WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880–1917 гг.)

Автореферат докторской диссертации по филологии

 

На правах рукописи

 

 

 

Коптелова  Наталия  Геннадьевна

 

 

Специфика  рецепции  

русской  литературы  ХIХ  века

в  критике  Д. С. Мережковского  (1880–1917 гг.)

 

Специальность 10.01.01 – русская литература

 

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

 

 

 

Кострома

2011


Работа выполнена в ГОУ  ВПО

«Костромской государственный университет имени Н. А. Некрасова»

 

Научный консультант:               доктор филологических наук, профессор

Тихомиров Владимир Васильевич 

 

Официальные оппоненты:         доктор филологических наук, профессор                                                      

Холодова Зинаида Яковлевна

доктор филологических наук, профессор

                      Дефье Олег Викторович

доктор филологических наук, профессор

                              Ёлшина Татьяна Алексеевна

 

Ведущая организация:                 ГОУ  ВПО «Воронежский государственный

университет»

Защита состоится 21 апреля 2011 года в 11.00 на заседании диссертационного

совета Д.М. 212.094.04 при ГОУ  ВПО

«Костромской государственный университет имени Н. А. Некрасова»

по адресу: 156961, г. Кострома, ул. 1 Мая, д. 14 а.

С   диссертацией   можно   ознакомиться   в   научной   библиотеке   ГОУ   ВПО

«Костромской государственный университет имени Н. А. Некрасова»

Автореферат разослан «____»____________2011 г.

Ученый секретарь диссертационного совета

доктор культурологии, доцент                                                                Е. Б. Витель


ОБЩАЯ  ХАРАКТЕРИСТИКА  РАБОТЫ

Актуальность исследования.

Вклад Д. С. Мережковского в русскую культуру колоссален, однако в российских и зарубежных исследованиях присутствуют совершенно противоположные оценки его личности и творчества. «Возвращение» и серьезное научное освоение творческого наследия одного из основоположников русского символизма началось в 90-е годы ХХ века. Значимой вехой на пути постижения сложного феномена Мережковского стало издание отечественных монографий, посвященных самым различным аспектам его деятельности . Новый импульс для исследования тенденций, свойственных творческому мышлению Мережковского, был связан и с выходом в свет антологии «Д. С. Мережковский: pro et contra» .

В течение двух последних десятилетий литературоведы в основном успешно изучали биографию Мережковского, стремились охарактеризовать отдельные периоды его творчества и ввести в научный оборот новые факты и источники, так или иначе освещающие личность и наследие одного из самых «многоликих» и противоречивых деятелей Серебряного века. В связи с этим уместно назвать работы А. Г. Бойчук, Р. Ю. Данилевского, Ю. В. Зобнина, С. П. Ильева, М. Ю. Кореневой, Н. В. Королевой, О. А. Коростелева, З. Г. Минц, О. Н. Михайлова, А. Н. Николюкина, В. В. Полонского, В. И. Хрисанфова, М.-Л. Додеро Коста, Б.-Г. Розенталь, Т. Пахмусс и др. Исследователи также прояснили ряд особенностей жанровой поэтики Мережковского. Прежде всего, они уточнили специфику романного мышления писателя-символиста. Русские и зарубежные ученые (А. М. Ваховская, О. В. Дефье, А. В. Дехтяренок, Т. И. Дронова, М. А. Ковыршин, Л. А. Колобаева, О. Ю. Круглов, Н. В. Кузнецова, А. В. Лавров, Д. М. Магомедова, З. Г. Минц, В. О. Михеев, А. Н. Михин, О. В. Пчелина, Н. М. Сергеева, А. Л. Соболев, Е. К. Созина, Л. Н. Флорова, И. А. Хромова, А. В. Чепкасов, Эридано Баццарелли и др.) достаточно убедительно показали, как художественные трилогии Мережковского формировали его историософию.

Начато изучение поэзии (А. Г. Бойчук, К. А. Кумпан), а также драматургии Мережковского (Е. А. Андрущенко, Б. С. Бугров, Е. В. Васильева, О. К. Страшкова). Следует упомянуть и труды отечественных литературоведов, расширяющие представления о деятельности Мережковского-журналиста (Х. Баран, Е. В. Ивановой, М. А. Колерова, И. В. Корецкой, Ю. Р. Кричевской, П. В. Куприяновского, А. В. Лаврова, Д. Е. Максимова и др.). В указанный период исследователи (Ф. Т. Ахунзянова, С. П. Бельчевичен, В. Н. Быстров, Е. В. Васильева, О. В. Дефье, Н. П. Дворцова, О. В. Десяткова, Е. В. Кардаш, Е. М. Криволапова, О. В. Кулешова, Е. А. Осминина, Я. В. Сарычев, В. Л. Семигин, В. В. Стебляк, А. А. Холиков, О. Матич и др.) внесли также заметный вклад в постижение специфики «нового религиозного сознания», культивируемого и моделируемого Мережковским-художником и мыслителем.

Из обширного творческого наследия Мережковского необходимо особо выделить литературную критику, оригинальность и глубину которой признавали и ценили его выдающиеся современники (А. Блок, А. Белый, П. Перцов, В. Розанов). Нельзя обойти молчанием и тот факт, что влияние литературно-критических работ основоположника русского символизма на отечественное литературоведение ХХ столетия ощущалось даже тогда, когда ссылки «на Мережковского» были невозможны. Мережковский во многом перевернул существовавшие ранее представления о литературе ХIХ века: он предложил новое истолкование произведений классиков, вызывающее споры и сегодня.

Критическое творчество Мережковского стало предметом самых разноречивых суждений и вызвало отклик у многих представителей Серебряного века: Ю. Айхенвальда, В. Базарова, А. Белого, Н. Бердяева, А. Богдановича, Г. Брандеса, В. Брюсова, С. Булгакова, А. Волынского, Е. Герцык, А. Горнфельда, Б. Грифцова, А. Долинина, Вяч. Иванова, Иванова-Разумника, Н. Коробки, В. Кранихфельда, Е. Лундберга, С. Лурье, Е. Ляцкого, М. Меньшикова, Н. Минского, Н. Михайловского, Б. Никольского, В. Розанова, А. Скабичевского, В. Соловьева, В. Спасовича, П. Струве, С. Франка, Л. Шестова, В. Чудовского, К. Чуковского, Б. Эйхенбаума, Эллиса и др. Даже вступая в конфронтацию с критическими оценками Мережковского, современники неизменно отмечали новизну предлагаемой им интерпретации литературных явлений. Они находили у Мережковского также дар интеллектуального, эмоционального и эстетического убеждения, связанный с неподдельной заинтересованностью и «влюбленностью» в темы, которые он разрабатывал. Под воздействием работ Мережковского многие авторы рубежа веков корректировали и развивали свои литературно-критические концепции. Однако «источники» и способы создания суггестивной энергии, пронизывающей многие критические высказывания Мережковского, при его жизни активно не изучались.

Исследование критического наследия Мережковского заметно активизировалось в последние десятилетия. Главным образом литературоведы были сосредоточены на вопросе о логике интерпретации Мережковским творчества одного или нескольких писателей ХIХ столетия, стремились кратко охарактеризовать главные черты его критического метода и стиля. В этом русле выполнены некоторые труды Т. А. Александровой, Е. А. Андрущенко, С. Н. Бройтмана, А. Л. Гришунина, И. Ю. Искржицкой, Е. Г. Кабаковой, А. П. Казаркина, В. А. Келдыша, Ю. Р. Кричевской, В. Н. Крылова, О. В. Кулешовой, Н. П. Лебеденко, В. М. Марковича, З. Г. Минц, Н. Н. Мостовской, Е. Ю. Осмоловской, С. Н. Поварцова, Я. В. Сарычева, Л. А. Сугай, И. Е. Усок, Л. Г. Фризмана, М. А. Хуберт, А. П. Чудакова, В. В. Шабаршиной, Т. С. Шевчук, Л. Пильд, М. Астмана, И. Надя и др. 

Важно то, что в работах ряда исследователей была затронута проблема генезиса и жанровой специфики литературной критики Мережковского (В. Н. Крылов, В. В. Шабаршина), показана ее мифотворческая сущность (Е. В. Кардаш, В. Н. Крылов, В. М. Маркович, И. С. Приходько, В. Л. Семигин, А. В. Чепкасов).

Степень разработанности проблемы. В последнее десятилетие литературоведение в определенной мере продвинулось к тому, чтобы специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Мережковского стала предметом целенаправленного, системного исследования. Так, обзорная статья В. Н. Быстрова «Исповедание красоты и веры (Творчество Д. Мережковского-критика)», опубликованная в журнале «Русская литература» (2005, № 2), высветила ряд важных особенностей, характерных для рецепции критика-символиста, и наметила некоторые подходы к постижению природы его творческой индивидуальности.

Значимый вклад в разработку интересующей нас научной проблемы внесли также следующие кандидатские диссертации: М. А. Хуберт «Основные принципы символистской субъективной критики в творчестве Д. Мережковского 90-х годов ХIХ столетия», В. В. Шабаршиной «Своеобразие литературной критики Д. С. Мережковского конца ХIХ – начала ХХ веков», А. А. Журавлёвой «Эволюция литературно-критической концепции русской классики у Д. С. Мережковского» . Но и названные работы все-таки не охватывают всей широты и не раскрывают всей сложности указанной темы исследования. В центре внимания М. А. Хуберт оказывается только текстовой сегмент «субъективной критики» Мережковского 90-х годов. Диссертация В. В. Шабаршиной тоже базируется на ограниченном количестве источников: в поле зрения исследователя попадают далеко не все работы критика-символиста, созданные до 1917 года. Главное внимание в диссертации В. В. Шабаршиной уделяется статье Мережковского «Пушкин» и его критическим исследованиям «Л. Толстой и Достоевский», «Гоголь и чёрт». Диссертация А. А. Журавлёвой, напротив, претендует на «сверхширокий» охват материала, в ущерб глубине и основательности анализа. В работе предпринята попытка рассмотреть качественное изменение литературно-критической концепции русской классики Мережковского в целом: и в русский, и в зарубежный период. Диссертация А. А. Журавлёвой отличается конспективностью, а подчас и схематичностью суждений, недостаточной обоснованностью выводов. При этом автор практически не погружается в противоречия, столь характерные для творческого мышления основоположника отечественного символизма, значительно упрощая траекторию движения его критической рецепции. А. А. Журавлёва очень мало использует контекстный подход к изучению критической деятельности Мережковского, позволяющий выявить общее и особенное в эволюции его литературно-критической концепции русской классики.

Итак, обращение к проблеме рецепции русской литературы ХIХ века в критике Мережковского русского периода в современном литературоведении имеет эпизодический, фрагментарный характер. Кроме того, во всех упомянутых работах мало внимания уделяется исследованию поэтики критики Мережковского. А через изучение поэтики можно более детально увидеть своеобразие «эстетических ожиданий», воплотившихся в критической рецепции основоположника русского символизма.

Таким образом, актуальность темы диссертации определяется ее недостаточной изученностью, дискуссионностью, а также значимостью для понимания не только творческого феномена Мережковского, но и критики начала ХХ века в целом.

Историко-литературный аспект актуальности темыработы состоит в том, что ее исследование позволяет понять логику истолкования критиком «пути» русской литературы ХIХ века, выявляет открытые им художественные и духовные смыслы, воспринятые как наследство, переданное классикой отечественной словесности ХХ столетия. Анализ рецептивно-интерпретационных механизмов, действующих в творческом сознании Мережковского, поможет уйти от широко распространенных, хотя часто априорных и упрощающих суть дела суждений о том, что критические высказывания основоположника русского символизма диктовались исключительно «конъюнктурными» соображениями. Кроме того, итоги предложенного исследования дадут возможность объяснить присутствие в критике Мережковского «сочетания несочетаемого»: схематизма и диалектичности, рационального и эмоционального, парадоксальности и логики, подвижности и устойчивости, аргументированности и произвольности суждений.

Литературная критика Мережковского, как и все его творчество в целом, представляет собой особый феномен многоплановой (мировоззренческой, методологической, эстетической, концептуальной, формальной и т. д.) «переходности», «пограничности», природа, специфика и роль которой в культуре Серебряного века еще мало изучены. Повышенный интерес современной гуманитарной науки к проблемам «переходных», «пограничных» процессов в литературе делает актуальным теоретический аспект рассматриваемой в диссертации темы.

Актуальность исследования специфики литературно-критической рецепции Мережковского 1880–1917 гг. обусловлена также необходимостью развития новой научной дисциплины – рецептивной поэтики.

Научная новизна исследования заключается в том, что впервые раскрываются рецептивно-интерпретационные механизмы, формирующие в критике Мережковского предреволюционного периода целостную концепцию развития русской литературы ХIХ века.

Новизна диссертации состоит:

– в привлечении широкого круга источников, позволяющих более детально и точно, чем это сделано в работах литературоведов-предшественников, описать генезис критической рецепции Мережковского и показать ее сложную эволюцию;

– в обогащении представлений о диалогических отношениях критики Мережковского с творчеством предшественников и современников;

– в выявлении разных форм «пограничности», «синтетичности» критической рецепции Мережковского, воплощенных на уровне метода, жанра, стиля его работ, посвященных осмыслению русской классики;

– в выяснении индивидуально-авторской специфики критической рецепции Мережковского в контексте эстетических исканий русского символизма и литературы Серебряного века в целом;

– в доказательстве того, что литературную критику Мережковского русского периода можно рассматривать как единый метатекст, находящийся внутри мегатекста его творчества и в то же время содержащий внутри своей структуры другие эстетические и смысловые целостности;

– в более основательной и развернутой, по сравнению с предшествующими литературоведческими исследованиями, аргументации, позволяющей объективно соотнести «открытия» и «утраты», присутствующие в интерпретации Мережковским русской литературы ХIХ века.

Объектом исследования стали критические работы Д. С. Мережковского1880–1917 гг., посвященные осмыслению пути русской словесности ХIХ века, рассматриваемые в историко-литературном контексте рубежа веков. В диссертации пристальное внимание обращается на разнообразные диалогические отношения, в которые Мережковский вступал с критиками ХIХ и ХХ веков. В исследовании учитывается, что его концепция развития литературы Золотого века и критический метод создавались не в эстетическом вакууме, а в тесном взаимодействии с исканиями предшественников и современников.

Предмет исследования – особенности рецепции русской литературы ХIХ века в критике Мережковского дореволюционного периода.

Источники исследования. Основным материалом исследования послужили критические работы Мережковского 1880–1917 гг., характеризующие творчество тех писателей-классиков, которые в его рецепции определяют магистральные линии развития отечественной литературы: А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя, И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, Ф. И. Тютчева, Н. А. Некрасова, А. П. Чехова, Г. И. Успенского.

В качестве источников «второго ряда» в диссертации использовались статьи Мережковского, посвященные А. В. Кольцову, А. Н. Майкову, И. А. Гончарову, А. Н. Плещееву, В. Г. Короленко, а также его критические опыты, рассматривающие проблематику и поэтику зарубежной литературы (эссе о Флобере, Сервантесе, Плинии Младшем, вошедшие в книгу «Вечные спутники»).

Кроме того, для реконструкции диалогического контекста, обеспечивающего сопоставление критической рецепции Мережковского с творческими исканиями его предшественников и современников, привлекались художественные произведения и критические тексты многих авторов ХIХ – ХХ веков: В. Г. Белинского, А. А. Григорьева, Н. К. Михайловского, В. С. Соловьева, В. В. Розанова, З. Н. Гиппиус, М. И. Цветаевой, В. Ф. Ходасевича, А. Белого, Вяч. И. Иванова, А. А. Блока, В. Д. Спасовича, Н. М. Минского, Ф. К. Сологуба, М. А. Волошина, С. Н. Булгакова, И. Ф. Анненского. 

Целью диссертации является постижение специфики индивидуально-авторской рецепции русской литературы ХIХ века в критике Мережковского 1880–1917 годов.

Задачи исследования. В соответствии с выдвигаемой целью и обозначенным подходом ставится ряд основных взаимосвязанных задач.

– охарактеризовать истоки и структуру литературно-критической рецепции Мережковского, раскрыть механизмы ее действия;

– показать, как опыт индивидуальной рецепции формирует в критике Мережковского дореволюционного периода целостную концепцию «пути» русской литературы ХХ века;

– объяснить логику формирования, проследить эволюцию и описать способы воплощения концепции развития русской литературы ХIХ века, созданной критиком-символистом;

– рассмотреть, как соотносятся теоретические представления Мережковского и его литературно-критическая рецепция;

– выявить и проанализировать «переходность», «пограничность» рецепции Мережковского, преломляющуюся в особенностях метода, стиля, жанровой поэтики его литературно-критических работ русского периода;

– уточнить, каков тип критического сознания Мережковского, сопоставив его с критическим мышлением предшественников и современников.

Теоретические и методологические основы исследования.

Цель, задачи и специфика материала исследования обусловили выбор определенной научной методологии анализа.

Теоретико-методологической базой исследования стали труды представителей традиционной герменевтики (Г.-Г. Гадамера, П. Рикера, Ф. Шлейермахера, Г. Г. Шпета, М. М. Бахтина), заложившие основы теории восприятия, понимания и интерпретации художественного произведения. В диссертации мы также опираемся на работы ряда отечественных литературоведов, разрабатывавших теоретическую проблему воспринимающего сознания: В. Ф. Асмуса, А. И. Белецкого, Ю. Б. Борева, Е. Е. Захарова, А. Я. Зися, Б. О. Кормана, А. Н. Николюкина, А. А. Потебни, В. В. Прозорова, М. П. Стафецкой, В. Е. Хализева, Л. В. Чернец, А. М. Штейнгольд.

Научные идеи и принципы исследования дополняются некоторыми положениями «рецептивной эстетики», сформулированными главным образом в трудах В. Изера и Х.-Р Яусса.

Научная стратегия исследования строится с учетом современных достижений исторической поэтики, обобщенных в работах С. С. Аверинцева, М. Л. Андреева, С. Н. Бройтмана, М. Л. Гаспарова, П. А. Гринцера, А. В. Михайлова. Теоретико-методологическая база диссертации включает также положения ряда современных научных концепций «переходных», «пограничных» процессов в литературе, созданных в работах Е. В. Ивановой, В. Б. Земскова, О. А. Клинга, И. В. Кондакова, О. А. Кривцуна, И. П. Смирнова, В. Н. Топорова, Н. А. Хренова, И. Г. Яковенко, Н. Я. Ястребовой.

Кроме того, в диссертации осваиваются фундаментальные выводы и принципы изучения специфики литературной критики, почерпнутые из работ ряда отечественных исследователей: Е. А. Андрущенко, Ю. Б. Борева, Б. И. Бурсова, В. Н. Быстрова, А. Л. Гришунина, Б. Ф. Егорова, М. Г. Зельдовича, В. А. Келдыша, В. В. Кожинова, В. Н. Коновалова, В. Н. Крылова, И. К. Кузьмичева, П. В. Куприяновского, Д. Е. Максимова, В. М. Марковича, З. Г. Минц, А. В. Михайлова, В. В. Перхина, В. И. Плюхина, С. Н. Поварцова, И. С. Приходько, Я. В. Сарычева, В. В. Тихомирова, Л. Г. Фризмана, В. Е. Хализева.

Исследование основывается на комплексном подходе, сочетающем сравнительно-типологический, системно-структурный, историко-функциональный методы, а также приемы лингвистического и текстоведческого анализа.

В соответствии с полученными результатами исследования сформулированы следующие основные положения, выносимые на защиту:

1. Рецепция русской литературы ХIХ века в критике Мережковского (1880–1917 гг.) была, прежде всего, способом его духовного и творческого самосознания. В ней реализовалось стремление критика к диалогу и к сотворчеству с рассматриваемыми писателями. В этом плане Мережковский выступает как прямой продолжатель критической программы А. А. Григорьева, не имеющей наследников в ХIХ столетии.

2. Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880–1917 гг.) во многом определялась «пограничностью», «переходностью» его творческого мышления как одного из лидеров русского символизма. Мережковский воспринимал и характеризовал символизм как направление, призванное решить задачи «рубежного» времени, заключающиеся в «переходе» к новому типу художественного творчества, и даже жизнетворчества, имеющего религиозный смысл.

3. Мережковский накладывает свою апокалиптическую систему координат не только на всемирную историю, но и на весь путь русской литературы. История русской литературы ХIХ века в рецепции Мережковского предстает как смена «апокалипсисов». «Первым» литературным «апокалипсисом» был назван этап «перехода» отечественной словесности от Пушкина к Гоголю. «Второй» и последний «апокалипсис» Мережковский видит в «перевале» от художественного апогея, достигнутого в творчестве Л. Толстого и Достоевского, к исканиям «новой» литературы начала ХХ столетия. Один из основных выводов «религиозной футурологии» Мережковского заключался в утверждении, что именно писатели, художники Слова, займут высшее положение в духовной иерархии, созданной в искомом Третьем Завете. Согласно религиозному проекту Мережковского, Достоевский и Толстой вполне могли стать «великими апостолами» «нового христианства».

4. В толковании Мережковского символ – не просто элемент поэтики, но и особый путь гнозиса, и глобальное взаимодействие искусств, и форма «эстетической соборности», и апокалиптическое преображение мира, соединяющее  дух и плоть.

5. Литературная критика Мережковского прочитывается как особое смысловое и эстетическое единство, метатекст, находящийся внутри мегатекста всего его творчества. Причем внутри единого грандиозного цикла, возникающего в критике Мережковского, образуются и локальные целостности. Литературная критика, как и все творчество Мережковского в целом, взяла на себя решение колоссальной сверхзадачи построения «нового христианства». В сущности, это была утопическая претензия на создание «сверхкритики».

6. В процессе своей критической деятельности русского периода Мережковский использовал индивидуально-авторские категории, позволяющие осмыслить особенности художественного творчества писателя, его жизнь и религию как некое нерасторжимое единство. К ним относятся следующие концепты: «сознание», «ясновидение», «чувство», «молчание»; «эстетическое созерцание» и «пророческое действие». Дифференциация творческих индивидуальностей писателей в критике Мережковского имеет во многом мифотворческую природу.

7. Литературная критика Мережковского представляет собой модификацию символистской рецепции литературных явлений. Эстетика Мережковского, подобно концепциям других символистов, исходит из положения, что существует метафизическое противоречие между «явлением» и «сущностью». Литературный процесс, творческий путь и личность отдельного писателя, в истолковании Мережковского, предстают противоречивыми и раздвоенными. Рецептивные механизмы литературных явлений, характерные для критика-символиста, определяются глобальным катастрофизмом, окрашивающим его мировидение.

8. Критическое творчество Мережковского не укладывается в жесткие рамки никакой определенной системы, хотя имеет ярко выраженные признаки и «писательской», и религиозно-философской, и публицистической критики. Особенности индивидуальной рецепции Мережковского определяют методологическую и жанрово-стилевую «многослойность» его литературной критики. Причем эта «многослойность» выступает и в форме эклектического смешения, и в форме органического синтеза. В критической рецепции Мережковского русского периода на отдельных этапах ее эволюции можно выделить свои методологические «полюса»: «полюс» мифотворчества, художественности, и «полюс» публицистики. Критическая рецепция Мережковского в значительной мере «подпитывается» его писательским опытом. С другой стороны, в критических работах Мережковского намечаются нарративные компоненты, образы и идеи, которые впоследствии обретут собственно художественное воплощение в его прозе и драматургии. Взаимодействие и синтез самых разнообразных методологических стратегий можно видеть в критическом исследовании Мережковского «Л. Толстой и Достоевский», продуктивно сочетающем элементы объективной и субъективной интерпретации литературных явлений. В этой «вершинной» работе концентрируются самые яркие открытия и значительные творческие достижения критика-символиста, в определенном смысле предсказывающие эвристические идеи литературоведения ХХ – ХХI веков.

Теоретическая значимость диссертации. Исследование уточняет и обогащает существующие в науке представления о природе, границах, функциях и типологии литературной критики: выявляет и конкретизирует специфические черты символистской критики; характеризует различные формы ее взаимодействия с художественной литературой, публицистикой, религией; обозначает новые теоретические подходы к изучению проблем поэтики критического творчества.

Практическое значение исследования состоит в том, что его результаты могут использоваться при дальнейшем изучении творчества Мережковского. Итоги работы могут найти применение при рассмотрении проблем теории и истории литературной критики, в том числе в процессе становления и развития новой научной дисциплины – рецептивной поэтики.

Материалы и выводы диссертации могут быть востребованы в практике вузовского преподавания: при чтении курсов «История русской литературы ХХ века», «История и теория критики»; при разработке учебно-методических пособий для студентов, избравших дополнительную специализацию «Литературная критика и редактирование»; при подготовке спецкурсов и спецсеминаров, посвященных проблемам русского символизма.   

Апробация работы. Основные положения диссертации излагались в докладах на международных, всероссийских, межвузовских, региональных научных конференциях в период с 2001-го по 2010 годы, в том числе «Н. А. Некрасов: современное прочтение» (Кострома, 2001) «Лермонтов: проблемы жизни и творчества» (Кострома, 2004), «Розановские чтения» (Кострома, 2004, 2005, 2006, 2007, 2008), «Медведевские чтения» (Иваново, 2004, 2005, 2006, 2008, 2010), «А. Н. Плещеев и русская литература» (Кострома, 2005)», «Художественный текст и культура» (Владимир, 2005), «Диалог культур – культура диалога» (Кострома, 2005, 2007, 2010), «А. Блок: Жизнь и творчество. Окружение и рецепции» (Москва-Шахматово, 2005), «Куприяновские чтения» (Иваново, 2005, 2009), «Межкультурное взаимодействие: проблемы и перспективы» (Кострома, 2006), «Духовно-нравственные основы русской литературы» (Кострома, 2007, 2009), «Духовно-нравственные основы русской и славянских литератур» (Кострома, 2008), «Память литературы и память культуры: механизмы, функции, репрезентации» (Воронеж, 2009), «Русская литература ХIХ – ХХ веков в современном мире» (Кострома, 2010), «Актуальные проблемы теории и истории литературной критики» (Кострома, 2010).

Принципы и результаты исследования апробировались в процессе преподавательской деятельности в Костромском государственном университете при чтении курсов «История русской литературы ХХ века», «Теория и история литературной критики», а также в рамках спецкурса «История русского символизма»; как составная часть они вошли в учебно-методическую разработку: Программа дисциплины «История и теория литературной критики» по специальности «Филология» / сост. канд. филол. наук. Н. Г. Коптелова. – Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2007.

Основное содержание и выводы диссертации отражены в публикациях, среди которых – монография, статьи в научных журналах и сборниках, в том числе – 15 статей в изданиях, рекомендованных ВАК для опубликования основных результатов исследования в области литературоведения. Общий объем опубликованных работ по теме диссертации составляет 38,45 п.л.

Структура и объем исследования. Диссертационное исследование состоит из введения, пяти глав(12 разделов), заключения и списка использованной литературы, включающего 530 наименований. Общий объем работы – 430 страниц.  

ОСНОВНОЕ  СОДЕРЖАНИЕ  РАБОТЫ

Во введении обосновывается выбор темы, обозначается степень разработанности проблемы, раскрываются научная новизна, формулируются цель и задачи исследования. Определяются объект и предмет исследования, характеризуются его теоретико-методологические основы, описывается источниковая база работы. Излагаются основные положения, выносимые на защиту, и высказываются соображения о теоретическом и практическом значении результатов исследования.

В главе 1 «Теоретико-методологические основы изучения литературной критики Д. С. Мережковского» «закладывается» теоретико-методологический фундамент исследования.

В разделе 1.1. «Природа, границы, функции и типология русской литературной критики: теоретический и исторический аспекты» проводится аналитический обзор работ ведущих отечественных ученых, пытавшихся определить специфическую роль критики в литературном процессе. Методологической доминантой исследования становится вывод, сделанный в результате осмысления фундаментальных работ по теории и истории литературной критики: на всех этапах своего исторического развития литературная критика нацелена на обоснованную, мотивированную оценку художественных произведений с точки зрения проблем современности, формирующей ту или иную систему аксиологических координат. При этом она обязательно выполняет миссию творческого посредника между писателями и читателями, выступает в качестве одной из главных форм самосознания общества.

В этом разделе как научно плодотворная оценивается исследовательская стратегия, взятая на вооружение в последние два десятилетия представителями исторической поэтики. Она связана с попыткой соотнести периодизацию русской критики с концепцией стадий всемирного литературного развития, выдвинутой и обоснованной С. С. Аверинцевым, М. Л. Андреевым, М. Л. Гаспаровым, П. А. Гринцером и А. В. Михайловым , а затем конкретизированной и обновленной С. Н. Бройтманом . В указанном разделе подчеркивается, что в литературной критике ХIХ – ХХ веков, связанной с «индивидуально-творческим периодом», стала доминировать интерпретирующая функция . В это время русская критическая мысль, с одной стороны, все более настойчиво стремилась осознать свою специфику, определить свое отличие от художественной литературы и науки. А, с другой стороны, она активно искала новые «союзы» и контакты не только с самыми разными отраслями гуманитарного знания и творчества (литературой и другими видами искусства, публицистикой, литературоведением, историей, философией, социологией, психологией), но и с религией.

Как показали исследования последних лет, противопоставление «периодов» в истории русской литературной критики, как и разграничение ее доминирующих функций, нельзя считать абсолютным. Весьма важный методологический импульс заключен в осознании того, что «нормативный», в частности, «идеологизирующий» подход к оценке литературных явлений, выраженный в самых разнообразных формах и модификациях, по сути, в той или иной мере оказался характерен для отечественной критики на протяжении всего ее развития . Это – ее устойчивый, специфический, маркирующий национальное своеобразие признак.

Принципиально важными и продуктивными для понимания механизмов преемственности между критикой «классической» и «неклассической» стали выводы литературоведов, касающиеся закономерных тенденций, наметившихся в критике «на исходе» ХIХ столетия. Исследователи, характеризующие русскую литературную критику 70–80 годов ХIХ века, используя вариативные формулировки, пришли к общему заключению о том, что на данном этапе укрепился вектор «эстетизации критики» . В указанный период стали активно «размываться» традиционные формы и границы критики. Литературоведы также вполне правомерно обнаружили обозначившиеся на излете ХIХ века интегративные процессы в области методологии «классической критики», проходящие в широком эстетическом спектре форм: от «диффузии» до «эклектики» . Все названные особенности критического мышления оказываются симптомами вызревания «новой» критики Серебряного века, характеризующейся разветвленным философско-эстетическим и литературным полигенезисом. Здесь мы видим момент перехода традиции в новаторство. Именно поэтому рассмотрение критики рубежа ХIХ – ХХ веков окажется, в принципе, невозможным по четко выстроенным «методическим лекалам», созданным в процессе изучения предшествующей, «классической» критики. Это обстоятельство почувствовал и акцентировал Д. Е. Максимов, предложивший для характеристики работ А. Блока новое понятие: «критическая проза». Д. Е. Максимов справедливо ратовал и за поиск новых методологических подходов к изучению критики Блока, других представителей Серебряного века, адекватных их принципиально иной, по сравнению с Золотым веком, природе и функциям. Новизну и главные открытия критики Блока Д. Е. Максимов верно объяснял ее художественной природой .                                                                                                                               

В разделе делается вывод о том, что в отечественном литературоведении уже наметился методологический базис для осмысления символистской критики как сложной целостности, как единой эстетической стратегии, определяющей критическое мышление Серебряного века вообще . Однако научные концепции, представляющие символистскую критику как сложное целое, в настоящее время могут быть только предварительными и «эскизными». Несмотря на существование фундаментальных работ по истории и теории русского символизма, еще нельзя говорить о детальном исследовании этого масштабного направления, отличающегося сложностью и разнонаправленностью развивающихся внутри него эстетических тенденций.

Литературная критика Д. С. Мережковского должна быть включена в общесимволистский контекст, поскольку опыт его индивидуальной рецепции в определенной мере формирует всеобщую модель восприятия литературы. Вместе с тем она может рассматриваться и автономно, как один из главных эстетических «стержней» русской символистской критики и персональный ее «извод», в чем-то полемичный по отношению к критическим системам его соратников по направлению и неизбежно выходящий за его рамки.

В разделе 1.2. «О понятиях “рецепция” и “интерпретация”» определяется содержание ключевых категорий, используемых в диссертации.

Указывается, что термин «рецепция» (от нем. Rezeption – восприятие), заимствованный от литературоведческого направления рецептивной эстетики, основанного Х.-Р. Яуссом и В. Изером в 1970-е годы ХХ столетия , в последние два десятилетия уверенно обрел права гражданства в отечественной науке. В настоящее время в России активно осваивается и исследуется теория и методология, предложенная сторонниками рецептивной эстетики . Это объясняется тем, что теоретическая проблема воспринимающего сознания, ставшая объектом научного изучения представителей «констанцкой школы», находилась в центре внимания русских литературоведов еще с конца ХIХ – начала ХХ веков. В разработку названной проблемы значительный вклад внесли такие крупные отечественные ученые, как А. А. Потебня, М. М. Бахтин, А. И. Белецкий, В. Ф. Асмус. Ю. Б. Борев, В. Е. Хализев, Б. О. Корман, В. В. Прозоров, А. М. Штейнгольд, Л. В. Чернец, Е. Е. Захаров и др. тоже плодотворно изучали коммуникативные начала литературы, рассматривая художественные произведения как своего рода «послания», ориентированные на чье-либо восприятие. Научные идеи и принципы исследования перечисленных ученых, дополненные некоторыми положениями «рецептивной эстетики», стали импульсом для становления и развития новой научной дисциплины – рецептивной поэтики.

Представляется заслуживающей внимания предпринятая сторонниками «констанцкой школы» попытка моделирования процессов восприятия литературы с опорой на термин «горизонт ожиданий» . «Горизонт ожиданий» составляют самые разнообразные установки и требования, ориентации и стратегии, характерные для реально существующих читателей и их групп. В свете сказанного одной из важных научных проблем при изучении рецепции художественной литературы становится вопрос о мере соответствия – несоответствия «горизонтов ожидания» реципиента (читателя, критика) самой сущности словесного искусства и его реальному состоянию в данный период. Вслед за отечественным литературоведением, ориентированным на герменевтику, мы выделяем в рецептивной деятельности две равноценных стороны: читателя и автора.  Опираясь на идеи М. М. Бахтина, мы рассматриваем отношения читателя и автора как равноправный диалог . Полагаем, что в процессе оптимальной, адекватной рецепции художественного произведения должен осуществляться синтез глубокого постижения авторских намерений и раскрытия духовно-творческого опыта читателя. Однако на практике формы и ракурсы рецепции словесного искусства бывают самыми разными.

Литературная критика дает богатейший материал для изучения феномена рецепции художественных произведений, для уяснения исторического функционирования литературы, потому что критики, по самой природе своей деятельности, оказываются представителями и читающей публики, и мира писателей. Однако, по мнению Е. Е. Захарова, в определенном смысле совпадая с читательским восприятием, литературно-критическая рецепция отличается от него изначальной установкой «на дискурсивное осмысление текста» . Этот вывод литературоведа представляется вполне справедливым и станет одной из теоретических предпосылок наших дальнейших рассуждений.

В диссертации, помимо понятия «рецепция», активно используется также понятие «интерпретация», утвердившееся в отечественной науке и методологически обоснованное в 1970-х годах ХХ века с опорой на положения герменевтики. Теоретико-философское осмысление проблем интерпретации (истолкования) стало главной исследовательской задачей в трудах представителей традиционной герменевтики (Ф. Шлейермахера, Г.-Г. Гадамера, П. Рикера, Г. Г. Шпета, М. М. Бахтина ). Интерпретация оценивается названными исследователями как ступень, как структурный элемент понимания, возникающий вслед за интуитивным постижением смысла высказывания. Сторонники герменевтического подхода к изучению литературы считают интерпретацию (истолкование) производной от рецепции (восприятия) художественного произведения . Научная стратегия нашего исследования строится на фундаменте этого теоретического положения.

В разделе 1.3. «Д. С. Мережковский и В. В. Розанов как теоретики субъективной критики» сопоставляются концепции «новой» критики, предложенные названными деятелями Серебряного века.

В разделе доказывается, что именно В. В. Розанов в статье «Три момента в развитии русской критики» «заложил первый камень» в фундамент «субъективной критики» начала ХХ века, которую затем Д. С. Мережковский сделал одной из главных целей своих творческих усилий. Розанов предвосхитил заявление Мережковского о мистическом содержании «нового», символистского, словесного искусства, сделанное в лекции (трактате) «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1892–1893). Мережковский и Розанов провозгласили «субъективный» метод в критике наиболее перспективным.

Главным условием, необходимым для постижения критиком «тайны» творчества писателя, Мережковский и Розанов называют «влюбленность» в его произведения. Подобно Розанову («Три момента в развитии русской критики», «Не в новых ли днях критики?»), Мережковский в трактате «О причинах упадка…» призывает своих современников судить художника слова с позиции «любви». Это максималистское требование Мережковского и Розанова, адресованное критикам, имеет разветвленные корни. Оно аналогично «закону симпатии», сформулированному В. Н. Майковым. В то же время данное положение в теории субъективной критики Мережковского и Розанова восходит и к безоглядной вере А. Григорьева в могущественную познавательную силу «мысли сердечной», в противоположность «мысли головной». Мережковский, Розанов, Блок (статья «Судьба Аполлона Григорьева») и другие представители Серебряного века стремились восполнить недостаток внимания к наследию А. Григорьева, явно недооцененного современниками, создав своеобразный культ критика-«почвенника». А. Григорьев был дорог Мережковскому и другим критикам рубежа веков, символистам, прежде всего, потому, что умел постигать художественное слово «сердцем»: через со-переживание, со-чувствие. При этом последователи метода «органической критики» сублимировали и отчасти радикально трансформировали многие эстетические идеи А. Григорьева. По Мережковскому, «любовь» как точка отсчета в суждениях субъективного критика исключает «благоговение» перед писателем, творчество которого оценивается. Трезвость, объективность, учет «за» и «против», как полагал основоположник русского символизма, суть неотъемлемые части подлинной литературной критики.

Мережковский-критик иногда пользовался идеями Розанова, как «компасом», чтобы следовать в своих творческих исканиях в новом направлении. Отталкиваясь от Розанова, Мережковский шел дальше своего предшественника и в теоретическом обосновании метода «субъективной» критики. Уже в трактате «О причинах упадка…» он дополняет принцип «субъективности», утвержденный в качестве основы «нового» критического метода, принципом «художественности». «Художественность» Мережковский объявляет обязательным компонентом критического мышления. Сама установка на усиление начал художественности в критике была воспринята Мережковским, главным образом, от того же А. Григорьева (статья «Критический взгляд на основы, значение и приемы современной критики искусства»). Мережковский был уверен в том, что «тайна» творчества, «тайна» гения, иногда более доступна поэту-критику, чем объективно-научному исследователю. И в более поздний период творчества, уже находясь в эмиграции, Мережковский остался верен своим представлениям о художественной природе критики (статья «О мудром жале»).

Мережковский уточняет и конкретизирует представления Розанова о «новом» критическом методе, вводя в предисловии к книге «Вечные спутники» (1897) понятие «двойной субъективности». Первый «слой» «субъективности» в подходе к литературе он видит в том, что «новый» критик должен «показать за книгой живую душу писателя – своеобразную, единственную, никогда более не повторявшуюся форму бытия» . Второй «слой» «субъективности» Мережковский обнаруживает в требовании «изобразить действие этой души» на внутренний мир критика как представителя известного поколения. Это кредо также оказывается отзвуком эстетических исканий главным образом А. Григорьева, относившегося к критике как к своеобразному сотворчеству, способу самовыражения и самораскрытия. Историко-функциональный аспект прочтения классических произведений «субъективной» критикой Мережковский не только отчетливо сознает, но и декларирует, приветствует.

Мережковский и Розанов пересекаются не только в теоретическом обосновании «субъективной» критики, но и в критической практике. Обращаясь к произведениям классиков, оба они в соответствии со своими эстетическими декларациями на деле утверждают приоритет «субъективного» подхода к оценке литературных явлений: стремятся найти «неожиданное в знакомом, свое в чужом, новое в старом». Однако критическая деятельность Мережковского и Розанова осложнена их творческой рефлексией и религиозными исканиями. Она гораздо богаче теоретических выкладок идеологов «субъективной критики».

Представляется, что последующая организация материала в диссертации по принципу «персоналий» вполне отвечает особенностям критического мышления Мережковского, ставившего во главу угла постижения литературы разгадку «тайны» личности художника. В то же время расположение глав и разделов в работе и логика осмысления объекта исследования внутри них, так или иначе, соответствует хронологии обращения Мережковского к творчеству того или иного писателя, отражает эволюцию, сложную динамику представлений критика, прочерчивает «векторы» трансформации его аксиологии. Правда, в ней нет главы, специально посвященной Гоголю. Это объясняется наличием ряда достаточно глубоких исследований (Л. А. Сугай, Е. В. Кардаш, Т. А. Александровой, В. В. Шабаршиной, М. В. Подоплёкиной, А. А. Журавлёвой), в которых тема «Гоголь в интерпретации Мережковского» является предметом специального изучения. Тем не менее, интерпретация Мережковским наследия Гоголя характеризуется в других частях работы, прежде всего, в разделе, в котором проводится анализ восприятия критиком-символистом «тайны Пушкина».

Критическая деятельность Мережковского начинается с попытки оценить творческие открытия и духовные «уроки» его старших современников – Чехова и Г. Успенского. Именно поэтому глава 2 «Мережковский-критик в диалоге с писателями-современниками. Поиск “новой” литературы и религии» посвящена рассмотрению рецепции Мережковским феноменов Чехова и Г. Успенского, завершающих ХIХ век. В разделе 2.1 «Перед загадкой А. П. Чехова. Чехов и “чеховщина”» прослеживается, как и почему менялась концепция творчества Чехова в критике Мережковского (на материале работ 1880–1914 гг.), характеризуются особенности его критического метода и стиля.

Мережковский начал свое осмысление русской классики с освоения творчества А. П. Чехова. Под покровительством А. Н. Плещеева он напечатал в журнале «Северный вестник» свою статью «Старый вопрос по поводу нового таланта» (1888). При этом Мережковский решительно дистанцировался от системы критических координат народников (Н. К. Михайловского, прежде всего) и попытался преодолеть крайности позиций «эстетиков» и «утилитаристов», спор которых был ключевым противоречием, стимулировавшим развитие русской литературы ХIХ столетия. Статья Мережковского «Старый вопрос по поводу нового таланта» стала началом радикальной перемены эстетической программы «Северного вестника», привела к резкому ослаблению позиций и даже вытеснению из этого журнала критиков народнической ориентации. В этой статье Мережковский стремился поставить творчество прозаика в контекст русской литературы, установив его родственные связи с Л. Толстым, Г. Успенским, Тургеневым. Молодой критик чутко уловил тонкую игру нюансов, на которой держалась образная палитра Чехова.

Чехов оценивается Мережковским как тонкий стилист, утвердивший в прозе элементы «музыкальности», импрессионизма и тем самым сделавший ее более поэтичной. В рассуждениях Мережковского уже предвосхищался культ «музыки» и «музыкальности», характерный для русского символизма в целом. По линии «музыкальности» критик сблизил прозу Чехова со «Стихотворениями в прозе» Тургенева и Бодлера, с ритмической прозой Мопассана, Эдгара По, Гофмана и других зарубежных авторов. За поиском параллелей между особенностями поэтики Чехова и художественными исканиями некоторых представителей западноевропейской литературы стояло стремление Мережковского подчеркнуть, что значение дарования Чехова выходит за рамки национальной культуры. Тем самым Мережковский предсказал мировое признание творчества Чехова. В трактате «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» отмеченные ранее музыкально-живописные начала прозы Чехова были обобщены Мережковским в понятии «импрессионизм», а автор повести «Степь» был объявлен одним из предшественников «нового грядущего идеализма» отечественной литературы

В начале 900-х гг. отношение Мережковского к творчеству Чехова изменилось, стало более сложным и противоречивым. Об этом косвенно сигнализируют статьи З. Н. Гиппиус, которая раньше Мережковского стала писать о позднем Чехове. На интерпретацию творчества Чехова, предложенную З. Гиппиус в работах 900-х гг., вошедших в «Литературный дневник» («Слово о театре», «О пошлости», «Что и как», «Быт и события»), Мережковский опирался в статье «Чехов и Горький» (1906). Как и Гиппиус, Мережковский пытался определить, в чем проявляются «сила» и «слабость» Чехова-художника. Мережковского восхищает мастерство Чехова в изображении человека, природы, быта. «Слабостью» же писателя критик считает его атеизм, безверие. Равнодушие к религии, по мнению автора статьи, уводит Чехова от традиций русской классической литературы. Убеждение в необходимости поиска истинной веры, способной дать духовную опору каждому человеку и открыть сокровенный смысл его жизни, определило характер рассуждений критика о творчестве Чехова в целом, повлияло на его истолкование комедии «Вишневый сад», отчасти перекликающееся с трактовкой, предложенной Розановым в статье «Литературные новинки».

Статья Мережковского «Асфодели и ромашка» (1908) полемически опровергает концепцию статьи «Чехов и Горький» (1906). В ней можно наблюдать сочетание и взаимодействие разных диалогических моделей. «Внешний» авторский диалог-спор с писателями-современниками, чье творчество, с точки зрения Мережковского, показывает непродуктивные в художественном отношении тенденции развития литературы, соединяется со своеобразным «внутренним» диалогом-самокритикой, обращенным к себе как к представителю модернизма. Этот сложно построенный «диалог» ведется как бы с позиций эстетики и поэтики А. П. Чехова. Творческие представления Чехова в контексте данной работы оказываются для Мережковского идеалом, вершиной, к которой необходимо стремиться.

Концепция статьи «Асфодели и ромашка» отражает смену духовных координат критика и фиксирует момент диалектического развития его эстетических воззрений. В указанной статье Мережковский радикально пересматривает свои взгляды на Чехова, обнаруживая глубины его религиозности. Критик объявляет писательское поведение Чехова, не повторявшего имени Христа всуе, его «молчание о святом» эталоном жизнетворчества, на который стоит ориентироваться писателям ХХ столетия. Категорию «молчания» при этом Мережковский толкует в исихастском ключе.

Рецепция личности и творчества Чехова в критических статьях Мережковского (1908–1914) также оказывается подвижной. Развитие концепции феномена Чехова, созданной критиком-символистом, определяется принципом антитезы. Если в статье «Асфодели и ромашка» Мережковский объявляет Чехова эталоном истинной религиозности, писателем, избежавшим духовной девальвации, то в эссе «Брат человеческий» и «Чехов и Суворин» его творчество оценивается лишь как определенный этап в исканиях русской литературы, причем этап завершившийся. Как Гиппиус и Розанов, Мережковский считает, что продолжение чеховских традиций в современности, перед которой стоят новые «жизнетворческие» задачи, невозможно. В 1910-е годы в критическом сознании Мережковского окончательно оформляется антиномия «Чехов и чеховщина», намеченная в статье «Чехов и Горький» (1906). «Чеховщина» и «суворинщина» ассоциируются у критика с пессимизмом, общественным индифферентизмом, безверием и даже нигилизмом как главными духовными болезнями России.

Особая смысловая многоплановость, яркость и убедительность рассмотренных работ Мережковского о Чехове достигаются за счет использования в них символической образности, которая имеет индивидуально-авторскую семантику и в то же время соотносится с рядом литературных топосов («ромашка», «лилия», «рождество») и архетипов («лесной царь», «леший и погубленное им дитя»). Своеобразный полифонизм указанных статей создается благодаря тому, что в их композиции стержневую роль играют разнообразные диалогические модели. Вообще многопланово выражающаяся диалогичностьявляется одной из характерных черт критического метода Мережковского, в указанный период парадоксально сочетающего элементы мифотворчества, импрессионизма, публицистики, религиозно-философского проповедничества.

В разделе 2.2. «Творческие искания Г. И. Успенского в оценке Д. С. Мережковского» реконструируется и анализируется рецепция Мережковским творческого наследия Г. И. Успенского, показывается, как изменение оценок произведений писателя-народника отражало логику духовного развития основоположника русского символизма.  

Мережковский считал Г. И. Успенского одним из главных своих учителей в литературе. Критик-символист признавал, что общение с писателем-народником дало импульс его «богоискательским» и «жизнетворческим» устремлениям. Восприятие личности и творчества Успенского в критике Мережковского отличается динамичностью и противоречивостью. Как и Чехов, Успенский в осмыслении Мережковского предстает «переходной», пограничной фигурой, соединяющей литературу ХIХ и ХХ веков, воплощающей утраты и обретения обеих эпох. Успенский выступает в оценке критика-символиста как художник, завершающий исчерпавшую себя в ХIХ столетии традицию «бытового реализма», и в то же время – он оказывается «предтечей» новых открытий отечественной словесности.

Противоречивость, духовная раздвоенность Успенского, как и Чехова, раскрываются Мережковским сквозь призму антитезы: «лицо» – «личина» художника – весьма характерную для его критической системы. Мережковский ценит религиозное народничество Успенского, признает его софиологические интуиции. В то же время Мережковский отделяет «бытийные» начала в творчестве Успенского от «бытовой приземленности, утилитаризма, плоской публицистики», в которых видит слабые стороны писателя. Духовную трагедию старшего современника, давшего ему когда-то первые уроки «народничества», ущербность его религиозных представлений Мережковский видит в отрыве «правды земной» от «правды небесной», призванных слиться в «новом христианстве». Смысловое ядро критических представлений о феномене Успенского формируется в статье Мережковского «Иваныч и Глеб» (1909). Образ писателя в этой работе, в истолковании критика, не просто раздваивается, но поляризуется. Истоки личностной трагедии Успенского, переросшей в трагедию национального сознания, Мережковский видит в конфликте «правды небесной» и «правды земной», запечатлевшемся в самом безумии художника.В работе «Иваныч и Глеб», как и в других критических опытах Мережковского, своеобразно реализуется принцип «по поводу», столь характерный для разных направлений критики ХIХ – ХХ вв. Интерпретация очерков Успенского все-таки достаточно последовательно подчиняется религиозно-философским исканиям автора. Из наследия Успенского Мережковский выделяет четыре наиболее «художественных» очерка, насыщенные образами-символами, фольклорно-мифологическими мотивами, в проблематике которых в то же время объективно доминируют «бытийные» аспекты: «Парамон юродивый», «Власть земли», «Народная интеллигенция» и «“Выпрямила!”». Очерки Успенского становятся материалом для обоснования идей «нового» религиозного сознания, в котором, по Мережковскому, исполнится «полнота христианства вселенского». При таком подходе жанровая сущность произведений писателя-народника неизбежно искажается. Неоправданно преувеличивается их онтологический смысл, зато подробные описания и рассуждения, содержащие социальный анализ и прогнозы, уходят в тень. Критиком игнорируется специфика речевой организации очерков, не затрагивается проблема персонификации повествования, не выявляется сочетание разных видов и оттенков пафоса (от инвективы до иронии), столь свойственное произведениям Успенского.

Жанровое своеобразие работы Мережковского «Иваныч и Глеб» определяется ее многоплановой культурологической ориентацией. Этот критический опыт тяготеет к форме культурфилософского эссе, в котором синтезируются многие компоненты. Мемуарное начало соединяется с элементами научного подхода, сходного с методом И. Тэна (использование документальных источников для понимания психологии писателя), с фрагментами страстной публицистики (диалог-спор со статьей С. Н. Булгакова «Героизм и подвижничество (Из размышлений о религиозной природе русской интеллигенции))». А собственно эстетические оценки, анализ художественности очерков Успенского дополняют религиозно-философские искания автора, переходящие в проповедь «новой» веры. Причем этот синтез обретает ярко выраженную образно-символическую форму.

В данном разделе диссертации концепция личности и творчества Успенского, реализовавшаяся в критике Мережковского, соотносится с представлениями о писателе-народнике, характерными для Розанова. Наиболее явно Мережковский и Розанов перекликаются в интерпретации очерка Успенского «“Выпрямила!”». Оба критика воспринимают этот очерк как проникновение писателя в религиозные глубины язычества («власти земли»), как поклонение мистическому, женственному началу. В статье «Иваныч и Глеб» Мережковский приближается к Розанову в стремлении опоэтизировать, обожествить Материнское начало. В критической рецепции Мережковского очерки Успенского становятся материалом для поиска софиологических интуиций и обоснования идей «нового» религиозного сознания. Розановское же недовольство Успенским возникает как реакция на «недооценку» писателем-народником значимости темы семьи, материнства. Наиболее резкие высказывания автора «Мимолётного» об Успенском связаны с возмущением, которое вызвала у критика статья писателя «Праздник Пушкина». Эту работу, благосклонно оцененную Мережковским, Розанов воспринял как покушение на собственные духовные святыни, имеющие христианскую природу.

С течением времени становится очевидным, что восприятие творчества Чехова и Успенского у Мережковского все более жестко подчиняется сверхзадаче «строительства» «нового религиозного сознания».

От современников Чехова и Успенского, обобщивших художественный опыт классики и предсказавших вектор развития литературы начала ХХ века, Мережковский затем словно бы пошел «вспять». Он устремился в глубины ХIХ столетия, чтобы выявить главные духовно-творческие этапы движения русской классической литературы, определяемые, по его мнению, теми или иными доминирующими типами художественного сознания и писательскими индивидуальностями.

Первую «ступень» в развитии отечественной словесности ХIХ столетия Мережковский связал с художественными достижениями «писателей-созерцателей», к которым он отнес Пушкина и Тургенева. Специфика рецепции их творчества в критике Мережковского находится в центре нашего внимания в главе 3 «Мережковский о константах русской литературы ХIХ века. “Вечные спутники”: писатели-созерцатели».

В разделе 3.1 «А. С. Пушкин как родоначальник русского Возрождения» предметом исследования является логика формирования, эволюция и способы воплощения концепции пушкинского творчества, созданной в критике Мережковского.

В его ранних критических опытах конца 80 – начала 90-х годов проблема творческого наследия Пушкина не является центральной, но выступает только как элемент литературного контекста, а фигура великого поэта воспринимается как «фоновая». Но уже в этих работах начинающим критиком своеобразно подтверждаются высказанные предшественниками и ранее не раз варьируемые тезисы о «всемирной отзывчивости», о «всеобъемлемости» и универсальности национального гения. Показательно, что к Пушкину и от Пушкина Мережковский стремится протянуть самые разные нити, связывающие его с русской и западноевропейской литературой. При этом Мережковский явно выступает последователем методологического подхода Белинского, обозначенного в «Сочинениях Александра Пушкина». По мнению Мережковского, Пушкин оказывается точкой схождения, пересечения, равно как и истоком, весьма разноплановых психологических, эстетических, художественных и духовных тенденций, развивающихся не только на почве русской, но и мировой литературы в целом. В ранней статье «Флобер» (1888), вошедшей впоследствии в книгу «Вечные спутники», в поэзии Пушкина критик находит ключ для понимания одной из проблем психологии творчества, связанной с вопросом о противоположности «эстетического и нравственного миросозерцания», «художника и человека», «гения и характера». Анализируя письма Флобера, Мережковский выявляет «антагонизм художественной и нравственной личности» французского писателя. Критик считает, что подобное противоречивое «духовное состояние» было знакомо и Пушкину, который тонко передал его в стихотворении «Под небом голубым…».

В начале 90-х годов в числе пушкинских наследников Мережковский называет русских писателей, которых он отнес к «вечным спутникам» человечества: И. Гончарова («Гончаров») и А. Майкова («Майков»). Родство Гончарова и Пушкина Мережковский выявляет, прежде всего, по линии миропонимания. Относя творчество Пушкина, как и его «ученика» Гончарова, к «аполлоническому», но не к «дионисийскому» типу художественного сознания, Мережковский опирается на концепцию Ф. Ницше, развернутую в работе «Происхождение трагедии из духа музыки». Специфику художественной изобразительности и Пушкина, и Гончарова, выражающуюся в поэтизации прозаических подробностей жизни, в пристальном внимании к детали, Мережковский возводит к методу Гомера, к мышлению классической эпопеи. Умение вживаться в глубины античной культуры, по мнению критика, сближает с Пушкиным и А. Майкова. Эта ключевая идея статьи явно восходит к известной «Речи о Пушкине» Достоевского.

Опираясь на высказывание Достоевского о пророческой миссии Пушкина, Мережковский воспринимает первого поэта России как «сеятеля», бросившего «семена» нового типа художественного творчества, которому суждено будет иметь всемирно-историческое значение (статья «Пушкин» (1896), исследование «Л. Толстой и Достоевский» (1900–1902)). Мережковский объявляет национального гения родоначальником «первого» русского Возрождения, по-своему продолжающего и развивающего итальянское Возрождение ХV века. Этот тезис критика-символиста имел огромный эвристический смысл для постижения специфики русской литературы и впоследствии был взят на вооружение исследователями ХХ столетия. Под духовной гармонией «первого» русского Возрождения, открытого Пушкиным, критик-символист понимал равновесие, органическое соединение элементов христианства и язычества. Такой подход свидетельствовал о том, что Мережковский в соответствии со своими субъективными «религиознотворческими» целями все-таки обеднял, сужал содержание понятия «русское Возрождение».

Статья Мережковского «Праздник Пушкина» (1899) может быть отнесена к особому жанру «антиюбилейной статьи», комплексно решающей несколько задач. Во-первых, критик-символист стремится реализовать в своей статье «жизнетворческое» задание, выводя критический текст «за рамки» только литературы. Он хочет укрепить в сознании своих современников мысль о том, что любое «празднование» пушкинских годовщин – это, прежде всего, высокое духовное переживание, теургическое преображение отдельной личности и нации в целом, а не «внешняя», конъюнктурная суета и «торговля» именем и стихами великого поэта. Во-вторых, Мережковский стремится отстоять свою систему оценок феномена Пушкина, намеченную в предшествующих литературно-критических работах. Своеобразный смысловой полифонизм статьи создается благодаря тому, что в ее композиции стержневую роль играют разнообразные диалогические модели. Диалог-спор о Пушкине критик ведет с рядом своих современников: В. Спасовичем, Л. Толстым, В. Соловьевым. Мережковский считает, что эти интерпретаторы творчества Пушкина упрощают, искажают и недооценивают наследие первого поэта России. Автор статьи «Праздник Пушкина» решительно выводит автора «Маленьких трагедий» из-под нравственно-моралистического суда Соловьева и Толстого. Наиболее ядовитые реплики Мережковского-фельетониста обращены к А. Суворину, который как устроитель «пушкинских торжеств» опошляет и оскорбляет саму идею «праздника Пушкина», заменяя «духовный памятник», завещанный поэтом, грубым монументом. Суворин же, по мнению Мережковского, профанирует своим поведением концепцию «пифийского безумия», взятую на вооружение эстетикой символизма и шире – модернизма. Однако ирония, окрашивающая тональность статьи «Праздник Пушкина», поливалентна: она обращена не только к «демагогу» Суворину, но отчасти задевает и соратников Мережковского по «Миру искусства»: Розанова, активно пропагандирующего идею «пифизма» в «Заметке о Пушкине», и Н. Минского, увидевшего в пушкинском творчестве наиболее полное выражение «пифийских» начал. Диалогическая структура статьи «Праздник Пушкина», кроме того, дополняется диалогом-согласием, диалогом-«духовным единением и обогащением» с одноименной работой Г. Успенского, текстом Библии, с пушкинскими «Маленькими трагедиями». Причем в процессе диалога Мережковский включает пушкинские цитаты в новый контекст, что позволяет ему перекодировать традиционные смыслы таких известных произведений, как «Скупой рыцарь», «Пир во время чумы», «Пророк».

Миф о Пушкине создается в книге «Л. Толстой и Достоевский» на основе синтеза разноплановых и даже полярных по своему содержанию источников, к которым относятся материалы иконографии, биографии и творчества самого поэта, античные мифы, русские исторические легенды, сочинения Платона и Ницше, Новый завет. В результате авторского сближения, подчиняясь новому смысловому коду критического мифа Мережковского, мифологемы разной генетики обнаруживают не только неожиданные линии пересечения, но и семантические созвучия.

С точки зрения Мережковского, Пушкин, как «художник-созерцатель», не подошел еще к новому типу творчества, названному критиком «религиозным действием», но вместе с тем именно первый поэт России предсказывал, прогнозировал и направлял духовную эволюцию Гоголя, перешедшего от «слова к делу» («Гоголь и чёрт» (1906)). Заслуга Пушкина, по Мережковскому состоит в том, что он вдохновил Гоголя на создание литературной критики, принципиально отличающейся от традиции ХIХ века. Специфика же этой «новой критики», обозначившей свои принципы в книге Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями», с точки зрении критика-символиста, состоит в том, что она ориентирована на создание искомого «нового религиозного сознания» и выполняет характерную для всей русской литературы «пророческую» миссию.

В разделе 3.2 «И. С. Тургенев: поэт “Вечной Женственности» рассматриваются особенности представлений о личности и творчества Тургенева, воплотившихся в критике Мережковского русского периода.

В рецепции Мережковского Тургенев воплощает в своем творчестве некоторые онтологические начала, антитетичные тем, которые составляют ядро поэтической философии Пушкина. По сравнению с цельным Пушкиным, подготовившим «возможность грядущего примирения» «правды» христианства и язычества, Тургенев для Мережковского оказывается менее «европейцем», менее «язычником». И в этом – его ущербность, по сравнению с великим предшественником. Более того, Тургенев, по мысли критика-символиста, утрачивает и пушкинскую «мужественность» мировосприятия.

Мережковский не всегда логичен и последователен в своих размышлениях о специфике творчества Тургенева. Особой противоречивостью и динамикой отличаются его размышления о «религиозности» писателя. Однако к 1908 году Мережковский укрепляется во мнении, что софийные переживания, восходящим к народной духовности, неизбежно стали для писателя своеобразным «мостом», ведущим к истинному, «вселенскому» Христу. В эссе «Тургенев» (1909) Мережковский уподобляет творчество писателя чудодейственному «лекарству», способному исцелить Россию от революционного и религиозного максимализма. Критик называет Тургенева единственным после Пушкина «гением меры», «гением культуры», которую он точно определяет как «измерение, накопление и сохранение ценностей». Мережковский выражает уверенность в спасительной, жизнетворческой силе тургеневского слова и потому совершенно свободно проецирует критические высказывания на сферу современного общественного развития. В философском подтексте эссе «Тургенев» слышатся не только отзвуки идей В. Соловьева, сформулированных, в частности, в статье «Смысл любви», но и отголоски полемики с В. Розановым как пророком особой религии пола. В той или иной мере опыт софиологической интерпретации творчества Тургенева, предложенный Мережковским (в таких работах, как «О причинах упадка…», «Тургенев», «Поэт Вечной женственности»), будут учитывать некоторые современники критика-символиста: П. Перцов, Г. Чулков, К. Бальмонт, И. Анненский, Б. Зайцев.

Новаторство и достижения Тургенева Мережковский связывает с утверждением в творчестве писателя импрессионистических приемов поэтики, с обогащением моделей мистико-фантастической образности. Как теоретик «новой литературы», критик ценит вклад Тургенева в процесс развития традиции «малых жанров», позволяющих уйти от растянутости романов «на общественные темы», характерных для авторов-реалистов ХIХ века. Мережковский уверен, что емкие, гибкие и лаконичные формы художественного повествования, усовершенствованные Тургеневым, дадут мощный импульс движения «новой словесности». Умение Тургенева вместить большие смыслы в малые объемы, выразившееся в рассказах и в «Стихотворениях в прозе», с точки зрения Мережковского, роднит Тургенева с его последователем Чеховым. Тургенев и Чехов, предсказавшие сближение и взаимодействие поэзии и прозы, воспринимаются критиком как предшественники поэтики символистов.

Пушкин и Тургенев в рецепции критика-символиста оказываются близкими не только как «вечные спутники», но и как «писатели-созерцатели». Этот вывод критика о природе дарования названных авторов вполне точен и правомерен. Однако его дальнейшая интерпретация достаточно сомнительна, так как подчинена субъективно понятой «сверхзадаче» строительства «нового» христианства. Эстетическое и религиозное «созерцание» оцениваются основоположником русского символизма как более ранняя и менее зрелая в духовном плане стадия исторического развития литературы и религии по сравнению с этапом «действия», или «прагматики». По мнению Мережковского и его творческой союзницы Гиппиус, концептуально артикулировавшей и расшифровывающей многие идеи своего супруга, «писатели-созерцатели» способны пережить только неподвижность вырванного из цепи жизни мгновенья, но они «не творят жизни».

В главе 4 «Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский в рецепции Мережковского: “второй апокалипсис” русской литературы» исследуются особенности восприятия и механизмы интерпретации критиком-символистом жизни, творчества, религии Толстого и Достоевского. Этих великих писателей Мережковский называет «двумя расходящимися ветвями» единого «ствола» русской литературы ХIХ века. Их наследие характеризуется Мережковским и как антитеза духовной гармонии Пушкина, и как путь к ее развитию и восстановлению на совершенно новых основаниях. В данной главе показано, что центральный смысловой «узел» концепции развития русской литературы ХIХ века, разработанной основоположником русского символизма, базируется на постижении феноменов Л. Толстого и Достоевского. Параллель «Л. Толстой – Достоевский» – сквозная в критике Мережковского русского периода.

В разделе 4.1 «Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский как предтечи “новой” литературы» рассматривается система оценок творчества названных писателей, сложившаяся в критических статьях Мережковского 90-х годов.

В данном разделе доказывается, что Мережковский внес значительный вклад во «второе открытие» Достоевского, произошедшее в эпоху Серебряного века. Для него так же, как для В. Розанова, И. Анненского, А. Волынского, Н. Бердяева, Вяч. Иванова, С. Булгакова, М. Волошина, характерно отношение к Достоевскому как к «спутнику», который сопровождает читателя по открытым им самим психологическим и духовным «лабиринтам» личности. Восприятие Мережковским Достоевского как исследователя предельных, «пограничных ситуаций» предсказывает «экзистенциалистское» прочтение творчества писателя.

Уже в литературно-критических работах 90-х годов Мережковский приходит к открытию ряда ключевых особенностей поэтики Достоевского. Критик проясняет, в чем состоит новаторство Достоевского в области психологического анализа, ярко показывает специфику использования автором «Преступления и наказания» приема контраста, который позволяет усилить трагический эффект в повествовании. Мережковский виртуозно раскрывает художественный смысл ряда композиционных сцеплений образов, выстраивающих художественный мир Достоевского. Он закладывает фундамент для исследования поэтики «сновидений» Достоевского, развернутого затем в отечественной критике и литературоведении; намечает ряд перспективных подходов к осмыслению художественно-философской транскрипции «петербургского текста», предложенной писателем.

В своей ранней статье «Достоевский» Мережковский высказывает весьма глубокую мысль о сложной жанровой природе романа «Преступление и наказание», увидев его содержательное и формальное сходство с античной трагедией. Критик-символист выстраивает основы для целого направления исследования произведений Достоевского, выявлявшего в них эстетический потенциал драматической формы. Он намечает эвристическую концепцию «романа-трагедии», впоследствии активно разрабатываемую Вяч. Ивановым, а также М. Волошиным и С. Булгаковым. Мережковский ценит отсутствие в романе Достоевского «Преступление и наказание» морализирующей, «монологизирующей» тенденции. Критику важно, что в отличие от Толстого, позволяющего себе «высокомерие проповедника», Достоевский не дает однозначной, дидактичной оценки своих героев. Новаторство Мережковского-исследователя заключается в том, что он уже намечает контуры понятий «монологического» и «диалогического» сознаний, обретающих более глубокое смысловое наполнение в статье «Лев Толстой и революция» и впоследствии взятых на вооружение теоретическим литературоведением ХХ и ХХI веков.

«Полифонизм» романного мышления Достоевского своеобразно преломляется и в критических «отражениях» Мережковского. Он влияет на форму выражения мысли интерпретатора, вживающегося в художественный мир автора «Преступления и наказания», требует от него использования в критическом тексте специфичных элементов поэтики. В многочисленных взволнованных риторических вопросах, часто используемых Мережковским в работах о Достоевском, запечатлены сомнения и искания критика, который, с одной стороны, сопереживает страданиям персонажей романа, а с другой стороны, – выступает «сотворцом» писателя, не поставившего точку в разгадывании тайны человеческой души. Усиление лирического начала в литературно-критических статьях Мережковского 90-х годов вполне соответствует теоретическому обоснованию метода субъективно-художественной критики, представленному не только в трактате «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы», но и в предисловии к книге «Вечные спутники», в статье «Сервантес», входящей в названный цикл. В указанных работах автор высказал одну из самых своих заветных мыслей, которая впоследствии выступала в его критике в разных вариациях. Это – мысль о колоссальных познавательных возможностях эстетических эмоций («любви»), в противоположность рационально-аналитическому подходу к художественным произведениям. В такой постановке вопроса Мережковский выступал как предшественник М. М. Бахтина, который тоже характеризовал эстетическое сознание как «любящее и полагающее ценность» .

В разделе 4.2 «Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский: пророки или несостоявшиеся апостолы “нового христианства”?» анализируется проблематика и поэтика критического исследования Мережковского «Л. Толстой и Достоевский». Подчеркивается, что эта книга имела огромное влияние не только на дальнейшее изучение жизни и творчества великих писателей, но и на развитие критики ХХ столетия.

В процессе исследования Мережковский не просто соотносит, но соединяет «жизнь», «творчество», «религию» Толстого и Достоевского в одно нерасторжимое целое. Объективно Мережковский вслед за В. Соловьевым («Судьба Пушкина», «Лермонтов») исходит из требования единства творческой личности, преодолевающей антагонизм между «человеком» и «художником». Для того, чтобы постичь феномены Толстого и Достоевского, Мережковский использует широчайший контекст русской и мировой культуры. Он рассматривает творческую деятельность писателей как часть духовной жизни человечества в целом. Композицию книги Мережковского во многом определяют принципы лейтмотива и контрапункта, создающие своеобразный аналог музыкального мышления. Подчинение фундаментального труда «религиознотворческому» заданию часто мешает литературоведам увидеть и адекватно оценить огромный вклад Мережковского в развитие отечественной критики. В книге «Л. Толстой и Достоевский» автор использует разные критические методы, в том числе и элементы объективно-научного анализа, опираясь на достижения предшественников и намечая новые стратегии исследования.

В первой части первого тома ведущим оказывается биографический метод, позволяющий понять психологию творчества Толстого и Достоевского. Мережковский, подобно своему современнику В. Розанову, находит в произведениях Толстого, как и в творениях Достоевского, глубоко исповедальную основу. Реконструируя жизнь Толстого, Мережковский создает миф личности писателя. Как к равноценным биографическим источникам он обращается и к художественным произведениям, и к документальным материалам. Образ Толстого-человека складывается из представлений, почерпнутых критиком не только из дневников писателя, его переписки, воспоминаний современников, из «Исповеди», но и из многих его художественных творений. Предметом исследования критика становится не «внешняя», а «внутренняя жизнь» гения, которая оказывается насыщенной противоречиями. Одно из главных трагических противоречий Толстого Мережковский обнаруживает в «несоответствии» между сознательной и бессознательной стороной его духовного развития. Критик приходит к выводу, что сознание Толстого апеллирует к христианским ценностям, в то время как его душа – «урожденная язычница». В самой природе Толстого-человека Мережковский видит неосознаваемую писателем языческую привязанность к земле, поклонение плоти. Критик-проповедник противопоставляет жизненному поведению Толстого поступки «христианских подвижников прошлых веков», порвавших все человеческие связи с семьей и имуществом, уводящие их от Христа.

У Д. С. Мережковского, как и у многих творцов Серебряного века, наблюдается глобальное воздействие Апокалипсиса и на содержательную, и на формальную стороны его творческого мышления. Во многом от ориентации на Апокалипсис идет и особый максимализм суждений и требований Мережковского-критика, который всегда предпочитает метафизические, исторические, эстетические, психологические «концы» и «начала», «вершины» и «бездны». «Дьявольское», согласно представлениям Мережковского, проявляется в отсутствии четкой религиозно-нравственной позиции, в боязни «последних» пределов и крайностей.

В личности Толстого Мережковский находит огромное множество психологических проявлений и нюансов. Постоянно меняется не только вектор оценок, но и спектр интонаций интерпретатора. Критик не только строго судит, но и с воодушевлением защищает, оправдывает Толстого. Трагедия Толстого расценивается автором книги как общая трагедия переходного времени. В признаниях толстовской «Исповеди» критик прозревает духовное сиротство, страдания своего поколения, не имеющего родной Церкви и напоминающего «жалкого птенца, который выпал из гнезда». Но истинной «Матерью-Церковью», с точки зрения Мережковского, может стать только новая, будущая вселенская, «всечеловеческая» Церковь. Жизнь Достоевского трактуется критиком как полная противоположность жизни Толстого. Но при этом в «текстах жизни» Толстого и Достоевского Мережковский не видит гармонии, носителем которой был родоначальник русского Возрождения Пушкин. У Толстого плоть перевешивает дух, у Достоевского – дух преобладает над плотью.

В части «Творчество Л. Толстого и Достоевского» Мережковский во многом реализует себя как достойный продолжатель традиций эстетической критики. Раскрывая особенности художественной формы произведений Толстого и Достоевского, автор делает множество глубоких, незаурядных открытий. Мережковский очень тонко и скрупулезно анализирует способы создания портретной характеристики, характерные для прозы Толстого. Он выявляет множество ярких внешних деталей, «телесных примет» персонажей, акцентированных писателем, неоднократно им повторяемых и в контексте художественного целого создающих сложную, целостную картину.

Мережковский приводит огромное количество примеров, анализирует и обобщает обширнейший материал, чтобы прийти к выводу о том, что Толстой-художник обладает уникальным даром, который можно назвать «ясновидением плоти». Автору «Войны и мира» критик приписывает особое сакральное знание и понимание «языка телодвижений», с помощью которого можно выразить то, чего «нельзя сказать никакими словами», и который обладает иногда большею силою внушения. Мережковский высказывает ряд заслуживающих внимания соображений, касающихся проблемы соотношения «вербального» и «невербального» речевого поведения. При этом автор исследования прибегает к инструментарию психологической критики. Мережковский вполне оправданно полагает, что художественное слово Толстого обладает огромной силой суггестии и активизирует в психике читателей особые рецептивно-функциональные механизмы, расшифровывающие и воспроизводящие «язык тела» персонажей. Критик-психолог достаточно точно описывает специфическое действие закона эмпатии, разрушающего границы между героями и читателями.

Критик выявляет своеобразную «обратную симметрию» художественных приемов, задействованных Толстым и Достоевским, «тайновидцем плоти» и «тайновидцем духа». Мережковский приходит к выводу, что Достоевский идет к постижению человека путем, противоположным Толстому: «от внутреннего <…> к внешнему, от душевного – к телесному» .

Критические оценки, суждения об особенностях интерпретации Достоевским темы исторического пути России, анализ ряда художественных приемов, вошедших в арсенал «петербургской поэтики» прозаика, впоследствии трансформируются в нарративные элементы и обретут собственно художественное воплощение в мышлении Мережковского – автора историософских трилогий. Это относится, например, к феномену двойничества, реализованного в творчестве Достоевского. Указанный феномен сначала скрупулезно рассмотрен Мережковским-критиком, а затем – творчески освоен и отчасти пересоздан Мережковским-художником (романы «Петр и Алексей», «14 декабря» и др.).

Автор исследования делает масштабные обобщения, которые явно восходят к теургическим чаяниям В. Соловьева. Мережковский также вполне убедительно соотносит творческие достижения Толстого и Достоевского с процессом движения мирового искусства, то отделяющегося от религии, то вступающего с ней в новые взаимоотношения. Но, в отличие от Соловьева, Мережковский особое внимание уделяет эпохе итальянского Возрождения. Он полагает, что именно тогда в творчестве Леонардо и Микеланджело возникли приметы новых связей искусства и религии, предвещающие духовное преображение человечества. Размышления критика о духовных исканиях итальянского Возрождения явно «рифмуются» с концепцией романа Мережковского «Леонардо да Винчи».

По мнению критика, путем Микеланджело, который посредством живописи и скульптуры постигал «бездну плоти», следовал Л. Толстой, творческие же искания Леонардо да Винчи продолжил «тайновидец духа» Достоевский. Пути писателей, делает вывод Мережковский, не только отталкиваются, но и притягиваются. Толстой – стремится к «одухотворению плоти», Достоевский – к «воплощению духа». И это схождение, по мнению критика-пророка, предвещает «второе», «русское и всемирное Возрождение», призванное разрешить роковое противоречие «духа» и «плоти», с которым не справилось погибшее «первое Возрождение».

Во втором томе исследования «Л. Толстой и Достоевский» в центре внимания Мережковского оказываются типы религиозного «сознания» и «ясновидения» великих писателей. Многие высказывания критика в этой части книги мотивированы его непосредственной реакцией на отлучение Л. Толстого от церкви. Мережковский вновь воспроизводит и акцентирует высказанную еще в трактате «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» мысль о неравноценности, «несогласованности» бессознательного творчества Толстого-художника и его сознательной деятельности проповедника. Художественные открытия Толстого по-прежнему оцениваются Мережковским как антитеза его сознательным убеждениям. Критик отказывает Толстому-мыслителю в праве быть духовным «учителем» своих современников. Отрицание Толстым института церкви, пренебрежительное отношение к самой идее обряда оценивается Мережковским как путь в исторический тупик, как уничтожение нации. Критик видит в разрыве Толстого с церковью продолжение «послепетровского» разрушения религиозных основ жизни России.

Другой пункт разногласий Мережковского с Толстым-проповедником вызван тем, что писатель сознательно привержен к «историческому», «аскетическому христианству». Автор исследования заявляет о том, что историческое христианство исказило учение Христа и тем самым ввело в заблуждение человечество. Претендуя на новое, «истинное», толкование Евангелия, Мережковский дерзко берет на себя роль «духовного учителя» современников, в которой он отказал Толстому.

Сравнивая «религию Толстого» и «религию Достоевского», Мережковский все же склоняется к тому, чтобы в определенном аспекте отдать предпочтение последней. Представления Толстого о христианстве Мережковский считает более ущербными, неполными, поскольку они сложились вне «символического» гнозиса. Зато о «символической» природе религиозных воззрений Достоевского автор исследования отзывается одобрительно. С точки зрения Мережковского, Достоевский приближается к новой религии в большей степени в «ясновидении», в художественном творчестве, нежели в сознании. В образном мышлении Достоевского, в отличие от Толстого, критик видит предчувствие чаемого слияния ликов Богородицы и Матери Сырой Земли, которое объявляет одной из самых глубоких религиозных интуиций писателя. Согласно религиозному проекту Мережковского, Достоевский и Толстой вполне могли стать «великими апостолами» «нового христианства». Так, Толстому критиком отводилась возможная миссия Савла, ставшего Павлом. Толстой и Достоевский, как русские пророки «нового приближения ко Христу», в восприятии Мережковского, парадоксально перекликаются с Ницше, воплощавшем взлет и провидческий дар европейской культуры. Все три гения совпали, с точки зрения критика-символиста, в предсказании конца всемирной истории.

В своем движении к предельным художественным высотам Толстой и Достоевский, по мнению Мережковского, неизбежно «сомкнулись» с Пушкиным. От 30-х до 80-х годов ХIХ века, от «Евгения Онегина» до «Анны Карениной» и «Братьев Карамазовых», подчеркивает критик, русская литература развивалась с колоссальным ускорением. Автор исследования считает, что «по внезапному раскрытию и даже “взрыву” духовных сил» феномену русской литературы этого периода можно найти две аналогии в истории мирового искусства. Это – расцвет греческой трагедии в несколько десятилетий и художественные достижения живописи Итальянского Возрождения от 70-х годов ХV до 20-х ХVI века: от “Весны” Боттичелли до “Преображения” Рафаэля. Уникальный взлет русской литературы, начавшийся с Пушкина и завершившийся Толстым и Достоевским, по мнению критика, отражает путь развития национального самосознания. Он свидетельствует о том, что за 50 лет Россия пережила «три тысячелетия западноевропейского человечества». Данный вывод Мережковского весьма продуктивен и точен. Он предвосхищает изыскания современной отечественной науки.

Но Толстой и Достоевский, считает Мережковский, не смогли переступить роковой рубеж, который совпал с апогеем их литературного творчества. Автор исследования утверждает, что для Толстого таким рубежом и одновременно вершиной художественных и религиозных исканий стал роман «Анна Каренина», для Достоевского – «Братья Карамазовы». При этом противоположными и в то же время подобными путями и Толстой, и Достоевский смогли дойти до такой стадии духовного развития, которую Мережковский определяет как «религиозное созерцание», но не перешли к следующему этапу – «новому религиозному действию». При этом текст «религиозно-художественный», по концепции критика, подчинил себе и «текст жизни» гениальных писателей.

Книга «Л. Толстой и Достоевский», как и другие литературно-критические работы Мережковского, создается под знаком авторефлексии, на путях творческой самоидентификации и духовной самопроверки. Критик призывает своих соратников по символизму победить «последний бесовский соблазн» их времени, разобраться в своих духовных устремлениях. Беспощадный самоанализ, по мнению Мережковского, поможет его собратьям по творческому направлению не смешивать «символизм» с «декадентством». Уровень современной литературы автор исследования в целом оценивает критически. Но в «обмелении» отечественной словесности конца ХIХ – начала ХХ века мысль критика высвечивает и вполне закономерный финал, который чреват новым началом, прорывом к иным, более совершенным проявлениям духовной жизни человечества. Мережковский настаивает на том, что духовные искания «новых писателей», часто называемых современниками «декадентами», имеют глубоко национальную природу. Эти искания, по его мнению, отличаются свойственным русскому сознанию максимализмом, тягой к апокалиптическим предчувствиям. Духовное задание современных писателей Мережковский связывает с необходимостью преодолеть соблазны «бесконечной середины», то есть отказаться от идеи «бесконечного прогресса», которую критик оценивает как наваждение «дьявола».

В разделе 4.3. «Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский в свете “тайны трех”: роль идеи “религиозной общественности” в эволюции критических оценок Д. С. Мережковского» доказывается, что последующие работы критика, созданные после 1905 года, далеки от исследования «Л. Толстой и Достоевский» по широте охвата материала и по глубине проникновения в «тайны» творчества художников.

После 1905 года происходит отчетливый поворот Мережковского в сторону религиозной публицистики. В это время философская концепция критика-символиста дополняется новым компонентом: помимо религиозной тайны личности («тайна одного»), тайны пола («тайны двух») создателя «нового христианства» начинает интересовать тайна общественности («тайна трех»). Мережковский декларирует новый вариант «последнего соединения»: он призывает к синтезу «революции» и «религии».

В русле идеала «религиозной революции» осмысляется теперь Мережковским и полярность Толстого и Достоевского. В статье «Революция и религия» критик практически не обращается к эстетическому анализу произведений великих писателей, не характеризует особенности их поэтики. Он не выявляет и биографические истоки творчества Толстого и Достоевского. Критика Мережковского словно попадает в «воронку» религиозной публицистики. В этой работе Мережковский провозглашает необходимость «соединения» «религиозной анархии» Толстого с «теократией» Достоевского. Это «соединение», по концепции создателя «нового христианства», представляет собой особый вариант синтеза двух «вечно сталкивающихся и борющихся потоков религиозной стихии»: «гностицизма и прагматизма, созерцательности и действенности». Это «соединение», не осуществившееся в творчестве классиков Толстого и Достоевского, не воплотившееся в предчувствиях В. Соловьева, как настойчиво подчеркивает Мережковский, наследуется писателями-декадентами.

Причем вера критика в духовный потенциал представителей «новой литературы» с течением времени явно возрастает. В статье «Революция и религия» уже нет «самоуничижения» и самокритики, которые окрашивали размышления основоположника русского символизма о творческих возможностях и художественном уровне творчества современных писателей в трактате «О причинах упадка…» и в книге «Л. Толстой и Достоевский». Отныне Мережковский еще более решительно отстаивает право «декадентов» на новаторство, своеобразный «религиозный» эксперимент и в литературе, и в жизни. Эталоном жизнетворчества, имеющего «новый» религиозный смысл и еще не достигнутого ни Л. Толстым, ни Достоевским, автор статьи «Революция и религия» считает судьбу бывшего поэта-декадента А. Добролюбова. В статье Мережковского «Пророк русской революции», завершающей книгу «Не мир, но меч», отчетливо заметен «публицистический» уклон: ярко выражено стремление Мережковского проецировать мировоззрение Достоевского не только на собственные религиозно-философские искания, но и на трагические впечатления от происходящих событий в социальной жизни России. Радикальный поворот во взглядах критика во многом объясняется потрясением, которое он испытал, наблюдая события 9 января 1905 года. По Мережковскому, именно Достоевский в определенном смысле стал источником радикализации религиозного сознания современной интеллигенции.

В статье «Пророк русской революции» (1906) Мережковский весьма категоричен и более конкретен в своих жизнетворческих установках, направленных, по сути, на разрушение государственности, которое он воспринимает в религиозном ключе, как выход в Апокалипсис. Истолкование фрагментов из «Дневника писателя» в этой работе теснит рецепцию собственно художественного творчества писателя. Отправной точкой в процессе формирования критической концепции Мережковского в данной статье становится анализ рассказа Ф. М. Достоевского «Мужик Марей», первоначально опубликованного в «Дневнике писателя» и во многом иллюстрирующего «почвенные» чаяния его автора. Критик интерпретирует образ мужика Марея с позиции «нового христианства». Духовная сущность Марея открывается критику через антитетичные образы былинных богатырей: Микулы Селяниновича и Святогора, – символизирующих в народном сознании силу «земли» и силу «неба». Синтез «земного» и «небесного» в данной статье, как и в других работах, вошедших в состав книги «Не мир, но меч», дополняется образно разработанной идеей «религиозной революции». Активное, действенное, воинственное начало мужика Марея, олицетворяющего «русский “народ-богоносец”», критик-мифотворец раскрывает через облик Св. Егория. Легенда о Св. Егории активно осваивалась писателями конца ХIХ – начала ХХ веков в контексте «религиеведения» эпохи (поэма «Св. Георгий» М. Кузмина, стихотворение «Сказка» Б. Пастернака, прозаическая «Повесть о Светомире царевиче» Вяч. Иванова). Мережковский, в отличие от своих современников, принимает фольклорную рецепцию образа – «Егорий». Его интерпретация символа Св. Егория перекликается с русскими духовными стихами: в некоторых из них герой предстает «сыном Софии Премудрой, царствующей “во граде Иерусалиме”», оказываясь воинственным проповедником истинной веры. Мережковский заявляет, что созданный Достоевским образ мужика Марея воплотил только идеал «народного, мужичьего христианства», а не современное православие, как полагал писатель.

Радикализация общественного сознания социально обострила взгляд критика на писателей и вместе с тем значительно сузила своим обличительным акцентом выработанную прежде концепцию жизни и творчества Л. Толстого и Достоевского. При этом в известной мере произошло сближение метода Мережковского с традициями критических систем, определяющихся достаточно жесткой идеологической нормативностью. Критическая рецепция Мережковского в некотором смысле генетически и типологически пересеклась с опытом «реальной» критики Добролюбова и Чернышевского; подходом к анализу литературных явлений, характерному для славянофилов; с религиозно-философской интерпретацией произведений словесного искусства, свойственной В. Соловьеву.

Глава 5 «Мережковский о векторе пути русской литературы ХIХ века: от эстетического созерцания – к религиозному действию» посвящена реконструкции и анализу рецепции Мережковским поэзии Лермонтова, Тютчева и Некрасова, объявленных основоположником символизма родоначальниками религиозного народничества, ставшего специфической национальной чертой русской литературы в целом. В этой главе также окончательно прочерчен ведущий «вектор пути» классической русской литературы, представленный Мережковским как переход «от эстетического созерцания – к религиозному действию».

В разделе 5.1. «Миф о М. Ю. Лермонтове» прослеживается мифотворческая природа критических высказываний Мережковского о поэте-романтике.

Индивидуалистические, свободолюбивые устремления Лермонтова, его романтический вызов миру, желание «действовать» и «бороться» за свои религиозно-мистические идеалы осознаются критиком как величайшие духовные ценности русской литературы, которые необходимо сохранить и преумножить в «новой» словесности. Лермонтов в интерпретации Мережковского предстает художником, идеал которого находится в будущем. Он характеризуется как поэт «пророческого действия» и противопоставляется Пушкину как художнику «эстетического созерцания».

В эссе «М. Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества» Мережковский подключается к тенденции неомифологизма, широко проявившей себя в искусстве конца ХIХ – начала ХХ века. Названная работа пересекается с европейско-русской линией, для которой характерно «утверждение тотального мифологизма, распространяющего понятие мифа едва ли не на всю духовную жизнь человечества» . Приемы мифологизации, задействованные в эссе Мережковского «М. Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества», являются достаточно универсальными, устойчивыми как в творчестве критика, так и в арсенале Серебряного века в целом. Аналогичные принципы мифотворчества осваивает, например, М. Цветаева в лирическом цикле «Стихи к Блоку». В то же время Мережковский при создании образа Лермонтова использует и индивидуально-авторские приемы мифологизации, не актуализированные в цветаевском цикле.

Мережковский интерпретирует поэзию Лермонтова таким образом, чтобы пересоздать и «достроить» концепцию Вечной Женственности В. Соловьева. В некоторых лермонтовских произведениях критик-софиолог находит воплощение образа «Вечной Женственности», символизирующей сближение «духа» и «плоти». В мистических интуициях поэта Мережковский выявляет составляющую, отсутствующую в софиологии Соловьева, – «Вечное Материнство». При этом автор эссе доказывает, что полнота софийных представлений Лермонтова восходит к народному миропониманию.

Как и в книге «Л. Толстой и Достоевский», главный вывод, сделанный в эссе «М. Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества», направлен на преодоление особого рода духовной антитезы. Если противопоставление Толстого и Достоевского означало противоположение «плоти и духа», то оппозиция «Пушкин – Лермонтов» выражала полярность «созерцания и действия». В конечном итоге, Мережковский не отрицает ценность для русской литературы «пушкинского пути», но считает, что он должен быть дополнен художественными и религиозными «открытиями» Лермонтова.

Мережковский утверждает, что духовная эстафета религиозного народничества, причем не созерцательного, а действенного, от Лермонтова затем перейдет к Некрасову. Созерцательное начало народничества критик связывает с творчеством Тютчева. Некрасов и Тютчев – еще одна ключевая антитеза, входящая в состав концепции развития русской литературы ХIХ века, разработанной критиком-символистом. Она становится предметом исследования в разделе 5.2. «Религиозное народничество. От “созерцания” Ф. И. Тютчева – к “действию” Н. А. Некрасова».

Деление художников на «созерцателей» и «поэтов действия», ставшее одним из фундаментальных оснований критической системы основоположника русского символизма, по-новому реализуется в книге «Две тайны русской поэзии». Оно позволяет Мережковскому дифференцировать «религиозное народничество» Некрасова и Тютчева. Критик-символист приходит к выводу, что Некрасов и Тютчев – «двойники противоположные». Мережковский обобщает то главное, в чем отличны и сходны поэты. Он говорит о том, что Некрасов воплощает в своем творчестве начало бессознательного действия, а Тютчев утверждает в своей поэзии бездейственное созерцание. Мифологизируя творчество поэтов, Мережковский воспринимает Некрасова как представителя искусства «титанического», а Тютчева – как художника «олимпийского» склада. Религиозное народничество Некрасова характеризуется критиком как революционное, нацеленное на создание будущей России. Народничество Тютчева в рецепции Мережковского тоже сохраняет религиозную природу, но это – народничество «консервативное», во имя прошлой России.

Залогом грядущего синтеза духовных интенций, восходящих к Некрасову и Тютчеву, Мережковский считает пересечение поэтов в религиозно-мистических переживаниях, ведущих к одной вере – в «Вечную Женственность». София, с точки зрения критика, выступает в творчестве художников в разных образных воплощениях. У Тютчева – это «вечная влюбленность», «возлюбленная», «Муза», у Некрасова – «мать».

Отдельные формулировки, оценки Мережковского, встречающиеся в книге «Две тайны русской поэзии», грешили крайним субъективизмом, схематизмом. Иногда произвол суждений критика откровенно граничил с фантазией. Тем не менее, именно Мережковский открыл в биографии и поэтическом наследии Тютчева и Некрасова новые, ранее отчетливо не проявленные грани. Он глубже проник в «тайну» личности поэтов; увидел неожиданные притяжения и отталкивания художников с их предшественниками, современниками, продолжателями. Если для постижения «тайн» прозы Л. Толстого и Достоевского критик активно использовал «поэтические» ключи и проекции, в частности, строки из стихотворений Тютчева, то в рассматриваемом исследовании для раскрытия противоречий личности последнего он привлекал уже образы и мотивы прозы. В структуру мифопоэтики книги органично вошел переосмысленный Мережковским символ «обломовщины» из известного романа И. А. Гончарова, а также образ «зеленого старичка» из «Рассказа отца Алексея» И. С. Тургенева

В Заключении подводятся итоги диссертационной работы и намечаются перспективы дальнейшего исследования.

Для Мережковского-критика исследование феномена русской литературы ХIХ столетия было интереснее и предпочтительнее, нежели осмысление особенностей текущего литературного процесса. Концепция «пути» русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского формировалась подчас противоречиво, «маятникообразно» и даже «зигзагообразно», но при этом она имела вполне определенный метафизический вектор – идею создания «нового религиозного сознания», обозначенную уже в работах 90-х годов. Развитие отечественной классики оценивалось основоположником символизма как закономерное движение «от эстетического созерцания к религиозному действию».

Схождение духовных интенций Л. Толстого и Достоевского, по Мережковскому, призвано разрешить роковое противоречие «духа» и «плоти», с которым не справилось погибшее «первое Возрождение», связанное с творчеством Пушкина. «Второе Возрождение», вызванное к жизни художественными открытиями Толстого и Достоевского, оценивается Мережковским как следующий этап на пути человечества к «новому христианству» Третьего Завета. Мережковский выявляет специфику русского Возрождения, не повторяющего механически логику движения итальянского Ренессанса. Он находит «симметрию», «обратную тройственность» в духовных исканиях итальянского и русского Возрождения. По мысли критика, Пушкин, выполняющий в русском искусстве миссию Рафаэля, предшествует Л. Толстому и Достоевскому, русским Микеланджело и Леонардо. Мережковский прогнозирует осуществление в будущем более высокой религиозной гармонии, по сравнению с той, которую воплотил Пушкин. Критик говорит о неизбежности «русского синтеза» начал «духа» и «плоти», который по своему значению будет в то же время всемирным. Мережковский в числе других представителей Серебряного века исповедовал идею «литературоцентризма» и ставил словесное искусство на недосягаемую духовную высоту. Вслед за В. Соловьевым он воспринимал литературу как деятельность, имеющую теургический смысл.

Подобно А. Белому, Вяч. Иванову, Г. Чулкову и другим соратникам по художественному направлению, Мережковский заявляет о том, что «Символ» есть «синтез», «последнее и окончательное Соединение». Мережковский-символист свой критический метод стремится построить на сознательном соединении, сопоставлении самых разноплановых литературных, культурных, религиозных и исторических явлений. Поэтому он настойчиво ищет глубинные «соответствия», «перебрасывает мосты» между внешне далекими феноменами. Интерпретируя литературные явления, критик часто действует как «палеограф, читающий на палимпсесте скрытые под новыми начертаниями древние письмена» .

Мережковский считал литературную критику «тайновидением», особым путем религиозно-мистического «гнозиса». Он исходил из того, что критика призвана и способна разгадать не только прямо не высказанные, скрывающиеся в глубинах подсознания стремления художника, но и самые его сокровенные религиозно-мистические переживания и озарения.

Мережковский в своем критическом мифе отделил писателей «вечных спутников» от «поэтов во времени», то есть художников, чье творчество обретает актуальность только на определенных этапах развития литературы. К «вечным спутникам» человечества» Мережковский отнес Достоевского, Гончарова, Майкова, Пушкина, Тургенева. К «поэтам во времени» он причислил Лермонтова, Некрасова. В мифопоэтической системе Мережковского Пушкин дает начало так называемой «дневной» линии развития русской жизни и литературы, которая утверждает мировидение, основанное на идее «вечной Мужественности». Эту миросозерцательную линию в русском сознании, по его убеждению, сформировали также Достоевский и Л. Толстой. К «ночной» линии движения отечественной словесности, открывающей мистические тайны «Вечной Женственности», Мережковский относит Лермонтова, Тютчева, Некрасова и Тургенева. Мережковский одним из первых стал вводить мифологемы и символы, связанные с мистико-философской концепцией «женственности-мужественности», не только в художественные произведения, но и в литературно-критические работы. К числу универсалий, ключевых констант, на которых основывается концепция «пути» русской литературы, созданная Мережковским, принадлежит категория «религиозного народничества». Мережковский выявляет разные типы и черты религиозного народничества, связанные с творчеством таких художников, как Плещеев, Г. Успенский, Некрасов, Тютчев, Лермонтов, Кольцов.

После 1905 года критическая рецепция Мережковского жестко подчиняется исповедуемой критиком идее «религиозной общественности». Более отдаленной перспективой религиозного преображения русского сознания и русской жизни становится надежда Мережковского на «примиряющий синтез» в будущем не только творческих открытий Пушкина и Лермонтова, Толстого и Достоевского, но и «некрасовского» и «тютчевского» начал: «правды общественности» и «правды личности».

Мережковский, как и другие представители Серебряного века, по сравнению с критиками ХIХ столетия, более активно исследует внутренние конфликты, движущие развитие творчества писателя. В системе его критических оценок и интерпретаций весьма значимую роль играет символическая антитеза «лицо – личина», которая широко использовалась в эстетике и поэтике символизма в целом. В творческой практике Мережковский вполне последовательно воплощал разработанные им в теории принципы и установки «субъективно-художественной» критики. В этом он был особенно типологически близок В. В. Розанову. Художественный слой, входящий в структуру критической рецепции Мережковского, обогащается и усложняется действием не только лирического начала, но и драматургической составляющей. Для Мережковского характерна изощренная эстетическая наблюдательность, обостренная восприимчивость к деталям, к нюансам художественного мира писателя. Критические «отражения» Мережковского создаются по принципу «мимесиса». Поэтика его литературно-критических работ несет на себе энергию воздействия особенностей творчества рассматриваемого писателя. Художественная доминанта литературной критики Мережковского выражается в активном использовании в работах о прозе – поэтических цитат, играющих роль смысловых ключей, а в исследованиях поэзии – прозаических проекций, выполняющих функцию мифотворческих моделей. По уровню и степени «впечатлительности» Мережковский в известном смысле превосходит представителей критики ХIХ века.

Перспективы дальнейшего изучения литературной критики Мережковского видятся нам на пути расширения контекстного подхода. Необходимо более основательно сопоставить критическое наследие Мережковского с творчеством его соратников по символизму, прежде всего, с работами В. Брюсова, Вяч. Иванова и А. Белого, также стремившихся активно программировать литературный процесс с опорой на достижения русской классики. Осмысление моментов схождений–расхождений в критических концепциях развития отечественной словесности ХIХ, разработанных тремя лидерами русского символизма, обогатит существующие в современной науке представления о влиятельнейшем художественном направлении как о сложной целостности.

Есть резон продолжить сопоставление критической деятельности Мережковского с исканиями авторов, связанных с другими художественными течениями и утверждавших иные эстетические ориентации (в частности, В. Розанова, И. Анненского, Ю. Айхенвальда, А. Горнфельда, К. Чуковского и др.). Еще не проводилось серьезного сравнения критики Мережковского с творческим опытом марксистской, психологической, религиозно-философской, народнической, неонароднической, массовой критики.

Новые смыслы литературной критики Мережковского могут быть открыты и через более глубокое постижение особенностей ее поэтики. А соотношение литературно-критических работ Мережковского русского и зарубежного периодов позволит осознать его творческую эволюцию и скорректировать представление о нем как критике-«однодуме»: выявить внутри системного единства его наследия богатство содержания и формы.

Основное содержание диссертации отражено в следующих научных публикациях автора:

Монография:

  1. Коптелова Н. Г. Проблема рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880–1917 гг.) / Н. Г. Коптелова.– Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2010. – 343 с. (16 п.л.)

Статьи в ведущих рецензируемых журналах, рекомендованных ВАК  РФ на соискание ученой степени доктора наук:

  1. Коптелова Н. Г. И. С. Тургенев в восприятии Д. С. Мережковского (1890–1900 гг.). Статья первая / Н. Г. Коптелова // Вестник Костромского государственного университета им. Н. А. Некрасова: научно-методический журнал. – 2004. – № 3. – С. 78-83. (0,6 п.л.)
  2. Коптелова Н. Г. И. С. Тургенев в восприятии Д. С. Мережковского (1910 гг.). Статья вторая / Н. Г. Коптелова // Вестник Костромского государственного университета им. Н. А. Некрасова: научно-методический журнал. – 2004. – № 5. – С. 55-61. (0,6 п.л.)
  3. Коптелова Н. Г. Варианты мифа о поэте в эссе Д. С. Мережковского «М. Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества» и в лирическом цикле М. И. Цветаевой «Стихи к Блоку» / Н. Г. Коптелова // Вестник Костромского государственного университета им. Н. А. Некрасова: научно-методический журнал. – 2004. – № 6. – С. 37-42. (0,5 п.л.)
  4. Коптелова Н. Г.  Розанов и Мережковский: диалог о Тургеневе / Н. Г. Коптелова // Энтелехия: научно-публицистический журнал. – 2004. – № 9. – С. 107-111. (0,5 п.л.)
  5. Коптелова Н. Г.  А. П. Чехов в восприятии Д. С. Мережковского и З. Н. Гиппиус (1880–1900 гг.) / Н. Г. Коптелова // Вестник Костромского государственного университета им. Н. А. Некрасова: научно-методический журнал. – 2005. –№ 6. – С. 46-50. (0,5 п.л.)
  6. Коптелова Н. Г. К вопросу об особенностях критического метода Д. С. Мережковского (на материале эссе «М. Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества») / Н. Г. Коптелова // Энтелехия: научно-публицистический журнал. – 2005. – № 10. – С. 84-89. (0,5 п.л.)
  7. Коптелова Н. Г.  Чехов в восприятии В. Розанова и Мережковских / Н. Г. Коптелова // Энтелехия: научно-публицистический журнал. – 2005. – № 11. – С. 91-96. (0,5 п. л.)
  8. Коптелова Н. Г. А. П. Чехов в восприятии Д. С. Мережковского (1908–1914 гг.) / Н. Г. Коптелова // Вестник Костромского государственного университета им. Н. А. Некрасова: научно-методический журнал. – 2006. – № 1. – С. 129-133. (0,5 п.л.)
  9. Коптелова Н. Г. Личность и творчество Г. И. Успенского в рецепции Д. С. Мережковского / Н. Г. Коптелова // Вестник Костромского государственного университета им. Н. А. Некрасова: научно-методический журнал. – 2006. – № 8. – С. 80-85. (0,5 п.л.)
  10. Коптелова Н. Г. На пути постижения феномена П. Флоренского / Н. Г. Коптелова // Энтелехия: научно-публицистический журнал.– 2006. – № 12. – С. 118-119. (0,2 п.л.)
  11. Коптелова Н. Г.  Г. И. Успенский в восприятии Д. С. Мережковского и В. В. Розанова / Н. Г. Коптелова // Энтелехия: научно-публицистический журнал. – 2006. – № 13. – С. 58-65. (0,7 п.л.)
  12. Коптелова Н. Г. Пушкин и Гоголь в рецепции Д. С. Мережковского (на материале критического исследования «Гоголь и чёрт») / Н. Г. Коптелова // Вестник Костромского государственного университета им. Н. А. Некрасова: научно-методический журнал. – 2008. – № 4. – С. 177-180. (0,4 п.л.)
  13. Коптелова Н. Г. Творчество Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского в рецепции Д. С. Мережковского (на материале статей 1890 годов) / Н. Г. Коптелова // Вестник Костромского государственного университета им. Н. А. Некрасова: научно-методический журнал. – 2009. – № 2. – С. 64-69. (0,5 п.л.)
  14. Коптелова Н. Г. Биография Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского в интерпретации Д. С. Мережковского / Н. Г. Коптелова // Вестник Костромского государственного университета им. Н. А. Некрасова: научно-методический журнал. – 2009. – № 3. – С. 104-109. (0,5 п.л.)
  15. Коптелова Н. Г. Творчество Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского в интерпретации Д. С. Мережковского / Н. Г. Коптелова // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: Филология. Журналистика. – 2010. – № 1. – С. 37-44 (0, 9 п.л.)

Научные статьи и материалы конференций:

  1. Коптелова Н. Г. К вопросу о творческом диалоге А. Блока и З. Гиппиус / Н. Г. Коптелова // Вестник Костромского государственного университета им. Н. А. Некрасова: научно-методический журнал. – 2000. – № 3. – С. 66-69. (0,4 п.л.)
  2. Коптелова Н. Г.  Д. Мережковский о Н. Некрасове / Н. Г. Коптелова // Н. А. Некрасов: Современное прочтение. К 180-летию со дня рождения русского национального поэта: материалы межвуз. науч. конф., Кострома, 5-6 дек. 2001 г. / отв. ред. Ю. В. Лебедев. – Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2002. – С. 105-117 (0,9 п.л.)
  3. Коптелова Н. Г. Образ града Китежа в литературе первой четверти ХХ века / Н. Г. Коптелова // Вестник Костромского государственного университета им. Н. А. Некрасова: научно-методический журнал. – 2003. – № 1. – С. 73-79 (0,6 п.л.)
  4. Коптелова Н. Г. И. С. Тургенев в критике Д. С. Мережковского / Н. Г. Коптелова // Содержание и технологии литературного образования в средней школе: проблемы анализа художественного текста: материалы III межрегиональной научно-методической конференции. – Иваново: Изд-во ИвГУ, 2004. – С. 115-133 (1 п.л.)
  5. Коптелова Н. Г.  К вопросу о диалогичности критического мышления Д. С. Мережковского (На материале статей о Чехове) / Н. Г. Коптелова // Диалог культур – культура диалога: материалы международной научно-практической конференции, 5-6 сентября 2005 г.: в 2 ч. / отв. ред. Л. Н. Ваулина. – Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2005. – Ч. 1. – С. 117-122 (0,25 п.л.)
  6. Коптелова  Н. Г.  З. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковский об А. П. Чехове (Материалы к культурологическому уроку) / Н. Г. Коптелова // Культурологический подход к преподаванию литературы в современной школе: сборник научных статей. – Иваново: Изд-во ИвГУ, 2005. – С. 76-86 (0,6 п.л.)
  7. Коптелова Н. Г. Мифологизация образа поэта в эссе Д. С. Мережковского «М. Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества» и в лирическом цикле М. И. Цветаевой «Стихи к Блоку» / Н. Г. Коптелова // Художественный текст и культура VI: материалы международной научной конференции 6-7 октября 2005. – Владимир, Владимирский государственный педагогический университет, 2006. – С. 85-90 (0,25 п.л.)
  8. Коптелова Н. Г. Плещеев и Мережковские / Н. Г. Коптелова // А. Н. Плещеев и русская литература: сб. науч. ст. / отв. ред. А. К. Котлов. – Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2006. – С. 122-138 (0,9 п.л.)
  9. Коптелова Н. Г. Очерки Г. И. Успенского в интерпретации Д. С. Мережковского / Н. Г. Коптелова // Проблемы школьного и вузовского анализа литературного произведения в жанрово-родовом аспекте: теория, содержание, технологии: сборник научно-методических статей. – Иваново: Изд-во ИвГУ, 2006. – С. 94-105 (0,85 п.л.)
  10. Коптелова Н. Г. Диалогическое начало в литературной критике Д. С. Мережковского (на материале статей о Г. И. Успенском) / Н. Г. Коптелова // Межкультурное взаимодействие: проблемы и перспективы: материалы международной науч.-практ. конференции. – Кострома, 5-6 сентября 2006 г. / отв. ред. Л. Н. Ваулина. – Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2006. – С. 128-132 (0,25 п.л.)
  11. Коптелова Н. Г. Розанов и Мережковские: диалог о Чехове / Н. Г. Коптелова // Вестник развития науки и образования: научно-образовательный журнал. – 2006. – № 6. – С. 130-145 (0,6 п.л.)
  12. Коптелова Н. Г. Диалогический контекст литературной критики Д. Мережковского (На материале статей о Чехове) / Н. Г. Коптелова // Куприяновские чтения – 2005: материалы межвузовской научной конференции. – Иваново: Изд-во ИвГУ, 2006. – С. 32-42 (0,5 п.л.)
  13. Коптелова Н. Г. Миф о Пушкине в книге Д. С. Мережковского «Л. Толстой и Достоевский» / Н. Г. Коптелова // Энтелехия: научно-публицистический журнал. – 2007. – № 15. – С. 196-201. (0,5 п.л.)
  14. Коптелова Н. Г.  Д. С. Мережковский о «диалоге культур» в творчестве А. С. Пушкина (на материале литературно-критических статей из книги «Вечные спутники») / Н. Г. Коптелова // Диалог культур – культура диалога: материалы международной науч.-практич. конф. – Кострома, 3-7 сентября 2007 г. / отв. ред. Л. Н. Ваулина. – Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2007. – С. 159-164 (0,3 п.л.)
  15. Коптелова Н. Г. О специфике речевой организации литературно-критических статей Д. С. Мережковского / Н. Г. Коптелова // Вестник Костромского государственного университета им. Н. А. Некрасова: научно-методический журнал. – 2007. – Т. 13: специальный выпуск. – С. 127-130 (0,5 п.л.)
  16. Коптелова Н. Г.  Д. С. Мережковский о духовных основах творчества А. С. Пушкина (На материале литературно-критических статей 1880-х 1890-х годов) / Н. Г. Коптелова // Духовно-нравственные основы русской литературы: сб. науч. статей: в 2 ч. / науч. ред. Ю. В. Лебедев; отв. ред. А. К. Котлов. – Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2007. – Ч. 1. – С. 293-303 (0,5 п.л.)
  17. Коптелова Н. Г. «Снегурочка» Островского в художественной рефлексии А. Блока / Н. Г. Коптелова // Шахматовский вестник / отв. ред. И. С. Приходько; Науч. совет РАН «История мировой культуры». – 2008. – Вып. 9. – С.166-172 (0, 5 п.л.)
  18.  Коптелова Н. Г. Образ града Китежа в осмыслении писателей-символистов и «новокрестьян». К постановке проблемы / Н. Г. Коптелова // Духовная основа русской и славянских литератур: сборник науч. ст. / сост. Н. Г. Коптелова. – Кострома: КГУ им. Н.А. Некрасова, 2008. – С. 90-97 (0,7 п.л.)
  19. Коптелова Н. Г. И. С. Тургенев в рецепции Д. С. Мережковского / Н. Г. Коптелова // Актуальные проблемы истории, теории и преподавания русской литературы. – Самара: Изд-во СГПУ, 2008. – С. 202-218 (1 п.л.)
  20. Коптелова Н. Г. Личность и творчество А. С. Пушкина в оценке Д. С. Мережковского / Н. Г. Коптелова //Литература и личность: методический и литературоведческий аспекты: сб. науч.-метод. ст.: в 2 ч. – Иваново: Изд-во ИвГУ, 2008. – Ч. 1. – С. 3-14 (0,8 п.л.)
  21. Коптелова Н. Г. Статья «Праздник Пушкина» Д. С. Мережковского в контексте духовных исканий литературной критики ХIХ – начала ХХ веков / Н. Г. Коптелова // Духовно-нравственные основы русской литературы: сб. науч. статей / науч. ред. Ю. В. Лебедев; отв. ред. А. К. Котлов. – Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2009. – С. 201-208 (0,6 п.л.)
  22. Коптелова Н. Г. О художественном начале в критике Д. С. Мережковского (на материале статей 1890-1910 годов) / Н. Г. Коптелова // Золотые научные страницы: журнал. – 2009. – № 1. – С. 90-96 (0,5 п.л.)
  23. Коптелова Н. Г. «Воспоминание» о Пушкине в книге Д. С. Мережковского «Л. Толстой и Достоевский» / Н. Г. Коптелова // Память литературы и память культуры: Механизмы, функции, репрезентации: материалы Всероссийской научной конференции (Воронеж, 16-17 апреля 2009 г.) / под ред. А. А. Житенева; Воронежский государственный университет. – Воронеж: Изд-во Воронежского государственного университета, 2009. – С. 74-84 (0,7 п.л.)
  24. Коптелова Н. Г. Лермонтов в рецепции Д. С. Мережковского (на материале литературно-критических работ 90-900 годов) / Н. Г. Коптелова // Русская литература ХIХ – ХХ веков в современном мире: сб. науч. статей / науч. ред. В. В. Тихомиров; отв. ред. Н. Г. Коптелова. – Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2009. – С. 211-218 (0,6 п.л.)
  25. Коптелова Н. Г.  Д. С. Мережковский в диалоге с Ф. И. Тютчевым / Н. Г. Коптелова // Диалог культур – культура диалога: материалы международной науч.-практич. конф., Кострома, 6-10 сентября 2010 г. / под ред. Л. Н. Ваулиной. – Кострома; Дармштадт; Минск; Могилев; Познань; Варнадзор: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2010. – С. 224-227 (0,25 п.л.) 

 

Бахтин М. М. Работы 1920-х годов. – Киев, 1994. – С. 281.

Мережковский Д.  Л. Толстой и Достоевский. Вечные спутники. – М., 1995. – С. 109.

Максимов Д. Е. О мифопоэтическом начале в лирике Блока. Предварительные замечания // Максимов Д. Е. Русские поэты начала века. – Л., 1986. – С. 200.

Лавров А. В.  Наполеон Неизвестный Д. С. Мережковского // Лавров А. В. Русские символисты: этюды и разыскания. – М., 2007. – С. 436.

Д. С. Мережковский: Мысль и слово. – М., 1999; Флорова Л. Н. Проблемы творчества Д. С. Мережковского: статьи. – М., 1996; Дефье О. В.  Д. Мережковский: Преодоление декаданса (Раздумья над романом о Леонардо да Винчи). – М., 1999; Сарычев Я. В. Религия Дмитрия Мережковского: «Неохристианская» доктрина и ее художественное воплощение. – Липецк, 2001; Пчелина О. В.  Д. С. Мережковский: Цивилизация и культура. – М., 2006; Кулешова О. В. Притчи Дмитрия Мережковского: Единство философского и художественного. – М., 2007; Осьминина Е. А. Образы мировой культуры в прозе Д. С. Мережковского. – М., 2009.

Д. С. Мережковский: pro et contra: Личность и творчество Мережковского в оценке современников. – СПб., 2001.

См.: Хуберт М. А. Основные принципы символистской субъективной критики в творчестве Д. Мережковского 90-х годов ХIХ столетия: дис. … канд. филол. наук. – Измаил, 2002; Шабаршина В. В. Своеобразие литературной критики Д. С. Мережковского конца ХIХ – начала ХХ веков: дис. … канд. филол. наук. – М., 2005; Журавлёва А. А. Эволюция литературно-критической концепции русской классики у Д. С. Мережковского: автореф. дис. … канд. филол. наук. – Магнитогорск, 2009.

См., например: Топоров В. Н.  К вопросу о циклах в истории русской литературы // Литературный процесс и развитие культуры ХVIII – ХХ вв.: тезисы научной конференции. – Таллинн, 1985; Кондаков И. В. К теории пограничных процессов в культуре // Динамика культуры: теоретико-методологические аспекты. – М., 1989; Клинг О А. Серебряный век – через 100 лет: Диффузные состояния в русской литературе ХХ века // Вопросы литературы. – 2000. – № 6; Иванова Е. В. Структурная перестройка литературного процесса в переходную эпоху // Теория литературы. Т. IV: Литературный процесс. – М., 2001; Искусство в ситуации смены циклов. Междисциплинарные аспекты исследования художественной культуры в переходных процессах / отв. ред. Н. А. Хренов – М., 2002; Кануны и рубежи. Типы пограничных эпох – типы пограничного сознания: материалы российско-французской конференции: в 2 частях. – М., 2002; Переходные процессы в русской художественной культуре. – М., 2003; Крылов  В. Н. О переходном периоде в истории русской литературной критики (становление «молодой критики» в конце 1880-х – 1890-е гг.) // Критика и ее исследователь: сборник, посвященный памяти профессора В. Н. Коновалова. – Казань, 2003.

См.: Аверинцев С. С., Андреев М. Л., Гаспаров  М. Л., Гринцер П. А., Михайлов А. В. Категории поэтики в смене литературных эпох // Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художественного сознания. – М., 1994. – С. 3–38.

См.: Бройтман С. Н. Историческая поэтика // Теория литературы: учебное пособие: в 2 т. / под ред. Н. Д. Тамарченко. – Т. 2. – М., 2004.

См.: Хализев В. Е. Интерпретация и литературная критика // Проблемы теории литературной критики. – М., 1980. – С. 17–25.

См.: Михайлов А. В. Несколько тезисово теории литературы // Литературоведение как проблема. – М., 2001. – С. 225; Маркович В. М. «Новое» и «старое» в суждениях русской зарубежной критики о Пушкине (1937) // Маркович В. М. Мифы и биографии: Из истории критики и литературоведения в России. Сборник статей. – СПб., 2007. – С. 49–69; Он же. Лермонтов и его интерпретаторы // Там же. – С. 71–112.

Коновалов В. Н. Литературная критика 70-х – начала 80-х годов ХIХ века (системный анализ): дис. в виде научного доклада … докт. филол наук. – Саратов, 1996. – С. 21.

Тихомиров В. В. Русская литературная критика середины ХIХ века: Проблемы критического метода: дис. в виде научного доклада … докт. филол. наук. – Новгород, 1997. – С. 63.

Максимов Д. Е. Поэзия и проза Ал. Блока. – Л., 1975. – С. 341.

См.: Крылов В. Н. Русская символистская критика: генезис, типология, жанры. – Казань, 2005.

См.: Rezeptionsasthetik. Theorie und Praxis Hrsg. R. Warning. – Munchen, 1975; Iser W. Der Akt des Lesens. Theorie asthetischer Wirung. – Munchen, 1976.

См., например: Борев Ю. Б. Эстетика. – М., 2002. – С. 437–458; Ковылкин А. Н. Читатель как теоретико-литературная проблема (рецептивная эстетика): автореф. дис. … канд. филол. наук. – М., 2007; Плюхин В. И. Писательская критика Сибири: рецептивно-функциональные аспекты регионально-исторического самосознания: автореф. дис. … докт. филол. наук. – Абакан, 2008. – С. 6, 9.

См.: Яусс Х.-Р. История литературы как провокация литературоведения // Новое литературное обозрение. – 1995. – № 12 – С. 34– 84; Изер В. Историко-функциональная текстовая модель литературы // Вестник МГУ. Сер. 9. Филология. –1997 – №. 3 – С. 118–142; Дронов А. В. Рецептивная эстетика // Современное зарубежное литературоведение. Страны Западной Европы и США. Концепции, школы, термины / сост. И. П. Ильин, Е. А. Цурганова. – М., 1996 – С. 127–138.

См.: Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. – М., 1986. – С. 310–373.

Захаров Е. Е. Литературная критика и проблемы художественного восприятия // Проблемы литературного диалога: сборник научных трудов. – Саратов, 2002. – С. 27.

Шлейермахер Ф. Д. Е. Герменевтика // Общественная мысль. IV. – М., 1993; Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. – М., 1991; Рикер П. Конфликт интерпретаций: Очерки о герменевтике. – М., 1995; Шпет Г. Г. Герменевтика и ее проблемы // Контекст-1989, 1990, 1991.1992. – М., 1989–1992; Бахтин М. М. К методологии гуманитарных наук // Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества.

См.: Гайденко П. П. Герменевтика // Философский энциклопедический словарь. – М., 1989 –119–120; Она же. Прорыв к трансцендентному. Новая онтология ХХ века. – М., 1987; Цурганова Е. А. Герменевтика // Современное зарубежное литературоведение. Страны Западной Европы и США. Концепции, школы, термины. – С. 195–202; Зись А. Я., Стафецкая М. П. Интерпретация произведения как феномена культуры // Теории, школы, концепции (критические анализы): Художественная рецепция и герменевтика. – М., 1985. – С. 69–102.

Мережковский Д. С. Полн. собр. соч.: в 24 т. – М., 1914. – Т. 18. – С. 5.

 






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.