод структурного моделирования. При использовании данного метода постулируется существование на синтаксическом уровне готовых образцов – моделей синтаксических конструкций, соотносимых с определенными обобщенными ситуациями действительности и служащих их знаками. Их формальная сторона может быть записана в виде структурной формулы, а содержание каждой отдельной модели составляет пропозиция – семантическая конструкция, представляющая класс однотипных ситуаций. В нашей работе мы стремились представить основные модели конструкций с модальным значением.

Семантика предложения, построенного по определенной модели, - это конкретная смысловая реализация, являющаяся результатом  соединения типового значения (модели) и грамматических и лексических значений входящих в предложение словоформ. Мы обращали особое внимание на отдельные яркие примеры таких реализаций по каждому из рассматриваемых типов  объективной  и  субъективной модальности (намерения, желания,

возможности, необходимости, достоверности), а также эвиденциальности. Основным методом при этом служил метод лингвистического описания. Как более частные применялись также методы дистрибутивного, компонентного и трансформационного анализа. Эти методы были использованы на предварительном этапе анализа фактического материала, а в диссертации изложены уже выводы, к которым мы пришли по завершении классификационных процедур и анализа.

Научная новизна работы определяется тем, что впервые проведено синхронное семантическое исследование сфер модальности и эвиденциональности в одном из малоисследованных языков – хантыйском. Впервые объектом исследования становятся модальные слова и модальные конструкции хантыйского языка, в которых выражается та или иная субъективная модальность (желание, возможность, необходимость, долженствование и т.п.). Как известно, субъективная модальность чаще всего имеет основой модальность объективную, т.е. видо-временные и временные формы глагольных наклонений, поэтому исследуется и категория наклонения глагола. Но понятие модальности шире понятия наклонения, и в поле зрения исследователя попадают и конструкции с именным сказуемым. Таким образом, мы описываем единицы разных уровней языка, в той или иной мере участвующие в выражении значений субъективной модальности.

Новизна также в том, что диссертационная работа представляет собой первое  монографическое описание двух важных функционально-семантических категорий хантыйского языка – модальности и эвиденциальности:

а) впервые детально рассмотрено функционально-семантическое поле модальности - эвиденциальности в хантыйском языке, состоящее из целого комплекса субполей (возможности, необходимости, желательности и др.; цитативности, неочевидности, неожиданности действия и др.); внутри каждого из субполей выделены центральные типы модальных отношений, кодируемые наиболее грамматикализованными языковыми средствами; 

б) впервые выделено как отдельное, “другое” (не относящееся к модальности) и детально описано функционально-семантическое поле эвиденциальности в хантыйском языке, складывающееся из нескольких семантических разновидностей; для каждой из этих разновидностей определены типичные контексты;  

в) впервые выявлено семантическое соотношение в хантыйском языке форм перфектности и эвиденциальности (неочевидности); акцентируется, что эти два значения, исходя из одной и той же формы, взаимно дополняют друг друга;

г) впервые констатируется своеобразие хантыйского языка в плане лексического  выражения модальных и эвиденциальных значений; в то же время выявляется общее в средствах выражения этих значений между хантыйским языком и некоторыми языками финно-угорской семьи и уральской типологической общности. 

Теоретическая и практическая значимость исследования

1. Хантыйский язык и его диалекты в настоящее время находятся под угрозой исчезновения; вместе с выходом хантыйского языка из живого употребления исчезнет и определенный, присущий только хантыйскому языку, содержательный ряд, непередаваемый на бумаге смысл изречений на этом языке, и детальная обрисовка этих семантем  средствами другого языка (русского или английского) поможет сохранить осязаемый материал этого языка в трудах лингвистов, как необходимый комментарий к звучащим фонограммам.  

2. Акцент в нашем исследовании сделан на потенциальных способах выражения, на возможностях передачи средствами хантыйского языка значений (и оттенков этих значений) двух функционально-семантических категорий, конкретное воплощение которых определяет и специфику хантыйского языка в целом, (т.к. эти категории необходимым образом связаны с грамматическими категориями),  и специфику самих этих категорий, неодинаково проявляющихся на лексическом, морфологическом, синтаксическом уровнях хантыйского языка, а в полной мере, по настоящему проявляющихся лишь на уровне текста и в речи носителя хантыйского языка.  

3. Достоверность полученных результатов определяется тем, что материалом исследования послужили данные по всем диалектам хантыйского языка, т.е. не только речь современных носителей, говорящих на всех, ныне еще  живых, диалектах, но и образцы текстов на тех диалектах, которые вышли из живого употребления, но сохранились в записях (в частности, фольклор усть-иртышских и кондинских ханты, записанный в свое время С.Паткановым). В будущем результаты исследования и особенно методологический подход к выделению лексем хантыйского языка помогут составителям большого, наиболее полного словаря хантыйского языка (толково-комбинаторного типа), в котором были бы учтены в том числе и все модальные лексемы. 

4. Анализ функционально-семантических полей модальности и эвиденциальности в хантыйском языке, одном из младописьменных языков народов Российской Федерации, находящихся на грани исчезновения, имеет важное теоретическое и практическое значение. Этот анализ вводит в научный оборот данные по одному из сибирских уральских языков и тем самым обогащает наши представления о том, как в языках разного строя устроена система наклонений и способов выражения точки зрения говорящего. Этот анализ помогает понять, что каждый естественный язык располагает своим набором средств выражения модальной оценки (в плане возможности, невозможности, необходимости и т.п.) и по-своему структурирует семантическое пространство реальности и потенциальности.  

5. Имея основой большой и разнообразный фактический материал, работа вносит определенный вклад в синхронное исследование морфологии, синтаксиса и семантики, чем заполняет один из пробелов в изучении хантыйского языка. Тем самым работа обогащает общую теорию финно-угроведения, а также уралистики в целом.

6. Исследование представляет безусловный интерес в аспекте общей типологии и интересно как справочный материал по исчезающему хантыйскому языку, представляя ценность для деятельности по сохранению уникальных языковых систем. Результаты и материал исследования могут найти применение при составлении учебных и методических пособий по хантыйскому языку, лекционных курсов и семинарских занятий по финно-угорским языкам, в преподавании хантыйского языка в школах с этническим компонентом, при составлении электронной базы исчезающего хантыйского языка.

Теоретической и методологической базой исследования послужили результаты исследований отечественных и зарубежных ученых по общему, типологическому и сопоставительному языкознанию, а также результаты исследований специалистов по отдельным языкам финно-угорской, самодийской, тунгусо-маньчжурской, тюркской и индоевропейской семей.

Теоретической основой нашего подхода в вопросах модальности являются взгляды представителей санкт-петербургской (ленинградской) школы функциональной грамматики, согласно которым модальность представлена двумя основными разновидностями – реальной и потенциальной, которые выражаются средствами разных уровней языка. В то же время значительное место в данной концепции занимает теория поля (и периферии). Например, функционально-семантическое поле модальности возможности объединяет различные языковые средства, выражающие представление говорящего о такой связи между субъектом предметной ситуации и его признаком, при которой существует обусловленность ситуации детерминирующими факторами (объективными или субъективными), допускающими различный исход потенциальной ситуации – ее реализацию или нереализацию [2].

Из работ, посвященных эвиденциальности, использованы известные труды по общему языкознаю, по типологии грамматических систем и результаты исследований по ряду индоевропейских, тюркских, финно-угорских языков [3]. 

Положения, выносимые на защиту

1. Функционально – семантическое мегаполе модальности /  эвиденциальности в хантыйском языке состоит из двух  полей: модальности и эвиденциальности. Они автономны, поскольку ядерные формы их выражения – а это глагольные формы – различны по своему происхождению и по своей парадигме, т.е. показателям, следующим после основы глагола. 

2. Объективная и субъективная модальность в хантыйском языке различаются по свойству обязательности / необязательности и по  наличию / отсутствию вербально выраженного отношения говорящего к сообщаемому. Такое же разделение на объективную и субъективную разновидности действует и в сфере эвиденциальности.

3. Функционально-семантическое поле модальности в хантыйском языке состоит из двух основных субполей: возможности/ невозможности и необходимости. Они автономны, хотя и тесно взаимосвязаны: во-первых, общей основой ситуаций возможности и необходимости, как и ряда других, является семантика потенциальности; во-вторых, ситуации возможности и необходимости являются ситуациями модальной оценки, в которых есть субъект, объект, основание и средства оценки. Различие же между возможностью и необходимостью связано со степенью детерминированности предметной ситуации.

4. Перфектное значение в хантыйском языке выражается и формами индикатива (поле модальности), и формами неочевидного наклонения (поле эвиденциальности). При выражении перфектности индикативом определяющую роль играют глагольное окружение и контекст, а при выражении перфектности формами неочевидного наклонения решающее значение имеет семантика глагольной основы.

_____

2. Беляева Е.И. Возможность // Темпоральность. Модальность / В сер.: Теория функциональной грамматики / Отв. ред. А.В.Бондарко. – Л., 1990. – С.126-142.

3. Балли Ш. Общая лингвистика и вопросы французского языка / Пер. с франц. М., 1955 [франц. изд. - 1932]; Виноградов В.В. Русский язык (грамматическое учение о слове). М., 1947; Виноградов В.В. О категории модальности и модальных словах в русском языке // В.В.Виноградов. Исследования по русской грамматике: Избранные труды. М., 1975. С.53-87; Темпоральность. Модальность / В сер.: Теория функциональной грамматики / Отв. ред. А.В.Бондарко. Л., 1990 Lazard G. Mirativity, evidentiality, mediativity, or other? // Linguistic typology. 1999. Vol. 3-1; Evidentials: Turkic, Iranian and Neighbouring Languages. Berlin, 2000; ПлунгянВ.А. Общая морфология: Введение в проблематику. М., 2000. С.308-329; Эвиденциальность в языках Европы и Азии. Сборник статей памяти Наталии Андреевны Козинцевой / Ин-т лингвистических исследований РАН; отв. ред. В.С.Храковский. – СПб.: Наука, 2007.  

5. Оптативность в хантыйском языке является одним из значений, образующих категорию коммуникативной рамки высказывания (или типов предложения по цели высказывания). В хантыйском языке выделяется синтаксическая категория оптатива (как наклонения), и это наклонение следует отнести к другому ряду наклонений, нежели наклонения, действующие в сферах повествовательности и вопросительности. 

6. Достоверность в хантыйском языке представляет собой субъективную модальность, выражаемую собственными специфическими средствами. Наряду с другими случаями внутри данного типа модальности специально обозначается предметная ситуация, когда у говорящего нет достоверных знаний о положении дел и он может лишь допустить наличие связи между субъектом и признаком (субъективная возможность) или сделать умозаключение о необходимости этой связи (субъективная необходимость).

Апробация работы. Основные положения и результаты исследования  отражены в докладах на более чем 50 научных конференциях различного уровня, в частности, на международных: “Аборигены Сибири: Проблемы изучения исчезающих языков и культур” (Новосибирск, июнь 1995 г.); Congressus Octavus Internationalis Fenno-Ugristarum (Финляндия, Ювяскюля, август 1995 г.); “Перспективные направления развития в современном финно-угроведении” (Москва, МГУ им. М.В.Ломоносова, ноябрь 1997 г.); Congressus Nonus Internationalis Fenno-Ugristarum (Эстония, Тарту, август 2000 г.); “Актуальные проблемы финно-угорской филологии”, посв. 70-летию профессора И.С.Галкина (Йошкар-Ола, ноябрь 2000 г.); “Сохранение традиционной культуры коренных малочисленных народов Севера и проблема устойчивого развития” (Ханты-Мансийск, июнь 2003 г.); I Симпозиум по полевой лингвистике (Москва, Ин-т языкознания РАН, октябрь 2003 г.); XXIV Дульзоновские чтения “Сравнительно-историческое и типологическое изучение языков и культур” (Томск, ТГПУ, июнь 2005 г.);  Congressus Decimus Internationalis Fenno-Ugristarum (Йошкар-Ола, август 2005 г.); “Активные процессы в современной грамматике” (Москва, МПГУ, июнь 2008 г.); XXV Дульзоновские чтения “Сравнительно-историческое и типологическое изучение языков и культур”  (Томск, июнь 2008 г.);  “Развитие языков и культур коренных народов Сибири в условиях изменяющейся России”  (Абакан, сентябрь 2008 г.); XII Симпозиум “Пермистика:  Диалекты и история пермских языков во взаимодействии с другими языками” (Ижевск, октябрь 2008 г.); I конференция “Актуальные вопросы филологии и методики преподавания иностранных языков” (Санкт-Петербург, Государственная полярная академия, февраль 2009 г.); Активные процессы в различных типах дискурсов: политический, медийный, рекламный дискурсы и Интернет-коммуникация” (Москва, МПГУ, июнь 2009 г.); IV Бодуэновские чтения (Казань, сентябрь 2009 г.); “Арктика и циркумполярная цивилизация в глобальном измерении: Соловецкий форум” (Архангельск; Северодвинск, сентябрь 2009 г.);  “Лингвистическое наследие Шарля Балли в XXI веке” (Санкт-Петербург, РГПУ им. А.И.Герцена, октябрь 2009 г.); XII  “Русистика и современность” (Украина, Одесса, 30 сентября – 4 октября 2009 г.); I Крымский лингвистический конгресс “Язык и мир” (Украина, Ялта, октябрь 2009 г.); III конференция по полевой лингвистике (Москва, Ин-т языкознания РАН, октябрь 2009 г.); II  конференция “Актуальные вопросы филологии и методики преподавания иностранных языков” (Санкт-Петербург, Государственная полярная академия, февраль 2010 г.); Congressus Undecimus Internationalis Fenno-Ugristarum (Венгрия, август 2010 г.); на всероссийских: I конференция финно-угроведов “Узловые проблемы современного финно-угроведения” (Йошкар-Ола, ноябрь 1994 г.); II конференция финно-угроведов “Финно-угристика на пороге третьего тысячелетия” (Саранск, февраль 2000 г.); III  конференция финно-угроведов “История, современное состояние, перспективы развития языков и культур финно-угорских народов” (Сыктывкар, июль 2004 г.); II конференция “Урал-Алтай: через века в будущее” (Уфа, июнь 2005 г.); “Духовная культура финно-угорских народов России” (Сыктывкар,  ноябрь 2006 г.); VII Югорские чтения “Обские угры: научные исследования и практические разработки”, посвященные 75-летию создания письменности народов Севера на родных языках (Ханты-Мансийск, декабрь 2006 г.); III конференция “Урал–Алтай: через века в будущее”, посв. 110-летию со дня рождения Н.К.Дмитриева (Уфа,  июнь 2008 г.); “Динамика структур финно-угорских языков” (Сыктывкар, ноябрь 2009 г.); IV конференция финно-угроведов “Языки и культура финно-угорских народов в условиях глобализации” (Ханты-Мансийск, ноябрь 2009 г.); “Инновации и традиции науки и образования” (Сыктывкар, апрель 2010 г.); на региональных: “Ханты-Мансийский автономный округ: историко-культурная и социально-экономическая характеристика в аспекте создания региональной энциклопедии” (Ханты-Мансийск, ноябрь 1996 г.);  “Детский фольклор обских угров” (Белоярский, март 2007 г.); “Человеческое измерение в региональном развитии” (Нижневартовск, декабрь 2008 г.).

Публикации. Содержание диссертации отражено в трех монографиях и в более чем 50 статьях и тезисах докладов.

Структура работы. Работа состоит из введения, четырех глав, заключения, одного приложения (“Словарь модальных слов и сочетаний хантыйского языка. Проект”), списка условных сокращений и библиографии.

Основное содержание работы

Во Введении обосновывается выбор темы и формулируется научная проблема, на решение которой направлено исследование, его цель и задачи, раскрываются актуальность, научная новизна, практическая ценность работы, описываются материал и методы работы, выдвигаются защищаемые положения. Во введении  содержатся также сведения общего характера о языковой модальности и эвиденциальности и возможностях их проявления в разных языках, о категоризации этих функционально-семантических категорий в хантыйском языке, проводится анализ предшествующих работ [4].

По сравнению с интересом к категории эвиденциальности, воникшим только в первой четверти XX века [5], изучение категории модальности (и связанных с ее выражением форм глагольного наклонения) как в отечественном, так и в зарубежном языкознании имеет давнюю традицию. Знакомство с историей данного вопроса показывает, что работы, посвященные изучению модальности, во множестве представлены в индоевропеистике (в  русистике, в частности), в тюркологии, в финно-угроведении (обзор этих работ и библиографии см. [6]). Однако в этих работах не ставилась цель сопоставления средств     _____

     4. Гуя Я. Морфология обско-угорских языков // Основы финно-угорского языкознания: Марийский, пермские и угорские языки. М., 1976. С.277-332; Черемисина М.И. О системе спряжения хантыйского глагола // Языки народов севера Сибири: Сборник научных трудов / ИИФФ СО АН СССР. – Новосибирск, 1986. С.3-19; Хантыйский язык: Учебник для учащихся педагогических училищ. Л., 1988; Кошкарева Н.Б. Модальное сказуемое в хантыйском языке (на материале казымского диалекта) // Компоненты предложения (на материале языков разных систем): Сб. науч. тр. Новосибирск, 1988. С.33-38; Хантыйский глагол: Методические указания к курсу “Общее языкознание” / М.И.Черемисина, Е.В.Ковган. Новосибирск, 1989; Salo M. Modal auxiliary verbs in Khanty dialects // Congressus Nonus International Fenno-Ugristarum: Summaria acroasium in sectionibus factarum. Pars VI. Tartu, 2001. P.138-143.

5. Boas F. Handbook of American Indian Languages. Part. 1. Washington, 1911. (Smithosinan Institution, Bureau of American Ethnology. Bull. 40); Sapir E. The Takelma language of South-Western Oregon. Washington, 1912. (Smithosinan Institution, Bureau of American Ethnology. Bull. 40. Part 2). 

6. Якобсон Р. Шифтеры, глагольные категории и русский глагол // Принципы типологического анализа языков различного строя. М., 1972; Бондарко А.В. Предисловие // Темпоральность. Модальность / В сер. Теория функциональной грамматики / Отв. ред. А.В.Бондарко. Л., 1990. С.3-67; Ляпон М.В. Модальность // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990. С.303-304; Козинцева Н.А. Категория эвиденциальности (проблемы типологического анализа) // Вопросы языкознания. 1994. №3. С.92-104; Тураева З.Я. Лингвистика текста и категория модальности // Вопросы языкознания. 1994. №3. С.105-114; DeLancey S. Mirativity: New vs Assimilated Knowledge as a Semantic and Grammatical Category // Linguistic Typology. 1997. Vol. 1.1; Скрибник Е.К. К вопросу о неочевидном наклонении в мансийском языке (структура и семантика) // Языки коренных народов Сибири: Сборник научных трудов. Вып.4. Новосибирск, 1998. С.197-215;  Плунгян В.А. Общая морфология: Введение в проблематику. М., 2000. С.329; 334-354;  Цыпанов Е.А. Грамматические категории глагола в коми языке. Сыктывкар, 2005.   

выражения категории модальности в двух близкородственных языках (как делаем мы в своей работе, сравнивая материал хантыйского и мансийского языков). Именно решение  данной задачи  и  определяет  научную новизну  всей нашей работы,  результаты которой могут быть весьма полезны для обоих сопоставляемых языков, так как подобные исследования систем родственных и типологически схожих языков дают возможность более детально и глубоко изучить то или иное грамматическое явление, позволяют выявить некоторые особенности сопоставляемых языков, которые невозможно обнаружить при их “внутреннем” изучении.

В первой главе модальность и эвиденциальность рассматриваются как две части одной гиперкатегории “модальность~эвиденциальность”. Устанавливается план содержания названных категорий.                                

Модальность – сложная функционально-семантическая категория, и выражается она не только грамматическими формами глагольных наклонений и некоторыми специализированными лексемами, которые обычно употребляются в качестве вводных слов  (типа  русск. может, возможно, наверное,   хант. mosa? ‘может быть’,  манс. na?k?at      

‘кажется’). При таком подходе понятие модальности обрисовывается в самых общих чертах: это оценка ситуации говорящим как реальной (существующей на самом деле, в том или ином временном измерении) или нереальной (возможной, предположительной, необходимой). Более конкретно, модальность – категория, выражающая разные виды отношения высказывания к действительности, а также разные виды субъективной квалификации сообщаемого; главным средством грамматического оформления модальности является категория глагольного наклонения.

Модальность бывает (значит, и наклонения бывают) двух типов – реальная (-ые) и нереальная (-ые). Формы реальных наклонений представляют действие уже совершившимся, совершающимся или таким, которое произойдет в будущем. В общем случае, во всех языках – это формы индикатива, прямого наклонения. Формами же косвенных наклонений (императива, конъюнктива, оптатива и под.) выражаются значения    

нереальной  (ирреальной) модальности. В данном случае термин “ирреальная модальность” употребляется как родовой по отношению к собственно ирреальной модальности и потенциальной модальности. В свою очередь, к первой разновидности относятся модальные значения, при которых действие категорически невозможно (kesen lu?atsen ki ‘если бы ты наточил нож’ = kesen ant lu?atsen ‘ты не наточил нож’). Когда же говорят о второй разновидности (т.е. о потенциальной модальности), подразумевают значения возможности, необходимости, долженствования и т.п.

Мы в целом принимаем самый широкий набор модальных значений (Темпоральность. Модальность 1990: 59-71); думаем, что они существенны и в хантыйском языке, все составляют поле модальности, за исключением значения утверждения/ отрицания, которое в каких-то случаях может “подправлять” модальное значение, но непосредственно к модальным не относится. Считаем, что в числе модальных должны рассматриваться и желание, и побуждение, тем более что наряду со значением побуждения (императив), во многих языках и значение желания может выражаться формами глагольного наклонения (оптатив). В упомянутом коллективном труде оптативность и повелительность рассматриваются в разделе “Модальность”, и сами авторы обосновывают это так: в модальных значениях отражается не только оппозиция реальности/ ирреальности, но и динамика связей между ними; именно эти связи отражаются в понятии потенциальности; а сфера потенциальности непосредственно охватывает модальные значения возможности и необходимости, а также гипотетичности; и вместе с тем элемент потенциальности играет существенную роль в значениях оптативности и повелительности.

По сравнению с модальностью, об эвиденциальности написано намного меньше. В самом общем виде: эвиденциальные значения выражают эксплицитное указание на источник сведений говорящего относительно сообщаемой им ситуации (Плунгян 2000: 321; Эвиденциальность 2007: 13-14). Но эти две категории часто рассматриваются совместно: их связывает то обстоятельство, что основным средством грамматического оформления эвиденциальности также является категория глагольного наклонения.

В русской грамматической традиции эвиденциальность как языковая категория вплоть до последних десятилетий рассматривалась как составная часть модальности. За рубежом рассмотрение эвиденциальности, безотносительно к модальности, проводилось во многих случаях, особенно подробно – начиная с известной статьи Р.Якобсона (Якобсон 1972). Статьи “эвиденциальность” нет и в большом советском лингвистическом энциклопедическом словаре 1990 года (под редакцией В.Н.Ярцевой). Там находим лишь упоминание о некоторых значениях, позже причисленных к эвиденциальным. В частности, согласно словарю, к сфере модальности относят: …разную степень уверенности говорящего в достоверности формирующейся у него мысли о действительности”. Из средств выражения этой категории в словаре упомянуты только “специальные модальные частицы, напр., для выражения неуверенности (‘вроде’), … недостоверности (‘якобы’).      

     В русском языке эвиденциальность не находит грамматического выражения и передается в основном  лексическими средствами типа вводных “мол”, “видно”, “оказывается”. Говорящие по-русски указывают на источник сведений о ситуации только в том случае, если эта информация представляется им необходимой: например, если говорящий хочет подчеркнуть, что он лично наблюдал описываемое событие (ср. у меня на глазах; я сам видел, как… и т.п.) или, наоборот, если говорящий хочет снять с себя ответственность за достоверность сообщаемой информации.

Эвиденциальность как категория, близкая к модальности, но все же имеющая свою специфическую семантику, грамматикализуется во многих языках, и ее морфологические формы традиционно также называются наклонениями. Повторим, что в русском языке эвиденциальность не грамматикализована, поэтому в переводах на русский появляются лексические средства, которые вербализуют смысловые оттенки, в других языках (в том числе в хантыйском) заключенные в самой морфологической форме:

Jajum-iki ma kins?ma susi mirew jama wo-t-al ‘Брат мой лучше меня людей наших знает, оказывается (выяснилось)’; Liw isi tata noptal-tipit-t-el ‘Они тоже здесь плавать будут, оказывается (по их словам)’; Si kutn luw s?m pawtas: lo?sal iki ?ot lipijn, ?ot?ari kutupn simas mawa? lant, sura? lant pasan tiw-m-al, omsas-m-al ‘В это время он повел глазом [и видит]: в доме его друга, посреди пола, всякой пищей накрытый стол, оказывается, возник, откуда ни возьмись, появился’; Na?, n?s, ?an?mu-m-en, ma pa kansa! ‘Ты вот, надо же, спрятался, оказывается, а я ищи!’.

Эвиденциальность, в ее отношении к модальности, - также сложно устроенная функционально-семантическая категория, в разных языках имеющая свой набор средств выражения. В русском языке – это преимущественно лексические средства, в хантыйском языке – они тоже есть, но служат в качестве дополнительных (уточняющих) средств по отношению к морфологическим формам неочевидного наклонения:

Luw na?ti tala? ?atl wus lawal-ma-l ‘Он тебя в течение целого дня ведь ждал, оказывается (как он говорит)’ (указывается на то обстоятельство, что говорящему стало известно об ожидании 3-го лица от него самого); Na?, n?s, sora-sora siw ?o?atl’u-m-en! ‘Ты, оказывается, быстро-быстро туда сбегал (как мне стало известно)!’; Liw, sop, isi si maratn kortewa ju?at-t-el ‘Они, вспомнил, тоже в это время в нашу деревню приедут (как они говорили)’.

Jesawol pa si kasupsijn lu?n ?o?al-tipit-t-alСкоро опять на соревнованиях на лыжах бежать будет, оказывается (по его словам)’; Paol tu?la? ?opat tiw latijl-tipit-t-el! ‘На следующий год самолеты здесь приземляться будут, оказывается (как говорят)!’

Имеются некоторые другие (в частности, синтаксические) средства выражения эвиденциальной семантики. В случае с прошедшим временем, возможно, следует вести речь о значении перфектности. Этот вопрос будет рассмотрен далее.

Дать определение языковой категории эвиденциальности можно по аналогии с дефиницией категории модальности, приводимой в академических словарях. Эвиденциальность – грамматическая категория, выражающая разные виды соотношения содержания высказывания и объективной действительности, с точки зрения говорящего, который сам очевидцем действия (события) не был, и этот факт специально подчеркивается или подразумевается. Эвиденциальность является языковой универсалией, она принадлежит к числу основных категорий естественного языка, в разных формах проявляющаяся в разноструктурных языках, и средства выражения этой категории имеются на всех уровнях языковой системы.

Хантыйские формы на -m, -t и -ti -t получают значение эвиденциальности в том случае, если они являются финитным сказуемым. Есть и дополнительные лексические средства, способствующие выражению оттенков этого значения, а также других значений (латентива, аудитива, комментатива, миратива). Чаще всего во фразе содержатся слово (словосочетание, предложение) типа n?s ‘оказывается’, matte ‘оказывается; говорят’, wante ‘смотри; видишь ли’, ?olt?mn ‘слышу’, mir luplat ‘люди говорят’, t’e! ‘ба; вот те на!’:

Tum jo?lan isi tiw wew?mu-m-el ‘Те люди тоже сюда наведались, оказывается (=это видно)’; Jesawol, luplat, no?rat puns-t-el ‘Скоро, говорят, созреют кедровые шишки’; ?alewat ja?a man-t-ew, liw ujelan, mosa?, arsak ?ul welluw ‘Завтра вместе поедем, оказывается, благодаря их удаче, может быть, больше рыбы добудем’; Xolt?mn, multi si pusijl. Amp?m, te, ?uwan-wanan parsen ?ota wurat-m-al! ‘Слышу: что-то сопит! Ба, собака моя давно ли, недавно ли в палатку залезла, оказывается!’.

Рассматриваемые формы, таким образом, могут выражать различные оттенки эвиденциальности, а также другие значения, связанные со значением очевидности/ неочевидности:

Lowal ewalt il wo?al-m-al pa tiwel-tu?el wantijl, ?ota lu?ti jelpijn ‘С коня своего слез уже и теперь туда-сюда оглядывается, прежде чем войти в дом’; Xanum, luplat,  na? ar mos wo-t-en, taj-t-en. Monsa sa, at al muj kasn ?ulal ‘Кум, говорят, ты много сказок знаешь, имеешь. Рассказывай-ка, глядишь, между делом и ночь пройдет’; Na? si tata lol’-m-en! Muj an uwatsen luwtti? ‘Ты ведь  здесь стоял, оказывается! Почему не крикнул ему?’; Nin pa tata ?as-m-an, asen top pon want-ti man-m-al ‘Вы двое, как вижу, остались, отец только снасти проверять пошел, видать’.

Часто на эвиденциальный контекст указывают модальные слова и частицы; особенно частотна при этом частица si ‘ведь, ну вот, же, даже, так’: 

Sa?ka sijuw-m-al, wulet p?silal pila pirmat ewalt l’uk ta?etn ?anatijl-tipit-m-el ‘Жарко ведь стало, олени с телятами от оводов в чаще прятаться стали, очевидно’; Na? sirenan, si purajn mu? siamat-t-ew, nu? siporla-t-ew!   ‘По-твоему, тогда мы так обрадуемся, так и взлетим!’; Min p?lama luw likantaj-m-al, luw saml lula-m-al ‘На нас он не гневался, оказывается, его сердце оттаяло, оказывается’.

Saseln wotlup ju? ewalt nol sopijn, ju?al sopijn w?r-um. Torum w?rum ar ?atl tij? ju?an tijl p?li si ja??-t-al. N’orum ?or kur ewat-t-al, wont ?or kur ewat-t-al, siti ?ulti ja??-t-al ‘Бабушка ему из стружечного дерева лук и стрелы сделала, оказывается. Каждый божий день в верховья реки ходит, оказывается. Болотную ногу отрезает, оказывается, лесную ногу отрезает, оказывается. Так и ходит, оказывается’.

Для выражения подобных значений используется и сложная форма: сочетание инфинитива смыслового глагола и временные формы  вспомогательного глагола pitti ‘быть, становиться, начать’:

Tu?la? ?open lat-tisipit-m-al ‘Самолет вот уже начал садиться (это же очевидно)’; Xon si knigalan ?t-tipit-t-el? ‘Когда эти книги твои будут выходить? (они же будут выходить)’; Xon pa ropit-tipit-t-al!? ‘Когда и работать начнет!?

Приведем еще ряд примеров на все эти случаи.

Jam sew josa pawat-m-?m ajlat ewi ewalt. In ?uw nopat wolti pitlum ‘Хорошую косу приобрела, гляньте, у молодой девушки. Теперь долго жить буду’; Luw si ?atl in wonta si nom-t-al ‘Этот день он ведь до сих пор помнит, оказывается’; Jina muj ?on takli wol-tipit-t-ew? ‘Правда, что теперь без царя жить будем, видимо?’; Luw an nu?aman omas-tipit-t-al, top jamas at lurtsa ‘Он не двигаясь будет сидеть (обещал), лишь бы его хорошо подстригли’; Lu?n pa towijn liw arsak ?ul well’a-t-el ‘Летом и весной (каждые весну и лето) они немного больше рыбы добывают, оказывается’; I n??al lup-t-al: “At omasal, l?ti-jansti pitluw!” – Одна из женщин, видимо, говорит: “Пусть садится, есть-пить будем!”

Mu? ju?i lu?suw: karti low upenan ?ot ?ar kutupa la?kas-um ‘Мы в дом зашли: (и обнаружили, что) железный конь сестрой посреди пола уложен’; Luw, si, jesawol rut’sa-tipit-t-al? ‘Он, да, скоро отдыхать будет, это точно (т.е. уйдет на пенсию)’; Si purajn, jis sirn, mojpar anpit-t-al luwtti welum ?ujatal no?al-ti ‘Тогда, согласно поверью, медведь не будет преследовать ранившего его человека’; Jesawol no?rat puns-t-el ‘Скоро созреют кедровые шишки, очевидно’; Jetn ol?a anju?at-t-al, ?uw lawalti si pitlew ‘К вечеру он не придет (по его словам), долго ждать будем его’; Sos mar top ropit-tipit-t-ew  ‘Час только будем работать, оказывается’.

Способность формы на -m- представлять действие в его протяженности используется в художественной речи при изображении действий и ситуаций, составляющих фон для поступательного движения сюжета:

Lin wonsumta ja??manan, jam ?osum ?atl wol-m-al. Xalewat uw-m-el, torum ruwa?a si juw-m-al. P?l?ajn top il’amtijl-m-an. Si kutn jam k?m ar wonsumat akat-m-an ‘Когда они-дв. ходили по ягоды, был хороший теплый день, оказывается. Кричали чайки, оказывается, уже и жарко стало, оказывается. Но все же они-дв. достаточно ягод набрали, оказывается’;    Siti, siti, mojlum su?renan ?olum ?o imilal ala? sata ?ul wel-m-el ‘Так и так, подаренным тобой ножом трое мужчин жен своих утром убили их, оказывается’.

После анализа подобного материала хантыйского языка необходимо вновь вернуться к проблеме соотнесения в системе языка модальности и эвиденциальности, к тому вопросу, которая В.А.Плунгяном была сформулирована следующим образом: “у лингвистов нет оснований ни объявлять эвиденциальность простой разновидностью эпистемической модальности, ни трактовать эвиденциальность и эпистемическую модальность как ничем не связанные категории” (Плунгян 2000: 325).

В первой главе рассматривается и вопрос о грамматикализации модальности и эвиденциальности с помощью форм глагольного наклонения. Модальность и эвиденциальность в своей главной функции (выражать объективные связи и отношения) – это также и грамматические категории, поскольку выражаются в языках грамматическими формами, прежде всего - формами глагольного наклонения. Другими словами, они полностью соответствуют основным понятиям грамматики, принятым в общем языкознании: грамматическая категория - система противопоставленных друг другу рядов грамматических форм с однородными значениями; в свою очередь, грамматическая форма – это языковой знак, в котором грамматическое значение находит свое регулярное (стандартное) выражение, а грамматическое значение – обобщенное, отвлеченное языковое значение, присущее ряду слов.  

Формы (и словоформы) служат для выражения определенных грамматических или функционально-семантических категорий. Во взглядах на модальность, эвиденциальность и, соответственно, наклонения мы придерживаемся понятия грамматикализации: грамматикализоваться могут как модальные значения (в формах модальных наклонений), так и эпистемологические (в формах эпистемологических наклонений).

Как общее правило: наклонения реалиса  реализуются исключительно через набор временных форм. В большинстве языков представлено одно реальное наклонение, которое в грамматиках этих языков называется изъявительным, или индикативом. Так обстоит дело в русском, английском, немецком и многих других языках.  

Но в языках бывают и другие наклонения реалиса. Так, в нанайском языке нейтральному изъявительному противопоставляется очевидное наклонение, значение которого – подчеркнутая очевидность, достоверность действия. Сюда же следует отнести и утвердительное наклонение якутского языка, которое выражает “несомненную уверенность” в действии. Оно противопоставляется изъявительному (так же, как и очевидное наклонение нанайского языка) по признаку “степень достоверности”.

Еще одно достаточно широко представленное в языках наклонение – неочевидное. Его семантика заключается в представлении действия, которое совершилось “вне поля зрения” говорящего. Такого рода формы распространены, например, в тюркских и финно-угорских языках, но в этой грамматической традиции их в особое наклонение не выделяют. Соответствующая семантика там приписывается временам: говорят о “прошедшем неочевидном (заглазном)”, “настоящем заглазном” времени и т.п. Поскольку этот ряд наклонений/”времен” присутствует в очень большом числе самых изученных европейской наукой языков, говорят иногда о языках, образующих так называемый “эвиденциальный пояс Старого Света”, простирающийся на обширной территории от Балкан до Дальнего Востока (Плунгян 2000: 323).

В некоторых финно-угорских языках, например, в коми-зырянском, марийском и удмуртском, находили “прошедшее неочевидное время”. Обобщающую работу по этому типу форм в финно-угорских языках выполнил Б.А.Серебренников [7]. Наклонение с семантикой неочевидности (называемое “латентивом”) известно почти всем самодийским языкам [8].

Если в языке не одно, а два (или более) реальных наклонения, то и временных форм должно быть больше. В системном ожидании их должно быть больше ровно вдвое, но в     реальности заполняются не все “места”. Языки могут иметь разные способы маркировки рядов временных форм “неочевидности”. Для агглютинативных языков, по-видимому, возможны   два   варианта:   либо  второе  реальное  наклонение  снабжается  собственным

показателем, либо наклонения различаются формами “параллельных” времен. В первом варианте маркер наклонения должен включаться в каждую из временных форм данного наклонения. Соответственно, в глагольной словоформе выделяются два показателя – времени и наклонения. Это можно продемонстрировать на примере тазовского диалекта селькупского языка. В изъявительном наклонении там насчитывается четыре времени: прошедшее, прошедшее повествовательное, настоящее, будущее. Латентив же располагает тремя временами, показатели которых образуются сложением временных показателей индикатива с показателем –ent- латентива: форма прошедшего повествовательного имеет показатель  -mmynt- (из –mp + nt-), будущего – -nynt- (-nt + nt-). В настоящем времени представлен только показатель латентива, без форманта времени.

В хантыйском языке представлен иной вариант: наклонения (изъявительное и неочевидное) отличаются материальными показателями во всех своих временных формах. Собственно, эти показатели и являются темпоральными, но они же служат для различения форм наклонений: показатели -s-, -l-, -tipit-l- маркируют временные формы изъявительного наклонения, а показатели -m-, -t-, -tipit-t- - неочевидного.  При этом наименования наклонений не дают полного представления о том, какие формы и при каких условиях выражают то ли модальные, то ли эвиденциальные значения. Об этом скажем в дальнейшем изложении, пока же предварительно заметим, что в хантыйском языке по основной своей функции, в минимальном контексте эти формы противопоставлены как формы подачи информации либо вписывающейся, либо не вписывающейся в картину мира говорящего. Картина осложняется тем, что в речи при     _____

     7. Серебренников Б.А. Категории времени и вида в финно-угорских языках пермской и волжской групп. М., 1960.

8. Терещенко Н.М. Синтаксис самодийских языков: Простое предложение. Л., 1973; Терещенко Н.М. Нганасанский язык. Л., 1979; Кузьмина А.И. Грамматика селькупского языка. Ч. I. Новосибирск, 1974;Ч.2. Л., 1976; Очерки селькупского языка. Т.I: Тазовский диалект / А.И.Кузнецова, Е.А.Хелимский, Е.В.Грушкина. М., 1980; Морева Л.В. Повествовательный аорист в среднеобских говорах селькупского языка // Вопросы енисейского и самодийского языкознания. Томск, 1983. С.112-117; Черемисина М.И., Мартынова Е.И. Селькупский глагол: Формы и их синтаксические функции.  Новосибирск, 1991.

функционировании этих форм возможно появление значения миративности.

Другая сфера широкого функционирования аналитических форм в хантыйском языке – глагольные наклонения. Кроме синтетических форм индикатива и латентива, имеются аналитические формы косвенных наклонений (императива, адхортатива, оптатива, кондиционалиса, конъюнктива). На материале обдорского диалекта хантыйского языка они описаны (Николаева 1995: 124-135). Если конституировать аналитические конструкции (лексико-грамматические), можно рассматривать функционально-семантические и грамматические категории в хантыйском языке глубже, с расширенным составом их парадигм.   

     Jilup lo?as kutn katra jam lo?aslan al jur?m-a-li ‘В кругу новых друзей старых добрых друзей не забудь’; Al nawr?m sokat-eНе мучай ребенка’; Al sar ?oll-aНе плачь же!’; Al ketm-e sar luwtti! ‘Не трогай же его!’

Na? sa?a siw alporm-a ‘Ты потом туда не наступи’; Sitam, alsar nu?al-a  ‘Тихо, не двигайся-ка!’

Как видим, противопоставление модальных и эвиденциальных форм в хантыйском языке возникает вследствие попадания инфинитных глагольных форм в позицию финитных (см. выше).

Еще примеры предложений с исследуемой формой: Pa si na? ?o?sa tal-m-en ‘Опять ты курил, оказывается’; Luw ?ulna wonltijl-t-al ‘Он еще учится, оказывается’; Kes?m ?opn ?aj-m-?m ‘Нож мой в лодке оставил я, оказывается’; As ?usa s?ma ma pit-m-?m ‘Я, оказывается, родился на берегу реки’; Ma pu??m an la??al?m ?salti – luw isimurt man-t-al ‘Я сына моего не хочу отпускать – он все равно идет, оказывается’.

Далее обратимся более детально к хантыйским причастным формам в финитном употреблении и рассмотрим их место в структуре предложения, их функции в предложении, какие компоненты доминируют в их семантике и при каких условиях.

Форма на -m  передает чаще всего умозаключение по явным признакам (инферентив); всегда присутствует компонент “несоответствие ожиданиям”: от простого “оказывается” (латентив) – до более сильного “к удивлению” (миратив):

In woj le?k?m wars paj ilpija ?an?mu-m-al, at ji?kal il ran?al-m-al ‘Оказывается, он под тем кустом спрятался, с которого заодно и росу стряхнул’; Waj, na? ?uti ar lew-m-en! ‘О, как ты, оказывается, много съел!’

Форма глагола на -t чаще всего имеет значение непосредственно воспринимаемого “неожиданного” действия:

A?karmasum – nur ma jelp?mn pupije ?tma-t-al! ‘И тут позади меня как выйдет медведь!’

Компонент умозаключения (инферентив) в форме на -t реализуется реже;  и обычно анализируется как “неуверенность восприятия”, чему способствует регулярное сопровождение ее в этом случае частицей almonti (ki) ‘как будто, словно бы’:

Liw almonti w?ra si pal-t-el ‘Они словно бы сильно боятся’.

Эти две формы, таким образом, должны характеризоваться скорее как миратив, чем как эвиденциалис. 

Регулярно употребляется в конечной позиции единственная хантыйская деепричастная форма, форма на –man. В финитной функции она очень  частотна, может сопровождаться вспомогательными глаголами; это пассивная форма прошедшего времени, в зависимости от семантики глагола реализующаяся как пассив, результатив и статальный пассив. В ее значении могут присутствовать оба компонента, и “логическое умозаключение”, и “несоответствие ожиданиям”, однако, в зависимости от лексического наполнения фразы, может выражаться то один, то другой компонент. Миративное значение сильнее всего представлено с пассивом, слабее с результативом и практически совершенно стирается со статальным пассивом от глаголов, обозначающих природные процессы. Значение инферентивности же сохраняется во всех случаях.

Рассмотрим примеры с формой настоящего времени (в этом случае при форме на -man служебный глагол wol ‘быть в наличии’ может и отсутствовать):

Xonti, mosa? pa, isni atpuns-man (wol) ‘Когда-нибудь, возможно, окно пусть открыто (будет)’;

Tam n?pek ?uwan-?uwan ?ans-man (wol) ‘Эта книга давным-давно написана’;

Ju?an tal ?uwat j??kan pot-man (wol) ‘Река всю зиму покрыта льдом’;

Si sa?al wus kimat tilas w?r-man (wol) ’Эта шуба уже два месяца как сшита’;

Tam nu?i kat ?atl kawart-man (wol) ‘Это мясо два дня как сварено’.

Таким образом, особенности формы на -man состоят в следующем: реализация обоих ее смысловых компонентов – “умозаключение о действии по состоянию объекта” и “несоответствие ожиданиям” – сильно зависит от семантики лексического наполнения фразы. Для выражения чистого, без элемента миративности и без подчеркнутого элемента умозаключения, значения результатива/ статального пассива, в хантыйском языке используются две аналитических производных формы на -man: одна с esse-глаголом (-man wol-), другая - с habeo-глаголом (-man taj-). Вспомогательный глагол тем самым служит как бы для деактуализации семы миративности, отчасти и семы инференциальности: эти аналитические формы могут передавать значения результатива, перфекта и длительного действия в прошлом.

Более того, формы на -man wol- со значением длительного действия бывают также активными:

Ar ol mar tata 1-2 aklas n?wr?mat pata askola puns-manwo-s ‘В течение многих лет здесь была открыта школа для детей’;

Saj anat t?la?a sajn pun-man (wol-l-at) ‘Чашки полностью наполнены чаем’. Здесь происходит контаминация активной формы бытийного глагола с деепричастием на -man. 

Как видим, вспомогательный глагол чаще всего принимает форму настоящего и прошедшего времени индикатива; другие формы крайне редки, но возможны, в том числе даже форма неочевидного наклонения; при этом отсутствует компонент миративности:

Si jis purajn iket isi opatlal sew-mantaj-m-el ‘В старое время мужчины тоже косы заплетали (букв.: волосы заплетая имели, оказывается)’.

Форма -man taj- благодаря семантике вспомогательного глагола (taj- ‘иметь’), как бы переворачивает диатезу и дает статальную характеристику уже субъекта действия по итогам выполненного им действия (по состоянию объекта, с которым он имел дело); она может быть охарактеризована как статальный антипассив:

Si ampal luw, isipa, jir-mantaj-l-alle ‘Эту свою собаку он, наверное, привязав имеет (привязанной держит)’. 

Интересно, что эта форма может в свою очередь принимать залоговый показатель для перенесения коммуникативного ударения на объект при сохранении семантики формы (характеристика субъекта по состоянию объекта):

Si w?r isa wuli lawalti jo?n want-mantaj-l-a ‘Это дело постоянно находится под наблюдением оленеводов’.

Другими  словами,  аналитические    формы   на базе  -man  должны  быть отнесены к индикативу как формы перфектного типа - результатив, статальный пассив и статальный антипассив.

Все перечисленные финитные формы хантыйского глагола, а также и инфинитные, если они способны выступать в функции независимого сказуемого, задействованы в системе средств выражения модальности и эвиденциальности. Формы на -l (-s, -ti pit-l-, -man, -man wo-l-, -man wo-s-) и формы на -t (-m, -ti pit-t-, -um) противопоставлены друг другу как формы индикатива и миратива. Другими словами, формы миратива – это  причастные формы в предиктивном употреблении, инфинитные формы – в позиции конечного сказуемого.

Итак, основной вывод на данном этапе исследования сводится к тому, что  модальность и эвиденциальность – две разные, но взаимосвязанные категории.   

Как уже сказано, авторы упомянутого коллективного труда (А.В.Бондарко и др.) явным образом придерживаются широкой трактовки модальности, но включают в эту сферу не все выявленные ими типы модальных значений (в частности, исключается значение утверждения/ отрицания). Широко понимать модальность в данном случае помогает теория поля, в котором выделяются ядро и периферия. А далее в этой модели функциональной грамматики на передний план выдвигается анализ типовых категориальных ситуаций в их многоступенчатой вариативности (Темпоральность. Модальность 1990: 244).

Мы также придерживаемся широкой трактовки понятия “модальность”  (но все же не совпадающей с понятием “модуса”; см.: Балли 1955), но при этом эвиденциальность рассматриваем как отдельную категорию, т.е. признаем наличие эвиденциальных наклонений, по другой терминологии – наклонений эпистемологических (Скрибник 1998: 206; Плунгян 2000: 322). Другими словами, в нашей трактовке модальность и эвиденциальность рассматриваются как две равноправные функционально-семантические категории, имеющие каждая свою системы наклонений, а другие средства выражения названных категорий целесообразно рассматривать как полевые структуры, и каждое из полей имеют ядро и периферию. Пересечение полей модальности и эвиденциальности может происходить в области периферийных средств.     

Во второй главе рассматривается соотношение и взаимодействие глагольных категорий, связанных с выражением модальности и эвиденциальности; и основная проблема, выявляемая в данной главе – как соотносятся глагольные наклонения и перфект (перфектность). В хантыйской разговорной речи, а также в повествовательных текстах,  часто возникает потребность выражения актуальности прошедшего действия для последующего временного плана (перфектность). Это значение может быть выражено и при нерезультативности действия, обозначаемого формой на -s индикатива, но достаточно редко. Перфектное значение в гораздо большей степени связано с результативностью и обнаруживается в подавляющем числе результативных контекстов, хотя и не во всех. В некоторых случаях форма на -s обозначает завершенное и результативное действие, но результат не является актуальным для момента речи (или некоторого момента в прошлом). Переходные глаголы при таком употреблении встречаются как в субъектном, так и в субъектно-объектном спряжении:

Koren ma to?ar-s-?m ‘Печь я закрыл-ее’; J?rnasen wusal jont-s-?m ‘Дырку на твоей рубашке зашила-ее’; Ma na? j?rnasen pos-s-?m ‘Я твою рубашку выстирала-ее’; Karts?set ma nu? wu-s-lam. A na?, utsam pu?ije, lujen siw luk?ma-s-en ‘Капканы я убрал. А ты, глупыш, палец туда сунул (давеча)’; Tin ma luw ewaltala an wu-s-um. Pa sorn?? ?ulije ma sorsa ?sal-s-?m ‘Откуп я от нее не взял. И золотую рыбку ту я в море отпустил-ее’; Ma siwas ola?n ?uwn nomaslum. – Xuwn? Pa na? siwas mul?atl ola? pus welsi siwala-s-en! ‘Я давно уже про орла думаю. – Давно? Ведь ты же вчера только первый раз орла увидел-его!’

Перфектное значение формы на -s- во многом определяется лексической семантикой глагола. Такое значение легче всего возникает в формах прошедшего времени глаголов, обозначающих действия, могущие иметь реально наблюдаемые последствия.

Контекстуальные средства, способствующие проявлению перфектного значения, разнообразны по своей уровневой принадлежности. Перечислим основные из них:

1) указательными словами задается наблюдаемость (перцептивность) субъекта или объекта действия и, следовательно, актуальность самого действия:

Tam, lont wel-s-um, - luw welpas ?ujat iti lupas ‘Вот, гуся добыл, - сказал он как заправский охотник’;

шур. Muj ma jastisam? Tum pala? manem rom at mas! Watlallan, luw un palna larpema-s ‘Что я говорил? Вон та тучка мне покоя не давала. Видите, она в большую тучу развернулась’; Tatasi! – jospatal su?tasli Untari. – Ma ujat-s-emВот здесь! – протянул ладонь Унтары. – Я нашел-ее (рыбку)’.    

2) в контексте есть форма настояще-будущего времени (со значением настоящего), связанная с s-овой формой причинно-следственной, временной или какой-либо другой связью:

Si ?uwat ?ult ul-l-an? L?tut antw?r-s-an, mantti ant lawal-l-an ‘Что так долго спишь? Еду не приготовила, меня не ждешь’; Ma simas po?ar ant si nomlum! – Pirs?ma-s-ijan, in nom-l-en?on! ‘Я такого места не помню! – Состарилась, вот и не помнишь теперь!’;

шур. ?oti ulti, taram-l-et! – ?aliwat pela josal likanat wosemas Kup’ja. – Mosta-s-at letot! ‘Что делать, торопят! – сердито махнул рукой в сторону чаек Купья. – Заметили пищу!’;

Wojlan muw ilpijn ji-l-at. Liw us muw kutupa wanama-s-at ‘Звери твои под землей идут. Они уже до середины приблизились’.    

3) во фразе присутствует обстоятельство с семой “теперь, сейчас”:

In luw pensijaja mana-sСейчас он на пенсию ушел’;

Tamjisn simas purmas simal ?asa-sСейчас таких (старинных) вещей мало осталось’;

Pu??m ma ?us?ma in si lesat-s-awol-tiparopit-ti ‘Сына вот ко мне теперь отправили жить и работать’;

Xurup pulen sal’ wos, in na? l?tutlan isa l?-s-ijat ‘Корочки тебе жалко было, теперь твои припасы все съели (съедены)’.

4) последствия прошедшего действия распространяются в область будущего, что выражается в наличии коррелирующего глагола с соответствующим значением в форме будущего времени или императива:

Xolt?mn takla, patlasijman ?uti ‘Придется заночевать, ночь настала ведь’; Luwel in putar elti jel at tallen: woj epal mostas ‘Ее (собаку) теперь оттуда не вытащишь: запах дичи учуяла’.

5) перфектное действие соотносится с ситуацией отсутствия кого-либо (чего-либо) на момент сообщения. Это отсутствие непосредственно связано с произведенным действием. Сюда же относятся фразы о произошедших событиях, и в этих описаниях содержится указание на полное или частичное отсутствие некоторой субстанции:

Nelan lapat o?pi mek ikijn tusajt. Salta ?ulmet ?ataln matsat ‘Женщин твоих семиголовый менк увел. Три дня как ушли’; Pa otna ?un, mojparna ?ireman tusa ‘Не кем иным, а медведем мешок наш утащен’; Asen antom. Nik kalta?a manas ‘Отца твоего нет. На берег ушел он’.

N?malt sistam muw ant ?asas ‘Ни одного чистого клочка земли не осталось’; Wet?usja? sem’ja muwli-ji?kli ?assat ‘Пятнадцать семей без земли осталось’; Si uja?, omas wolupsi top ma nums?mn pa sam?mn ?asas ‘Эта счастливая, интересная жизнь только в моей душе и в моем сердце осталась’; Xos wanpas ?ojat Sanswos ewalt lal’ ?arn ?asas ‘Больше двадцати человек из деревни Шаншвош осталось на полях войны’.

6) отчетливо проявляется перфектная семантика s-овой формы в вопросительных конструкциях, а также в вопросно-ответных единствах, построенных на использовании одного и того же глагола:

Usena ju?tas? – Ju?tas ‘Дошло до ума твоего? - Дошло’; Xul welti jo?a met kinsa lajlasti ?osti mosal! Usa pontsen? – Pontsem usa ‘Рыбаку более всего – ждать надо уметь! Запомнил? - Запомнил’; At jaremasen, L’adi, ?ati tunal lu?a Ewet jo?anna tunti wasti ja?suw? – At jaremasem ‘Не забыл, Ляди, как прошлым летом на Эвет-юган за берестой ездили? – Не забыл’.

Результативные переходные глаголы в хантыйском языке легко принимают форму пассива прошедшего времени. При этом они выражают, как правило, перфектное значение (если не выражают нарративное): оттенок пассивного состояния сам по себе способствует проявлению перфектности. Имя субъекта действия (в форме местно-творительного падежа) может отсутствовать, если оно не значимо или известно из ситуации или контекста:

Muja rus jasa?a wonltasijuw?! ‘Зачем русскому языку обучены мы?!’; Kunar Pel’a. Ma ur?emna luw likapsa ‘Бедный Пеля. Из-за меня ему попало’; Siski tew, tew! N’at ?ot su?en nat tutn lossa ‘Щищки тэв, тэв! Четыре угла дома твоего четырьмя кострами обложены’.

В условиях ситуативно неактуализированной речи s-овая форма обозначает предшествующее действие, значимое для того момента, о котором идет речь на данном этапе повествования (плюсквамперфект):

Ime?an ike?an wos?an. Sok tuwman, wos tuwman wos?an. Pu? ant tajsa?an, top kat ewijn torumn partsaj?an ‘Муж с женой жили. В нужде, в бедности жили. Сына у них не было, только двух дочерей небо им послало’; Lomatsu?lam ?la ?ansat, w?ns?m pa jos?alam ewalt ji?k posa? kawarl. Top lalman pitum ju? o?tija omassum ‘Одежда моя к телу прилипла, от лица и от рук пар струится. Еле дыша, присел на упавшее дерево’ (здесь плюсквамперфектное значение поддерживается соотносительной формой на -l- во второй части сложного предложения); Jemel’a ?ot isa muwa iti enmis, nowi turima tup sukatim karmis sukit ?assit ‘Избушка Емели совсем вросла в землю, глядит на свет божий всего одним окном; крыша на избушке давно прогнила, от трубы остались только обвалившиеся кирпичи’.

Итак, в рамках категории наклонения-времени хантыйского глагола реализуется противопоставление форм прошедшего времени с перфектным значением  (как при наличии дополнительных лексических средств, так и при их отсутствии) формам прошедшего времени без значения перфектности. Дальнейшее семантическое варьирование не подкрепляется в достаточной мере формальными морфологическими средствами, разграничение оттенков перфектности производится исходя из контекста (тип текста, лексико-грамматическая характеристика предиката и субъекта). Перфект в хантыйском языке соотносится и с модальностью (значение перфекта могут иметь индикативные формы на –s и на –man), и с эвиденциальностью (формы эвиденциалиса на –m, у которых, впрочем, значение перфекта отходит на второй план: резче выражается неочевидность или неожиданность события). 

Далее рассматривается соотношение категорий наклонения и спряжения глагола. Мы считаем, что основным условием употребления форм объектного спряжения в хантыйском языке является  указание на то, что действие направлено на объект. Объектные спрягаемые  формы указывают не только лицо и число субъекта действия,  но и число объекта  действия. Семантика наклонений и времен для форм объектного спряжения та же, что и для форм субъектного спряжения. Покажем это на примере форм настояще-будущего времени.

     На синтагматическом уровне существует определенная связь между противопоставленными временными значениями формы на -l- (настояще-будущее совершенное) и показателями лица-числа переходных глаголов. Те же два ряда лично-числовых показателей участвуют в противопоставлении перфектного (совершенного) и имперфектного употребления формы на -s-.

Суффиксы, образующие глаголы  от  глагольных  основ,  вносят различные оттенки акциональных, залоговых и модальных значений. Иногда один и тот же суффикс выполняет разные смысловые функции, а для выражения одного и того же значения используются разные суффиксы. Собственно суффиксов модальных значений в хантыйском языке нет. Но к ним можно отнести суффиксы, свойственные модальным и модально окрашенным глаголам. Таких глаголов не так много, и оформляются они различными суффиксами. Опосредованно некоторые модальные значения могут выражаться в глаголах с преимущественным участием того или иного суффикса, маркирующего либо переходность, либо непереходность действия (wo?-e ‘проси у него’ – wo?-ijl-a ‘проси-ка у него’). Переходность обычно выражается суффиксами понудительного и моментального значений,  а непереходность - суффиксом возвратности и суффиксом многократности  (наиболее употребительные суффиксы хантыйского языка: -t; -?t (-at); -?t;  -t? (-ta); -?lt (-alt); -lt? (-lta) и другие).

В этой группе много непроизводных глаголов  (типа pak- ‘мочь в силу  внутренних свойств’), а также много таких,  которые  восходят  к  немотивированным корням. Часть рассматриваемых глаголов семантически экспрессивна.

С формально-семантической точки зрения они  отличаются способностью иметь при себе инфинитивную форму. Из числа словообразовательных суффиксов (не считая  тематические гласные) наиболее часто встречаются в составе модальных глаголов суффиксы -t, -ts (-ts), -ijl, -la (-l’a), -ma:

-t, -i, -a; значения - непереходность,  невозвратность/ возвратность: tusi- ‘стремиться’, wut’sa- ‘намереваться’;

-t (-at, -ta); значения - непереходность/ переходность: lup-at- ‘засобираться’, wur-at- ‘стремиться, проситься’, w?r-at- ‘суметь, одолеть’,  arm-at- ‘мочь’;

-as, -as; значения  -  непереходность/ переходность:  kurt-as- ‘затрудняться’,  ?sl-as- ‘решаться, отправляться’, kas-as- ‘соглашаться’;

-ijl (-la); значения - непереходность/ переходность: armat-ijl- ‘пытаться,  норовить, приноравливаться’, ?usas-ijl- ‘завлекать, искушать’;

-la (l’a); значения - непереходность/ переходность: arta-la- ‘пробовать’;

-ma; значения - непереходность, возвратность: sontu-ma- ‘собраться быстро’ (sont- ‘?’).

Взаимосвязь категорий наклонения и спряжения в хантыйском языке лучше всего показать на примере императива (повелительного наклонения), в котором степень категоричности играет определяющую роль.

Модальные значения и оттенки, выражаемые на основе императива (и обусловленные контекстом и интонацией), могут быть самыми разными: приказ, просьба, призыв, приглашение и т.п. Запрет и предостережение выражаются в хантыйском языке при помощи отрицательной частицы аl ‘не’, всегда препозитивной по отношению к глагольной словоформе. Эта частица закреплена исключительно за императивом, и для ряда финно-угорских языков она принимается как императив так называемого “запретительного глагола” (Плунгян 2000: 319; Цыпанов 2005: 41-42).  

Хантыйская приимперативная частица аl ‘не’ может отделяться от глагола другими словами, чаще всего – прямым дополнением и обстоятельством образа действия. В императивную парадигму хантыйского глагола в качестве косвенных форм включаются также формы 1-го и 3-го л. – осложненные грамматикализованными частицами временные формы индикатива:

At lol? ju?at-l ’Пусть придет он’; Ju?li lol? atjowlas-l ‘Пусть обратно убирается он’; Atwujum-l-aj-?an lol? ‘Пусть уснут они-дв.’.

В случае, если непереходные глаголы получают возможность иметь при себе имя объекта, они могут изменяться по объектному типу спряжения. Ср.:

Si wori ?ona?n luwtti ?lti si ju?at-s-?m ‘Возле той протоки его нагнал я его (сверху пришел-его)’;

Luw ?uti s??k w?ra ?ltiman-l-alle! ‘Он же сильно довлеет над ним (сверху идет-его)!’;

I ju?li at k?r-at-s-en luwtti! ‘Обратно надо было вернуть его!’

Таким образом, формы объектного спряжения в хантыйском языке участвуют в выражении модальных значений своей способностью к трансформации, определенностью и большей степенью категоричности.

Соотношение категорий наклонения и времени – это прямое взаимодействие, связь этих двух категорий представляется наиболее тесной. Далее рассматривается участие глагольной категории времени в выражении модальной и эвиденциальной семантики.

Сложность семантики глаголов, участвующих в выражении модальной и эвиденциальной семантики определяется не только смысловой емкостью глаголов, богатством и многообразием их значений, лексических связей, употребления, но также тесным переплетением в глаголе лексических и грамматических значений.

Например, значение сослагательного наклонения выражается в хантыйском языке сочетанием глагольной формы прошедшего времени индикатива с частицей lol?. Сослагательное наклонение выражает несколько значений ирреального плана. Чаще всего оно обозначает действие, не состоявшееся по причине отсутствия необходимого условия:

Lu? ki panan tajsum, ma luwtti lol? no?al-s-?m ‘Если бы лыжи с собой имел, я бы его догнал’; Pa ki jesa omassum, ju?i si ?as-s-um lol? ‘Если бы еще немного посидел, то опоздал бы’.

Частица lol?, занятая в образовании сослагательного наклонения, обычно сочетается с формой прошедшего времени глагола, хотя нереальное действие может мыслиться не только в плане прошлого, но и тогда, когда подразумевается план настоящего и будущего:

Wu? ki tajsum, ma lol? kasa? ?atl kinaja ja??-s-um ‘Если бы у меня были деньги, я бы каждый день ходил в кино’; Tatа tam surtlamn ant ki katlsajum, ew?m ?usa man-s-um lol? ‘Если бы заботы здесь не держали, к дочери поехала бы’.

Ирреальное значение сослагательного наклонения обнаруживается и в конструкциях противопоставления:

Lol? arije ar?ma-s-um, lol? sij?a na?at-s-um, top a?k?m ul ‘Песню запела бы я, громко засмеялась бы, но мама спит’; Ma lol? ja??-s-um, top ?ullam w?rti mosl ‘Я бы сходила, да только рыбу надо разделать’.

При помощи форм сослагательного наклонения может выражаться также смягченное побуждение (в виде приглашения к действию, предложения, просьбы). Во многих случаях – это та же конструкция ирреального условия, и меняется только расположение частей:

Xasapan pela luln nin mat-s-atan, - keremas luw jelli lojti nawrem?an pela  ‘Шли бы вы в палатку, - обернулся он к стоявшим детям’; Jamsaku-s luln, jesa notsan ki ?olpat jentastija ‘Было бы лучше, если бы помог сети чинить’; Jamsaku-sluln, il ki omassan ‘Было бы лучше, если бы ты сел’.

При помощи форм сослагательного наклонения может быть выражено сильное желание, подаваемое как заведомо неисполнимое. При этом основной смысловой глагол часто принимает форму инфинитива:

Siti lol? si apalma-s-?m! ‘Так бы его и обняла!’;

Kuskepa manem luln ?olna ipus Sum je?anna lojti sumtat elti is-ti al! ‘Мне бы еще раз попить сока стоящих на Шум-югане берез!’

Формы сослагательного наклонения функционируют и в других, более редких конструкциях со значением ирреальности (в различных ее проявлениях). Так, они могут использоваться в конструкциях со значением возможности, невозможности, желания, а также в целевых конструкциях в сочетании с частицей at ‘пусть’ (в отрицательном аспекте – al ‘не’ или antal ‘пусть не’):

Muw o?tijn siti w?rti an ra?l, lol? multi ut lawart antaj-s ‘На Земле не бывает так, чтобы какой-нибудь предмет веса не имел’; Ma lontije p?la wantsum pa nomassum: man?m lol? atma-s-le ‘Я смотрел на гуся и думал: мне бы отдал его’;

L’adi at weritas ultija jalap jentap takli, ?ata Untari pilna jurlan artala-ti lulnra?a-s ‘Ляди не мог жить без какой-нибудь новой игры, в которой можно было бы помериться силами с Унтары’; Luw tup numasas, nemolti ?ojatna luln atat in wo?ap-s-a, atatketap-s-a luwel sijel wat-tija, ?oti ow ?uwat je?kat nawarlat! ‘Он думал только (о том), чтобы никто не позвал его, не помешал ему смотреть (на то), как прыгают льдины!’

Итак, в сослагательном наклонении хантыйского языка временная семантика не находит выражения, поскольку это наклонение входит в сферу ирреалиса.

Соотношение категорий наклонения и залога также интересно. При рассмотрении функционирования форм наклонений в хантыйском языке обращает на себя внимание тот факт, что чрезвычайно велика доля и роль участия в распределении ролей у пассивных форм и конструкций. Что такое пассив в хантыйском языке? Ответ на этот вопрос дан очень развернутый (Kulonen 1989), а мы здесь кратко охарактеризуем лишь некоторые яркие типы модальных и эвиденциальных конструкций, построенных с помощью форм пассива. 

Итак, предложения с переходным глаголом  характеризуются  наличием потенциальной позиции прямого объекта. Прямой объект выражается формой номинатива имени или формой  аккузатива  личного местоимения. Такого рода предложения реализуются в трех возможных типах конструкций - субъектном,  объектном и  пассивном.  В  активных  конструкциях  позицию  субъекта  занимает агенс, а позицию прямого объекта - пациенс.  При этом в объектных конструкциях  глагол принимает форму объектного спряжения, которой выражается и число прямого объекта  (ед.  или неед.). В  пассивных  конструкциях позицию субъекта занимает пациенс, а агенс перемещается в позицию косвенного дополнения, что выражается формой местно-творительного падежа. Правила выбора той или иной конструкции определяются коммуникативными условиями.

Пассивная  конструкция  употребляется в том случае,  если пациенс имеет коммуникативную роль топика или роль данного при нейтральном значении агенса. Данная ситуация реализуется в нескольких вариантах:

а) имя  агенса - название некой внешней силы (одушевленной или неодушевленной),  действующей на  предмет: luw jajalan ?at’sa-s-i ‘его брат ударил’ (букв. ‘он братом ударен’), in luk ampenan l?-s-i ‘глухаря собака-твоя съела’ (букв. ‘глухарь собакой съеден’), jos?m ?ast?ln p?l-s-a ‘в руку-мою заноза воткнулась’, na? pa si ?ujatn l?pal-l-aj-an ‘ты опять кем-нибудь будешь обманут’;

б) агенс обозначает новый предмет, о котором впервые  говорится в тексте: Kawsle?ki a?kel pila wos. Imaltijn ?ollalle, moj? utatn si ji-l-i ‘Кавщ с матерью своей живет. Однажды слышит: гости к нему идут’;

в) агенс может быть не выражен вообще  (в неопределенно-личных и безличных предложениях): war w?rti jelpijn ju?al-a?kal lesit-l-a ‘перед строительством запора колья заготовляют’, lal’a si wo?-s-a ‘позвали его на войну’, pa si patla-s-ij-?an ‘снова застала их-дв. ночь’.

При неочевидности агенса или неожиданности действия используется пассивная форма неочевидного наклонения: milen apsenan josa pawt-um ‘шапка-твоя у младшего брата-твоего оказалась’, w?traj?an ?ujatn tiw tuw-um-?an ‘ведра-дв. кем-то сюда принесены’, tum imel nawr?m?al pila isa sapij-um-at ‘та женщина с детьми все обглоданы’.

Пассивная конструкция часто употребляется в том случае,  если пациенс выполняет коммуникативную роль данного, а агенс при этом выступает в  функции топика: sora soltat su?lan ?ult ???a, ma nu? lomatlallam ‘быстро свои coлдатские одежды снимай,  я одену-их’; na? ma n?m?m wuje, ma na? n?men wul?m ‘ты мое имя возьми-его, я твое имя возьму-его’; palman si omasl,  nawr?ml sansa wusle ‘сидит и боится,  ребенка на колени взяла-его’; jo?lan isnel ant to?arsel ‘люди-твои окно-свое не закрыли-его’; in n??en pu?ijel lomattasle ‘та женщина сыночка-своего одела’.

Подобная конструкция употребляется и тогда,  когда  пациенс выражен  личным местоимением в аккузативе (с суффиксом -ti): ma luwtti l?pals?m ‘я его обманул’, a?k?m linti wositsalle ‘мать-моя их-дв. прогнала-их’, manti muja katlsen? ‘меня зачем схватил-ты?’

Во всех остальных случаях употребляется субъектная  конструкция: ?asum iki ?oluplal wantal, ?ul wel ‘оставшийся мужчина сети-свои проверяет,  рыбу добывает’; upl omasl, saj janl’ ‘шурин-его сидит, чай пьет’; in utl tu?a pitumn in ampi o?al kiras ‘когда тот упал  неподвижно, собачью  упряжку запрягла-она’.

В безличных  конструкциях отсутствует синтаксическая позиция субъекта.  В качестве предиката выступают безличные  глаголы и предикативно употребленные прилагательные (наречия, слова категории состояния). С точки зрения семантики безличные предложения описывают различные природные явления,  физиологические и психические состояния. Сюда же относятся некоторые модальные конструкции.

В предложениях  с  предикативными  прилагательными употребительны различного рода обстоятельства (особенно места и времени): kamn iski ‘на улице холодно’, liw ?oteln jola? ‘у них дома прохладно’, l?pa?n patlam ‘в сенцах темно’, susn w?ra j?rta? ‘осенью сильно дождливо’, tam?atl ?otew ?osum ‘сегодня у нас дома тепло’. К данному типу примыкают и обобщенно-личные кострукции, обозначающие состояние или положение вообще (в т.ч. связанное с человеком):  lu?n, p?l?a-namalt purajn, s??k lawart ‘летом, в период гнуса, очень тяжело’; mosa? ?ojat pila turas ‘с больным человеком неудобно’.  В безличных предложениях  могут  выражаться  различные  временные планы: настоящее (см. приведенные примеры), прошедшее (с помощью бытийного глагола wos ‘было’), будущее (с помощью глагола pitl ‘будет’):  mul?atl ruwa? wos ‘вчера было жарко’, sirn wus nuwi wos ‘тогда уже светло было’, ju?anan iski pitl ‘на реке холодно будет’. В  конструкциях,  о  которых  идет речь, предикативные слова могут управлять актантами: tam pokatnijn tu?liti lawart ‘в такую непогоду неводить тяжело’, nuki wejn norum ?uwat k?n ja??ti ‘в кожаной обуви по болоту легко ходить’, nawr?m ?nmalti isi k?n ?on ‘ребенка растить тоже нелегко’.

В конструкциях  с  пассивным причастным оборотом  определяемое слово называет прямой объект причастного действия,  а в составе  предложения  имеется обязательный компонент  в  форме местно-творительного падежа (со значением субъекта причастного действия). Этот компонент может обозначать  как  одушевленный,  так  и  неодушевленный предмет, и располагается он  обычно  в  начале  предложения: mir-n isa  jan?-ti jo?um wonsumat ?on tajl ‘людьми постоянно обходимый бор ягод не имеет’; amp-an pur-um luken sakas ‘собакой погрызенный глухарь испортился’; ?ujat-n taj-um mil ma nu? ?on lomatl?m ‘кем-то ношеную шапку я ни за что не надену’; wot-n il pawt-um wonsi ara pil’atlew ki ‘ветром сваленную сосну хорошо бы распилить нам’.

В конструкциях с деепричастными оборотами осложняющим компонентом предложения является деепричастие на -man с зависимыми словами. В данных конструкциях может выражаться: 1) одновременность добавочного действия с основным или 2) разновременность двух действий.

1) Прежде всего конструкции с деепричастными оборотами  служат для выражения одновременности  главного и побочного действия. При деепричастиях от переходных глаголов (именно  переходные глаголы  наиболее  частотны  в  этом  случае) почти всегда обязательно прямое дополнение,  предшествующее  форме на -man.  Деепричастный  оборот в целом располагается либо в середине, либо в конце предложения (т.е. до или после основного глагола,  тяготеющего к абсолютному концу):  kutup jajn ?ot?ari ola?n nu?s ?ur-man omasl ‘средний брат на полу, соболя ошкуривая, сидит’; in piras iki l?tut tuw-man si ju?tas ‘этот старик, еду неся, пришел’; wu?sar pa sowar wont ?uwat l?tut kans-man ja??sa?n ‘лисица и заяц по лесу,  пищу добывая, ходили’; imi ?o?alman si ja??al, ewel pata an akat-man, put akat-man ‘женщина туда-сюда бегает, за дочь свою чашку собирая, котелок собирая’; isa ?os i  ol  ropitl nawr?mat wonltu-man ‘уже двадцать один год работает, детей обучая’.

Вторым по  частотности компонентом при деепричастии является обстоятельство образа действия,  меры или  степени,  которое также обычно располагается перед главным словом оборота (который может стоять в любой части предложения): pasta sos-man n?malti an mutsalan ‘быстро шагая, ничего не видишь’; aj woj le?ki sasto?a omas-man ?ul l?l ‘маленький зверек, cпиной сидя, рыбу ест’; siti i manas, sij?a pa pitasa so?-man ‘так и ушел, громко и назойливо насвистывая’.

2) Конструкции со значением разновременности главного и  побочного действия встречаются гораздо реже. В них деепричастный оборот (включающий те же компоненты в том  же  порядке), как правило, занимает начальную позицию в предложении: lopat wuj-man ?ulijewa nik manti pitsat  ‘весла взяв, все стали спускаться к берегу’; nanlam kora omas-man wel’si luklam so?atti pitlum ‘тесто в печь поставив,  только глухарей ощипывать начну’; wot’sa nortas-man saklat ‘вместе слежавшись, испортятся=они (лекарственные травы)’.

После анализа материала во второй главе приходим к следующим выводам (по степени участия глагольных категорий в выражении модальной и эвиденциальной семантики).      

Все модальные и эвиденциальные значения выявляются исключительно в предложении, и для их выражения достаточно простого предложения, а модальность (или эвиденциальность) сложного предложения складывается из значений его частей. Взаимодействие планов выражения различных глагольных категорий происходит на уровне предложения, и здесь часто важную роль играют собственно синтаксические категории: функциональная нагрузка членов предложения, соотношение темы и ремы и т.п.

В частности, в безличных  предложениях,  в  которых описывается состояние конкретного лица,  наименование носителя  данного  состояния передается формой дательно-направительного падежа (имени или личного местоимения), а выражение модального (или эвиденциального) значения осуществляется при помощи служебных глаголов (его отсутствие – показатель настоящего времени индикатива):  man?ma us?ul’ ‘мне интересно’, mu?ewa n?malt atum antom wos ‘нам плохо не было’, ninan al sok nu?ati wolmal ‘вам просто лень двигаться было, оказывается’, sirn wolum mira sit lawart si wos ‘тогда жившим людям вот тяжело было’, a?kena atelt pitas pitl ‘матери одной  скучно будет’.

Как указывалось выше,  большинство  членов предложения имеют  в нем свои закрепленные позиции (впрочем, не вполне строгие).  Для разных типов конструкций существуют свои закономерности размещения членов предложения. Наиболее общие закономерности связаны с коммуникативными условиями  и коммуникативной установкой  говорящего.  Топикальный элемент (в большинстве случаев совпадающий с грамматическим  субъектом) обычно  занимает  позицию  в  самом начале предложения: ma ju? saja lol’sum ‘я за дерево встал’;  i imi wosn ?ilel wojtsalle ‘одна женщина в городе племянника встретила’.

Si woltanan multi wunawota ant pitijllan? ‘Во время этой вашей жизни виноватой не  оказывалась?’;

Nawr?mi t?ln, alpa,  lawart wos? ‘С ребенком, наверное, тяжело было?’;

Xuti, lo?as, ar su?um ponlsan? ‘Что, друг, много нитей наткал?’;

Ja, ?uti, woj tosn? ‘Ну, что, зверя привез?’.

В вопросительных  предложениях  с вопросительным словом последнее в норме занимает  начальную  позицию  в  предложении:

Xutisa ma mal lons ?uwat manlum? ‘Как я по глубокому снегу пойду?’;

Xutisa ma luwtti wositl?m? ‘Как я его прогоню?’;

Muja na? ?irlen tam ?ot ow? ‘Зачем подрываешь эту дверь?’.

Этот порядок, однако, нарушается в случае выдвижения в начало предложения топикального элемента: 

Xot ?ulta w?rti? ‘Дом где делать?’;

Manti muja katlsen? ‘Меня зачем поймал?’;

Nawr?men pa ?ojn lawalsa? ‘А ребенка кто сохранял?’.

Mija pa su?um po?al ‘Дай другой моток ниток’;

L?wali tam palum nanat ‘Съешь эти пирожки’;

Lu?a ma nuki ?ot?ma ‘Заходи в мой чум’.

Kamn ut ju?an ?uwat nopatla! ‘Что только не несет по реке!’;

Siw ?ulti pa omassan?! ‘Туда зачем опять сел?!’;

Ju?i mana-ja, piras iki! ‘Домой иди же, старик!’.

Єnum-ti ju? al sukata ‘Растущее дерево не ломай’;

Mosit-ti ?ujat kamn muj kansal ‘Болеющий человек чего только не просит’;

Ow ?ona?n kirum wul?? o?lat omaslat ‘Возле ворот запряженные оленьи нарты стоят’.

Nasn ?ul wel-ti ?o ju?an ?ona?n omasl ‘Удочкой рыбу ловящий человек на берегу реки сидит’;

Won ju?an ?uwat man-ti ?ojata jam ?op w?rti mosl ‘Человеку, который поплывет по большой реке,  хорошую лодку сделать надо’;

Xullora ja??-um jo?luw ju?i si ju?atsat ‘В деревню Хуллор ездившие люди домой уже приехали’;

Xuw an lul-am lons lulamal ‘Долго не таявший снег растаял (наконец)’.

Взаимодействие функционально-семантических, грамматических и когнитивных (в т.ч. понятийных) категорий, языковых средств и неязыковых знаний происходит во время речевой деятельности. В конкретных речевых актах неязыковые знания выражаются с помощью механизмов языка: всевозможными комбинациями языковых значений, их метафорическим употреблением, варьированием контекста и т.д.

В третьей главе прослеживается взаимосвязь категорий модальности и эвиденциальности, а также рассматриваются формы глагольного наклонения и их основные функции. Вначале анализируется система грамматических категорий хантыйского глагола. 

В хантыйском языке имеется несколько видов средств выражения возможности, относящихся к различным уровням: 1) лексические – модальные слова (сочетания) и предикативы; 2) морфологические – формы категории наклонения-времени; 3) синтаксические – инфинитивные конструкции; 4) контекстуальные, т.е. комбинированные лексико-синтаксические способы, функционирующие в разных типах текстов (в первую очередь – описательных). В газетных материалах обычно преобладают тексты публицистического и официально-делового стилей, но в публикациях хантыйских национальных газет широко представлены и разговорный, и художественный стили, поскольку часто публикуются и фольклорные тексты (прежде всего сказки).

Итак, грамматическую базу выражения категорий модальности и эвиденциальности в хантыйском языке составляют формы глагольного словоизменения: формы субъектного (или общего) и объектного спряжения, нефинитные формы, формы пассивного залога. Модальные и эвиденциальные значения выражаются разными формами глагола или сказуемого, стоящего в форме того или иного наклонения. Мы уже достаточно много приводили примеров с формами всех наклонений; ниже перечислим все грамматические формы наклонений, выявленные в казымском диалекте (и в других северных диалектах) хантыйского языка.    

     Индикатив. В  индикативе  различаются  три формы времени - прошедшее,  настояще-будущее и будущее сложное,  три числа - единственное,  двойственное  и множественное - в трех лицах. (С некоторыми ограничениями по последней категории). Индикатив обозначает реальность или нереальность действия (в формах времени глагола). Форма настояще-будущего времени (форма с показателем -l)  выражает действие, совершающееся в момент речи, а также используется для обозначения действия, которое состоится после момента речи.

Форма прошедшего времени, т.е. форма с временным показателем –s,  обозначает действие, которое происходило или произошло до момента речи. В формальном аспекте все вышесказанное о форме настояще-будущего  времени относится и к форме прошедшего времени (Каксин 2007: 74-75).

Настояще-будущее время. Форма настояще-будущего времени обозначает: а) актуальное действие, происходящее в момент речи; б) действие, совершающееся в настоящее время (в широком смысле), или имеющее  вневременной характер; в) действие в будущем, имеющее, как правило, однократный характер; г) нарративное настоящее, употребляющееся при рассказе о прошлом для придания ему большей достоверности.

Временной суффикс тот же, что и в субъектном спряжении (-l). Парадигмы форм при ед.  и неед.ч.  объекта состоят каждая из 9-ти мест соответственно (Каксин 2007: 78-79).       Ряд форм имеют один и тот же показатель лица-числа, и их значение распознается в контексте. (Это три формы 2 л. и форма 3 л. дв.ч.).

Суффиксы варьируют в зависимости от типа основы.  Формы, образующиеся от основ на гласный (кроме гласной -i), идентичны показателям  мн.ч.  предмета  обладания имен существительных.  Единственное исключение  здесь  составляет форма 3 л.  ед.ч., которая получает не суффикс -lal (который остается для 3 л. мн.ч.), а суффикс -le. При этом происходит совпадение формы 3 л. ед.ч. объектного спряжения при неед.ч. объекта с аналогичной формой при ед.ч. объекта. Формы, образующиеся от основ на согласный,  имеют показатели с дополнительным формантом -al.

Будущее время (сложное, аналитическое). Форма будущего сложного образуется сочетанием неизменяемого инфинитива  (это  одна  из функций формы на -ti) и вспомогательного глагола pit-. Последний принимает показатель настояще-будущего времени -l-,  становится формой pit-l-, к которой затем присоединяется тот или  иной  лично-числовой  суффикс. Эта сложная (аналитическая) форма выражает действие, которое будет происходить после момента речи. Данное значение совпадает со значением  русского будущего времени  несовершенного вида. При употреблении формы будущего сложного вспомогательный глагол обычно следует за инфинитивом (а не наоборот, как в русском языке) (Каксин 2007: 75-76).

Основным условием употребления форм объектного спряжения является  указание  на то,  что действие направлено на объект. Объектные спрягаемые  формы указывают не только лицо и число субъекта действия,  но и число объекта  действия.  Семантика наклонений и времен для форм объектного спряжения та же, что и для форм субъектного спряжения.

Cтруктура объектных форм глагола не отличается от  структуры субъектных: после основы следует временной показатель, а затем - суффикс лица-числа. Различие в том, что лично-числовые суффиксы  материально  несколько другие во всех формах парадигмы.  К тому же и сама парадигма объектного спряжения шире по  объему  в  сравнении  с субъектной:  в ней два ряда лично-числовых форм (для выражения ед.ч. объекта и неед.ч. объекта).

Таковы финитные формы хантыйского глагола в парадигматическом рассмотрении.

Исследование способов (или средств) выражения модальности и эвиденциальности в хантыйском языке невозможно без предварительного уяснения вопроса об инфинитных формах глагола и основанном на них предикативном склонении. В хантыйском языке, как и во многих других языках, к нефинитным формам относятся инфинитивы,  причастия  и деепричастия.  В казымском диалекте строго формально различаются только  два  причастия (одно из них выполняет и функцию инфинитива) и деепричастие.

Причастия. Причастие -  это  особая  глагольно-именная  форма,  имеющая признаки глагола и прилагательного.  В казымском диалекте от глагольных основ образуются две причастные формы:  причастие настояще-будущего времени и причастие прошедшего времени.

Причастие настояще-будущего  времени оформляется показателем -ti. Оно обозначает признак  по  действию, которое существует в настоящий момент или совершится в будущем: ?ollati nawr?m ‘плачущий ребенок’,  jontasti imi ‘женщина, занимающаяся шитьем’, ju?tijlti ?ann??o ‘приходящий человек’, kawarti saj ji?k ‘кипящий чай’; ?ollupa pitti nawr?m ‘ребенок,  который заплачет’, jontti imi ‘женщина, которая (со)шьет’, ju?atti ?ann??o  ‘человек, который придет’, kawarmati saj ji?k ‘чай, который вскипит’.

Причастие прошедшего времени образуется при помощи показателя -?m/-um. Оно обозначает признак по действию, происходившему или  происшедшему  до  момента  речи (или до момента другого действия):  kirum wuli 'олень, которого запрягали; запряженный олень', ?nmum muw?m 'земля, где я рос/вырос', laptum amp 'собака, которую кормили;  накормленная собака',  ja??um jo? 'ходившие/сходившие люди'.

В предложении причастие может выполнять функцию простого определения,  вершины причастного оборота или сказуемого определительного  придаточного.  Во всех этих функциях причастие является неизменяемым. Причастия могут иметь субстантивированные формы, которые образуются при помощи лексико-грамматической единицы ?t / ut: ulti ut ‘спящий (человек)’, kawartum ut ‘сваренное’, т.е. горячее (блюдо).

Деепричастие. Деепричастие - глагольная форма,  сохраняющая ряд глагольных признаков, но имеющая также некоторые признаки наречия.  Как и финитные формы глагола,  деепричастия могут выражать видовые, временные и залоговые значения.  В  казымском  диалекте имеется только одно деепричастие, образуемое сочетанием глагольной основы с формантом -man.  Оно является  неизменяемой глагольной формой. В предложении  деепричастие  на -man выражает второстепенное действие (или самостоятельно, или в качестве вершины деепричастного оборота).

В казымском диалекте в грамматических формах глагола выражается одно залоговое значение,  а именно  пассивность.  Формы пассивного залога появляются при подлежащем, которое обозначает не субъект действия, а тот предмет, который подвергается какому-либо действию.

Индикатив пассив. Настояще-будущее время. Показатель пассивного  залога  (-ij  или -aj) ставится после временного и перед лично-числовым суффиксом. Суффикс -ij образует пассивные  словоформы  от глаголов с основой на гласный, а суффикс -aj - от глаголов с основой на согласный. В 3 л.  ед.ч. показатель пассива занимает конечное положение в словоформе и проявляется в усеченном варианте (-i или -а).

Лично-числовые суффиксы идентичны суффиксам форм субъектного спряжения активного залога глаголов с основой на гласный (Каксин 2007: 83-84). Все сказанное  выше  о форме настояще-будущего времени относится и к форме прошедшего времени индикатива пассива, т.е. форм с показателем –s (Каксин 2007: 84-85).

Индикатив пассив. Будущее сложное время. Так же,  как и в активе индикатива,  будущее сложное пассива образуется сочетанием инфинитива на -ti и формы настояще-будущего времени  вспомогательного глагола  pit- 'быть, становиться'. Форма pitl- принимает суффикс пассива (-aj),  а затем - лично-числовые показатели (Каксин 2007: 85).

Императив пассив. Пассивный залог возможен для форм 3 л. императива (косвенного), поскольку в них содержится форма настояще-будущего времени индикатива смыслового глагола. Примеры: lupa, tam?atl si at kitla 'скажи,  сегодня же пусть будет  отправлен';  wu?lam  ju?li at  malij?t 'деньги обратно пусть будут возвращены'.

Конъюнктив пассив. Пассивный залог возможен и для форм конъюнктива, поскольку в их состав входит форма прошедшего времени индикатива. Примеры: iskijn w?ra an ki potsajman,  pa ?uwsak wosman lol? 'если бы холодом нас сильно не пробрало,  еще дольше были бы там'; luw ajlat nopatn askola ewalt an ki wusi,  mosa?, lol? numasn ju??tsa 'если бы его с малолетства не забрали из школы, может быть, его “умом пришло” бы'.

Глагольное словообразование и формообразование, а также синтаксическое варьирование, связанное с глаголом,  хантыйского языка не очень разветвленное (в некоторых языках, как, например, в мордовских эрзя и мокша, выстраиваются гораздо более обширные парадигмы). Отсутствует сказуемостное (предикативное) изменение имен. Нет специализированных средств для выражения  значений  видового характера. Лишь отдельные разряды глаголов (с суффиксами соответствующей семантики) могут быть подведены под понятие совершенного/ несовершенного вида.

С другой стороны, в казымском, как и в других диалектах хантыйского языка, отчетливо проявляется наличие т.н. стативного вида (в его  противопоставленности  общему,  семантически нейтральному, виду).  Стативные формы обозначают не действие или процесс, а результат действия или процесса, определенное состояние. Формы  статива  образуются  только  от предельных глаголов, семантика которых предполагает достижение  предела действия или  процесса.  Внутри  группы  предельных наиболее частотны в стативных  конструкциях  переходные  глаголы,  но специфика казымского  диалекта такова,  что достаточно легко образуются стативные формы глаголов непереходных. Если иметь в виду еще и залоговость, то здесь наблюдается следующая закономерность: конструкции с переходными глаголами  являются, как правило,  пассивными (т.н. статальный пассив), а непереходные глаголы образуют конструкции активного пассива;  ср.: isnen jama  lap l'akman wol 'окно хорошо законопачено' - liw ?usela w?? ?ojl ju?atman wos 'к ним зять их пришедши был'.

Стативные формы изменяются по временам, и эти временные формы образуются аналитически: сочетанием формы на -man смыслового глагола и глагола-связки wol- 'быть' с соответствующими показателями времени и лица-числа.

Таким образом, хотя сказуемостного (предикативного) изменения в собственном смысле этого термина в хантыйском языке нет, коммуникативная парадигма предложения в хантыйском языке выстраивается на основе глагольных и глагольно-именных сказуемых, которые, в свою очередь, имеют базой достаточно богатую парадигматику хантыйского глагола.

Индикатив – прямое наклонение, и его формы (в хантыйском языке – временные формы на -l, -s,  -ti pit-l, а также man-овые) приспособлены для выражения любого из модальных и эвиденциальных значений. Например, значения возможности. Но при этом не исключается присутствие соответствующих лексических средств, а, главное, - определенного рода модальные глаголы (или модальные предикативы) должны принимать ту или иную темпоральную форму. 

Из числа лексических средств хантыйского языка в предложениях со  значением возможности используются прежде всего модальные предикативы ra?l ‘можно’ и  an ra?l ‘нельзя’. Эти предикативы, или модальные модификаторы, образованы от глагола ra?- ‘мочь’, но, поскольку в хантыйском языке глагол ra?- ограниченно принимает значение ‘мочь’ (а отрицательная форма an ra?- вовсе не имеет значения ‘не мочь’), далее слова ra?l и an ra?l рассматриваются исключительно как модальные предикативы: 

Arsir lawartat tu?matluw, pa mu?ewa mosl arsir w?rat mir jam pata lesatti ‘Разные недостатки исправляем, и нам надо разные полезные дела для людей делать’.      

В языке газеты модальные предикативы употребляются прежде всего в текстах публицистического и официального характера (интервью, отчетах, сообщениях информационного плана):   

Jalpa enamti aj otat, jelta jo?atti arsir mir katra ?anti ?ojatat ulopsa seman wantlat, ?oja, mosa?, sama ra?al ‘Дети, молодые люди, заезжие гости старый хантыйский уклад жизни воочию видят, (и), кому-нибудь, возможно, (это) понравится (букв.: сердцу близко будет)’. 

Таким образом, грамматические (морфологические) значения противопоставлены не только лексическим, но и словообразовательным значениям. В этой принятой классификации значений по признаку обязательности – необязательности выражения в словоформе различаются значения обязательные (грамматические) и не обязательные (лексические или словообразовательные, в зависимости от способа выражения). 

Нужно сказать, что в хантыйском языке не так много собственно модальных глаголов (или предикативов) с вышеназванными значениями: ra?ti ‘быть возможным’, mosti ‘быть нужным, необходимым’, la??ati ‘хотеть, желать’, некоторые другие. При отсутствии большого числа модальных глаголов указанной семантики возникают или “подключаются” другие средства выражения возможности / необходимости / желательности, в том числе – лексико-грамматические, и они должны быть включены в предполагаемый словарь модальных слов и сочетаний (sir ‘возможность’, w?r ‘дело; необходимость’ и т.п.).

     Формами индикатива может производиться и оценка говорящим степени его уверенности в достоверности сообщаемого, которая может подкрепляться модальными наречиями, вводными словами, а также сложноподчиненными предложениями с придаточным изъяснительным, где главное предложение содержит модальную оценку того, что выражено в придаточном. На основе синтетических индикативных форм возникают аналитические формы и конструкции, выражающие другие модальные и эвиденциальные значения     (побудительность, оптативность и другие). Речь идет, в частности,  о таких явлениях, формах, как косвенный императив, оптатив и другие, о которых чуть ниже.  Индикативные формы присутствуют также в большинстве вопросительных и отрицательных предложений. Здесь повторим, что мы не противопоставляем по признаку модальности/ эвиденциальности       значения утверждения / отрицания, отражающие наличие/ отсутствие объективных связей между предметами, признаками, событиями, о которых идет речь в предложении.

     Императив. Формами императива выражается побуждение к действию, приказ, просьба, другие формы волеизъявления говорящего (или другого лица). Формы императива образуются синтетическим и аналитическим способами.

Синтетическим способом  образуются формы  2 л. всех трех чисел. Непосредственно к основе глагола присоединяются суффиксы. Суффикс 2 л. ед.ч. -a  возникает в результате “усечения” лично-числового показателя 2 л. ед.ч. временных форм индикатива.  Суффиксы 2 л. дв. и мн.ч.  (-atn и -ati)  совпадают с соответствующими показателями в индикативе при образовании временных форм глаголов с основой на согласный (Каксин 2007: 76).

Формы 3 л. всех чисел  образуются аналитическим способом,  с помощью частицы аt ‘пусть’, которая сочетается с формой настояще-будущего времени глагола.  Частица at всегда предшествует глагольной форме на -l,  но может быть отделена от него другими словами. Примеры: at putar-l-a?n ‘пусть говорят (они дв.)’, at sa?a ju?at-l ‘пусть потом придет’, at ropit-ti man-l-at ‘пусть работать идут (они мн.)’, at ari-ti pit-l ‘пусть петь будет’.      С помощью форм 3 л. выражается косвенное волеизъявление, побуждение к действию (Каксин 2007: 76-77).

Формы императива чаще всего употребляются без личного местоимения,  наличие последнего  придает значение  настоятельной просьбы:  mij-a na?  man?m ‘дай ты мне’, not-atn nin luwela ‘помогите вы-дв. ему’, ?olant-ati nin  a?kena ‘слушайтесь вы матери’.

Объектный императив  2 л. также имеет два ряда форм в зависимости от числа объекта.  При ед.ч. объекта формы императива снабжаются  показателями числа -e,  -aln и -aln соответственно. (Вообще в системе объектного императива противопоставляются: ед.ч. - неед.ч., 1 л. - не 1 л.) (Каксин 2007: 80).

При дв.ч.  и мн.ч. объекта формы императива имеют показатели -ali, -aln и -aln соответственно (Каксин 2007: 81).Формы прямого и косвенного императива хантыйского языка были названы выше. Далее остановимся на функционировании этих форм в предложениях со значениями долженствования (предписания), разрешения и запрета. Примеры:

N’orsum ju? ilpijn manlan – mostati jasa? lupa ‘Под склоненным деревом проходишь – нужные слова скажи’;

Mojpar lupal: -Ma ki ju?i lu?lum? - Lu?a, putarta, muj w?rsan. ‘Медведь говорит: - Мне войти в дом? - Заходи, расскажи, что сделал’;

Patlama jil – al sija?a na?ati: Kul’ iki ju?atl ‘Когда стемнеет, громко не смейтесь, а то мужчина Куль придет’.     

Теперь обратимся к семантике разрешения (позволения) и запрещения (запрета), точнее, к двум модальным значениям, поскольку они не вполне симметричны, как вышерассмотренные дoлжно – не дoлжно (хант.mosl – an mosl). Для начала приведем ряд примеров из хантыйского языка (с переводом на русский язык). Разрешение обычно следует после вопроса о возможности выполнить то или иное действие (поэтому оно чаще всего встречается в диалогах), а запрещения чаще всего носят характер заповедей и предупреждений:

Ma tuta l?ti tut ?ar ?ona?a, rat ?ar ?ona?a ja??lum ki, tut ki wo?ijllum… - Ja??-a, aj, tut wo?-a, pojks-a! – ‘- Я к тому горящему костру схожу-ка ли, огня попрошу…- Сходи, младшенький, проси-умоляй!’

- Mosa?, jesa rut’salman? – Na? rut’s-a, ma jesa pa wonsumut aktumlum. – Может, немного отдохнем? - Ты отдохни, я еще немного ягод соберу'

Mantti al insasil-eНе спрашивай меня’; Man?ma al juwartil-aНе вертись (не крутись) около меня’; In ja al jamalt-a; si w?r ?uwn ?ulas ‘Теперь уж не закрывайся платком (не прячь лицо); этот обычай давно ушел в прошлое’.

Как известно, разрешение и запрет относятся к сфере деонтической модальности: из речевого акта вытекает, что разрешение или запрет обусловлены либо социальными (общественными) нормами, либо чьим-либо волеизъявлением (которое также имеет в виду обстоятельства социального характера). С другой стороны, по своей общей семантике разрешение и запрет относятся к сфере побуждения. Они и выражаются императивными формами, а императив – это речевое побуждение к действию.   

Адхортатив. Формы адхортатива служат для выражения смягченного повеления. Они образуются с помощью частицы at ‘пусть’, которая располагается в препозиции к спрягаемой форме глагола. В независимом предложении спрягаемая форма глагола совпадает с формой наст. вр. индикатива во всех лицах и числах суб., об. и пас. спр. в положительной и отрицательной форме. При отрицании возможно употребление форм адхортатива с отрицательной императивной частицей al ‘не’, в этом случае конструкция имеет значение опасения. 

В казымском диалекте хантыйского языка для выражения значения опасения может употребляться частица antal ‘как бы не’, получаемая путем объединения двух отрицательных частиц, прииндикативной и приимперативной (at ‘не’ и al ‘не’). Сравнение с русским языком интересно и в другом аспекте: по категории притяжательности, которая в русском языке не столь грамматикализована. Отношения “собственник вещи – несобственник” особенно актуальны для языков, в которых грамматически представлена (выражается) категория принадлежности;  к последним относится и хантыйский язык. В отличие от русского языка, в частности, чаще употребляются фразы, в которых указывается принадлежность даже природных объектов и стихий: Torm-ew antal wewtamajil, mu? pa ?uti jiluw ‘Природа-наша как бы не испортилась, (если это произойдет), нам-то что делать’. Как видно из одного этого примера, в такого рода случаях (при наличии частицы antal ‘как бы не’) модальное значение несколько изменяется и проявляется как небезосновательное опасение, поскольку ситуация может разрешиться исключительно неблагоприятно для человека.  

Или, в других случаях, в подобных фразах проявляется модальное значение предостережения: antal kumrumta sata ‘как бы тебе не ушибиться там’.     

Формы адхортатива, таким образом, по некоторым нюансам своей семантики смыкаются с формами императива (прямого и косвенного), так как они тоже способны передавать значения (или оттенки значений) долженствования, необходимости, разрешения и запрета. Особенно это заметно в языке фольклорных произведений, имеющих назидательный характер.

Записей хантыйского фольклора в настоящее время вполне достаточно (про издания русского народного творчества, думаем, нет необходимости говорить), но язык фольклора - он все же особенный, и в сфере модальности в том числе. В фольклорном языке нередко наблюдается преломление некоторых модальных значений общенародного языка, и чаще всего потому, что происходит общий сдвиг  в сторону  типичности ситуаций и общей назидательности, поучительности. В нашем случае (т.е в случае узуального осмысления интересующих нас модальных значений)  появляются разного рода сентенции, нравоучения (и пожелания), в т.ч. через отрицательные  формы. Ср.:  русск. Береги честь смолоду; хант. Uja?a pisa?a wola ‘Живи счастливо и мудро’; русск. На чужой каравай рот не разевай; хант. Al u?lenan aparla ‘Не разевай свой рот (в неподходящей ситуации)’;  русск.  Не в свои сани не садись; хант. Xajup wujn al jansasa ‘Не гонись за всякой прибылью’ (букв. ‘Не упивайся жиром чирка’). 

Однако есть одна особенность речевых актов разрешения и запрета, которая выводит их за пределы собственно побуждений: это то, что они взаимодействуют с волей адресата. И запрет, и разрешение предполагают (имеют в качестве презумпции), что адресат намерен делать что-либо, собирается сделать что-либо, однако правила, действующие в группе, к которой принадлежат говорящий и адресат, таковы, что для выполнения этого действия ему нужна санкция говорящего. Наличием этой презумпции объясняется несимметричность рассматриваемых групп речевых актов с областью деонтической модальности в целом. А именно, есть речевой акт, соотносительный с понятием ‘можно’ – это разрешение, есть речевой акт, соотносительный с понятием ‘нельзя’ – запрещение, но нет речевого акта, соотносительного с ‘д?лжно’ (‘обязан’) – порождающего долженствование, обязанность сделать нечто. Поскольку рассматриваемые речевые акты (разрешение/ запрет) регулируют случаи, когда некто сам по себе выбирает нечто, то нет нужды обязывать его сделать нечто: достаточно разрешить ему нечто = дать возможность сделать нечто, и он сделает нечто

Однако есть сфера деятельности человека, в которой, как мы полагаем, эта несимметричность снимается. Эта сфера связана с областью духовной деятельности, регулируемой некими общими правилами, в том числе заключенными в пословицах, поговорках и заветах. Воля адресата и здесь присутствует, однако в очень своеобразной форме – в виде установки адресата соблюдать общепринятые правила (в повседневной жизни) или соблюдать обычаи (преимущественно - в сакральной практике). Есть отличие и в санкционирующем  субъекте – в этой роли выступает не говорящий, а некий коллективный разум, вещатель, оракул. Можно сказать и по-другому: бывает, что говорящий просто озвучивает некие правила и заветы. Что касается языковой формы, то и в этом случае предпочтительны глагольные императивные формы, однако конкретные языки имеют, разумеется, свои собственные варианты; и здесь в первую очередь важнейшую роль играют модальные предикаты:

Lu? ola?n at lol? soratn ?olpat omaslatХоть бы в начале лета (только) ставили сети на сорах’ =Lu? ola?n ra?l soratn ?olpat  omasti ‘В начале лета можно (разрешено) ставить сети на сорах’; Si ola?n antal  l?wasa watkasat ‘Об этом никому хоть бы не рассказывали’ = Si ola?n anra?l l?wasa watkati ‘Об этом нельзя никому рассказывать’.

Оптатив. Оптативное значение – это значение конструкций с аналитической формой lol? atTv-s- (lol? atTv-tipit-s-), и конструкции с такой глагольной формой выражают пожелание, высказанное в косвенной форме и чаще всего не обращенное непосредственно к субъекту модального действия. Возможно четыре типа подобных конструкций (с учетом синтаксической категории отрицания). Эти конструкции возможны потенциально, в системном ожидании, и с такими глагольными словоформами, которые могут свободно варьировать по парадигме спряжения полнозначных глаголов с основой на согласный (перед которым и после которого - редуцированный гласный, обозначаемый на письме кратким -a). Это - словоизменение  типа спряжения глагола ju?at- ‘приходить’ (ju?at-l ‘идет’, ju?ta-s ‘пришел’): mos-l ‘нужно,необходимо’, mosa-s ‘нужно было, необходимо было’ и т.д.                    

Здесь не учитывается еще одна потенциальная форма (с участием формы настоящее-будущего времени вспомогательного глагола pit- ‘быть; стать, становиться’), т.к. она выражает значение косвенного приказания, имеет директивный оттенок, ср.: mos-ti  pita-s ‘нужно стало’, an mos-ti pita-s ‘не нужно стало’. Впрочем, если даже функционирование формы с pit-l ограничено, и вместо нее часто употребляется та же простая форма на -l, но со словообразовательным суффиксом (-mat-), если контекст позволяет  интерпретировать действие как быстрое, но в отдаленной перспективе: mos-mat-l ‘нужно будет’.       

Теперь приведем примеры предложений с формами необходимости, помня о том, что даже при безличном употреблении модального предикатива имеются: позиция субъекта волюнтативности (кому нужно?), и позиция наименования самого акта, или объекта, этой необходимости (что нужно?), который может быть и действием  (т.е. выражен глаголом - в широком смысле), и предметом (и выражен, соответственно,  именем или местоимением), ср. русск.  Ему господа нужно благодарить! или: Тебе это надо?!

?ann??o katra wuli takla wolti pisl antom wos. Wosa manti wuli kirti mosl, karti ?op antom wos ‘Человек раньше без оленей жить не мог. (Для того, чтобы) в поселок поехать, оленей запрягать нужно (было): моторных лодок тогда не было’. Использована форма настояще-будущего времени, потому что необходимое действие осуществляется и в настоящий момент (хотя фактически речь идет о прошлом).

Luwel mosas sirisak lupti ‘Eму нужно было раньше (об этом) сказать’ (в конкретной ситуации речь идет точно о прошлом, для момента речи действие уже не актуально). Ситуация нереализованная (в нужный момент).

Kamn sa?a tula? akat-ti mos-ti pit-l ‘Вдруг потом  грибы собирать нужно будет’ = Kamn sa?a tula? akat-ti mos-l ‘Вдруг потом грибы собирать нужно будет’; или: Kamn sa?a tula? akat-ti mos-mat-l ‘Вдруг потом грибы собирать понадобится’ (в данном случае в связи с суффиксацией модального слова происходит и семантическое варьирование).

     Конструкция с mosa-s + именное слово (именная группа) отражает варьирование во временном плане, но могут быть разграничены ситуации реализованного и нереализованного факта. Более всего употребительна в разговорной речи, в диалогах. Пример: Pasti ?op sirn w?ra kus mosa-s ‘Быстрая лодка вот тогда сильно нужна была’.

Как видим, хантыйский язык в своей литературной форме, созданной на базе северных диалектов, отличается многообразием и богатством глагольных суффиксов, но среди них преобладают суффиксы залоговой и видовой семантики. Модальные же значения в хантыйском языке выражаются преимущественно лексически и грамматически, т.е. наклонениями и аналитическими формами сказуемых.   

Кондиционалис. Формы кондиционалиса (глагольная форма + частица ki ‘если’, иногда – и  lol? ‘бы’) служат для выражения условных отношений:  

Susn sorum ki pitl, ?o jo?luw wonta luk welpaslati manlatЕсли осенью сухо будет, мужчины наши в лес уйдут, глухарей добывать’;

M?tl?ra tam chiw?? w?llati, ji?k w?n pit?l ki, ejnam j??kuja m?nw?lt ‘На этой земле, какой бы высоты ни была земля, если вода будет большая, все под воду уйдет’.

В данных примерах действие отнесено в будущее и представлено в своем результате в виде “точки”, в которой одновременно заключены и начало действия (дистанцированное по отношению к моменту речи), и его конец. Период времени, в котором локализуется действие, в одном случае определен обстоятельственным сочетанием (susn ‘осенью’), в другом – остается не названным, но из контекста определяется как не очень далекое будущее.

И в том, и в другом случае контекст позволяет заменить простую форму формой со вспомогательным глаголом pit-l- и высказать большую степень вероятности (и эту вероятность не снижает введение модальных слов, обозначающих некоторое сомнение). Ср.:

Sorum susn ?o jo?luw, isipa, wonta si mantipitlat ‘Сухой осенью мужчины наши, вероятно, обязательно в лес уходить будут’.

В следующих примерах действие также отнесено в будущий период:

Wonsumata? sus ki w?rl, n?luw tal kesa pa wonsum utije akatlat ‘Если наступит ягодная осень, женщины снова соберут ягод на зиму’;

Wer antam! Pa pis pitl ki, pa porana utallan ‘Ничего! Если случится другая возможность, в другой раз научишься’. Ср.: Wer antam! Pa porana utaltiti pitlan ‘Ничего! В другой раз будешь учиться’ (показатель -ti- переводит предельную основу в непредельную);

Sojap werlaman ki, pa aj tuw ?uwat talleman ‘Если сделаем бредень,  протянем его вдоль озерца’.

В этих случаях будущее действие, выражаемое формой -tipit-l-, начинается непосредственно с момента речи (или ранее момента речи); тем не менее оно представляется как процесс, который будет иметь место в будущем (без указания на завершенность или результативность):  

Ji?ka pitl ki, luw tata lij-ti pit-l ‘Если в воду попадет, он здесь и будет гнить’;

Ma ninan n? tolum ki, mu? wej wus jont-ti pa l?tut w?r-ti an pit-l-uw ‘Если я вам женщин приведу, мы больше не будем шить и готовить (начиная с этого момента)’;

Na? mantti sokatmen nomti pitl?m ki, ma in pa na?tti sokat-ti pit-l-?m ‘Если я буду вспоминать, как ты меня мучила, теперь я тебя мучить буду (начиная с этого момента)’.

Таким образом, форма на -l- и в подобных предложениях (точнее, в одной из частей предложения) обозначает либо действие, длящееся в момент речи (наст. время), либо действие, которое достигнет результата (это может быть действие, либо целиком отнесенное в будущее, либо такое, которое уже начато в момент речи и будет закончено в будущем). Напротив, форма -ti pit-l- обозначает действие как линейное и либо с самого начала отнесенное в будущее, либо такое, которое в момент речи уже начато и будет дальше продолжено в будущем.

Конъюнктив. Формами конъюнктива передаются различные модальные оттенки нереального действия. Различаются два употребления конъюнктива – условное и неусловное. Условный конъюнктив обозначает нереальное условие и (в хантыйском языке) образуется сочетанием глагольной формы прошедшего времени индикатива с частицами lol? ‘бы’ и ki ‘если’.

Конъюнктив в хантыйском языке, как никакое другое наклонение сопоставим, во-первых с универсальным по содержанию конъюнктивом самых разных языков, и, во-вторых, с теми типологически близкими ему формами мансийского и самодийских языков. В самодийских языках число наклонений, выделяемых разными исследовательскими школами, колеблется от двух до восьми,  и в это число включаются либо только индикатив и императив, либо эти два “обязательных” наклонения плюс одно (или больше) из числа косвенных: конъюнктив, оптатив, кондиционалис, дебитив, аудитив, латентив. Последние два в данном случае нас интересуют в первую очередь, так как подобные если не формы, то значения, но склонные к формализации, имеются и в хантыйском языке. На основе изучения лингвистической литературы по этой проблематике [см. выше] мы также можем констатировать, что категория наклонения всегда играла значительную роль в самодийских (уральских) языках. В них способность присоединять показатели наклонений выступала (а в ряде языков выступает и сейчас) важным формальным признаком глагольных основ, отличающим последние от именных. Значение конъюнктива выражается прежде всего в повествовании и в диалогической речи (во втором случае известная из контекста беседы часть фразы может быть опущена):

Ma luwela ki jamaslijl-s-um lol?, in wonta lol? kort?mn omas-s-umЕсли бы я  на него надеялась, до сих пор бы в деревне сидела’;

Woj welti jo? pa ki arsak la?ki wel-s-at lol?, wu?n lol? pa ma-s-ij-atЕсли бы охотники добыли больше белки, деньгами бы им тоже дали’;

Wot siri ?atlatn il kipit-s lol?, wons Polnawt wusa ju?ta-s lol?Если бы ветер раньше стих, вонзя до Полновата уже дошла бы’;

Matta ?ojatn ?ol-s-aki lol?, jam jasa?n, alpa, lup-s-a lol?Если бы кто-нибудь услышал это, хорошие слова наверняка сказали бы’;

Mu? ewaltewa bint ki lol? wo?-s-an, in wonti lol? mosum ta?en jamalma-s  ‘Если бы у нас бинт попросил, давно бы твоя рана зажила’; 

Talta manem not-s-an ki lol?, wulemn kat ?ojat lol? ?ur-s-emnЕсли бы ты сейчас мне помог, оленя нашего вдвоем забили бы’; 

Multi kom ki lol? wojt-s-um ji?ka ja??ti, in wonta lol? ja??-s-umЕсли бы нашел время (возможность) сходить за водой, я давно бы сходил’;   

Kurn sosti kos ki taj-s-um lol?, tam iti ant wa?k-s-um lol?Если бы ногами мог ходить, вот таким образом бы не полз’; 

Jos?alamn multi suksiti la??a-s-um ki lol?, werli lol? ant omas-s-umЕсли бы руками своими что-нибудь мастерить хотел, без дела бы не сидел’.    

Эвиденциалис (латентив). В хантыйском языке специальных форм для пересказа чужого высказывания нет (а это наиболее распространенное эвиденциальное значение), но категория эвиденциальности (а это более широкое понятие, чем пересказывание) играет значительную роль, причем не только в сфере глагола. 

Существуют различные типы проявления эвиденциальности и отдельных ее разновидностей. Так, в болгарском языке пересказывательные формы употребляются: а) при “нейтральной” передаче чужого утверждения; б) при “недоверчиво-неодобрительном” пересказывании с возможны­ми оттенками сомнения, неодобрения или иронии, а также прямого несогласия с тем, что пересказывается. В любом случае для этих форм болгарского языка характерен дополнительный эпистемический компонент ‘говорящий не гарантирует достоверности сообщаемого’; употребление данных форм, в частности, обязательно для любого рассказа об исторических событиях (но не в художественных исторических романах!), за исключением абсолютно достоверных (Плунгян 2000: 324).

С пересказыванием связано выражаемое теми же формами значение адмиратива - удивления по поводу неожиданных для говорящего фактов. В финно-угорских языках с выражением значения эвиденциальности (и его подтипов) связаны определенные глагольные формы, по-разному именуемые в грамматических описаниях этих языков. Так, в коми языке   выделяют глагольные формы неочевидного прошедшего времени 2-го и 3-го лица. В частности, в 3-м л. мн.ч. такие формы имеют окончание -oмаoсь/-oмны, а в 3-м л. ед.ч. - oма:

Синъясыс кольчаась-oмны ‘Глаза его округлились’ (Бубрих 1949: 121).

Войнас зэр-oма ‘ночью шел дождь’; говорящий слышал о дожде или увидел его следы (лужи, мокрую траву) (Цыпанов 2003: 26).

Неочевидное прошедшее время в коми языке употребляется тогда, когда надо показать, что действие протекло вне поля наблюдения говорящего, что он о нем знает по сообщениям других лиц, по результатам или вообще каким-либо косвенным путем (Бубрих 1949: 124).

Предложение коми языка, где выступает форма неочевидного прошедшего времени, может строиться двояким образом.

С одной стороны, такое предложение может строиться точно так же, как при других финитных формах:

Видзoд, со лымйыс выльoн на усь-oма ‘Посмотри, вот снег недавно еще выпал’; Седуныд oзт-oма керкатo ‘Седун поджег дом’.

С другой стороны, предложение может строиться как безличное. Название действователя при этом чаще всего не выступает, а если выступает, то в родительном падеже:

Муртса абу кувсь-oма ‘Едва не было умерто (букв.)’, т.е. ‘едва не умер я’;

Менсьым вокoс ви-oма ‘Моего брата убито (букв.)’, т.е. ‘моего брата убили’.

В отношении подобных форм существует две основные точки зрения. Б.А.Серебренников полагал, что эти формы коми-зырянского языка позволяют выделить в нем особое наклонение  (абсентив), выражающее неочевидное действие (Серебренников 1960: 66). Е.А.Цыпанов считает это мнение ошибочным. Он полагает, что подобные мнения “стоят особняком от традиционной трактовки подобного материала как форм II прошедшего времени с выраженным эвиденциальным значением, хотя и широко распространенным для выражения незасвидетельствованности. Однако выражение  эвиденциальности отнюдь не является единственным в семантической структуре II прошедшего, а также других аналитических прошедших времен” (Цыпанов 2005: 37). 

Таким образом, в коми языке значение эвиденциальности хотя и находит грамматическое (морфологическое) выражение, но в формах темпоральных (по своей основной семантике). Другое дело – когда эвиденциальность имеет свои специальные формы,  и в этом случае само это значение уже не причисляется к модальным, а считается отдельным, самостоятельным, причем такого (или того) же уровня, что и модальность. “Значения, относящиеся к сфере эвиденциальности, выражают эксплицитное указание на источник сведений говорящего относительно сообщаемой им ситуации. … Существует достаточно много языков, в которых подобного рода комментарий говорящего встроен в систему грамматических форм глагола, т.е. является обязательным: употребляя глагольную словоформу, говорящий не может уклониться от того, чтобы сообщить, каким образом он узнал об описываемой ситуации” (Плунгян 2000: 321). 

О латентиве в хантыйском языке так или иначе идет речь в других разделах данной работы: ведь именно с выявления этих форм и определения их семантики началось исследование эвиденциальности в хантыйском языке (Каксин 1990; хотя в данной статье они были названы формами абсентива).  Позже подобные формы с таким же значением были выявлены в мансийском языке и названы формами эвиденциальности (Скрибник 1998). Здесь мы ограничимся сведениями о латентиве в обдорском диалекте хантыйского языка, приводимыми в унифицированном описании этого диалекта (Николаева 1995: 126-132). Мы предлагаем для данных форм термин эвиденциалис. По другим формам косвенных наклонений хантыйского языка: считаем правильными термины ‘адхортатив’, ‘оптатив’, ‘кондиционалис’ и ‘конъюнктив’, выработанные на материале обдорского диалекта (Николаева 1995: 132-135), и о них также пойдет речь ниже. Пока же приведем ряд примеров с эвиденциальным значением глагольной формы (т.е. указанием на источник сведений говорящего относительно сообщаемой им ситуации): 

Tam jo?lan sit wuja? mu?sa? si l?-t-el! ‘Эти люди жирных муксунов вдоволь едят, оказывается (похоже)!’ (говорящий судит по тому, чтo он считает результатом действия: множество заготовленной, развешанной рыбы и т.п.);

Siti luw kort ?uwat si sot-t-al ‘Вот так она по деревне и ходит, оказывается’ (цитатив: о действии известно от третьих лиц);  

Jekara pitum ta?ijn kutup apalel aj apalel pila mantanan jelli wantijlla?n: jos sopa, mattirn, nura? wonsi, won jajn iki nura? wonsi ilpijn ukkellal siw so?tu-m-al pa nura? wonsi o?tija nu? wurat-m-al, siw omas-m-al. S?m?al lonti-puntija ili ?sal-m-al, mattirn, s?mwoj wantman omasl (Сенгепов 1994: 59) ‘В том месте, где дорога начинается на болоте, средний брат с младшим братом, находясь в пути, присматриваются (и видят): через дорогу, оказывается, - склоненная сосна, (а) старший брат их под этой склоненной сосной постромки нарт привязал, оказывается, и на эту склоненную сосну залез, оказывается, там сел, оказывается. Глаза свои низу-долу опустил, оказывается, пристально вдаль вглядывается’ (говорящий судит по тому, чтo он считает результатом прошедшего действия: нарта привязана, брат залез на сосну, сидит там и всматривается; связь с перфектностью очевидна, иначе эти формы можно назвать перфектными); 

Asew mul?a ?atl wolmaln, Jaws jurn ?o wel-m-al, uws soras ?usa. Si Jaws jurn won wort iki luw juwtum karta? nolal ilpija pawat-m-al, luw juwtum tu?la? nolal ilpija pawat-m-al. Si iki ?ultp?la tuw-m-al (Сенгепов 1994: 59-60) ‘Отец наш когда-то давно Северного ненца-старика убил, оказывается, у Северного океана. Этого Северного ненца-старика он своей железной стрелой уложил, оказывается, он своей перистой стрелой уложил, оказывается. Этого старика поразил, оказывается’ (цитатив: о прошедшем действии известно со слов самого субъекта, в данном случае – отца); 

Sot na?kup, ar na?kup paja ju?tas, na?k tijat pela wantijal. Mattirn, ?olum u? posa? nu? – na?k tijata jost-um-at. Met won u? posa? met kars na?k tija nu? jost-um. Kutup pela, aj pela ?ojl u?, kutup art na?k tija jost-um. Met aj pela wort u? lelsak na?k tija jost-um. U? sot wolti ar opatlal, wantaln, towi ?alew su?lala wot-um-at, sus ?alew su?lala wot-um-at (Сенгепов 1994: 70) ‘К этому холму со ста лиственницами, многими лиственницами пришел, на верхушки лиственниц посматривает. Оказывается, три человеческих черепа наверх – на верхушки лиственниц насажены, оказывается. Самый большой череп на верхушку  самой высокой лиственницы насажен, оказывается. Средней величины череп на средней высоты лиственницу насажен, оказывается. Самый маленький череп на верхушку маленькой лиственницы насажен, оказывается. Волосы на черепах, как он видит, словно у весенней чайки, обветрены, оказывается, словно у осенней чайки, обветрены, оказывается’ (инферентив: рассказчик говорит о действиях, которые он не наблюдал; и он сообщает о результатах, поэтому использованы формы пассивного залога;  связь с перфектностью также очевидна, иначе эти формы можно назвать перфектными). 

     Мы уже писали о том, что сближает сибирские уральские языки (хантыйский, мансийский, ненецкий, селькупский, энецкий, нганасанский):  широко развитые подсистемы притяжательности, объектного спряжения,  глагольного пассива, эвиденциальные формы, аудитив, адмиратив, всевозможные “однако”, “оказывается”, “гляди”, “слушай”, “слышно”, ”видно” и т.п.       

     Формы именно с таким значением (ср. упомянутый выше аудитив) названы в работе по обдорскому диалекту хантыйского языка формами латентива (Николаева 1995: 126-127). В казымском диалекте эти формы характеризуются теми же свойствами и признаками, но, в отличие от форм обдорского диалекта, они чаще выражают также и значение миративности.

Форма на -m  передает чаще всего умозаключение по явным признакам (инферентив); всегда присутствует компонент “несоответствие ожиданиям” от простого “оказывается” до более сильного “к удивлению” (адмиратив):

In woj le?k?m wars paj ilpija ?an?mu-m-al, at ji?klal il ran?almal ‘Этот зверек под кустом спрятался, оказывается, и росу стряхнул’;

Waj, na? ?uti ar lew-m-en! ‘О, как ты много съел, оказывается!’

Форма на -t чаще всего имеет значение непосредственно воспринимаемого “неожиданного” действия:

A?karmasum – nur ma jup?mn pupije ?t-t-al! ‘Оглядываюсь -  позади меня выходит медведь!’

Компонент умозаключения (+инферентив) в форме на -tреализуется реже – и обычно анализируется как “неуверенность восприятия”, чему способствует регулярное сопровождение ее в этом случае частицей almonti (ki) ‘как будто, словно’:

Liw almonti w?ra si pal-t-el ‘Они словно бы сильно боятся’.

Форма на –t, по сравнению с формой на –m, употребляется гораздо реже, но определенное количество примеров (в записях разговорной речи) имеется, например: 

Tum jo?lan si ju?tijl-t-el, as?m lupl ‘Те люди и приезжают, оказывется, (как) отец говорит’;

Si ?ann??ojen mu? ?otewn, n?s, wol-t-al ‘Этот человек в нашем доме, оказывается, живет’;

Luw ?ula? nan w?r-t-al ‘Она рыбный пирог делает, оказывается’.

В конструкции с указанной формой могут быть преобразованы практически любые предложения, употребленные с иными глагольными формами. Возьмем, к примеру, ряд фраз разговорной речи:

As?m ewel l’awta-t-al ‘Отец (мой) дочь (его) ругает, оказывается’; N’awr?mat ?ul l?-t-el ‘Дети рыбу едят, оказывается’; Ma puskan ewalt ?sal-t-?m ‘Я из ружья стреляю, оказывается’; Na? ?olla-t-en! ‘Ты плачешь, оказывается!’; Ma ul-t-?m tala? at mar! ‘Я сплю всю ночь не просыпаясь, оказывается!’; Na? juwraja jos ?uli wus-t-en ‘Ты неправильно улицу переходишь, оказывается’; Towijn tam ju?anen wut?a ?ptijl-t-al ‘Весной эта река широко разливается, оказывается’; Min jajumn kisarn junt-t-?mn ‘Мы с братом (двое) в карты играем, оказывается’; Siskurekat wuramat porant-t-el ‘Куры грядки истаптывают, оказывается’; Ma, n?s, julta ?as-t-?m ‘Я, оказывается, сзади остаюсь’; Na?, n?s, mis posti ant?os-t-en ‘Ты, оказывается, корову доить не умеешь’; Pu??m kamn junt-t-al ‘Сын мой на улице играет, оказывается’; Min na? pilana, n?s, wojtantijl-t-?mn ‘Мы с тобой (двое), оказывается, повстречаемся’; Lin mintti, n?s, l?pal-t-an ‘Они (двое) нас (двоих), оказывается, обманывают’.

Материал хантыйского языка подверждает правомерность применения двух терминов, которые ранее были упомянуты в данной статье, со следующим содержанием (дефиницией): эвиденциалис (формы на -t, -m, -ti pit-t-, -um) – эпистемологическое наклонение, в формах которого содержится указание на то, что у говорящего имеется источник информации о называемом действии; миратив (формы на -man) – модальное наклонение, формами которого сообщается о новой информации, еще не включенной в картину мира говорящего. Относительно хантыйских форм на -man следует добавить, что значение миративности (и даже адмиративности, т.е. изумления) – это значение, которое может вноситься дополнительными средствами (лексикой, интонацией); без этих дополнительных средств данные формы выражают значения перфекта (перфектности) – результатив, статальный пассив и статальный антипассив. Значение миративности (и даже адмиративности) может возникать как вторичное также у форм эвиденциалиса. Формы на -t, -m, -ti pit-t-, -um – это причастные формы в финитном употреблении, которые в других работах по хантыйскому языку фигурируют под названиями типа “нарратив”, “абсентив”, “латентив”, “неочевидное наклонение”, но от этих терминов теперь необходимо отказаться.       

   Теперь сделаем определенные выводы о системе наклонений хантыйского глагола с учетом того факта, что в плане выражения модальности и эвиденциальности (особенно, конечно, эвиденциальности) система хантыйского языка ближе всего к самодийской, и тем самым отличается от той системы, что представлена в других финно-угорских языках. 

В современных самодийских языках число наклонений уже превышает три. Причем оно различается не только по языкам группы, но и нередко по диалектам одного языка (см., например, Вербов 1973: 98-100; Sammallahti 1974: 81-83; Терещенко 1965: 895-902; Хайду 1985: 239; Терещенко 1966б; Терещенко 1979: 210-220; Сорокина 1975; Очерки селькупского 1980: 235-249; Moreva 1985: 59; Кузнецова 1987б: 99-114 и т.д.). Большое разнообразие наклонений в пределах языковой группы свидетельствует об относительно позднем формировании некоторых из них в ходе обособленного развития каждого из входящих в группу языков (Серебренников 1974: 203). Признается, что маркерами наклонений в современных самодийских языках стали простые и усложненные показатели глагольных имен (Kunnap 1978: 76, 77-78, 140 и т.д.). Соответственно каждый из языков расширил границы категории наклонения за счет включения в нее новых граммем. Но и это приобретенное языками состояние не остается неизменным. В них появляются новые формы, старые получают новое осмысление или новые функции. Например, в южном ареале селькупского языка успешно развивается дезидератив (Кузнецова 1995: 99-104). Можно возразить, что выделяемое число наклонений часто зависит от теоретических взглядов исследователя. Но известно, что в отношении селькупского языка исследователи были всегда строги и последовательны, избегая рассмотрения аналитических конструкций; тем не менее число наклонений, выделяемых в известных работах по грамматике селькупского языка, колеблется от шести до восьми, т.е. незначительно. Парадигма категории наклонения с наибольшим числом членов выделяется в тазовском диалекте селькупского языка (индикатив, императив, конъюнктив, оптатив, кондиционалис, дебитив, аудитив, латентив). В других диалектах селькупского соответствующая парадигма отличается от 8-членной прежде всего количественно (нет аудитива, дебитива, латентива) и очень незначительно качественно (тым., нар. - дезидератив, или Modus der Absicht - Moreva 1985: 59 ~ буд. вр. индикатива; кет. – адхортатив < оптатив – Кузнецова 1987б: 100-101; Кузнецова 1991: 257).    

В южном диалектном ареале селькупского языка в парадигму наклонения включаются: индикатив, императив, конъюнктив, которые представлены во всех диалектных подразделениях, а также оптатив, адхортатив, дезидератив, распространение которых более ограничено (Кузнецова 1995: 75-76). Таким образом, сводная таблица по селькупскому наклонению выглядит следующим образом (сокращения диалектов селькупского языка: тым. - тымский, нар. - нарымский, кет. - кетский, об. - обский, таз. - тазовский):

тым.

нар.

кет.

об.

таз.

Индикатив

       +

        +

        +

        +

       +

Императив

       +

        +

        +

        +

       +

Конъюнктив

       +

        +

        +

        +

       +

Оптатив

       +

        +

        -

        +

       +

Адхортатив

       -

        -

        +

         -

       -

Дезидератив

       +

       +

         -

         -

       -

Кондиционалис

        -

        -

         -

         -

      +

Дебитив

        -

        -

         -

         -

      +

Аудитив

        -

        -

         -

         -

      +

Латентив

        -

        -

         -

         -

      +

     Схожее положение с количеством наклонений наблюдается в финно-угорских языках “восточного крыла” этой семьи, т.е. в коми, коми-пермяцком, удмуртском,  хантыйском и мансийском, с тем лишь различием, что в данных языках развитыми оказались и  императивные (побудительные) формы. О них немного подробнее. Как известно, виды побуждения различаются сначала по степени категоричности, в зависимости от того, высказывает ли говорящий просьбу, совет, предложение, требование или разрешение выполнить действие и т.п. (Плунгян 2000: 318). Во многих языках эти значения могут передаваться разными морфологическими показателями императива (часто совмещенными с выражением различных степеней вежливости, а также иногда - с указанием на временную дистанцию). Во-вторых, побуждение существенно различается по своей семантике в зависимости от того, к какому участнику речевой ситуации оно обращено. Прототипический императив предполагает, что будущим исполнителем действия является непосредственный адресат говорящего, т.е. второе лицо. Однако возможны и различного рода “смещенные” (или несобственные) побуждения, которые обращены либо к первому, либо к третьему лицу. Если исполнителем является первое лицо (как правило, не единственного числа), то побуждение обычно трансформируется в приглашение к совместному действию (ср. русск. давай-те); напротив, в случае исполнителя, совпадающего с третьим лицом, прямое побуждение трансформируется в косвенное: на непосредственного адресата говорящего возлагается задача воздействовать на реального исполнителя (ср. русск. пусть он…).     

Весьма своеобразный аналитический способ выражения запрета характерен для многих финно-угорских языков, использующих конструкции с императивом так называемого “запретительного глагола” (финское al-, хантыйское al и др.), который, как правило, не употребляется за пределами прохибитивных конструкций (Плунгян 2000: 319). В словаре финского языка находим соответствующие примеры:

ala imperat. ты не…; ala mene sinne не ходи туда;

alkaa imperat. вы не…; alkaa tehko niin не делайте так;

и пояснение к этим формам финского языка заключается в том, что единица al- является неотъемлемой частью аналитической глагольной словоформы.

Наконец, особой семантической разновидностью прохибитива является адмонитив, выражающий предостережение адресату относительно возможных негативных последствий совершения действия (‘лучше бы тебе не…’; ‘смотри не…’); специализированные показатели адмонитива характерны, в частности, для австралийских языков. Семантически адмонитив соотносится с прохибитивом примерно так же, как некатегорический императив (или побуждение-совет) – с нейтральным (Плунгян 2000: 320). В этом смысле прохибитив в хантыйском языке тоже выражает адмонитивное значение, но более употребительны формы для 3-го лица, редко – для 1-го лица, а предостережение собеседнику выражается прежде всего с помощью “запретительной” отрицательной частицы al: 

ед.ч.

дв.ч. мин ‘мы-дв.’

мн. мўнг ‘мы-мн.’

ma ‘я’

antal keri-l-um ‘как бы я не упал’

antal keri-l-umn ‘как бы мы-дв. не упали’

antal keri-l-uw ‘как бы мы-мн. не упали’

na? ‘ты’ / nin ‘вы-дв.’, ‘вы-мн.’

al keri-ja ‘не упади’

al keri-jatn ‘не упадите’

al keri-jati ‘не упадите’

luw ‘он, она’       lin ‘они двое’                    liw ‘они многие’

antal kerij-l ‘как бы он(а) не упал(а)’

antal keri-l-a?n ‘как бы они-дв. не упали’

antal keri-l-at ‘как бы они-мн. не упали’

       В хантыйском языке чисто морфологически выражаются только индикатив и императив в узком смысле: показатели лица-числа, отличные от показателей индикатива, имеются только для 2-го лица императива (Каксин 2000: 10-14). На основе форм индикатива образуются формы 1-го и 3-го лица императива, а также формы адхортатива, оптатива, кондиционалиса и конъюнктива.

В четвертой главе рассматриваются лексические средства выражения модальности и эвиденциальности в хантыйском языке, в первую очередь – собственно модальные слова и словосочетания. Эти слова бывают двоякого рода: первую группу составляют модальные глаголы, имена, слова других частей речи, изменяющиеся по тем категориям, которые имеются у той или иной части речи, а во вторую входят неизменяемые слова вводного типа.

Эти слова грамматически не связаны с другими словами в предложении и выделяются в нем особой интонацией. Это – специфическая категория слов, которая используется в языке для выражения субъективно-модальных значений – точки зрения говорящего на отношение высказывания к действительности. Наконец, обе эти группы слов входят составной частью в разряд лексических средств выражения модальности, который составляют также междометия, повторы, связанные словосочетания, фразеологизмы.    

Место модальных слов в общей системе языка чрезвычайно велико, поскольку именно модальность определяет живую “физиономию” всякого естественного языка. В нашем понимании в группу модальных входят слова разных частей речи, имеющие отношение к выражению модальности, а также неизменяемые вводные модальные слова, и вместе они являются основным средством выражения модальности на лексическом уровне. В числе других лексических средств можно назвать междометия, повторы, связанные словосочетания, фразеологизмы. Первым признаком, характеризующим большинство модальных слов, является их некоторая  абстрактность, дающая простор для выражения субъективности. Еще одной общей чертой модальных слов, связывающей их вместе, можно назвать оценочность.

     Более конкретный объект нашего внимания – те средства, которые имеются в хантыйском языке для выражения субъективной модальности. В целом модальность понимается как функционально-семантическая категория, выражающая отношение высказывания к действительности, а также разные виды субъективной квалификации сообщаемого. Первым дифференциальным признаком (аспектом) выступает обычно признак объективности – субъективности, и объективной модальностью признают содержание форм глагольного наклонения, а субъективной – факультативные семантические смыслы, связанные с понятием “оценки” в широком смысле этого слова.

Вопрос о месте модальных слов в общей лексической системе смыкается с классификацией (делением) слов по частям речи. В частности, так поставлена проблема, например, для одного из финно-угорских языков (марийского) в одном из последних диссертационных исследований по финно-угорским языкам. Справедливо отмечая, что модальные слова и словосочетания являются одним из самых молодых лексико-грамматических разрядов слов, некоторые исследователи полагают возможным выделить этот разряд в марийском языке в особую категорию слов, т.е. в самостоятельную часть речи. Многие не согласятся с таким подходом (традиция, освященная столетиями, - рассматривать десять классических частей речи, а модальные слова – это модальные наречия, глаголы, частицы…), но упомянутые исследователи вполне убедительно отстаивают свою точку зрения. Наше понимание изложено выше (и оно не отличается от традиционного). 

В данном разделе рассматривается лексика, отражающая разговорный язык, и в первую очередь приводится модальная лексика (слова, словосочетания, в т.ч. вводные), а также наиболее употребительные слова и обороты с оценочным значением. Таким образом, при отборе лексического материала принята наиболее широкая трактовка понятия “модальность” из числа  существующих на сегодняшний день. Вообще же по вопросу о рамках этой  категории (в лингвистике) мы придерживаемся суждений, содержащихся в коллективной монографии о языковой модальности, изданной под редакцией А.В.Бондарко (Темпоральность. Модальность 1990).

Подобно всякому другому языку, хантыйский язык, как средство общения, является языком слов. Из слов, выступающих отдельно или в качестве компонентов фразеологических оборотов, формируются (при помощи грамматических правил) предложения. Словами в хантыйском языке, как и в любом другом,  обозначаются конкретные предметы и отвлеченные понятия, выражаются человеческие эмоции и воля, выражаются общие категории, определяется модальность высказывания и т.д. Тем самым слово выступает в качестве основной единицы языка, определяющей его особый характер среди других семиотических (знаковых) систем. Ф. де Соссюр в своем  ”Курсе общей лингвистики” писал так: “Слово, несмотря на трудность определить это понятие, есть единица, неотступно представляющаяся нашему уму как нечто центральное во всем механизме языка”.  

Однако, несмотря на несомненную реальность слова как отдельного языкового явления, несмотря на яркие признаки, ему присущие, оно (слово) с трудом поддается определению. Это в первую очередь объясняется многообразием слов со структурно-грамматической и семантической точек зрения. Сравним ряд слов, которые могут быть представлены в “Cловаре модальных слов и сочетаний хантыйского языка” (который сейчас составляется нами), и мы увидим, сколь разнообразны они по протяженности, или слоговому составу, по составу, т.е. по количеству морфем, по изменяемости – неизменяемости, по этимологии, по сфере употребления, с точки зрения активности этого употребления, не говоря об оттенках значения, особенно – экспрессивно-стилистических и оценочных оттенках.  

an ra?l - нельзя

wuntamtijlti - быть высокого мнения о себе (с осуждением)

isipa - наверное

kas - желание, охота

kasnara?al - смотри-ка, надо же (с изумлением)

la??ati - хотеть, желать

lol? - бы

mos - довольно, хватит (в т.ч. как междометие)

mosti - быть нужным, необходимым

n?s - оказывается

ra?ti - быть подходящим, удобным

si - ведь (и в других значениях; частица)

si mosn - вместо этого (букв.: этой болезнью)

si pa - и ведь (и в других значениях; частица)

Piras iki s?m?al jelpijn towi muwal ?uras lol’as. Intam luw i ?urama?a wantasmal pa iki s?m amta? tutn wusitsalle. M?tmulti luw intam kinajn wanltasi: i ?uras jupijn pa ?uras manal. Piras iki jelpijn aplamum Owa? pusl woremal. Liw o?teln ?numsat wuta? liptat, ?ann??o palat, karas turnat. Si jupijn luw jelpeln iplata pitsat norsi ju?a? woremal. Pa ta?etn liw ?as pusl kutup wonta was, tij? wor?mn, ?tsat, a si jupijn pusl jam p?lak ?ona?n sipa pitmal, a isa sip muw r?pn resetaja w?rman wos. Liw tata wolti ?otat w?rsat. Jelansak i muw sajn, puwa p?lak ?ona?n, katammal ji?k o?tijn mis u? lampi ut. Tam, mattirn, wasi pusa?lal luw o?tela l?lman ji?k o?tijn ?owimal. Waset a?ki paltap ola?n tur sij w?rmal, wasi pus?at isikuramn ara wosmamel pa turn kuta ?an?masi. Si jupijn arsir ?urama? liptat  janak kalamtas.

В хантыйском языке такую же специфическую группу (слов с коннотативной составляющей непосредственно в своей внутренней форме) образуют слова типа tuwr?m, kana?, ?ul’am, po?t?m, musi, ?om, kul’, otna (otni), wuspu?, wol?p-?ol?p, sir-supr, woli sir. Они являются оценочными, характеризующими человека или “общее состояние” человека (или небольшого коллектива), то состояние, в котором в какой-то период времени пребывает человек (группа людей). Перевести их на русский язык, конечно, возможно, но для этого скорее всего понадобится несколько русских слов, и даже в этом случае адекватность может быть достигнута не всегда;  например: karkam – бойкий, проворный, услужливый, удалый, расторопный, живой, оживленный, ловкий;  проворный и живой в работе; прилежный, усердный; даже - смелый, отважный… (Штейниц 1966: 678-679) (а, может быть, – быстрый, подвижный, поворотливый?), musi (?o) – бедненький, страдающий… (а точнее - болезный?). 

Примеры аналитических сочетаний: mewr toti ‘обижаться’ (букв.: обиду нести), k??ka jiti ‘рассердиться, обозлиться’ (букв.: сердитым стать), nawlaka jiti ‘подобреть, смягчиться’ (букв.: мягким, податливым стать), numas wana jiti ‘печалиться, грустить’ (букв.: мысли  короткой  стать), numas ?uwa punti ‘приготовиться ко всему, пригорюниться’ (букв.: мысль далеко положить), numas pitti: в лексико-семантическом варианте: ‘расщедриться, проявить широту души’ (букв.: мысли стать), nur kansti ‘обижаться, злиться, стремиться к ссоре’ (букв.: обиду искать).

Примеры из разговорной речи и текстов: хант. разг. Luw na? ?us?na wur tajl?! ‘Он тебя вообще ни во что не ставит! (букв.: Он к тебе, думаешь, отношение имеет?!)’; Si purajn ma nomasijllum, mosa?, ma putarlam luwela pitasa jisat pa ma si kus nomaslum, ?utisa luwtti putara ?usti (Сенгепов 1994: 7) ‘В это время я подумываю: может быть, мои разговоры ему надоели, и я напрасно думаю, как бы его увлечь дальнейшей беседой’; Numsena pitl, muj anto – sit na? w?ren (Сенгепов 1994: 27) ‘Взволнует тебя (букв.: в душу твою западет) или нет - это дело твое’; Ilampa, siti sosilati man?m mar?ma jiti si pitas (Сенгепов 1994: 33) ‘Кажется, так (в томительном ожидании) расхаживать мне уже стало надоедать’; Na? lol? siri ki jassen anen lipija, kurskajen lipija punum ?sumji?ken, nums?m pitas, lo?s?m pa lo?s?m, mosa?, parts?m, mosa?, jukants?m (Сенгепов 1994: 42) ‘Если бы ты первым делом в чашку твою, в кружку твою налитое молоко выпил, я бы расчувствовался (букв.: мысль моя стала), все же ты друг, возможно, определил бы, возможно, наделил бы подарком’.      

Уже из этого краткого списка видно, что в хантыйском языке много аналитических сочетаний, и часть из них уже могут рассматриваться как фразеологические сочетания. На первых порах желательно издание небольшого словаря форм и оборотов хантыйской речи, относящихся к эмоциональной сфере, и дальнейший анализ проводить на базе этого словаря. 

     В хантыйском языке также широко представлены модальные и модально окрашенные “частицы речи” (n?s ‘оказывается’, ?ulna anta ‘еще не’, ?ulna pa ‘еще и’ и др.).

    С нашей точки зрения, отрицание (как и вопросительность) в определенных случаях может служить модальным средством. В хантыйском языке имеются слова, которые преимущественно употребляются в отрицательном контексте, напр. ant tistati ‘не принимать в расчет; не бояться; быть безоглядным’. Эмоциональная и качественная оценка содержания высказывания, выражаемая лексически (ср.: хорошо, плохо, стыд, срам, ужас), просодически (восклицательными предложениями), а также с помощью междометий. Кроме того, это значение может быть представлено либо сложноподчиненными предложениями, содержащими в главной части оценочный модус, либо конструкциями с вводными словами и оборотами (к счастью, к несчастью).

В любом языке слова и сочетания со значением  эмоционально-качественной оценки и, добавим, экспрессии, играют значительную роль. В хантыйском языке некоторые из них оформляют  полипредикативные единицы (усложненные предложения) без союзов, напр.:

Kesen sit josa pa wujl’um?m anto! ‘Нож твой я даже в руки не брал! (букв.: [То, что] нож твой я в руки брал – нет!)’;

Kortij?m ?ajm?m man?m sok si ‘[Оттого, что] деревеньку свою оставила, горестно мне’.

Отметим, что в подобного рода предложениях совсем не случайно присутствуют частицы ‘sit, si, pa’, чрезвычайно употребительные и многофункциональные в хантыйском языке, и подобных им “частиц речи” очень много, порой они и эмоционально-оценочные слова объединяются и в совокупности создают модальный контекст.

Из числа словообразовательных средств хантыйского языка к модальным относятся прежде всего некоторые глагольные суффиксы, словообразовательные именно потому, что вносят такие значения, которые меняют набор грамматических категорий слова (в частности, превращают имя или неопределенную основу в глагол: ar ‘песня’ – ari- ‘петь’; w?r ‘дело, делать’ – w?rantijl- ‘дразниться, провоцировать’):

alumti – поднимать; в перен. знач. - мод. окраш.; ср.:

al?m- (вах.-васюг.); низ., шерк. at?m-,  каз. al?m-,  сын. al?m-, обд. al?m- поднимать, heben; каз. t?r?mal?mti einen Eid schworen ‘клятву, присягу давать’; низ. atm?tt?-, каз. alm?lt-, обд. alm?lt- (die Schalen, Schmutz von Nussen u.a.) im Winde reinigen (durch Hochwerfen). -  каз. wot(a) alm?lt- ‘(кожуру, скорлупу от орехов и т.п.) ветром чистить (поднимать)’ (Steinitz 1966: 76).  

В современном хантыйском языке глагол “almaltti” может иметь негативное значение ‘одаривать/ снабжать кого-либо чем-либо не по заслугам’: (каз.) wu?n pa almallajat ‘деньгами их тоже снабжают’.

Привлечение широкого класса не собственно модальных, а модально окрашенных слов мы обосновываем следующим обстоятельством:  модальность сопоставима, например, с некоторыми понятийными категориями, которые очень специфично проявляются в каком-либо естественном языке.

4.4. Выводы. Система лексических средств выражения модальности и эвиденциальности в хантыйском языке

Мы уже неоднократно подчеркивали, что актуальность нашей работы определяется тем, что проблематика модальности и эвиденциальности  еще не ставилась в отношении хантыйского языка. Объективная модальность содержится во всех тех высказываниях (предложениях), где содержится простая констатация факта (или вопрос) в любом временном ракурсе (или есть побуждение), и это выражено либо формой наклонения глагола, либо, при отсутствии глагольной формы, просто подразумевается некоторая временная константа, чаще всего – константа настоящего. Большинство работ по хантыйскому языку последних десятилетий опираются именно на такого рода предложения, а субъективная модальность или не учитывается, или подается как накладывающаяся на основную пропозицию. Следовательно, само описание субъективной модальности как отдельного явления в хантыйском языке – это актуальная научно-исследовательская задача. Более конкретная актуальная проблема – сам отбор и адекватное описание    средств выражения субъективной модальности в хантыйском языке. В центре внимания находятся прежде всего междометия и модальные слова. Понятие лексической модальности, его соотношение с другими типами модальности, применительно к хантыйскому языку остается не вполне исследованным, что также свидетельствует об актуальности исследования. Системность в хантыйском языке, как и во всех языках, проявляется на всех уровнях. Подход в рамках теории систем (системный анализ) предполагает, что, например, эмоционально-оценочные средства языка уже (априори) представляют собой систему. В хантыйском языке системному анализу могут быть подвергнуты такие лексические единицы, как абстрактные слова, оценочные слова, модальные слова и другие. Для выработки образцов художественной, образной, выразительной речи на таком языке, как хантыйский, необходимо составление полного, большого словаря модальных слов и сочетаний, наподобие того, что предложен для якутского языка (Петров 1982, 1984 и др.).

В связи с этим возрастает практическая необходимость в проведении широкомасштабных исследований в области лексикологии хантыйского языка и создании ее теоретических основ, и не только для хантыйского, но и для всех сибирских уральских языков. Что касается абстрактных имен, то они не были предметом специального исследования ни в хантыйском, ни в мансийском, ни в самодийских языках. Сейчас исследователям хантыйского языка крайне важно представлять в виде микросистем разные лексические группы и определять их место в общей лексической системе. Другая задача – выявление способов обогащения данных лексико-семантических групп, особенно в связи с развитием языка национальной газеты “Хaнты яса?”. Поскольку ныне действующие словари хантыйского языка содержат недостаточно информации, авторам исследований часто необходимо дополнительно определять точную семантику многих слов. И, конечно, необходимо сопоставление с русским языком, который и сейчас остается языком межнационального общения (по крайней мере – на пространствах СНГ).

В отношении модальных слов первой встает проблема выделения этого класса, определения приблизительного их количества; затем следует приступать к классификации внутри группы и анализу микрогрупп и отдельных лексем. При первом приближении становится очевидно, что группа слов модальной семантики членится на несколько подгрупп степени участия в выражении тех или иных модальных и эвиденциальных значений. В ряде случаев члены одной подгруппы взаимосвязаны отношениями синонимии, антонимии, а с неабстрактными словами – отношениями омонимии. Синонимическая близость колеблется от абсолютного, полного тождества до довольно отдаленных семантических связей. Способы вербализации модальных и эвиденциальных значений в хантыйском языке, безусловно, должны изучаться с использованием методов когнитивной лингвистики и с привлечением данных смежных наук, а именно философии, психологии и этнографии. Но прежде всего, конечно, должен быть  применен традиционный языковедческий подход с точки зрения словообразования и семантики (в частности, семной структуры). Небольшую, но определенную (замкнутую) часть такой лексики составляют служебные и модальные слова типа w?r ‘дело’. В частности, мы полагаем, что в это число входит и лексема us ‘ум, толк’, по крайней мере это вытекает из тех примеров, которые применительно к ней приводятся в Словаре В.Штейница (Steinitz 1980: 7-8). А в словаре Н.И.Терешкина (1981) о том же слове читаем:

kac (аг., тр.-юг.; 1 ед. kic?m), kac (юг., у.-юг., у.-аг.; 1 ед. kic?m); kas (сал.) желание, охота, хотение; настроение; ma kic?m ?nt?m to??nam m?nta?? у меня нет желания туда ехать; ma kic?m kolta?? j??  у меня настроение стало портиться, я стал скучать; ne?remlamat kic?m kol  я соскучился по детям (Терешкин 1981: 96).       

Исходя из материалов имеющихся словарей хантыйского языка в круг модальных слов хантыйского языка можно включить и все другие слова (мы бы сказали – “словечки”) этого типа, как то: som ‘сила; возможность’, kos ‘сила; способность’, sir ‘возможность; способность’, pis ‘возможность’, kom ‘время, возможность’, k?m ‘способность; возможность’.

Подводя итоги, можно сказать, что модальные слова типа kas ‘желание’ являются довольно поздними образованиями (общих слов финно-угорского и даже угорского периода не находится), и это очень консервативная часть абстрактной лексики (в том смысле, что с их помощью не образуются неологизмы), хотя отдельные из них (как, напр., kas) все же включаются в сложные слова абстрактной семантики: al wolti kas ‘времяпровождение’. 

     Последнее замечание очень существенно в нашем случае, потому что младописьменный хантыйский язык до сегодняшнего дня в полном своем объеме представлен в диалектах, т.е. преимущественно в разговорной форме. (О современных хантыйских диалектах мы писали достаточно много: Kaksin 1995, Дмитриева, Каксин 2000 и др.).

Ведь те тексты, которые мы используем в качестве иллюстративного материала, есть не что иное, как перенесенная на бумагу спонтанная речь, лишь в небольшой степени подвергшаяся литературной правке, в основном в смысле графики и орфографии. (По современной хантыйской графике и орфографии см.: Каксин 1995б, 1996д и др. наши работы). Оценка в хантыйском языке бывает двоякого рода: с одной стороны, мы имеем проявления оценочной модальности, в том понимании, какое предложено типологами (Плунгян 2000: 309-312), с другой стороны – эмоциональную и качественную оценку, выражаемую семантически, трудно- переводимыми на другие языки словами типа “tuwr?m”, “silka”, “?om”.

     Если подходить к данной проблематике с позиций коммуникативного синтаксиса, то и в этом случае субъективности находится определенное место. В одной из работ о хантыйском языке читаем: грамматика казымского диалекта хантыйского языка ориентирована на выражение коммуникативной структуры предложения: закономерности употребления всех основных морфологических категорий глагола и имени подчиняются задачам актуального членения предложения, то есть членения на тему и рему с точки зрения существенности передаваемой информации (Кошкарева 2002: 29). Это положение действительно и для обдорского  (Николаева 1995), и в целом для северных диалектов хантыйского языка (Ковган 2002), а для нас важно то обстоятельство, что существенность передаваемой информации определяет говорящий.

В Заключении формулируются общие выводы исследования. Поскольку темой диссертации являются средства выражения модальности и эвиденциальности, нами рассмотрены все лексико-грамматические средства выражения модальности и эвиденциальности в хантыйском языке (привлекались также сопоставимые данные мансийского языка). Обсуждаемые теоретические положения по этим языковым категориям проиллюстрированы в основном материалом северных диалектов: северные диалекты хантыйского и мансийского языков лучше сохранились, больше описаны, на них больше всего разного рода литературы, в т.ч. учебной, и они прежде всего преподаются в высших учебных заведениях. Они являются основой современного литературного языка (и хантыйского, и мансийского), их и нужно исследовать как литературные хантыйский и мансийский языки, а другие диалекты должны изучаться именно как диалекты.  

Отправным пунктом исследования послужила та теоретическая база, что создана нашими выдающимися отечественными и зарубежными учеными, сначала – по теории модальности, в последние три десятилетия – по теории эвиденциальности. Теперь уже можно с уверенностью утверждать, что модальность и эвиденциальность являются универсальными лексико-грамматическими категориями, в т.ч. они характерны для всех финно-угорских языков вообще, и для хантыйского и мансийского – в частности. И эти категории в разных языках обнаруживаются в разных формах, имеют в них различные средства выражения.

Будучи категориями универсальными, модальность и эвиденциальность имеют много общих черт в хантыйском и мансийском языках; в то же время имеют черты, отличающие их от категорий модальности и эвиденциальности, например, в русском языке, с которым, вольно или невольно, также идет сравнение. 

Проведенный сопоставительный анализ основных модальных и эвиденциальных значений, а также средств их выражения в функционально-семантическом плане достаточно убедительно иллюстрирует существование многих типологических схождений в системе средств передачи данных значений в хантыйском и мансийском языках (а также в самодийских).

Основными компонентами поля модальности (и эвиденциальности) в хантыйском и мансийском языках являются: 1) категория наклонения глагола и глагольные времена, 2) другие глагольные формы, формы со “слитым” (временным, перфектным и модальным) значением, 3) модальные слова и словосочетания, междометия, 4) синтаксические конструкции (с участием вспомогательных глаголов, модальных глаголов и существительных). Однако не все указанные компоненты модальности (и эвиденциальности) совмещаются в сопоставляемых языках. Как известно, модальные глаголы представлены в названных языках в ограниченном количестве, и большая нагрузка по выражению этих значений падает на другие модальные слова и словосочетания, которые в хантыйском и мансийском языках частично являются общими (по происхождению), но большей частью не совпадают. Некоторые же компоненты модальности (и эвиденциальности), например, такие, как финитные причастные формы, могут рассматриваться как обязательные для поля модальности (и эвиденциальности) обоих языков.

В каждом из двух наших языков функционально-семантическое поле модальности (и эвиденциальности) характеризуется специфическими чертами структуры, что связано, в первую очередь, со спецификой грамматических подсистем, словесных форм и синтаксических конструкций, выражающих модальные (и эпистемологические) отношения (или участвующих в их выражении), со спецификой лексического и, особенно, комбинированного выражения семантики модальности (и эвиденциальности).

Таким образом, эвиденциальность (так же как и модальность) может быть разделена на объективную и субъективную, и объективная эвиденциальность присутствует лишь в тех языках, в которых есть специальные формы, не совпадающие с формами модальных наклонений. В хантыйском языке мы видим именно эту ситуацию, и применительно к хантыйским формам на -m и -t (причастным по происхождению) в роли конечного сказуемого мы и говорим о формах эвиденциальных наклонений.

Теперь, когда мы таким образом определились с пониманием модальности и эвиденциальности, понятно, что существенно расширяется круг средств, подпадающих под определение – это выразители модальных и эвиденциальных значений (в хантыйском языке). В будущем нам придется еще много говорить о модальности и эвиденциальности в хантыйском языке в связи с интонационными средствами. Однако по завершении данного исследования мы можем делать выводы только на результатах анализа грамматических, лексико-грамматических и лексических средств хантыйского языка, только в самом общем виде постулируя очень важную роль ударения и интонации.   

Функционально-семантическое мегаполе модальности/ эвиденциальности в хантыйском языке состоит из двух  полей: модальности и эвиденциальности. Они автономны, поскольку ядерные формы их выражения – а это глагольные формы – различны по своему происхождению и по своей парадигме, т.е. показателям, следующим после основы глагола. 

Объективная и субъективная модальность в хантыйском языке различаются по свойству обязательности/ необязательности и по наличию/ отсутствию вербально выраженного отношения говорящего к сообщаемому. Такое же разделение на объективную и субъективную разновидности действует и в сфере эвиденциальности.

Функционально-семантическое поле модальности в хантыйском языке состоит из двух основных субполей: возможности/ невозможности и необходимости. Они автономны, хотя и тесно взаимосвязаны: во-первых, общей основой ситуаций возможности и необходимости, как и ряда других, является семантика потенциальности; во-вторых, ситуации возможности и необходимости являются ситуациями модальной оценки, в которых есть субъект, объект, основание и средства оценки. Различие же между возможностью и необходимостью связано со степенью детерминированности предметной ситуации.

     Перфектное значение в хантыйском языке выражается и формами индикатива (поле модальности), и формами неочевидного наклонения (поле эвиденциальности). При выражении перфектности индикативом определяющую роль играют глагольное окружение и контекст, а при выражении перфектности формами неочевидного наклонения решающее значение имеет семантика глагольной основы.

     Оптативность в хантыйском языке является одним из значений, образующих категорию коммуникативной рамки высказывания (или типов предложения по цели высказывания). В хантыйском языке выделяется синтаксическая категория оптатива (как наклонения), и это наклонение следует отнести к другому ряду наклонений, нежели наклонения, действующие в сферах повествовательности и вопросительности. 

     Достоверность в хантыйском языке представляет собой субъективную модальность, выражаемую собственными специфическими средствами. Наряду с другими случаями внутри данного типа модальности специально обозначается предметная ситуация, когда у говорящего нет достоверных знаний о положении дел и он может лишь допустить наличие связи между субъектом и признаком (субъективная возможность) или сделать умозаключение о необходимости этой связи (субъективная необходимость).

В хантыйском, как в любом естественном языке, представлена система средств выражения языковой модальности, и эту систему мы стремились исследовать. Рассмотрение и анализ этих средств показывает, что у хантыйского языка имеется достаточно много способов, чтобы выражать желание, намерение, возможность, необходимость, долженствование и другие модальные значения, а также их варианты и оттенки. Причем в этой сфере есть различия и между диалектами хантыйского языка, так что задачей исследователя является и сопоставительное изучение и описание полей модальности в разных диалектах (правда, не по всему полю, а лишь на отдельных участках – там, где наблюдается существенная разница). Например, в ваховском диалекте специфическими являются формы предположительного наклонения (Терешкин 1958: 330),  в других диалектах заменяемые аналитическими конструкциями. Но само понятие аналитических синтаксических конструкций возникает в связи разграничением зависимой/ независимой предикации, в сфере полипредикативного синтаксиса. Синтетические и аналитические формы глагола по первоначальной своей роли выступают в предложении конечным сказуемым, и с ними и связано (к ним и привязано) выражение основных модальных и эвиденциальных значений.

Рассмотрев множество предложений хантыйского языка на предмет выражения указанных значений, мы видим, что некоторые определенного рода значения можно объединить в одну группу в качестве модальных. Другими словами, наблюдается категориальное семантическое единство между названными значениями (возможность, необходимость, желательность и т.п.). И потому в работах по самым разным языкам “модальность” сохраняется как признанный предмет лингвистического анализа, как единая языковая категория; таковой она является и в нашей работе. Это с одной стороны.

С другой стороны: в обсуждении уже не одной, а целого ряда языковых категорий, связываемых с понятием модальности, очевидно, проявляется фактор межкатегориальной связи (темпоральность-модальность, аспектуальность-модальность, модальность-оценочность и т.д.). Так возникают частные типы модальности, входящие в разные “ряды”. Иначе можно сказать так: подсистемы модальных значений, выделяемых по разноаспектным признакам (объективности или субъективности), частично пересекаются, так что возможны случаи, когда одно и то же значение (в зависимости от того, в каком аспекте оно рассматривается), входит в разные ряды. Так, повелительность, с одной стороны, может быть отнесена к ряду значений, связанных с понятием потенциальности, а с другой - включается в ряд значений, охватываемых понятием коммуникативной установки высказывания (ср. традиционное соотнесение повествовательных, вопросительных и побудительных высказываний). К тем же двум рядам может быть отнесено значение желательности (оптативности):

Min ja kurn pa aj norum sopa manlumn ‘Мы двое вполне и пешком через болотце пошли бы’ (это потенциально, или осуществимо, и мы так хотим); 

Nin kurn aj norum sopa manlatn lol? (manlatn ki)…  ‘Вы двое и пешком бы через болотце пошли бы’ (желание говорящего, косвенное побуждение к действию).

Таким образом, из всей истории вопроса вытекает, что общность между рассматриваемыми модальными значениями сочетается с далеко идущими расхождениями. Но это не является поводом отменять тезис о единстве категории модальности: такова диалектика языка (и лингвистического сознания исследователей).

Приложение представляет собой проект Словаря модальных слов и сочетаний хантыйского языка (на материале казымского диалекта).

В любом языке модальные слова и сочетания, а также слова и обороты со значением эмоционально-качественной оценки и, добавим, экспрессии, играют значительную роль. В хантыйском языке некоторые из них оформляют  полипредикативные единицы (усложненные предложения) без союзов, напр.: Кешен щит ёша па вўйлюм?м aнтo! ‘Нож твой я даже в руки не брал! (букв.: [То, что] нож твой я в руки брал – нет!)’;  Кoртыем хaйм?м мaн?м шoк щи ‘[Оттого, что] деревеньку свою оставила, горестно мне’. Отметим, что в подобного рода предложениях совсем не случайно присутствуют частицы ‘щит, щи, па’, чрезвычайно употребительные и многофункциональные в хантыйском языке, и подобных им “частиц речи” очень много, порой они и эмоционально-оценочные слова объединяются и в совокупности создают модальный контекст.

Материал для словаря собран автором за последние 20 лет, в период 1985-2005 гг. Использовались также имеющиеся словари хантыйского языка (их список приводится в приложении), и в отдельных случаях приводятся их данные применительно к отдельным словам и сочетаниям (они приводятся, в написании оригинала, после соответствующего слова или сочетания казымского диалекта).

Все включенные слова и сочетания, независимо от их словообразовательных и этимологических связей, расположены в алфавитном порядке, с учетом начальной и последующих букв. Применительно к сочетаниям и отдельным словам даются взаимные отсылки. Применяемый алфавит существенно не отличается от алфавита, выработанного в 80-ые гг. и использованного в учебнике для педагогических училищ (1988). Алфавит, используемый в словаре, состоит из 31 буквы.  

Аа   Aa   Вв   Е е(?)   Ёё   Ии   Йй   Кк   Лл   Мм   Нн   НГнг (?)   Оо   Oo   Пп   Рр   Сс   Тт   Уу   Ўў   Хх   Чч   Шш   Щщ   Ъъ   Ыы   Ьь   Ээ   Є?   Юю   Яя

Синонимы даются в виде самостоятельных статей, каждый на своем алфавитном месте без каких-либо отсылок. Омонимы выделяются в отдельные словарные статьи и нумеруются римскими цифрами (I,II, III и т.д.).       

     Аа

     Алпа (или: алт) – наверняка; очень вероятно; вероятно; видимо; видно; видать; наверное. Вантэ, ин хoемн, алпа, юхта-с ‘Посмотри, этот наш человек, наверное, пришел’; Муся? в?н Юван ики алт в?лэн? [Сенг. 1994: 11] ‘Мозямского большого Ивана, наверное, знаешь?’; Питы нюхс, питы вой алпа тайл [Сенг. 1994: 17] ‘Черного соболя, черного зверя наверняка имеет’; В?л ки, в?лты тахелн, тайлат ки, алпа т?лы [Сенг. 1994: 41] ‘Если есть в том месте, если имеют, наверняка принесут’; Халэват, моса?, имем юхатл няврэмл пила, ин тал каникулая юхи т?ты сира си лув Амняя манс. Халэват, алпа, юхатл [Сенг. 1994: 52] ‘Завтра, возможно, жена моя приедет с ребенком; сейчас она, с целью привезти его на зимние каникулы, уехала в Амню. Завтра, видимо, приедет’.

     В этой словарной статье и далее в приводимых примерах с помощью дефиса показывается морфемное членение основной глагольной словоформы; рассматриваемое семантико-грамматическое явление выделяется курсивом. В русском переводе соответствующие явления выделяются подобным же образом; за исключением морфемного членения глагольной словоформы, что объясняется высокой степенью флективности русского языка. Хотя в ряде случаев грамматические значения хантыйского языка могут указываться; напр. Sitam, alsar nu?al-a-tan ‘Тихо, не двигайтесь-ка вы-дв.’.  

Данный словарь готовится к выпуску в ближайшие годы.

     По теме диссертации опубликованы следующие работы:

Монографии

1. Каксин А.Д. Категория наклонения-времени в северных диалектах хантыйского языка. – Томск: Изд-во Томск. ун-та, 2000. – 122 с.

2. Каксин А.Д. Казымский диалект хантыйского языка / Обско-угорский институт прикладных исследований и разработок. – Ханты-Мансийск, 2007. – 134 с.

3. Каксин А.Д. Модальность и средства ее выражения в хантыйском языке / Обско-угорский институт прикладных исследований и разработок. – Ханты-Мансийск, 2008. – 328 с.

     Научные статьи, опубликованные в ведущих российских периодических изданиях, рекомендованных ВАК Министерства образования и науки РФ для публикации основных положений докторских диссертаций

4. Каксин А.Д. Категория эвиденциальности и средства ее выражения (на примере русского и обско-угорских языков). – Вестник Ленинградского государственного университета имени А.С.Пушкина. Научный журнал. №2 (10). Серия: Филология. – СПб., 2008. – С.47-59.

5. Каксин А.Д. К вопросу о средствах выражения модальности в хантыйском языке. – Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. – 2009. №1. – С.56-63.

6. Каксин А.Д. Модальные слова как основное средство выражения модальности (на примере русского и хантыйского языков). – Вестник Поморского университета. Серия “Гуманитарные и социальные науки”. –  №7. 2009. – С.171-176.

7. Каксин А.Д. Модальность и эвиденциальность как семантико-грамматические категории (на примере русского и хантыйского языков). – Вестник Пятигорского государственного лингвистического университета. Научный журнал. – 2009. №2. – С.163-166.

8. Каксин А.Д. Модальные и оценочные слова в аспекте системности лексики (на материале хантыйского языка). – Вестник Вятского государственного гуманитарного университета. Научный журнал. 2009. №3 (2). – С.32-37.

9. Каксин А.Д. Лексические средства выражения модальности в хантыйском языке. – Известия Уральского государственного университета. Серия 2. Гуманитарные науки. - № 4 (66). 2009. – С.169-179.

10. Каксин А.Д. Модальная функция междометий в хантыйском языке. – Вестник Ленинградского государственного университета имени А.С.Пушкина. Научный журнал. №5 (1). Серия: Филология. – СПб., 2009. – С.66-74. 

11. Каксин А.Д. О некоторых способах выражения модальных и эвиденциальных значений в северных диалектах хантыйского языка. – Вестник ВЭГУ (Восточная экономико-юридическая академия). Серия: Филология. № 3 (47). 2010. – С.80-85.  

12. Каксин А.Д. Эвиденциальность как функционально-семантическая категория уровня модальности (на примере русского и хантыйского языков). – Вестник Челябинского государственного университета. Научный журнал. 2010. № 13 (194). Серия: Филология. Искусствоведение. Вып. 43. – С.52-56.    

     Статьи и тезисы

13. Каксин А.Д. Категория наклонения-времени в хантыйском языке // Узловые проблемы современного финно-угроведения: Материалы I Всероссийской научной конференции финно-угроведов (г.Йошкар-Ола, ноябрь 1994 г.). – Йошкар-Ола, 1995.      

14. Каксин А.Д. Выражение модальности в хантыйском языке // Аборигены Сибири: Проблемы изучения исчезающих языков и культур: Тезисы Международной научной конференции. Новосибирск (Академгородок), 26-30 июня 1995 г. Том 1: Филология. – Новосибирск, 1995. – С.133-135.       

15. Kaksin A. Perfektsemantik in der Struktur eines chantischen Verbs // Congressus Octavus Internationalis Fenno-Ugristarum. Pars IV. – Juvaskyla, 1996. – S.57-60.

16. Каксин А.Д. Выражение модальности в хантыйском языке // Народы Северо-Западной Сибири. Сборник научных трудов. Вып.3. – Томск, 1996. – С.41-49.    

17. Каксин А.Д.  Способы выражения достоверности в казымском диалекте хантыйского языка. – Linguistica Uralica. XXXII. 1996. №4. – С.278-282.                    

18. Kaksin A.D. Wie kann die Modalitat in der chantischen Sprache ausgedruckt werden (am Beispiel des kasymischen Mundartes) // Ugor Muhely. 1997. szeptember 17-19. Eloadasok. – Budapest, 1997. – S.48. 

19. Каксин А.Д.   Финно-угорское языкознание и обско-угорские языки // Перспективные направления развития в современном финно-угроведении: Тезисы международной научной конференции (Москва, 18-19 ноября 1997 года). – М., 1997. – С.36.                                                      

20. Каксин А.Д.   Казымский диалект хантыйского языка (общая характеристика и фонология) // Ханты-Мансийский автономный округ: историко-культурная и социально-экономическая характеристика в аспекте создания региональной энциклопедии. – Тюмень, 1997. – С.63-71. 

21. Каксин А.Д. Грамматика хантыйского языка // Югория: Энциклопедия. Т.I. – Ханты-Мансийск – Екатеринбург, 2000. – С.250-251.                

10. Каксин А.Д. Казымский диалект хантыйского языка // Югория: Энциклопедия. Т.II. – Ханты-Мансийск – Екатеринбург, 2000. – С.11-12.

22. Каксин А.Д. Косвенные наклонения в хантыйском языке (на материале казымского диалекта) // Финно-угристика на пороге третьего тысячелетия: Филологические науки. – Саранск, 2000. 

23. Каксин А. Глагольное словообразование в хантыйском языке как система // Congressus Nonus Internationalis Fenno-Ugristarum. Pars II. Summaria acroasium in sectionibus et symposiis factarum: Linguistica. – Tartu, 2000. – S.94-95.           

24. Каксин А.Д. Неочевидное наклонение в хантыйском языке (формы и семантика) // Актуальные проблемы финно-угорской филологии: Материалы Международной научной конференции финно-угроведов, посвященной 70-летию профессора И.С.Галкина (г.Йошкар-Ола, 16-20 ноября 2000 г.). – Йошкар-Ола, 2003. – С.72-76.                     

25. Каксин А.Д.   О наблюдении над языковой модальностью в хантыйском языке (к вопросу о методах полевого исследования) // Международный симпозиум по полевой лингвистике: Тезисы докладов (Москва, 23-26 октября 2003 г.). – М., 2003. – С.46-47.     

26. Каксин А.Д.   О некоторых лексических средствах выражения оптативности в хантыйском языке. – Linguistica Uralica. XXXIX. 2003. №2. – С.94-99.           

27. Каксин А.Д.   К вопросу о синтаксисе сложного предложения хантыйского языка (на материале казымского диалекта)  // Международный симпозиум “Типология аргументной структуры и синтаксических отношений” (11-14 мая 2004 г., Казань). Тезисы докладов. – Казань 2004. – С.283-284.     

28. Каксин А.Д. Средства выражения необходимости в хантыйском языке (на материале северных диалектов) // История, современное состояние, перспективы развития языков и культур финно-угорских народов: Материалы III Всероссийской научной конференции финно-угроведов. – Сыктывкар, 2005. – С.100-103.     

29. Каксин А.Д. К вопросу о лексических средствах выражения значения возможности в хантыйском языке // Сравнительно-историческое и типологическое изучение языков и культур: Материалы международной конференции XXIV Дульзоновские чтения / Томский государственный педагогический университет. – Томск, 2005. – С.75-78.

30. Каксин А.Д., Чертыкова М.Д. Синтаксис и прагматика сложных предложений хантыйского языка (применительно к ЛСГ глаголов) // Грамматика и прагматика сложных предложений в языках Европы и Северной и Центральной Азии. Международный лингвистический симпозиум. Томск (Россия), 27-30 июня, 2006. Сборник тезисов. – Томск, 2006. – С.50-51.

31. Каксин А.Д. Лексикон младописьменного языка и его представление в словарях (на примере хантыйского языка) // Актуальные проблемы филологии и филологического образования: Труды Всероссийской научной конференции (27 марта 2006 г., г.Стерлитамак). – Уфа, 2006. – С.38-45.

32. Каксин А.Д. Ответы на вопросы интервью [о школах в области финно-угроведения и о значении обско-угорских языков для финно-угроведения] // Три столетия академических исследований Югры: от Миллера до Штейница. Ч.2. Академические исследования Северо-Западной Сибири в XIX-XX вв.: история организации и научное наследие: Материалы международного симпозиума. – Екатеринбург, 2006. – С.19-22.

33. Чертыкова М.Д., Каксин А.Д. К вопросу о ЛСГ глаголов эмоции в хакасском  языке // Центральная Азия и Казахстан: истоки тюркской цивилизации: Труды Международной научно-практической конференции (25-26 мая 2006 г., г.Тараз, Казахстан). – Тараз, 2007. – С.40-47.

34. Каксин А.Д. Об одной специфической лексической группе в хантыйском языке // Духовная культура финно-угорских народов России: Материалы Всероссийской научной конференции к 80-летию Анатолия Константиновича Микушева (1-3 ноября 2006 г., г.Сыктывкар). – Сыктывкар, 2007. – С.198-200.

35. Каксин А.Д. К вопросу о средствах выражения модального значения необходимости в хантыйском языке. – Финно-угроведение. 2007. № 1. – С.88-92.

36. Каксин А.Д. К вопросу о средствах выражения модальности в хантыйском языке // Культура & общество [Электронный ресурс]: Интернет-журнал МГУКИ / Моск. гос. ун-т культуры и искусств – Электрон. журн. – М.: МГУКИ, 2007. - № гос. регистрации 0420600016. – Режим доступа: http://www.e-culture.ru/Articles/2007/Kaksin.pdf, свободный.

37. Каксин А.Д. Эвиденциальность и средства ее выражения в хантыйском и русском языках // Культура & общество [Электронный ресурс]: Интернет-журнал МГУКИ / Моск. гос. ун-т культуры и искусств – Электрон. журн. – М.: МГУКИ, 2007. - № гос. регистрации 0420600016. – Режим доступа: http://www.e-culture.ru/Articles/2007/Kaksin.pdf, свободный.

38. Каксин А.Д. Категория эвиденциальности и средства ее выражения (на примере тюркских и финно-угорских языков) // Урал–Алтай: через века в будущее: Материалы III Всероссийской тюркологической конференции, посвященной 110-летию со дня рождения Н.К.Дмитриева. Т.1. – Уфа, 2008. – С.117-120.

49. Каксин А.Д. Модальные слова как основное лексическое средство выражения модальности в хантыйском языке. – Вестник Башкирского университета. 2007. Том 12. № 4. – С.97-100.

40. Каксин А.Д. Общее представление о модальности в хантыйском языке // Обские угры: научные исследования и практические разработки. Материалы Всероссийской научной конференции VII Югорские чтения “Обские угры: научные исследования и практические разработки”, посвященные 15-летию создания первого окружного научного учреждения обско-угорских народов в округе и 75-летию создания письменности народов Севера на родных языках. – Ханты-Мансийск: Полиграфист, 2008. – С.246-266.

41. Каксин А.Д. Предписание, разрешение и запрет как модальные значения в хантыйском языке. – Linguistica Uralica. 2008. № 1. – С.48-55.

42. Каксин А.Д. Грамматические процессы в обско-угорских языках, вызванные влиянием современного русского литературного языка // Активные процессы в современной грамматике: Материалы международной конференции 19-20 июня 2008 года / МПГУ. – М., 2008. – С.78-81.

43. Каксин А.Д. О проблеме функционирования хантыйского языка в его письменной форме в современных условиях // Развитие языков и культур коренных народов Сибири в условиях изменяющейся России: Материалы II Международной научной конференции, 25-27 сентября 2008 года, Абакан / Отв. ред. Т.Г.Боргоякова. – Абакан, 2008. – С.43-44.

44. Каксин А.Д. Модальные значения предписания, разрешения и запрета в пословицах, поговорках и заветах народа ханты // Детский фольклор обских угров: Материалы научно-практической конференции (г.Белоярский, 19-22 марта 2007 г.). – Ханты-Мансийск, 2008. – С.51-60.

45. Каксин А.Д. Эвиденциальная модальность и ее выражение в хантыйском языке // Сравнительно-историческое и типологическое изучение языков и культур. Сборник тезисов международной научной конференции “25 Дульзоновские чтения” (26-29 июня 2008 г.). – Томск: Ветер, 2008. – С.52-54.

46. Каксин А.Д. Хантыйский глагол: взаимодействие лексического и словообразовательного компонентов // Пермистика XII:  Диалекты и история пермских языков во взаимодействии с другими языками: Материалы XII Международного симпозиума (21-22 октября 2008 г., Ижевск) / Отв. ред. А.Ф.Шутов; Удм. гос. ун-т / Удм. ин-т ИЯЛ УрО РАН. – Ижевск, 2008. – С.124-132.

47. Каксин А.Д. Многозначность и синонимия в группе глаголов восприятия в хантыйском языке // Человеческое измерение в региональном развитии: Доклады II Всероссийской научно-практической конференции (Нижневартовск, 4-7 декабря 2008 г.) / Отв. ред. О.Ю.Вавер, И.Е.Клемина, Г.К.Ходжаева. – Нижневартовск: Изд-во НГГУ, 2009. – С.202-208.

48. Каксин А.Д. Модальный дискурс публицистических текстов в хантыйском языке // Активные процессы в различных типах дискурсов: политический, медийный, рекламный дискурсы и Интернет-коммуникация: Материалы международной конференции 19-21 июня 2009 года / Московский педагогический государственный университет. – М. – Ярославль: Ремдер, 2009. – С.159-162.

49. Каксин А.Д., Чертыкова М.Д. Когнитивная основа семантической классификации глаголов восприятия в разноструктурных языках. – Культура народов Причерноморья. Научный журнал. №168. 2009. Т.1. – С.331-334.

50. Каксин А.Д. Модальность, эвиденциальность и миративность как семантико-грамматические категории одного уровня (на примере хантыйского языка) // Лингвистическое наследие Шарля Балли в XXI веке: Материалы международной научной конференции, 5-7 октября 2009 года. – СПб., 2009.

51. Каксин А.Д. Лингвист – исследователь родного языка и его языковая компетенция // III Международная конференция по полевой лингвистике: Тезисы и материалы. III International conference on field linguistics: Abstracts of papers. – М.: Тезаурус, 2009. – С.92-94.

52. Каксин А.Д. Глагольное наклонение как способ выражения модальных, эвиденциальных и миративных значений (на примере хантыйского языка) // IV Международные Бодуэновские чтения (Казань, 25-28 сентября 2009 г.): Труды и материалы. Том 2 / КГУ. – Казань, 2009. – С.32-35.

53. Каксин А.Д. О способах выражения некоторых эвиденциальных значений в русском и хантыйском языках // Актуальные вопросы филологии и методики преподавания иностранных языков: Статьи и материалы Второй Международной научной конференции (25-27 февраля 2010 г.) / Государственная полярная академия, г.Санкт-Петербург. – СПб., 2010. – С.56-60. 

54. Каксин А. Наклонения в хантыйском языке (модальные и эпистемологические) // Congressus XI Internationalis Fenno-Ugristarum. Pars II: Summaria acroasium in sectionibus. – Piliscsaba, 2010. – S.162-163.

 



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.