WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


ИСТОРИЯ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ ЯЗЫКОВ СЕВЕРО-ВОСТОЧНОГО КАВКАЗА И ДАГЕСТАНА С РУССКИМ ЯЗЫКОМ

Автореферат докторской диссертации по филологии

 

На правах рукописи

 

ГУСЕЙНОВ

Гарун-Рашид Абдул-Кадырович

 

ИСТОРИЯ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ

ВЗАИМООТНОШЕНИЙ ЯЗЫКОВ СЕВЕРО-ВОСТОЧНОГО КАВКАЗА И ДАГЕСТАНА

С РУССКИМ ЯЗЫКОМ

10.02.02 – Языки народов

Российской Федерации (тюркские языки)

10.02.01 – Русский язык

 

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

 

 

Москва – 2011


Работа выполнена на кафедре русского языка ГОУ ВПО «Дагестанский государственный университет»

 

Официальные оппоненты: доктор филологических наук

профессор Насилов Дмитрий Михайлович

доктор филологических наук профессор

Добродомов Игорь Георгиевич

доктор филологических наук

Тадинова Роза Абдуманаповна

Ведущая организация: Российский государственный гуманитарный университет

Защита состоится « 27 » апреля_ 2011 г. в _14__ часов на заседании диссертационного совета Д 002.006.01 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук при Учреждении Российской Академии наук «Институт языкознания РАН» по адресу: 125009, Москва, Большой Кисловский пер., д.1, стр.1.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Института языкознания РАН

Автореферат разослан  « ___ » ______________ 2011 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

доктор филологических наук                               П. П. Дамбуева


ОБЩАЯ ХАРАКТЕРСТИКА РАБОТЫ

Наличие тех или иных взаимоотношений между языками обусловливается их взаимодействием, являющимся следствием их взаимных контактов, которые подразделяются на прямые (непосредственные) и опосредованные (косвенные), т.е. осуществляющиеся через язык-посредник. Контакты, как и взаимодействие языков,  изучаются не только с внутренней, собственно языковой (интралингвистической) точки зрения (как субстанциональные свойства контактирующих языков), но также и с внешней (функциональной) стороны. Хотя непременным условием, атрибутом взаимодействующих языков при их перманентных контактах считается двуязычие, взаимодействие языков может осуществляться и при его отсутствии в случае дистантных (ареальный аспект) и некоторых казуальных (временной аспект) межъязыковых связях.

Динамика влияния внешних (социальных и ареальных) факторов на языковое взаимодействие может быть выявлена на основе синхронных срезов, которые соотносятся с языковыми ситуациями – синтагматическим аспектом (планом) внешней (функциональной) системы языка. История взаимоотношений и соответственно взаимодействия тех или иных языков может восстанавливаться по их интралингвистическим результатам – заимствованиям, отразившимся на тех или иных структурных уровнях контактирующих языков, чаще всего, лексическом. Подобный ретроспективный анализ требует учета развития пространственных отношений контактирующих языков на тех или иных синхронных срезах (ареальный аспект), которые могут отражать периодизацию истории их взаимоотношений.

В ходе взаимодействия языков наблюдается: 1) одностороннее влияние на одном лингвистическом уровне одного языка, 2) обоюдное влияние на одном лингвистическом уровне взаимодействующих языков, 3) одностороннее влияние на разных лингвистических уровнях одного языка, 4) обоюдное влияние на разных лингвистических уровнях взаимодействующих языков. С точки же зрения ареальной лингвистики, анализируются т.н. конвергентные изоглоссы, возникшие в результате длительных контактов между неродственными или отдаленно родственными языками, это наблюдается в условиях либо пограничных контактов, либо субстратно-суперстратных воздействий вплоть до образования языковые союзов. Причем для уровня синтаксиса более характерны контактные макроареалы, для уровня семантики – микроареалы, наиболее частотны фонетические и лексические ареалы. К числу же наиболее распространенных последствий языковых контактов относятся изменения в системе фонем одного (или обоих) контактирующих языков.



Актуальность исследования. Проблематика настоящего исследования, посвященного истории древних и средневековых взаимоотношений языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана – нахско-дагестанских и тюркских (кумыкского и с ХУIв. ногайского) – с русским языком, остаётся практически не изученной. Языковые контакты указанного времени ещё не становились предметом какого-либо совокупного и систематического рассмотрения, не подвергались рассмотрению и отдельные их стороны; между тем гораздо большей степенью изученности характеризуется позднейшая, ограничивающаяся новым и новейшим временем (ХVIII–ХХ вв.) эпоха взаимоотношений данных языков. Исключение составляет кандидатская диссертация А. А. Селимова и небольшая публикация Г. М.-Р. Оразаева, посвященные соответственно восходящим в том числе к кумыкскому и ногайскому языкам тюркизмам, в лексике одного из терских русских говоров Дагестана и ранним русизмам в языке кумыков ХVII в. Вместе с тем нуждаются в дополнительном критическом рассмотрении не прекращающиеся c опорой на нахские языковые материалы попытки удревнения соответствующих связей, призванные дать дополнительный импульс концепции славянско-кавказского языкового союза В. Поляка. То же самое относится и к пересмотру некоторых подходов к анализу ряда источников как свидетельств контактов древнерусского языка  с тюркскими  языками северокавказского региона.

Объект исследования – взаимоотношения языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана с русским языком.

Предмет исследования – древние и средневековые связи языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана с русским языком.

Гипотеза исследования состоит в том, что характер взаимоотношений рассматриваемых языков обусловливался миграцией их носителей в те или иные ареалы, в смежных пределах которых имело место взаимодействие между языками. Так, установление наиболее ранних их связей было обусловлено миграцией древних булгар-протокумыков с территории Северо-Восточного Кавказа и Дагестана в регион, территориально смежный с областью распространения позднепраславянских диалектов. Взаимодействие булгарского и раннедревнерусского языков должно было продолжаться и в дозолотоордынскую эпоху, так как, несмотря на расселение огузов и сменивших их кыпчаков, огузированное булгарское (кумано-комукское) население продолжало сохраняться в Заднепровье, на Северо-Восточном Кавказе и в Дагестане. Следующий (золотоордынский) этап взаимодействия  северокавказских куманских и позднедревнерусского языков связывается с переселением после 1324 г. в Крым и Северное Причерноморье, запустевшие после татаро-монгольского нашествия, кумыков-брагунцев из крайнего западного региона Северо-Восточного Кавказа и дальнейшей миграцией части из них на Западную Русь. Затем, в позднее средневековье (XVI–ХVII вв.), когда окончательно оформляются собственно русский, кумыкский и ногайский языки и на Северо-Восточном Кавказе начинают расселяться носители ногайского и русского языков, соответствующие языковые  взаимоотношения устанавливаются уже  между ними.

Цель исследования заключается в том, чтобы рассмотреть в ретроспективном плане историю древних и средневековых взаимоотношений языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана с русским языком как результат их взаимодействия на различных хронологических срезах и уровнях и с учетом его интенсивности, динамики, а также воздействия экстралингвистических, прежде всего ареальных, а также социолингвистических факторов.

Для реализации поставленной цели в работе решаются следующие конкретные исследовательские задачи:

1) установить этапы (периоды, хронологические срезы) истории древних и средневековых взаимоотношений языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана с русским языком;

2) рассмотреть на материале нахских языков концепцию славянско-кавказского языкового союза;

3) подвергнуть сравнительному рассмотрению древние булгаризмы в славянских, Северо-Восточного Кавказа и Дагестана языках, установить последствия и ареальные пределы взаимодействия соответствующих языков;

4) проанализировать с учетом ареальных факторов древнерусско-булгарские (народов Северо-Восточного Кавказа и Дагестана) языковые взаимоотношения;

5) рассмотреть и установить следствия (древне)огузского и (древне)куманского влияния на (ранне)древнерусский язык и на языки Северо-Восточного Кавказа и Дагестана;

6) выявить и уточнить лексические элементы языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана в  «Слове о полку Игореве»;

7) рассмотреть ономастику и этнонимику средневековых тюркских языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана, получивших отражение в позднедревнерусской книжной традиции;

8) подвергнуть рассмотрению ареальные взаимоотношения северокавказскокуманских языков с иными куманскими и уральскими (кыпчакско-булгарскими) языками;

9) установить северокавказские куманские языковые элементы в памятниках золотоордынской письменности ХIV–ХV вв.;

10) уточнить степень близости кумыкского языка к языку Codex Cumanicus, рассмотреть восточнославянские (древнерусские) лексические заимствования в данном памятнике с учетом его отношения к северокавказским куманским формам, а также вопрос об отражении в памятнике (восточно)славянского синтаксического влияния;

11) рассмотреть следствия и установить уровни, на которых осуществлялось обратное влияние северокавказских куманских языков, главным образом в лице древнекумыкского, на древнерусский язык золотоордынской эпохи;

12) проанализировать генетические и ареальные взаимоотношения северокавказских куманских (особо в связи с кумыкским языком) и армяно-кыпчакского языков, рассмотреть следствия и установить уровни, на которых осуществлялось восточнославянское (древнерусское) влияние на армяно-кыпчакский язык;

13) установить следствия лексического взаимодействия западно-древнерусского письменного языка с северокавказским куманским и армяно-кыпчакским языками;

14) выявить с учетом действия ареального и социолингвистического (функционирование языков межэтнического общения) факторов следствия позднесредневекового взаимного влияния русского и тюркских (кумыкского и ногайского) языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана;

15) в контексте рассматриваемых проблем уточнить некоторые вопросы истории кумыкского языка, проанализировать в том же сопряжении контактные взаимосвязи нахско-дагестанских языков с древними и средневековыми тюркскими языками Северо-Восточного Кавказа и Дагестана.

Теоретико-методологическую базу исследования составили работы В. В. Радлова, Н. К. Дмитриева, Л. С. Левитской, А. Н. Кононова, Н. А.Баскакова, А. М. Щербака, Э. В. Севортяна, В. Д. Аракина, А. В. Дыбо, О. А. Мудрака, И. Г. Добродомова, Д. М. Насилова, П.  Голдена, Я. Р. Дашкевича, Р. Г. Ахметьянова, С. Я. Байчорова, Г. Дёрфера, Н. З. Гаджиевой, А. Н. Гаркавца, А. А. Чеченова, Ф. С. Хакимзянова, К. Г. Менгеса, О. И. Прицака, Г. М.-Р. Оразаева, Н. Э. Гаджиахмедова, Д. М. Хангишиева, М. А. Хабичева, Н. Х. Ольмесова, С. Р. Изидиновой, Ф. М. Хисамовой, Н. С.Джидалаев и др. в области тюркологии. Славистики и русистики – Р. И. Аванесова, В. В. Мартынова, С. Б. Бернштейна, В. И. Борковского, П. С. Кузнецова, К. В. Горшковой, Г. А.Хабургаева, А. А. Зализняка, Б. А. Успенского, Вяч. Вс. Иванова, В. В.Колесова, М. Л. Ремневой, Т. П. Ломтева и др.

Еще одна сторона междисциплинарного характера объекта данного исследования обусловила использование в его рамках теоретико-методологических положений, с одной стороны, смежных научных дисциплин – теории контактов и взаимодействия языков (Л .В. Щерба, Б. А. Серебренников, У. Вайнрайх, Э. Хауген, Ю. А. Жлуктенко, В. Ю. Розенцвейг, Вяч. Вс. Иванов, C. В. Семчинский, Т. Н. Ильяшенко, А. М. Рот, Б. В. Горнунг и др.), ареальной и социальной лингвистики (А. Д. Швейцер, Г. В. Степанов, Н. З. Гаджиева, Р. И. Аванесов, С. Б. Бернштейн, Б. А. Серебренников, Д. И. Эдельман, В. И. Абаев, В. П. Нерознак, А. В. Десницкая, В. К. Журавлев, Ю. Д. Дешериев и др.). С другой – кавказоведения (Г. А. Климов, А. К. Шагиров, М. Е. Алексеев, И. Г. Арсаханов, Б. К. Гигинейшвили, Ю. Д. Дешериев, Д. С. Имнайшвили, А. Е. Кибрик, С. В.Кодзасов, Б. Б. Талибов, А. С. Куркиев и др.).

На защиту выносятся следующие положения:

1. Первый древний (до VIII–IХ вв.), реализуемый на лексическом уровне период истории прямых взаимоотношений языков рассматриваемого региона с позднепраславянским языком непосредственно связан с древнейшим протокумыкским, или субстратно-булгарским, этапом формирования кумыкского языка. В силу отсутствия непосредственных ареальных взаимосвязей булгарские лексические элементы других – нахско-дагестанских – языков рассматриваемого региона свидетельствуют об опосредованном характере их древних и последующих (до нового времени) связей с праславянским, древне- и великорусским языками. Взаимодействие этих языков могло затронуть и фонетический уровень, если принять во внимание практически одновременное развитие под булгарским влиянием редуцированных гласных в праславянском и гунзибском языках.

2. В свою очередь, более интенсивное воздействие булгарских языков на нахско-дагестанские языки, отразившееся как на лексическом, так и фонетическом и морфологическом уровнях значительной их части, свидетельствует о большей, по сравнению со славянскими языками, древности их ареальных взаимоотношений. Поэтому развитие соответствующих явлений, имея также в виду близость соответствующих булгаризмов рассматриваемого региона не только к формам широкого круга славянских, но и венгерского языков, могло быть обусловлено миграцией древних булгар с территории Северо-Восточного Кавказа и Дагестана в регионы, ареально смежные с областью распространения древних славянских диалектов.

3.Во второй (дозолотоордынский) период истории взаимоотношений рассматриваемых языков с приходом огузских (печенежских, черноклобуцких и сельджукских), а затем кыпчакских племен местное булгарское население не было полностью ассимилировано. Оно достаточно долго сохранялось (в тех или иных пределах) как на Северном Кавказе и в Дагестане, так и в регионе, прилегающем к границам Киевской Руси. При этом появившиеся уже в конце Х в. в Тмутараканском княжестве, расположенном на Таманском полуострове, носители раннедревнерусского языка устанавливают контакты, в т. ч. языковые, с сохранившимся здесь местным булгарским, близким к протокумыкам населением. Об этом свидетельствуют привлеченные к рассмотрению лексические факты, включая булгаризмы, проникшие в раннедревнерусский язык через печенежское посредство.

4. Вместе с тем в данный период воздействие огузских языков на рассматриваемые языки, обусловившее соответствующие их взаимоотношения, было сравнительно интенсивным и затронуло как лексический, так и синтаксический уровень. В последнем случае  следует иметь в виду  развитие под огузо-сельджукским влиянием в кайтагском диалекте кумыкского языка перфекта на -yp, по модели которого в древнерусском языке формируется т. н. «новый перфект». Однако конвергентные апеллятивные лексические изоглоссы, обладающие общими фонетическими признаками, оказались сравнительно немногочисленными в то время, как в рассматриваемых языках, в т. ч в (ранне)древнерусском, по преимуществу в его устной (фольклорной) традиции, получило отражение несколько большое число огузских лексических форм, представленных однако лишь этнонимами и антропонимами.

5. Последующее кыпчакское влияние на раннедревнерусский, тюркские языки Северо-Восточного Кавказа и Дагестана, обусловившее появление в них идентичных лексических форм, было менее интенсивным, чем продолжавшееся воздействие булгарских языков, отразившееся не только на лексическом, но и фонетическом уровне (в последнем случае раннедревнерусского языка). При этом продвижение собственно кыпчаков (половцев) в дозолотоордынский период ограничивалось Северо-Западным и Центральным Кавказом и пространством между Волгой и Днепром. В прочих же областях, западнее Днепра, а также на Северо-Восточном Кавказе и в Дагестане, еще сохранялись, как показал также анализ языкового материала, огузированные булгары-куманы (команы) и комуки (ср.: qumuq <qom-uq < др.-булг.*qon- «оседлый» > qom-an), родственные друг другу. Отметим, что, наряду с уже установленным нами случайным характером лексических сходств вайнахских языков с некоторыми словесными формами «Слова о полку Игореве», столь же неадекватной оказывается предпринятая недавно попытка выявления «лексико-семантических параллелизмов» в языке данного памятника и древнекумыкских преданиях.

7. В золотоордынский период (вторая половина ХIII – начало ХVIвв.), когда окончательно оформляется нынешняя кыпчакская принадлежность кумыкского и других северокавказско-куманских языков, и еще был известен позднедревнерусский язык, в книжной традиции последнего начинают отражаться ономастика и этнонимика тюркских языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана. Вместе с тем вследствие уничтожения в результате монгольского нашествия прежнего кыпчакско-половецкого населения Крыма и Северного Причерноморья сюда после 1324 г. была вынуждена переселиться из крайнего западного региона Северо-Восточного Кавказа часть одного из субэтнических подразделений кумыков – баргыны-бораганцы (современные брагунцы). Данный факт подтверждается установленной близостью северокавказско-куманских языков к иным куманским и уральскими (кыпчакско-булгарскими) языкам, кумыкского языка – к языку Codex Cumanicus, созданному в ХIV в. в Крыму,  наличием разнообразных северокавказско-куманских языковых элементов в памятниках золотоордынской письменности ХIV–ХV вв. Указанное обстоятельство обусловило появление восточнославянских (древнерусских) лексических заимствований в названном памятнике, возможность отражения в нем (восточно)славянского синтаксического влияния, а также более интенсивное обратное воздействие северокавказско-куманских языков, в т.ч. в лице древнекумыкского, на позднедревнерусский язык и его диалекты, отразившееся не столько на лексическом и семантическом, сколько (возможно, субстратного характера) фонетическом уровне.

8. Установленная на основе типологического анализа соответствующих фонетических и морфологических изоглосс близость к северокавказско-куманским языкам армяно-кыпчакского языка (памятники XVI–XVII вв.), носители которого мигрировали в ХIII–ХVвв. на Украину из Крыма, позволяет полагать, что в рассматриваемую (до указанного времени)  эпоху эта близость была более значительной. О том же свидетельствует воздействие на армяно-кыпчакский язык восточнославянского (древнерусского) языка, которое обнаруживается наряду с лексическим на морфологическом и синтаксическом уровнях. Не случайно, имело место и лексическое взаимодействие западно-(древне)русского письменного языка с северокавказско-куманским и армяно-кыпчакским языками, к фактам которого относятся северокавказские куманизмы (кумыкизмы) западно(древне)русского языка,  а также западнорусские лексические элементы армяно-кыпчакского.

9. Четвертый период истории рассматриваемых взаимоотношений приходится на эпоху позднего средневековья (XVI–ХVII вв.), когда на Северо-Восточном Кавказе в притеречной зоне начинают расселяться носители ногайского языка  и терских (прежде всего – гребенских) русских диалектов. Лексическое взаимовлияние русского, который на уровне отражения соответствующих усвоений в местных (терских) говорах, испытал гораздо большее влияние кумыкского и в меньшей степени ногайского языков, и местных тюркских (кумыкского и ногайского) языков было сравнительно интенсивным и осуществлялось в условиях двустороннего двуязычия. При этом, с одной стороны, в письменном общении между русским и местным населением края использовался кумыкский вариант «северокавказского тюрки», в устном – разговорный кумыкский язык, именовашийся в русской традиции того времени  «татарским». С другой стороны, русский язык был известен в устной форме среди соседнего русскому кумыкского и родственного ему тюркоязычного населения, что поддерживалось функционированием  во второй половине XVII в. русских школ в междуречье Кумы и Терека.

Научная новизна диссертации определяется в первую очередь самой постановкой проблемы. В ней впервые в рамках монографического исследования анализируются в диахронном аспекте – в целом и на различных хронологических срезах – полуторатысячелетние (с первых веков н. э. и до нового времени) взаимоотношения с русским языком широкого круга разносистемных – нахско-дагестанских и тюркских – языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана. При этом на ранних этапах – уровнях праязыковых состояний соответствующих лингвем –  контакты осуществлялись и в других ареалах Восточной Европы, включая Балканы, Крым и Северный Кавказ. Кроме того, в исследовании впервые обоснованы следующие положения, существенные прежде всего для тюркского и русского (славянского) и отчасти нахско-дагестанского языкознания:

- выдвинута гипотеза о миграции носителей древних булгарских диалектов с территории Северо-Восточного Кавказа и Дагестана в регионы, географически смежные с областью распространения позднего праславянского языка, а также гипотеза о древнейшем протокумыкском, или субстратно-булгарском, этапе формирования кумыкского языка;

- дополнительный анализ материала нахских языков, привлеченного в своё время для обоснования гипотезы о непосредственных ареальных взаимосвязях указанных языков с древними (пра)славянскими диалектами,  ещё раз подтвердил несостоятельность концепции существования славянско-кавказского языкового союза;

- выдвинуто предположение о булгарском генезисе редуцированных гласных в праславянском и гунзибском языках и приведены подтверждающие его лингвистические факты;

- дана интерпретация на основе булгарского (протокумыкского) языкового материала известных лексических фактов, связанных с Тмутараканском княжеством, генезиса ойконимов Тьмутаракань, Астрахань и этнонима ОБЪРЫ «Повести временных лет», установлены булгаризмы, проникшие через печенежское посредство в (ранне)древнерусский язык, смягчение заднеязычных согласных в котором также имеет контактное происхождение;

- обосновано развитие под огузским влиянием в кайтагском диалекте кумыкского языка перфекта на -yp, по модели которого, можно думать, в древнерусском языке формируется т. н. «новый перфект», и конвергентных лексических изоглосс рассматриваемых языков, а также положение о том, что завершение кыпчакизации языка комуков (древних кумыков), родственного команскому, имело место в золотоордынскую эпоху;

- установлена неадекватность «лексико-семантических параллелизмов» в языке «Слова о полку Игореве» и древнекумыкских преданиях, предложена новая, в основном булгарская, с привлечением языков рассматриваемого региона интерпретация ряда тюркизмов в этом памятнике;

- выявлена близость северокавказскокуманских языков к иным куманским и уральскими (кыпчакско-булгарскими) языкам, кумыкского языка – к языку Codex Cumanicus, обнаружены разноуровневые северокавказско-куманские языковые элементы в памятниках золотоордынской письменности ХIV–ХVвв.;

- среди восточнославянских (древнерусских) лексических заимствований в Codex Cumanicus выявлены формы, известные северокавказско-куманским (древнекумыкскому) языкам, приведены дополнительные аргументы, подтверждающие возможность отражения в данном памятнике (восточно)славянского синтаксического влияния;

- выявлено более интенсивное обратное воздействие северокавказско-куманских языков, в т.ч. древнекумыкского, на позднедревнерусский язык и его диалекты, отразившееся не столько на лексическом и семантическом, сколько (возможно, субстратного характера) фонетическом уровне, установлена более древняя, чем принято полагать, близость к северокавказско-куманским языкам армяно-кыпчакского языка;

- в позднесредневековый (XVI–ХVII вв.) период истории рассматриваемых взаимоотношений лексическое взаимовлияние русского языка и местных тюркских (кумыкского и ногайского) языков было сравнительно интенсивным и осуществлялось в условиях двустороннего двуязычия, что нашло отражение в соответствующих усвоениях местных (терских) русских говоров.

Теоретическая значимость исследования наряду с тем, что в нем  рассмотрены практически все известные типы взаимодействия языков и лингвистических ареалов, обусловивших в определенной степени характер анализируемых взаимоотношений рассматриваемых языков, заключается в установлении целого ряда закономерностей, имеющих теоретическое значение для тюркского и русского языкознания. К числу важнейших из них, связанных с тюркской ареальной лингвистикой, относится положение о миграции носителей древних булгарских диалектов с территории Северо-Восточного Кавказа и Дагестана в регионы, географически смежные с областью распространения позднего праславянского, а затем и древнерусского языков. Окончательно снята с повестки дня постановка вопроса о славянско-кавказском языковом союзе, что в теоретическом отношении существенно важно для славянского языкознания и поддерживается принципиально новым для славистики контактологическим подходом к генезису славянских редуцированных гласных. С точки зрения древней ареальной истории тюркских языков, обращает на себя внимание иные теоретические аспекты проведенного анализа – это «общетюркский» характер озвончения анлаутных дентальных взрывных в ряде общих и специфических булгаризмов славянских и нахско-дагестанских языков и более интенсивное, чем в отношении славянских, воздействие булгарских языков на нахско-дагестанские языки.

Достаточно важными как для тюркского, так и для русского теоретического языкознания представляются установленные в рамках данного исследования факты огузского влияния на синтаксические структуры раннедревнерусского и кумыкского языков. Другие контакты применительно к тюркским языкам нашли отражение в кумыкском языке в виде рефлексации пратюркских гласных первого слога и процессов, выделивших булгарскую группу тюркских языков. Сюда же относятся ареальные взаимоотношения северокавказско-куманских языков с иными куманскими, включая армяно-кыпчакский и язык Codex Cumanicus, и уральскими (кыпчакско-булгарскими) языками; относительно русского языка – это некоторые фонетические явления (контактные изоглоссы) древнерусского и южных (велико)русских диалектов, обусловленные воздействием северокавказско-куманских (древнекумыкского) языков.

Методы и приемы исследования. Их использование в работе носит комплексный, диахронно ориентированный характер. В зависимости от конкретных задач исследования и синхронных срезов, на которых они рассматривались в том или ином случае, использовались приемы сравнительно-исторического (внутренняя и внешняя реконструкция), описательного, включая словарные дефиниции, методов, а также методов структурно-типологического сопоставления, лингвистической географии и ареального языкознания, элементы метода компонентного анализа. К числу основных планов исследования, связанных с вопросом о способах систематизации и объяснения анализируемого материала, относятся, с одной стороны, собственно этимологический аспект, который в силу своеобразного положения этимологической науки, также носит комбинированный характер. С другой – приемы сопоставительно-исторической методики, посредством которой факты неродственных языков, в том числе связанные с заимствованием и установлением тех или иных взаимоотношений между рассматриваемыми языками, анализируются в диахронном отношении.

Источники исследования. Лексический материал, свидетельствующий о достоверости результатов произведенного исследования, извлечён, как правило, из двуязычных тюркско-русских и русско-тюркских словарей, «Древнетюркского словаря», двуязычных нахско-дагестанско-русских и русско-нахско-дагестанских словарей, сопоставительных словарей нахско-дагестанских и иных кавказских языков. Использовались также исторические и толковые словари русского и других славянских языков, русских народных, в т. ч. донских, говоров. К анализу привлекались материалы терских говоров, собранные автором во время диалектологических экспедиций ЧИГПИ–ЧИГУ в 70–80-х гг. прошлого столетия, этимологических словарей тюркских, русского, славянских (праславянский лексический фонд), картвельских, адыгских и осетинского языков, сравнительного словаря тунгусо-маньчжурских языков.

В ходе рецензирования «Сравнительно-сопоставительного словаря отраслевой лексики чеченского и ингушского языков и диалектов» И.Ю. Алироева и памятников тюркоязычной деловой переписки в Дагестане ХVIII в., введенных в научный оборот Г. М.-Р. Оразаевым, были подвергнуты фронтальному рассмотрению с позиций настоящей диссертационной работы содержащиеся в них лексические материалы. Кроме того, в качестве источников исследования использовались Codex Cumanicus, некоторые хазарские и золотоордынские документы, памятники армяно-кыпчакского языка, данные русский летописей, «Слово о полку Игореве», памятники литературы Древней и Московской Руси, документы русско-кабардинских, русско-дагестанских и русско-чеченских отношений ХVI–ХVII вв., памятники кумыкского фольклора и письменности, тюркиязычные кумыкские документы ХVI–ХVII вв., записи русских путешественников, посетивших Северо-Восточный Кавказ и Дагестан в ХV-ХVII вв., арабо- и тюркоязычные дагестанские исторические сочинения того же времени и др.

Практическая значимость диссертации заключаются в том, что ее материалы могут найти применение при составлении этимологических словарей рассматриваемых языков, решении некоторых вопросов этноареальной истории их носителей, начиная с древнейших и до нового времени, при написании обобщающих работ по данной проблематике с широким привлечением исторических и иных данных. Они могут быть использованы при разработке учебных пособий, лекционных курсов по тюркскому, славянскому, прежде всего истории русского языка, и нахско-дагестанскому языкознанию, при ведении специальных курсов исследуемых языков. На основе материалов диссертации на филологическом факультете Дагестанского университета в течение ряда лет уже ведутся специальные (с разработанными рабочими программами) курсы по истории заимствованной лексики русского языка, славянской письменности, древнейшим славянско-кавказским языковым связям, а также индоевропейской (с элементами славянской) лингвокультурологии и языкознанию. Издано (в соавторстве) учебное пособие (3 п. л.).

Апробация работы. Основные положения диссертации опубликованы в 11-ти статьях из перечня ВАК РФ для журналов, в которых должны быть опубликованы основные научные результаты диссертаций на соискание ученой степени доктора наук, и двух монографиях, в том числе коллективной, изданной в Москве. Кроме того, по теме исследования опубликованы 50 статьей (общий объем - ок. 24 п.л.) в зарубежных (две – в ГДР и одна – в Болгарии), центральных и региональных изданиях. Основные положения диссертации докладывались: на III и IV Международных конгрессах исследователей русского языка «Русский язык: Исторические судьбы и современность» (Москва, МГУ, 2007, 2010 гг.), IX, X и XI Кирилло-Мефодиевских чтениях «Славянская культура: истоки, традиции, взаимодействие» (Москва, Институт русского языка им. А. С. Пушкина, 2008, 2009, 2010 гг.), VIII (Лейден, 1996 г.), IX (Махачкала, 1998 г.), XI (Москва, 2002 г.) Международных Коллоквиумах Европейского Общества Кавказоведов, II Международном конгрессе кавказоведов (Тбилиси, 2010 г.), IV Международных Бодуэновских чтениях (Казань, КГУ, 2009г.), II, III, VI Международных конгрессах «Мир на Северном Кавказе через языки, образование, культуру» (Пятигорск, ПГЛУ, 1998, 2001, 2010 гг.), Международном научном семинаре «Лингвофольклористика на рубеже ХХ–ХХI веков: итоги и перспективы» (Петрозаводск, 2007 г.), Международных научных конференциях «Фонетика сегодня: актуальные проблемы и университетское образование» (Москва, МГУ, 2003 г.), «Языки Кавказа» (Лейпциг, Институт эволюционной антропологии им. М. Планка, 2007 г.), «Эргатив и эргативная конструкция в языках мира» (Тбилиси, ТГУ, 2009 г.), «Филология на рубеже тысячелетий» (Ростов-на-Дону–Новороссийск, РГУ, 2000 г.), «Языковая семантика и образ мира» (Казань, КГУ, 2008 г.), «Слово и текст: коммуникативный, лингвокультурный и исторический аспекты» (Ростов-на-Дону, РГУ, 2009 г.), «Язык как система и деятельность-2» (Ростов-на-Дону, РГУ, 2010 г.), «Язык и межкультурная коммуникация» (Великий Новгород, Новгородский университет, 2009 г.), 2-ой Международной научной конференции «Кавказские языки: генетико-типологически общности и ареальные связи» (Махачкала, ДНЦ РАН, 2010 г.), VII Междунарной научной конференции «Проблемы общей и региональной ономастики» (Майкоп, АГУ 2010 г.), I Международной конференции «Актуальные проблемы азербайджановедения» (Баку, Славянский университет, 2010 г.); Международной научной (под эгидой МАПРЯЛ) конференции «Ахановские чтения» (Алматы, Казахский университет, 2010 г.), Междунарной научной конференции-семинаре «Особенности функционироания и преподавания русского языка в полиэтническом регионе Северного Кавказа» (Ставрополь, СГУ, 2010); Всесоюзных научных конференциях «Историко-лингвистические связи народов Кавказа и проблемы языковых контактов» (Грозный, ЧИГУ, 1989) и «Проблемы языкового контактирования в конкретных полиэтничных регионах СССР» (Махачкала, ДНЦ АН СССР, 1991 г.), Всероссийских научных конференциях «Вопросы лексикологии и лексикографии языков народов Северного Кавказа, русского и западноевропейских языков» (Пятигорск, ПГЛУ, 1999г.), «Церковнославянский язык в контексте времени» (Ставрополь, СГУ, 2006 г.); «Проблемы региональной ономастики», «Проблемы общей и региональной ономастики» (Майкоп, АГУ, 2004, 2008 гг.), «Национальный/социальный характер: археология идей и современное наследство» (Нижний Новгород, НГУ, 2010 г.); VIII Конгрессе этнографов и антропологов России (Оренбург, 2008 г.) и др. – всего 49 международных, всесоюзных, всероссийских конгрессов, конференций, коллоквиумов и семинаров, включая ближнее (Азербайджан, Грузия, Казахстан) и дальнее (Нидерланды и ФРГ) зарубежье. Диссертация обсуждалась на расширенном заседании кафедры русского языка ДГУ с привлечением специалистов тюркских языков и иных смежных лингвистических дисциплин.





Структура и объем работы. Диссертация состоит из Введения, четырех глав, Заключения, списков использованной литературы и источников, а также сокращений названий языков и диалектов.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении после общетеоретического вступления обосновывается актуальность диссертации, ее научная новизна, теоретическая значимость, теоретико-методологическая база, определяются объект и предмет исследования, формулируются его гипотеза, положения, выносимые на защиту, цель и задачи, указываются методы и приемы исследования, его источники.

В первой главе «Древние взаимоотношения языков Северо-Восточного и Дагестана с русским языком» предметом рассмотрения являются древние, точнее, древнейшие взаимоотношения рассматриваемых языков, нижней хронологической границей которых является для русского языка период существования поздней праславянской общности, а для тюркских языков рассматриваемого региона –  булгарской. Область булгаро-(поздне)праславянского контакта располагалась, по всей видимости, в верхнем и среднем Поднепровье или на пространстве от нижнего Подунавья до левобережья Днепра, если принять во внимание известную возможность локализации в этой зоне прародины славян. Именно здесь, в районе Днепра, находилась, по мнению некоторых ученых, Булгария Кубрата, откуда под предводительством Аспаруха одно из протокумыкских субэтнических подразделений – булгары-хоногуры, переместившиеся сюда к середине VII в. с территории Северо-Восточного Кавказа и Дагестана, ушли в 679г. на Балканы.

Однако, как отмечается в первом параграфе данной главы «Вопрос о славянско-кавказском языковом союзе и нахские языки», еще в 90-е гг. ХХ в. А.Д. Вагаповым было высказано и продолжает отстаиваться до сих пор положение о длительных и интенсивных славяно-нахских связях с древнейших времен. Они обусловлены, на его взгляд, непосредственными контактами вайнахских племен с населением Восточно-Европейской равнины (?!). Это, как он полагает, предоставляет дополнительные аргументы в пользу гипотезы Вацлава Поляка о славяно-кавказском языковом союзе. Ранее нами была установлена несостоятельность этой концепции, что было поддержано таким выдающимся кавказоведом, как Г.А. Климов.

Анализ показал, что какой-либо контакт на праславянско-нахском уровне исключен для глагольных изоглосс с нахскими компонентами, содержащими анлаутные классные определители (б-иека ~ бекать, в-иека ~ вякать, й-ека ~ ёкать; деру ~ д-ору, беру ~ б-ору и др.) или выражающими способ глагольного действия (гайкать, гикать ~ кхайка, кхийка ‘кричать, кликать’; квасить, кысати ~ кхавса, кхийса ‘шипеть, пузыриться’). То ж самое относится к глаголам т. н. «производственно-промысловой деятельности»: праслав.*debeti ‘подстерегать’ ~ пранах. (чеч.-инг.) *tieba ‘залегать, подкарауливать’; праслав. *laxati ‘бегать’ ~ пранах. *laxa ‘искать’; праслав. *lecati (<*lekati) ‘ловить сетями’ ~ пранах. *lieca ‘ловить’, ‘хватать’; праслав. *stegati ~ пранах. *tiega ‘шить, стегать’ (< тюрк.) – и некоторым другим (русск. *халеть ‘умирать’~ пранах. *xala ‘неметь, чахнуть’)

Аналогичный характер носят «обозначения гористого ландшафта», которые дают основание А.Д. Вагапову полагать также, что «зона взаимодействия славянских языков с нахскими» представляла собой скорее горную или предгорную (Северный Кавказ, Крым, Карпаты и Балканы), нежели равнинную, территорию, и названия человеческого тела, которые к тому же считаются им наиболее показательными. При ближайшем рассмотрении одни из них оказываются случайными звуковыми совпадениями: праслав.*bьrdo 1.‘(ткацкий) гребень’; 2. ‘обозначение горного рельефа’ (вторичное) ~ пранах. (чеч.-инг.) *bierd ‘обрыв, берег’; праслав. gora ‘гора, лес’ или ‘гора, покрытая лесом’ > ‘лес’ ~ пранах. (чеч.-инг.) *gara ‘осколок’; праслав.*dega/degъ ‘ремень, супонь’ ~ пранах. diegh/*die? ‘туловище’; праслав. *cub-//cup чуб’ ~ пранах.*cup ‘чуб’; праслав. *bok ‘бок’ ~ пранах.*baq ‘спина’; праслав. *рах ‘низ живота’, ‘подмышка’ ~ пранах.(?) *рах анат. ‘легкое’; слав. kuzel ‘кужель’, ‘прялка’ ~ пранах.(?) *kuzal ‘чуб’. Другие относятся к более древнему уровню, обусловлены воздействием иных (тюркских) языков или хронологически несовместимы: праслав. *lomъ ‘каменоломня’ ~ пранах. *lam ‘гора’; праслав. *lemeg- ‘ступенька, уступ’ ~ пранах.*lamag ‘лестница’; праслав. *snъха ~ пранах nas//nus ‘сноха’; праслав. *vortъ ‘шея’ ~ чеч. vortа ‘шея’ (< пранах.*vartu); праслав. *pal-/*palъ ‘(большой) палец’ ~ пранах. *pal/*p?al ‘палец’; праслав. *mizin ~ пранах. *mizin- ‘мизинец’; праслав. kъlъ- ‘зуб’/kъlъ ‘клык’ ~ пранах. qali/qalе‘(коренной) зуб’; праслав.*skemica ‘челюсть’ (точнее, эндимическое блр. скемица ‘челюсть’) ~ пранах.*qiema ‘челюсть’; праслав. *salazki ~ пранах. *salaz ‘челюсть, сани’.

Неудовлетворительный характер носят сходства в области имен прилагательных (праслав. *bely ‘белый’ ~ пранах.*bieli ‘светло-желтый; желток’, праслав. *k’oren- (?!)‘черный’ ~ пранах. *k’oran ‘угольный’), а также «морфологические параллели» в области словоизменительных категорий существительных (н-р, в местном падеже чеч.-инг., но праслав. (и.-е. уровня) -ie), глаголов (чеч. -u (наст. время при отсутствии личного спряжения в чеченском и ингушском языках) ~ слав. -u (1 л. ед. ч. тематических глаголов и.-е. уровня), славянских действительных причастий наст. вр. -ащ-, -ущ- и.-е. характера ~ чеченский суффикс деепричастий настоящего времени -s и др.

Во вступительной части второго параграфа первой главы «Булгаризмы славянских, Северо-Восточного Кавказа и Дагестана языков в сравнительном освещении» обосновывается возможность развития к VIII в. н. э. в праславянском редуцированных переднего (Ь) и непереднего (Ъ) ряда из кратких *i и *u и к IX в. фонемы среднего ряда и среднего подъема ? в гунзибском языке под воздействием аналогичных гласных древнебулгарского языка, в котором образование редуцированных гласных из узких завершилось к VII в. н.э. – до прихода булгар в Поволжье. Гораздо более интенсивное фонетико-морфологическое воздействие булгарских языков Северо-Восточном Кавказа и Дагестана на нахско-дагестанские говорит о достаточно давнем исходном пребывании их носителей в данном ареале. Отсюда, как показывает ареальная интерпретация лексических булгаризмов рассматриваемых языков, могло иметь место их продвижение не только в области, географически смежные с регионом распространения поздних праславянских диалектов, но и на Балканы. Последним обстоятельством была обусловлена позднейшая утрата падежной деклинации в болгарском языке, к числу предварительных, кроме лексических и иных фонетических, свидетельств которой следует отнести совпадение аффикса -аm(-еm) кумыкских детских считалок с аналогичным показателем порядковых числительных дунайско-болгарского, волжско-булгарского, а также чувашского языков в условиях, когда промежуточное звено его бытования обнаруживается в кубанско(приэльбрусско)-булгарском языке.

В следующей части данного параграфа, посвященной анализу  консонантизма лексических булгаризмов рассматриваемых языков, анализируется отражение в них фонетических процессов, обусловивших выделение булгарской группы языков, включая переход к чувашскому состоянию. При этом к числу общих явлений, в которых наблюдается первый тип ротацизма, относятся: русск. диал. хирка ‘чувашская девушка’, волжско-булг. эпиграф. hir ‘девушка, дочь’~ ст.-лак. хаr> совр. лак. ssar‘женщина, жена’, агул. хir ‘жена, женщина’; лезг. jar-an(suvar) ‘праздник (suvar) весеннего равноденствия’ ~ др.-русск. ИРИИ (ХI в.) ‘южные края, куда птицы улетают зимой, сказочная страна’; болг. (дели)боран ‘крепкое молодое вино’ ~ кум. диал. бор юзюм/боз юзюм ‘красноватый виноград’, кум. уст. бора ‘недозрелые виноградины (при уборке урожая)’; русск. диал. вараг ‘овраг’, др.-русск. ВРАГЪ ‘овраг’, русск. лит. овраг  ~ дарг. avarag ‘овраг’ наряду с дарг. barg ‘лощина’; др.-русск. КОВЬРЪ ‘ковер’ ~ гунз.-бежт. q?ir ‘войлок’; слав. *saran ‘сазан’, др.-русск. ШАРОУКАНЪ(антропоним) ~ пранах. *c?arV ‘рыба’, осет. sarzgan ‘сазан’, венг. sarkany, чеч.-инг. sarmak/sarmik/sarmak ‘дракон’(?); болг. вир ‘омут, водоем, заводь’ ~ лезг. wir ‘бассейн, небольшой водоем, озеро’, дарг. war-acan ‘река, поток’, инг. fword (<*vword) ‘море’(> осет.ирон. furd/диг.ford ‘большая река, море’).

Вместе с тем не обладают славянскими соответствиями следующие  булгаризмы данного типа из языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана: пранах. *saru ‘год’ ~ чув. s?ur то же; чеч.-инг.*sаr-in ‘гладкий, ровный’ (ср.: чеч. serа are ‘равнина’) ~ вероятный (?) булгарский репрезентат аналогичного (с анлаутным s-) обще- и межтюрк. jazy ‘простор’; чеч. gujr?ie, инг. gujra ‘осень’, но чув. ke?r то же; пранах. *dur-in ‘соленый’ ~ пратюрк. *tu:r/*to:r ‘соль’(?); кум. диал. Тур-(а)ли – гидроним, соленое озеро в районе г. Махачкалы < пратюрк.*tu:r ‘соль’ (ср. выше);дарг. dir-q/di-rqа ‘равнина’ < пратюрк *tor ‘прямой, ровный’ (ср. чув. tur-(?) ‘1. прямой; 2. честный’ <*tor-qy); лак.b?urni/b?urun ‘олень’ < булг. > чув. paru ~ poru(pъ?ru) ‘теленок’, венг. bornyj, borju?k, borju? ‘олененок, теленок оленя, теленок’, но пратюрк. *bura?u ‘теленок’. Обнаруживаются и булгаризмы, отложившиеся в нескольких языках рассматриваемого региона, ср.: дарг. her-k? ‘ручей, поток’, ‘река’, авар. hоr ‘озеро, лужа, пруд, водоем’, ?оr ‘река’, чеч. hwor-d ‘море’, лезг. диал. ur ‘бассейн, небольшой водоем, озеро’ < булг. *orek ‘река’; кум. шура - составная часть названий болотистых рек, шере ‘1) лужа; пруд; 2) жидкая глина (которой мажут земляные полы)’, чеч. sere ‘мокрица’ ~ чув. sura, венг. sa?r ‘болото’; пранах. surа, анд. ssiw(u), ssimu, кар. ssiw, sswi, ахв. sso, багв. ssi, тинд. su //sur, чам. ssiw//ssiw , ботл. ssiwu, ssiu, год. ssiwu, ssiu ‘молоко’, лезг. sur, удин. sIor ‘творог’, цах. sor ‘коровий творог’ < прабулг. *siur < пратюрк.*siur > общетюрк. sut ‘молоко’.

К числу общих булгаризмов рассматриваемых языков, в которых отразилось явление ламбдаизма, относятся: русск. диал. альчик ‘бабка, игральная кость’ ~ кум. aлчы ‘вогнутая сторона альчика’ ~ лак. alcimaj ‘бабка; игральная кость; альчик’; болг. шиле ‘годовалый ягненок’, с.-х. sijleg‘ягненок по второму году’< булгарское ламбдоидное соответствие (‘животное с выпавшими молочными зубами’, от тюрк. tis ‘зуб’ при чув. sal то же) др.-тюрк. tisak ‘двухгодовалая овца’ > наименования ягненка в возрасте до одного года в некоторых дагестанских языках – арч. t??al, цез., гин. t??eli, бежт., гунз., хварш. t??ile с анлаутным сильным латеральным аффрикатом  t??-, рефлексы которого отразились и в лак. c?i, лезг. k?el, агул. kkel, таб. ccil то же. Сюда же следует отнести корневые балк- и баш- в этнонимах булг-ар, балк-ар, башк-ир, башк-ур-т, а также тюрк. (тур., чагат.) Balqan ‘горная цепь, хребет’ (< пратюрк. *balk ‘вершина, верхушка. макушка’), что указывает на их обобщающее значение ‘(высоко)горный человек’, ‘горец’, которое также отложилось в этнониме булк-ан-лы(лар) ‘булканцы’ из кумыкского героического эпоса «Анжи-наме», посвященного осаде арабами в 714/714г. г. Анжи (район нынешней Махачкалы в Дагестане). Областью первичного распространения этнонима булгар (< балкар), впервые упомянутого в конце II в. до н. э., когда булгарская общность отделяется от пратюркской, является «пояс великой горы Кавказа». Отсюда его носители могли продвинуться и на другие территории, включая области, географически смежные региону распространения праславянского языка.

Кроме того, не имеют славянских соответствий следующие булгаризмы данного типа из языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана: бацб. p?al‘пятый день (с сегодняшнего)’, отвечающее в отношении анлаута не столько волж.-булг.be?l (~ общетюрк. bes), сколько чув. pilek ‘пять’, но с позднейшим оглушенным анлаутом; чеч. t?ul-g ‘камень’ ~ чув. cul< *col < *tial ‘камень’, но t > c в волжско-булгарском состоялся не ранее ХIV в. и не характерен для булгаризмов древнейшего периода, в т.ч. дунайско-булгарских заимствований в славянском и венгерском, или этот переход имел место уже в древнечувашском (булгарском) языке до VIII в. – до прихода предков чувашей на Волгу; кум.диал. Tалгъын ‘Талги’ (гидроним и ойконим), ср. обще- и межтюрк. das + -qyn (в т.ч. кум. taшгъын) ‘1) наводнение, половодье, паводок; 2) поток’; кум. кул-ай ‘собачонка; собачка’ ~ венг. kolyok ‘щенок’ < общеалт. *kol-ak > тур. kos-ak ‘звереныш, верблюжонок’; лак. k??i ‘зима’ ~ пратюрк.*qyl то же.

Общие лексические формы обнаруживаются и в булгаризмах рассматриваемых языков, где отразился переход («чувашская палатализация») прабулг.*s > s, который имел место в прабулгарском и регулярно отражается в булгаризмах древнейшего периода в других языках (в венгерском – до VIII–IХ вв. и в славянских языках праславянской эпохи), а в древнечувашском (булгарском) языке он происходит в VIII в. – до прихода предков чувашей на Волгу. В позиции перед *i, *y к ним относятся: ст.-сл. (др.-болг., VIII в.) ШЕГОРЪ ‘бык’ < (пра)тюрк. sy?yr ‘телка оленя, корова’ > ~ цез. sirjo, гин. soge||sege, бежт. sugo, гунз. sugu ‘кобыла’; ст.-слав. (др.-болг., Х–XI вв.) ШАРЪ ‘краска’ (< булг. *s?r < кит. syr) ~ кум. диал. шир ‘краска’, азерб. sir ‘глазурь, эмаль’ (> лезг. sir ‘краска’). Перед дифтонгами -*ia: cлав. *saranъ ‘молодой сазан, карп’ (< пратюрк *siaran/*siar?an ‘сазан, рыба-змей, червь’) ~ пранах. *c?arV, авар., ахв., год. c?c?u?a, тинд. c?c?wa?a, хварш. c?c?wa, удин. cali ‘рыба’ (ср. осет. sardzan, sazan ‘сазан’); др.-русск. (ХI в.) ШАРОУКАНЪ//ШАРОУОКАНЪ (< пратюрк. *siaru-kan‘дракон’) ~ чеч.-инг. sarmak/sarmik/sarmak ‘дракон’, авар. диал. Шарухан (антропоним); русск. диал. шурка ‘овца’ (< обще- и межтюрк. saryq ‘[обыкновенная] русская овца (без курдюка)’) ~ рут. sur? ‘отара овец’; *iu: зап.-русск. шувар ‘болотные, водяные растения’, укр. шувар ‘Acorus calamus’(аир болотный), откуда польск. szuwar [suwar] ‘аир, камыш’, болг. шавар ‘осока’, макед. шевар ‘тростник, камыш’, с.-х. ше?вaр ‘тростник, камыш’, словац. suwar, siwar ‘поросшее травой место’, чешск. диал. suvarina ‘сорная трава’ (< булг. *suwar ‘разновидность камыша и других водных растений’(< чув. sъ?var- ‘поить’ < syv ‘вода’ при чув. sav, su ‘вода’) ~ кум. шавур ‘рассол (для хранения сыра)’, кум. Шав-ден-ек, Шава (гидроним и ойконим), балк. шавдан/шаудан (в гидронимии), чеч.-инг. *sawdan ‘источник, ключ, ручей’, бацб. p-sa ‘источник, родник, ручеек’, осет. swadon/saw?don(?) ‘источник’, ‘родник’, ‘ключ’, ‘ручей’, swar/saw?r 1. ‘минеральный источник’, ‘минеральная вода’; 2.’(в некоторых говорах) рассол (например, для хранения сыра)’.

Вместе с тем в языках Северо-Восточного Кавказа и Дагестана обнаруживаются булгаризмы рассматриваемого типа, неизвестные славянским языкам: кум. Шура – составная часть названий болотистых рек, шере ‘1) лужа; пруд; 2) жидкая глина (которой мажут земляные полы)’, чеч. sere ‘мокрица’, в которых имел место переход *s > s в позиции перед дифтонгом *ia (< пратюрк. *siar ‘болото, грязь, камыш’ > венг. sar [sar] ‘грязь’, чув. sor(ъ) ‘болото, грязь’), и пранах. surа, анд. ssiw(u), ssimu, кар. ssiw, sswi, ахв.sso, багв ssi., тинд. su //sur, чам. ssiw//ssiw , ботл. ssiwu, ssiu, год. ssiwu, ssiu ‘молоко’, лезг. sur, удин. sIor ‘творог’, цах. sor ‘коровий творог’ – перед дифтонгом*iu.

К числу общих форм, отражающих второй тип ротацизма в  булгаризмах рассматриваемых языков, относятся: др.-русск. ТРУНЪ ‘знатный человек у волжских булгар’ (ср. чув. верх. tъrъm, чув. низ. tъrъn‘князь (в топонимах)’, хазарский титул ????????? (VII в.), tidun в «Истории Алван» (VII в.) ~ лак. Turan-ci, авар. T?urar-aw / T?urur-aw / T?urul-aw, (кум.-) чеч. Turl-ow, но каб., адыг., абаз., осет. T(y)ram в антропонимах и патронимах нахско-дагестанских, абхазо-адыгских и осетинского языков; кум. уст. гёз-ен  ‘загон для лошадей (под открытым небом)’/кум. гюр-ен ‘1) загон (для скота); 2) ореол, венец (напр.солнца); 2. бурый, саврасый (о масти лошади)’ (> чеч. gurа(n) ‘1) клетка (для птиц и животных); 2) косяк (дверной или оконный); 3) западня, капкан, ловушка; 4) рамка (для вставки, оправы); 5) с.-х. грядиль’, чеч. gur ‘капкан, клетка, западня’) < обще- и межтюрк. kut- ‘стеречь, охранять, пасти (скот)’ (ср.: кум. гут-(диал.) ~ кют- ‘выполнять’, гёзет ‘ночное’).

В булгаризмах рассматриваемых языков получили также отражение процессы, наблюдаемые при переходе к чувашскому состоянию. К ним относится фрикативация увулярного q > ? (> h), которая в неконечной позиции завершилась в древнечувашском (булгарском) языке до прихода предков чувашей на Волгу к VIIIв. и могла иметь место в более ранних булгаризмах языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана. Ср.: русск. диал. хирка ‘чувашская девушка’, волжско-булг. эпиграф. hir ‘девушка, дочь’ ~ ст.-лак. хаr > совр. лак. ssar ‘женщина, жена’, агул. хir ‘жена, женщина’; название народа hоn-k? в армянских источниках, известного в Дагестане, Северо-Восточном  и на Центральном Кавказе в IV–V вв. н.э. < протоэндоэтноним кумыков qumuq < qomuq < *qonuq ‘оседлый’, откуда hоno?ur – cамоназвание мигрировавших на Балканы булгар Аспаруха; общеслав. *ХЪМЕLЬ c -ъ- <*-u- (< пратюрк. *qam-la- ‘камлать’) ~ авар. xumеli ‘хмель’, развитие q- > ?-, в котором поддерживается кум. xалма-ж ‘ворожба’, xалмаж–чы ‘ворожей(а)’, xалмаж этмек ‘зачаровать, заворожить’ ~ лак. xalmaz ‘1) шатер, тент у могилы (для чтеца Корана)’; 2) ‘чтение Корана на могиле’, кум. хум-а-р ‘азарт, сильное увлечение’; ср.: пратюрк. qam ‘шаман’, отложившееся в названии божества Kаm-ar-i (> ст.?слав. КОУМИРЬ ‘идол, божок’, Х–XI вв.) из кумыкского эпоса «Анжи-наме», посвященного взятию одноименного кумыкского города-крепости арабами в 713/714 г.

Сюда же: дун.-булг. alKa-si ‘ушная серьга, подвеска’ с арабским (?alka) этимоном, усвоение которого в булгарский могло иметь место с началом в 642–643 гг. хазаро-арабских войн (ср. кум. гьалкъа ‘1. кольцо, круг, кружок; 2. серьги в форме кольца’, анлаутное гь- в нём могло быть опущено при освоении); хазар.-булг. ?????? (др.-русск. калька Б?ЛА ВЕЖА – Х в.), вторая генетически иранская (перс. gal?e/gela ‘крепость, укрепление, цитадель’) часть которого отложилась не только в чув. kil ‘дом’, но и в кумыкских ойконимах Dor-geli и Helli, а также в некоторых нахско-дагестанских языках. Более ранняя фрикативация -q- > -?- в инлауте отразилась, возможно, в таких общих формах рассматриваемых языков, как дун.-булг. ЕСПЕРИХ (VIII в.) ‘Аспарух’ ~ Ах. с.б. р. – имя одного из кумыкских верховных правителей-шамхалов (ХIII-ХIV вв.) – метатеза из ‘белый [благородный], западный (ах-) савир’ (sаbir ~ sаpir ~ subar); bori-ta(r)хan ‘тархан-волк’ – имя болгарского правителя Белграда (приблизительно 853–888 гг.) ~ булг.-кавк.-алб. t?аrxan ‘тархан’ (VII в. н. э.), ср.: чув. turxan ист. ‘тархан’, дарг. talqan ‘помещик’.

К числу общих форм булгаризмов рассматриваемых языков, в которых отразилсяпереход *-n > -m в позиции конца слова (при известных разногласиях, связанных с его интерпретацией), относится ст.-слав., русск.-цслав. САМЪ-ЧИИ ‘управляющий хозяйством’, болг. сам-сур ‘грубый, невоспитанный, неуклюжий человек’ (< др.-булг. *sam-cy < *пратюрк. sa-n (< *sa- ‘считать’) ~ старый кумыкский антропоним Сам-бий (бий ‘князь’). Данный звукопереход отразился в известном с VII в. н.э. (когда булгары-хоногуры продвигаются на Днепр и Балканы) эндоэтнониме кумыков qumuq < qomuq < *qonuq ‘оседлый’ (< пратюрк. *qon ‘1. опускаться с высоты, садиться, приземлиться; 2. останавливаться, располагаться на житье/ночлег/отдых’) > ст.-венг. (до 1201 г.) (jasz)-kun-ok – наименованиe куман, а также через его варианты  *qom-at/*qum-at – в праслав. *kъmetь и *kъmenь ‘лица мужского пола, занимавшие по преимуществу высокое социальное положение’. Сюда же следует отнести и некоторые ономастические формы языков рассматриваемого региона: Tum-an (/ авар. Tum) ‘одна из областей исторического проживания кумыков в горном Дагестане’ (с IХ в.) ~ чув. teme ‘кочка’, ‘бугорок’, ‘возвышение’, ‘холмик’ (cр. обще- и межтюрк. do? ‘холм’); чеч. Тaram – мужской антропоним (< пратюрк. *t(?)u?un) ~ чув. верх. tъrъm, чув. низ.tъrъn ‘князь (в топонимах)’.

На исходную древность бытования булгарских языков в рассматриваемом регионе и возможность продвижения их носителей в другие, в т. ч. смежную ареалу распространения (поздне)праславянского область исторической Венгрии, указывает то, что, наряду с отражением в булгаризмах кумыкского (кул-ай ‘собачонка; собачка’) и нахско-дагестанских языков (лак. k??i ‘зима’) и отчасти сопряженных с ними славянских (др.-русск. КОВЬРЪ (ХII в.) ~ гунз.-бежт. q?ir ‘войлок’) глухого (сильного) гуттурального анлаута, обнаруживают близость к отдельным венгерским булгаризмам звонкоанлаутные чеч. gujr?ie, инг. gujra ‘осень’. Отразившееся в булгаризмах венгерского пратюркское противопоставление *р- – *b- наблюдается также в бацб. p?alпятый день (с сегодняшнего)’ и лак. b?urni ‘олень’. Аналогичное явление имеет место и в области дентальных, где в чеч. t?ul-g ‘камень’, кум. диал. Talgуn сохраняется  противопоставление *d- -*t-. О том же свидетельствует и не присущее булгаризмам венгерского языка их вторичное «общетюркское» озвончение, наблюдающееся не только в рассматриваемом регионе (пранах. *dur-in ‘соленый’, дарг. dirq/dirqа ‘равнина’), но и в известном с VII в. на Западной Волыни названии древнерусского племени ДУЛ?БИ < гунно-булгарский род Dulo/Dula*’горный’ (к нему относился Аспарух, ушедший в 679г. на Балканы) > ойконим Dyl-ym в северо-западном горном Дагестане. Глухоаналаутная его форма отложилась в ойкониме (Ru-)tul в южном горном Дагестане и в другом древнерусском этнониме ТИВЕРЬЦИ, носители которого также проживали  в VI–IХ вв. по соседству с дулебами в области Подольской возвышенности, смежной исторической Венгрии.

Аналогично в соседнем регионе – в большинстве западнославянских, лехитских и серболужицких говорах, а также в белорусском языке и территориально смежных с ним говорах русского языка – в положении перед гласными переднего ряда имеет место обусловленная булгарским влиянием (на западно- и восточнославянские языки - !) свистящая палатализация (t > c?, d > dz?). Она наблюдается в период дифференциации позднего праславянского языка (VII–IХ вв.), а также в рассматриваемых языках (t > c в ареально смежных говорах кумыкского и табасаранского иd- > dz- в диалектах чеченского языков), где носит достаточно давний характер (ср. общедаг. *саl, пранах. *cark? ‘зуб’ ~ чув. sal <*cаlто же). Здесь палатализация могла развиться из известной в прикаспийских тюркских (> лезг., таб., крыз. c?аl ‘язык’ ~ чув. cеl?e то же) и чувашском (но не ранее ХIV в.) языках древнебулгарской (до VIIIв.) шипящей палатализация зубных взрывныхt>c(> чув. s) вследствие присущего северному (терскому) кумыкскому и прежде всего карачаево-балкарским диалектам цоканья, известного еще в хазарском, а также в монгольском.

Показательно и то, что славянским и рассматриваемым языкам Северо-Восточного Кавказа и Дагестана оказываются известными практически все общие и специфические репрезентаты пратюркских аффрикат, цокающие и иные (булгарские) инлаутные варианты которых оказываются представленными вместе с тем в дунайско-болгарском, хазарском и осетинском языках, а также в (древне)русском, других живых тюркских языках региона (см. цоканье в предшествующем и последующем изложении). Так, в анлауте к числу подобных лексических форм относятся репрезентаты:

- ранне-булг. d?- – ст.-слав.(болг.) ДОХЪТОРЪ ‘подушка’ (Х–ХI вв.) < др.-булг. *jatqur ‘подушка, постель’;ст.-слав.(болг.) ДИЛОМЪ (VIII в.) < пратюрк. *jylan ‘змея’; чеч.-инг. darа ‘1) выкроить, скроить, кроить; 2) разрезать, разрезать на куски, разрубать, рубить’ (< обще- и межтюрк. jаr- ‘рассекать’) ~ удин. (савир.-хазар.) dar/dzar ‘яр, овраг’; пранах. *da?un ‘дождь’ (< тюрк. ja?yn/ja?un то же);

- пратюрк., дун.-болг. c- (< *d?- ?) – ст.-слав. ЧИГОТЪ, др.-русск. ЧИГОТЪ ‘спафарий’ (< пратюрк. *jEgit ‘юноша, храбрец’) ~ кум. чара ‘1) мероприятие, мера’; 2) ‘выход (из какого-либо положения), средство, способ’ (> рут.диал. carа? ‘1) выход (из положения)’; 2) ‘помощь) (< др.-тюрк. jara?/jaraq ‘подходящий случай, момент, средство’); рут.диал. car-a?k ‘расколотое бревно’ (< обще- и межтюрк. jar- ‘рассекать’), чеч. C?ar(bel-oi), авар. C?ar(a-da) – названия высокогорных исторических областей;

- пратюрк. *c- >булг. dz?- (z-), с-, s-, -s- – русск. урал. дзибага ‘шерсть весенней стрижки’, русск. симбир. чебага ‘ордынская шерсть, привозимая киргизами’(< пратюрк. *japa?u ‘шерсть’ > венг. giapju [d?apju] то же < обще- и межтюрк. jap ‘шерсть(овечья)’) ~ инг. dzip‘шерстяная ткань’; кум. уст. земире ‘обрядовая песня для вызывания дождя в засушливое лето’ (< тюрк. ja?yn/ja?un‘дождь’); кум. зар ‘1) скорбь, печаль; 2) горе, огорчение; 3) жалобный вопль, жалоба, сетование’(< обще- и межтюрк. jar/dzar ‘клич’); чеч. dz?al?a, dz?ajla, dz?azga, инг. zazga ‘сковорода’(< обще- и межтюрк. jal?as ‘вид посуды’); народ zab-ender, влившийся в конце VI в. в Аварский каганат, и его коррелят zab-uk (IX–X вв.), чеч. ойконим Zona? ‘Зоны’ (< хазар. Zuni? – Х в.), ойконимы Zandaq (чеч.) /Заннакъ, Зюннек (кум. (< обще- и межтюрк. jantyq ‘бок, склон’); лак. zukka (< *zuga) ‘веретено’(< обще- и межтюрк. i:k то же); дун.-булг. ???????? ????? [«боярин внутренней службы»] (Преслав) с инлаутным ??-[tz-], передающим глухую аффрикату [с?] ~ кар.гал. ickeri/ickeri ‘1.(во)внутрь; 2. комната’, даргинский ойконим Icari, удин. с?iс?ek ‘цветок’ в условиях, когда цоканье отмечается в западных азербайджанских говорах и нашло отражение в одном из этнотопонимов (VII в. н.э.) Арцаха (Карабах), но центром его иррадиации считаются районы распространения карачаево-балкарских диалектов; лак. с?u?la bisin ‘обыскать, произвести обыск, пошарить, проверить’(< обще- и межтюрк. joqla- то же), кум. фольк. Цемендер – название столицы Хазарского каганата Semender; лезг. ccyr, рут. dzуr ‘медь’(< пратюрк. *jer? то же); чеч. ойконим Subut ‘Шатой’ (< обще- и межтюрк. jaba ‘деревянная развилка’>) ~ авар. Cc?obott?? ‘Зубутль’; русск. чомровое платье, шомурлук ‘платье, одеваемое в пасмурную погоду’ < чув. sumarlaх ‘дождевик’ < чув. sumar ‘дождь’(< обще- и межтюрк. ja?myr/ja?mur ‘дождь’) ~ гидроним Samur (ныне р. Самара) в Волжской Болгарии (IХ–Х вв)., но раньше (VIII в.) он был известен в южном Дагестане (ср. кум. фольк. самур ‘приток большой реки’); отождествляемый со славянами народ (со второй половины VII в.) араб. аs-sakaliba (ед.ч. saklab, иногда siklab) < обще- и межтюрк. jaqa ‘край, кромка чего-л.’ (в ряде тюркских языков – ‘берег’), т.е. ‘прибрежные’; кум. шавхал ‘верховный правитель’, сала ‘знатный дворянин’ и топоним Салатав ‘Салатавия’, Семендер – столица Хазарского каганата, располагавшаяся в районе Махачкалы и отвечающее еe первой части Sam(kerc) в устье Керченского пролива (60-е гг. Х в.); инг. suоwlaq ‘шелковый платок (головной)’(< обще- и межтюрк. ja?lyq ‘платок’); пранах.*saru ‘год’, чеч.-инг. sarin ‘гладкий’(см. выше); лак. ssi?a ‘загадка’(< обще- и межтюрк. sy?yt ’причитание’); ороним Sal-buz(da?) в южном Дагестане (< Jal-buz ‘Эльбрус’).

В заключительной («Вокализм первого слога. Соответствия гласных») части второго параграфа показано, что пратюркские гласные первого слога вобщих лексических формах, обнаруживают близость не только в восточнославянских булгаризмах, но и в южно- и западнославянских, а также отчасти в булгаризмах венгерского языка. Тем самым подтверждается обоснованное ранее в ходе анализа консонантизма заимствований положение о миграции с территории Северо-Восточного Кавказа и Дагестана древних булгар в регионы, смежные с областью распространения поздних праславянских диалектов. Так, в числе репрезентатов долгогопратюрк. *a – кум. балбу ‘молотильная доска’ (> русск. терск. балба ‘большой деревянный валек, используемый для молотьбы’) оказывается близким южнославянским репрезентатам пратюрк.*balbal ‘каменный столбик в поминальном комплексе’. В то же время лезг. jar-an-suvar ‘праздник (suvar) весеннего равноденствия’ расходится с единственно отвечающим ему др.-русск. ИРИИ (ХI в.) ‘южные края, куда птицы улетают зимой, сказочная страна’. То же самое наблюдается в отношении отражения сочетания *a? – русск., бел. диал. юрага (< чув. yrra ‘пахтанье; осадок от топленого масла’ < обще- и межтюрк. a?uz ‘молозиво’) ~ лак. wiwra~wiura~wira ‘род сладостей’; русск. диал. сулок (< чув. sulъx, sulъk < пратюрк. *dz?a(?)luq? > ран.-чув. *sawluk ‘платок’) ~ инг. sowlaq (< *sаwluq)‘шелковый платок.

Краткий *o –к (др.-)русск.-цслав. ОРЬ (ХI в.) ‘самец, страстный, сильный самец’ (пратюрк. *o?-?on- ‘будить, просыпаться’) обнаруживает близость чеч. ore laca ‘случить’, ore jan ‘придти в охоту’ при неясности отношения к ним чеч. hwora ‘хилое, истощенное животное’ (самец после случки), инг. vwor ‘исхудалая, больная овца’, осет. ирон. fyr | диг. fur ‘баран-производитель’.

Среди рефлексов долгого пратюрк. *o укажем при др.-русск. (ХII в.) ВАТАГА ‘шатер’ более раннюю (некыпчакизированную) форму укр. батава, батова ‘запорожский обоз вьючных лошадей; отряд, партия; несколько пар волов цугом’ (< пратюрк.*otag ‘шатер’), отразившуюся также в кум. (balyq)bata?a ‘(рыбные) промыслы’, ср. кум. диал. батаман ‘домовой’ (но кум. одаман ‘бригадир чабанов’) с др.-русск. ВАТАМАН. С другой стороны, авар. t?orax (ср. чеч.-инг. *t?aw) ‘сметана’ расходится со слав.*tvarogъ (ран.-булг. *tvaraq < пратюрк. *dorak ‘сыр’ > дун.-булг. *tvaraq) и обнаруживает большую близость к венг. turo ‘творог’, как и инг. фолькл. vampal ‘вампир’ – к серб. vampir (< пратюрк. *opur ‘злой дух, ведьма’); бежт. Veli ‘Грузия’, гин. Vili ‘Грузия’, Vula «в Грузию» – к болг. вало//г ‘широкая, ровная долина’ (обще- и межтюрк. оlluq ‘желоб, борозда’, в т.ч. ‘канал’, ‘река’, ‘русло’ - ?).

В отношении краткого *oчеч.-инг. *varti, дарг. warti, таб. verc ‘бурка’, арч. warti ‘бурка, войлок’ (чув. *virt <(пра)тюрк. *or?t- ‘покрывать’) расходятся с др.-русск. ОРЬТМА («Слово о полку Игореве») ‘покрывало, попона’, но чеч. гидроним Va?larg(-?i) ‘Валерик’, упоминаемый в одноименном стихотворении М.Ю.Лермонтова, и cред.-, зап.-слов. диал. vila ‘мифологический персонаж, связанный с девушками и роженицами, умершими перед свадьбой без оглашения и церковного причащения’, чеш. м. vila, польск. wila ‘сумасшедший’, ‘похотливый, сладострастный’, ‘дурак’ восходят соответственно к различным производным формам пратюрк. ol- ‘умирать’ – чув. v??ler- ‘убить’ и чув. vil(a) ‘мертвец’. В то же время лезг. wir ‘бассейн, небольшой водоём, озеро’ практически совпадает с болг. вир ‘омут, водоем, заводь’ (< обще- и межтюрк. oz ‘источник’) и поддерживается лак. vir-in izan букв. ‘подняться, стать вирин’, т.е. ‘возбудиться в половом отношении’ ~ чув. vir (< пратюрк. *or) ‘верх’. 

Аналогично в связи с репрезентатами долгого *o: др.-русск. ВРАГЪ (ХIVв.), русск. диал. вараг ‘овраг’ (< чув. varak ‘промоина’, ‘овражек’, ‘рытвина’ < обще- и межтюрк. ozek ‘река’) обнаруживает близость к дарг. avarag ‘овраг’, barg ‘лощина’; чеч. war-qal ‘ деревянные балки в земляных крышах, стропила’ – к болг. върл-ина ‘жердь, шест’ (ср.: чув.v??rl??k < пратюрк. *o:rl?k? ‘шест’), а явно акающее pусск. ВАТАГЪ (конец ХVI в.) ‘атаман’ (ср.: чув. vaDa ‘старый’ < пратюрк. *o:t? ‘прародина’) – пранах. *votag ‘папа, дядя по отцу’. Все они поддерживаются лезг. wal ‘куст’, инг. vel(-is) ‘кустарник на горах’, чеч.-инг. *val-ti ‘детский матрац (набитый травой)’ ~ пратюрк. *olo? ‘трава (зелень)’(ср.: башк. ?l?n ‘трава’, кум. olen ‘вид травы, используемый в стельках в чарыках’).  

Что касается краткого *u, то лак. v?irissa ‘злой’ носит более ранний характер, чем русск. диал. варсануть ‘с силой ударить’ (< чув.vъ?rs ‘ругаться, драться’ < пратюрк. *uv(u)rulc ‘биться, воевать’), и поддерживается лак.vit ‘сыворотка (жидкость, остающаяся от заквашенного молока после изъятия творожной массы)’ < обще- и межтюрк. ujut- ‘заквашивать, створоживать’, не имеющеe v-репрезентатов в других тюркских языках.

В эту же группу в связи с кратким a относится гунз.-бежт. q?ir ‘войлок’ при сравнении с др.-русск. КОВЬРЪ (ХII в.) (< волжск. (др.-чув.)- или дун.-булг. ротационное *kav?r < пратюрк. *kabir). Вместе с тем расходятся репрезентаты краткого *-е – др.-русск. СУРОЖЬ (< *СУРЪЖЬ < *СУРЪГ) ‘название (византийской) греческой колонии в Крыму’(< венг. [s]ereg, cр.-чув. *s??ruh < пратюрк. *cerig ‘войско’< кит.), поддерживаемое антропонимом Sur-aka доисламской (хазарской) эпохи в Дагестане, и чеч-инг. sur-xo ‘воин’ – с хоронимом Sar-ir (IХ–Х в.) в том же в Дагестане.

В большинствебулгаризмов языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана,неизвестных славянским языкам, реализации пратюркских гласных фонем обнаруживают близость к булгаризмам, в основном, ранних венгерского и лишь отчасти восточно- и южнославянских языков. Тем самым еще раз подтверждается предшествующий вывод об исходной по отношению к славянской области распространения древних булгарских языков. Ср. рефлексы краткого*a – кум. диал. варкъанат ‘летучая мышь’ (при кум. диал. яркъанат обще- и межтюркского характера) – к ранним булгаризмам венгерского; краткого *o- – нах. *vod-in ‘сплюснутый, плоский, овальный’ ~ чув.vъ?Da ‘середина’ (< пратюрк. *orta ‘середина’, ‘промежуток’) – к позднебулгарским (волжским) заимствованиям восточнославянских языков; чеч.-инг. *bоrzuq (< пратюрк. *borsuq ) – к раннему венгерскому булгаризму borz ‘барсук’; краткого * o – дарг. herk? ‘ручей, поток’ (~ обще- и межтюрк. ozеk ‘река’) – к ранним и поздним булгаризмам венгерского, но дарг.wara-can ‘река, поток’ – к чув. vъ?rъ? ‘устье’(< пратюрк. *a?yr? ‘рот’); авар. hоr ‘озеро, лужа, пруд, водоем’, ?оr ‘река’, чеч. hword ‘море’, лезг. диал. ur ‘бассейн, небольшой водоем, озеро’ (< обще- и межтюрк. oz ‘источник’) – к ранним булгаризмам венгерского; долгого *o: –  лак. vir- ‘1) дитя; 2) сердцевина, ядро’ (~ чув. varъ ‘середина, сердцевина’ < пратюрк. *o:r? ‘сам’) – к восточнославянским булгаризмам; краткого *u – инг. *vari ‘род, поколение, ветвь’ – к чув. vъ?rъ? ‘семя’ (< пратюрк. *uru? ‘семя, потомство’); лак. varan-sav/varan-sov, лезг. *varham ‘верзила, дубина’ – к чув. vъ?rъ?m (< пратюрк.*urun ‘длинный’), но лак. b?urni ‘олень’ – к венг. borju? ‘олененок, теленок оленя, теленок’ (< пратюрк. *bura-?u ‘теленок’) – к ранним булгаризмам венгерского; краткого *у – чеч.-инг. *samsi/*camci ‘рыхлая, пышная, набитая (о подушке)’ (~ чув. s?emZ?e (< *s?аms?e < пратюрк. *dzymytcaq ‘мягкий’) – к булгаризмам венгерского и южнославянских языков. За пределами отмеченных закономерностей находится лишь репрезентат долгого*e? – бацб. p?al ‘пятый день (с сегодняшнего)’ ~ чув. pilek < пратюрк. *pewlk ‘пять’. Вместе с тем сравнительно широкая представленность (старо)кумыкских форм, включая морфологические, среди булгаризмов, рассмотренных в рамках данного параграфа, позволяет говорить о древнейшем протокумыкском, или субстратно-булгарском, этапе формирования кумыкского языка

Во вступлении ко  второй главе «История взаимоотношений языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана с древнерусским языком дозолотоордынской эпохи» отмечается, что, с точки зрения общей истории взаимодействия тюркских и славянских языков, данный период относится к IХ–ХIII вв. (от образования Древнерусского государства – Киевской Руси и до установления вассальной зависимости древнерусских княжеств от Золотой Орды), когда имеет место взаимодействие русского языка сначала с огузскими, а затем с языком половцев (кыпчаков). Это эпоха существования древнерусского языка (IХ – конец ХIII и даже начало ХIV вв.), и дозолотоордынский  период (по 1242 г., когда устанавливается татаро-монгольский контроль) приходится на его раннюю историю.

В первом параграфе «Древнерусско-булгарские (народов Северо-Восточного Кавказа и Дагестана) языковые взаимоотношения» обращается внимание на то, что с приходом огузских, а затем кыпчакских племен местное булгарское население не было полностью ассимилировано. Оно достаточно долго сохранялось как на Северо-Восточном Кавказе и Дагестане, так и в области, прилегающей к границам Киевской Руси, включая расположенное в Северо-Западном Предкавказье на Таманском полуострове древнерусское Тмутараканское княжество. Появившееся здесь уже в конце Х в. (древне)русское население устанавливает также и языковые связи с местным, о чем свидетельствует булгарское происхождение упоминаемого в древнерусских источниках в связи с событиями 965 г. этнонима КАСОГ(Ъ) и родственного ему кум. къазакъ (> др.-русск. казак) – оба в значении «беглец» – и тюркское – в связи с событиями 1022 г. – антропонима РЕДЕДЯ (< пратюрк. *еr ‘мужчина’, ‘муж’ + обще- и межтюрк. д?:де ‘отец’, ср.: кум. фолькл. Дудар, кум. антропонимы Дада-в, Дада-й, Дада-ш *’батюшка’, Дада-м *‘батюшка мой’), традиционная адыгская этимология которого считается сомнительной самими специалистами адыгских языков. О пребывании здесь булгарского населения, родственного древнекумыкско-булгарскому, говорит также возможность возведения древнерусского ойконима ТЬМУТОРОКАНЬ, в т.ч. с учетом вариантов его названия в других источниках, к кумыкскому его наименованию Тамтаракъ *‘нижняя (равнинная) стоянка (крепость)’, что поддерживается аналогичным генезисом родственных ему др.-русск. АШ-ТАРАКАНЬ (Астрахань) *«внутренний город» и кум. Аш-тархан. При этом упоминаемые еще в «Повести временных лет» «АВЕР, ИЖЕ СУТЬ ОБЕЗЫ» являются  булгарскими племенами, если иметь в виду возможность их отождествления с названием известного к началу Х в. хазарского (булгарского) рода Авыр//Авар/Аваз//Абаз, а также с др.-русск. ОБЪРЕ, ОБЪРИ, ед. ч. ОБЪРИНЪ того же источника. Наиболее древняя форма последнего этнонима отразилась в в.-луж. (и зап.-словен.?) *hоbъrъ/*habar, восходящим к *qabar/*qоbar – названию ушедшего в Паннонию хазарского рода кабаров, первоначальной областью проживания которого являлся Северный Кавказ и Дагестан. Исходная форма наименования последнего *qamar/*qomar мотивируется упомянутым др.-кум.(пратюрк.) теонимом *Qam-ar, о древности бытования которого может свидетельствовать груз.-зан. *kmar/*kamar «муж» при допущении соответствующего контакта, который однако мог иметь место не позже VIII в. до н.э.

Во втором параграфе «О (древне)огузском влиянии на (ранне)древнерусский и языки Северо-Восточного Кавказа и Дагестана» показано, что огузский язык печенегов (данное их наименование имеет булгарское происхождение), вторгшихся в Х в. в южнорусские и северо-западно-кавказские степи, где они стали известны под названием «ясов» (ср. обще- и межтюрк. jasy ‘плоский’, в т.ч. кум. ‘равнинный’) характеризуется наличием булгаро-хазарского субстрата. Одна из его черт, характерная для печенежского, гагаузского и караимского языков, булгарская (чувашская) палатализация согласных перед передними гласными с переходом (редукцией) последующих передних гласных в задние, отразилась в русск. фолькл. Хотен с вариантами Котенко, Котенко (Блудович) (< булг. с передним k- типа чув. kuDana ‘прямая кишка, задний проход’ (< пратюрк. *goten ‘зад, ягодицы’; ‘прямая кишка’) ~ печенежский (Qotan) или половецкий антропоним Котяк ~ Котян (Сутоевич)хан, а также в названии кыпчакского племени ‘котян’, в которых может иметь место соответствующий переход Котен > Котян.

Вытеснение печенегов в начале XI в. торками-гузами на запад восточноевропейских степей и занятие продвинувшимися в ХI–ХII вв. с юга сельджуками  Семендерского (Джиндан) царства кумыков в Дагестане обусловило достаточно тесные ареальные связи (древне)русского и тюркских языков рассматриваемого региона с (о)гузскими языками и появление соответствующих изоглосс. Так, в кумыкском языке, помимо собственно огузских  фонетических черт, присущих как языку в целом, так главным образом его несеверным диалектам, обнаруживается как синтаксическая изоглосса обусловленное действием огузских языков развитие в его кайтагском диалекте перфекта на -yp, по модели которого в древнерусском языке формируется, как можно допустить, т.н. «новый перфект». К числу немногочисленных апеллятивных лексических изоглосс, обладающих общими фонетическими признаками, относится название травы ЕМШАНЪ в более поздних (XVI–XVII вв.) списках Ипатьевской летописи под 1201г. с вторичным, присущим огузским языкам инлаутным -m- (< -*b- > -v-), который развился также в слове шамхал при освоении в дагестанских языках булгарского по происхождению кум. шавхал ‘верховный правитель кумыков’. В рассматриваемых языках, в (древне)русском по преимуществу в устной (фольклорной) традиции, получило отражение несколько большое число огузских лексических форм, представленных лишь этнонимами и антропонимами: Дюкер /Tugar/ – огузское (древнетюркское) племенное название, к.-балк. дюгер – название осетин-дигорцев, кум. Дюнк (Батырав) ~ русск. фолькл. Дюк (Степанович); (Кюэрчи) Чур – название печенежского рода, кум., к.-балк. Чора – мужской антропоним ~ русск. фолькл. Чурило/Чурил-ка/Чури-шка/Шурило (Пленкович); КАЕПИЧИ – название огузского племени древних узов – черных клобуков русских летописей – с корневым qaj- ~ кум. Къайтакъ/Къайтагъ/Гьайдакъ – (само)название южных кумыков (говорящих на диалекте, подвергшемся наиболее сильному огузскому влиянию) и (горной)области их проживания (с ХIII–ХIV вв.) со второй частью, восходящей к пратюрк. *ta? ‘гора’; ТУДОР (САТМАЗОВИЧ) ~ ТОТУР – имя сына черноклобуцкого князя (< тюрк. tut- ‘хватать, держать, удерживать, поймать’ или taty- ‘пробовать, испытывать’) ~ кум. мужской антропоним Тотур(бий) (< пратюрк. *to?- ‘насыщаться’). Аналогичный характер, за исключением апеллятивных лак. q?atta ‘комната’ ~ зап., вост. слав. хаtа ‘хата, хижина, хибара, дом’ (ср. печенежское название укрепления qataj < qata?) с известным печенежскому языку (булгарским) переходом q- > ?-, отразившимся в антропониме Хупова (Крынская) из онежских былин (вплоть до возможной полной утраты консонантного анлаута в другом антропониме тех же былин – Упаво (татарскии, царица Крымская)  ~ печенежская фема (род) Хопон, носят и отдельныелексические булгаризмы рассматриваемых языков, проникшие через (древне)огузское посредство. Они представлены именами собственными: Сур-ака, сын Огуза (IХ–Х вв.) – правитель царства Сар-ир в Дагестане (см. выше) ~ др.-русск. Сур-барь (1103 г.) – один из половецких (куманских) князей, относящихся к днепровской команской группировке Боняка (~ кум. прозвищное Боний), византийская (Maniak, 1090 г.) передача имени которого отражает позиционную назализациею b->m- по огузскому (азербайджанскому) типу.

Как отмечается в третьем параграфе «О (древне)куманском  влиянии на раннедревнерусский и языки Северо-Восточного Кавказа и Дагестана», проникновение кыпчаков на Северный Кавказ и вытеснение ими печенегов  начинается только в ХII в., и в дозолотоордынский период область их проживания ограничивалась Северо-Западным и Центральным Кавказом. В рассматриваемом регионе еще в 1245–1246 гг. Плано Карпини упоминает комуков, было известно здесь в 1254 г. Куманское царство (qom-uq < др.-булг.*qon- > qom-an), и только в донских степях, где Вильгельм де Рубрук в 1253 г. указывает на живших здесь «коман, именуемых капчат», еще до прихода татаро-монгол, видимо, уже произошла окончательная победа собственно кыпчакского элемента над команским (булгарским). На Северо-Восточном Кавказе и Дагестане, а также в землях западнее Днепра, где куманы (команы), уже ассимилируемые печенегами и гузами (ср. Боняк > Maniak в предшествующем изложении), еще упоминались в конце XII в., могли быть представлены огузированные булгары. Они продолжали, по всей видимости, контролировать еще при хане Боняке (конец XI –начало XII вв.) земли  от Днепра до Буга и даже до Днестра, бывшие в предшествующую эпоху областью проживания булгар-хоногуров, переместившихся сюда еще в позднепраславянскую эпоху из рассматриваемого региона, и их наследников – дулебов и тиверцев. Не случайно, по Ипатьевской летописи (1152 г.), «ВСЯ ПОЛОВЕЦКАЯ ЗЕМЛЯ, ЧТО ЖЕ ИХ МЕЖИ МЕЖДУ ВОЛГОЮ И ДНЕПРОМ», и речь в данном случае должна идти о собственно кыпчакоязычных половцах, данное (древне)русское наименование которых могло быть получено в результате лабиализации из *полевец(< поле).

Соответственно среди лексических изоглосс куманизмы собственно кыпчакского происхождения (антропонимы БЛУШ (1055 г.), АКЛАН (последний из донецкой орды Бурчевичей (Бурджоглы), название которой упоминается в летописном контексте «Слова о полку Игореве» и отложилось в кум. ист. Бюрчебий ‘блоха-князь, или князь блох’ в северном (хасавюртовском) диалекте) обнаруживаются в более ограниченном числе по сравнению с генетически булгарскими куманизмами. Вместе с тем и к последним, за исключением апеллятивных др.-русск. ц.-слав. МЕЧЬ, ст.-слав. МЕЧЬ, МЬЧЬ ~ кум. меч ‘кузница’ ~ mac?a, mac?a ‘меч’, ‘кинжал’ в цезских языках, поддерживаемых топонимическими параллелями, относятся лексические формы того же порядка: гидроним ХОПУЖЬСКОЕ (ХУПОЖЬСКОЕ) МОРЕ (1242 г.) ‘Каспийское море’; субэтнонимы Андж-оглы – название одного из кыпчакских племен (кум. ойконим Анджи (< *Анчи), известный еще в эпоху арабско-хазарских войн VII–VIII вв.) и др.-русск. Таргол-ове из летописного контекста «Слова о полку Игореве» (< *Tar?u-lu < кумыкский соседний Анжи ойконим Targu, известный с 716–717гг. в армянских источниках как гуннский (хонский, ср. хоногуры) город в районе Семендера (Махачкалы), отложившийся (см. выше) в названиях Тмутаракани и Астрахани), упоминаемые и в «Слове о полку Игореве» антропонимы ШАРУКАНЪ и из рода Бурчевичей (см. выше) – ГЗАК: КЪЗА ~ ХОЗ ~ КОЗА ~ ГЗА ~ ИЗАЙ БИЛЮКОВИЧ.

Имеют место и конвергентныефонетические изоглоссы, свидетельствующие о сравнительно высоком, возможно, субстратного порядка, уровне интенсивности воздействия рассматриваемых языков на (древне)русский язык и его диалекты и говоры. Сюда относятся, с одной стороны, смягчение к XII в. на юге древнерусской языковой области среднеязычных [г, к, х]. Оно получило отражение в говорах будущих украинцев и могло быть обусловлено воздействием куманских (диалекты кумыкского (северные), карачаево-балкарского и крымско-татарского) языков ввиду присущих только им [г?] и [к?], смягченных перед гласными переднего ряда. С другой – известное в русском языке с ХII в. и развившееся в дальнейшем (см. третью главу) шепелявое произношение <с??> и <з??> в воронежских русских говорах  и северных районах Рязанской области, что позволяет предполагать его возникновение, по крайней мере, на Дону (в ареальной смежности с Тмутараканским княжеством) в результате воздействия древнебулгарских (до IX в.) палатальных шипяще-свистящих [с?] и [dz?], совмещавших в себе соответствующие признаки. Данное явление имело место и в северных районах Рязанской области, где (в Мещере) под воздействием мигрировавших сюда носителей тюркских языков рассматриваемого региона разовьется цоканье.

В четвертом параграфе «Слово о полку Игореве» и языки Северо-Восточного Кавказа и Дагестана» обращается внимание на то, что автором в свое время  уже был установлен случайный характер лексических сходств вайнахских языков с некоторыми словесными формами «Слова о полку Игореве». При ближайшем рассмотрении оказывается, что к числу булгаризмов, имеющим отношение прежде всего к тюркским языкам Северо-Восточного Кавказа и Дагестана, в данном памятнике относятся немногочисленные словоформы (преимущественно этнонимы и ойконимы), отсутствующие в кумыкских источниках: МОГУТЫ ~ средневековый булгарский ойконим М-к-с, М-с, М-н-к-с на Северо-Восточном Кавказе, Хин-/Хын-~хоны (хоногуры – см. в главе первой), др.-русск. ЧАГА ‘девушка-невольница’ < булг. caqar> кум., к.-балк. чагъар ‘крепостной крестьянин’. Что касается нетюркских языков региона, то предполагаемый булгарский источник гидронима Сула мог отразиться в арч. zulu ‘родник’ и лак. zilu ‘крытый родник’. В состав же собственно (восточно)тюркских этнонимических изоглосс, нашедших отражение в «Слове о полку Игореве» и в языках рассматриваемого региона, входят татраны и таты, а что касается известного соответствия «ШЕЛОМЫ ОВАРЬСКЫЯ» и этнохоронима Авар в Дагестане, то оно объясняется инфильтрацией восточных тюрок-авар в хазаро-булгарскую среду раннесредневекового царства Сарир, часть территории которого вместе с аварским селением Хунзах и получила в местной тюркской, в частности, кумыкской традиции название Авар. Кроме того, в аварском языке обнаруживаются иные свидетельства подобного рода: Budu(-al) ‘антропоморфные бронзовые статуэтки-адоранты с характерным положением рук, обнаруживаемые на вершинах гор’ и Hakaru/Hakarо ‘Акаро’ – название горы в Хунзахе.

Предметом рассмотрения в главе третьей «История взаимоотношений языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана с древнерусским языком в эпоху Золотой Орды» являются контакты тюркских языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана с  позднедревнерусским (вторая половина ХIII–ХV вв.) языком. В первом параграфе «Ономастика и этнонимика средневековых тюркских языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана в позднедревнерусской книжной традиции» отмечается, что нашедшие отражение в немногочисленных источниках, непосредственно связанных по своему содержанию с данным регионом, лингвистические свидетельства взаимоотношений тюркских языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана с позднедревнерусским языком ограничиваются ономастическим и отчасти этнонимическим материалом. В (древне)русской книжной традиции второй половины ХIII–ХV вв. к ним относятся такие местные тюркские по происхождению географические ориентиры (ойконимы) Северо-Восточного Кавказа и Дагестана, как «СЛАВНЫЙ ГРАД ЯСЬСКИЙ ДАДАКОВЪ» (ДЕДЯКОВЪ – в других вариантах) (1277–1288 гг.), в «Повести о Михаиле Тверском» (1319 г.) – ТЮТЯКОВ, который находился «НА РЕЦЕ НА СЕВ?НЦИ (вар. СЕВ?НЧИ)», а также упоминание в ней же «ВОРОТЪ ЖЕЛЕЗНЫХЪ» – известной с ХII в. («ЖЕЛЕЗНЫЯ ВРАТА») кальки с тюркского наименования Дербента. В русских летописях (в «Повести о Шевкале») под 1327 г. – татарского царевича с именем, восходящим к кумыкскому социониму шавхал ‘шамхал’, ‘верховный правитель’, – ШЕВКАЛЪ (Щелкан Дудентьевич в русских былинах). Афанасий Никитин в своем «Хожении за три моря» (вторая половина ХV в.) называет наряду с кумыкским ойконимом («городком») Тархи (Тарки = кум. Таргъу) одно из кумыкских субэтнических подразделений, именуемое им кайтакы (кайтагцы), и их кайтачевского князя.

Во втором параграфе «Ареальные взаимоотношения северокавказскокуманских языков с иными куманскими и уральскими (кыпчакско-булгарскими) языками» обращается внимание на возможность существования в золотоордынский период северокавказскокуманской языковой общности, распад которой начинается вследствие экспансии Тимура в ХV в. Именно до ХV–ХVI вв., когда формируются основные кыпчакские языки, и имеет, по всей видимости, место окончательная, завершившаяся в золотоордынскую эпоху кыпчакизация языка (диалекта) кумыков, которые упоминаются еще в 1247 г. Вследствие уничтожения в результате монгольского нашествия прежнего кыпчакско-половецкого населения Крыма и Северного Причерноморья сюда после 1324 г. переселяется из крайнего западного региона Северо-Восточного Кавказа часть одного из субэтнических подразделений кумыков – баргыны-бораганцы (современные брагунцы), носители нынешнего северного (терского) диалекта, они упоминаются уже к ХV в. в Крыму и оказываются в территориальной смежности с носителями (поздне)древнерусского языка. Этот диалект наряду с целым рядом фонетических и грамматических черт, сближающих его с карачаево-балкарским языком, обнаруживает большую, чем последний, близость к караимскому языку, но наибольшую вместе с кумыкским языком в целом – к основному (среднему) диалекту крымско-татарского языка. Еще одна часть его носителей – будущие носители мишарского диалекта татарского языка (ср. их самоназвание мажар, маджар, мажгар) – могла продвинуться из одной из областей своего первоначального проживания – из Борган-Маджар (вторая часть названия, упоминаемая в «Повести о Михаиле Тверском» (1319 г.) как МОЖДЪЖЧАРЫ, отражает кыпчакизированный булг.-хазар. ойконим Баранджар) в XIV в. в Поочье, в район Мещеры, которая входила в середине ХV в. в Касимовское ханство. Здесь она стала известна под названием «можар» и упоминается, как и в Крымском ханстве, вместе с родом «барын», который отождествляется с кумыками-брагунцами. Помимо исторических свидетельств, об этом говорит, наряду с прочими чертами, сближающими мишарский с куманскими языками, цоканье, присущее данному йокающему (за исключением карачаево-балкарского) диалекту, прочим куманским языкам, включая брагунский кумыкский, а также древним булгарским языкам Северо-Восточного Кавказа и Дагестана.

В третьем параграфе «Взаимодействие куманских и древнерусского языков золотоордынской эпохи» дополнительные, кроме собственно исторических, свидетельства продвижения кумыков-брагунцев в смежные с Московской Русью регионы устанавливаются на основе, с одной стороны, (северокавказско)куманских языковых элементов в памятниках золотоордынской письменности ХIV–ХV вв., значительная часть которых связана с Доном и Крымом, в частности морфологических (аффикс -ргъа и послелог бла) и лексических (jадi ‘семь’, q?ir(da) ‘степь’, indir ‘гумно’, sabanci ‘землепашец’, сала ‘село, деревня’ и tora-si erdi ‘обычное право его было’). С другой, на основе того, что кумыкский язык занимает, как было установлено в результате соответствующего анализа, третье место вслед за другими куманскими – караимским и карачаево-балкарским – языками по степени совокупной близости к языку Codex Cumanicus, созданным, по преобладающему мнению, в Крыму, надо полагать, после перемещения сюда северокавказских куман в лице кумыков-брагунцев. Именно в данном памятнике обнаруживаются восточнославянские (древнерусские) лексические заимствования: izba ‘комната, палата’, оvus ‘рожь’, рec ‘печь’, цокающий характер последнего из которых поддерживается терским диалектом кумыкского, соседним балкарским и западным луцко-галицким диалектом караимского языков, потенциальный грецизм timean ‘ладан, фимиам’, а также арабско-персидское по происхождению iscarlat ‘алый (цвет)’, более ранний куманский вариант которого отложился в кум. исхарла ‘сукно’, samala ‘смола’ < смола, поддерживаемое кум. сылама ‘смола’, иsalam ‘солома’< солома. В языке Codex Cumanicus могло получить отражение и (восточно)славянское синтаксическое влияние, если исключить интерпретацию соответствующих фактов с позиций других индоевропейских языков региона и принять во внимание известность явлений аналогичного порядка в таком куманском языке, как караимский, длительное время находящимся в (восточно)славянском окружении. С учетом того, что при взаимодействии лингвистических ареалов, по частоте встречаемости фонетические и лексические изоглоссы наиболее частотны, обратное, прослеживаемое на лексическом, семантическом и фонетическом уровнях влияние (северокавказско)куманских языков, в т.ч. в лице кумыкского, на древнерусский язык золотоордынской эпохи оказалось более интенсивным. К установленным его фактам на лексическом уровне относятся: ОРДА ‘ханская ставка; столица, центр государства кочевников’; ТАМГА ‘печать’, ‘ханская печать’; АЛТЫН ‘старинная русская монета’, ‘денежная единица’; НИШЕН ‘печать’; АЛЫЙ ‘ярко-красный’; КАБАЛА ‘письменное долговое обязательство’, ‘запись-бумага по испольной или издольной аренде’, семантическом – ВЫХОДЪ ‘дань, подать’. На фонетическом уровне мишарским и соответственно историческим (северокавказско)куманским (брагунским) влиянием (см. в предшествующем изложении) объясняется возможное субстратное развитие на территории Рязанской Мещеры твердого цоканья, о давнем (до передвижения булгар-хоногур Аспаруха на Балканы) бытовании которого в крайне западной части Северо-Восточного Кавказа, где исторически были представлены брагунцы-кумыки, свидетельствует также цокающий характер одной из лексических форм в дунайско-болгарской надписи из Преслава, отмеченный в первой главе.

Более древний, возможно, субстратный, обусловленный первоначальным воздействием древнебулгарских (до IX в.) палатальных шипяще-свистящих [с?] и [dz?] характер может иметь известное в русском языке с ХII в. шепелявое произношение <с??> и <з??>, наблюдающееся также в Рязанской Мещере, а также в территориально близких воронежских говорах и на Дону, где в последующем была представлена булгарская по происхождению кыпчакская группировка Бурчевичей(-Шаруканидов), известная и в северокумыкской традиции (см. главу вторую). Упомянутые явления поддерживаются первоначальным (до отражения в памятниках письменности в ХVI в.) развитием т.н. переходного ауслаутного смягчения -к’ > -т’ и -г’ > -д’ в соседнем ареале – на территории Верховских княжеств, располагавшихся в верховьях р. Оки и примыкавших с юга к Московскому княжеству. Оно возможно, обусловлено аналогичным процессом к’> т’ в кумыкском брагунском говоре, достигающим максимума (к’> т’ и г’> д’) в караимских (северных) диалектах Литвы и Украины.

В четвертом параграфе «Северокавказскокуманские и армяно-кыпчакский языки. Восточнославянское (древнерусское) влияние на армяно-кыпчакский язык» на основе анализа соответствующих фонетических и морфологических изоглосс устанавливается близость к северокавказскокуманским языкам армяно-кыпчакского языка, известного по памятникам XVI–XVII вв. В рассматриваемую (до указанного времени) эпоху близость была более значительной, так как продвижение на Украину из Крыма и других областей на северном берегу Черного моря армян – носителей данного языка, утративших родную речь, – имело место в ХIII–ХV вв. При этом в структуре данного языка, грамматическая система которого, как уже было установлено, была деформирована вследствие мощного, обусловленного длительным двуязычием славянского влияния, обнаруживаются, помимо немногочисленных лексических заимствований(beseda, potop, moroz, kukol), соответствующие явления, обязанные своим происхождением влиянию восточнославянского (древнерусского) языка. В области морфологии оно обычно носит модельный, структурно-семантический характер (форма -мага как супин, конструкция «инфинитив + глагол бол-», причастие на -()р в атрибутивной функции, субстантивация глагольного имени на -мах), в синтаксисе представлены кальки специфически восточнославянских (древнерусских) синтаксических конструкций (несогласуемое, используемое для выражения принадлежности постпозитивное субстантивное определение в родительном падеже, некоторые предложные конструкции, нарушение порядка слов, конструкции с союзом ki, используемые преимущественно в подчинительных конструкциях вместо сочинительных).

Как отмечается в заключительном пятом параграфе, согласно историческим данным, в конце ХIV – начале ХV вв. в результате нашествия Тимура имело место еще одно переселение кумыков-брагунцев (борганов) в составе выходцев из Золотой и Большой Орды не только к южным (Крым), но и к западным границам Московской Руси – в Литву и Польшу. Соответственно эта часть диссертации посвящена анализу лексического взаимодействия западно(древне)русского письменного языка с северокавказскокуманским и армяно-кыпчакским языками. В ней рассматриваются явления, обусловленные использованием в качестве официального с XIV до начала XVII в. в документах Великого княжества Литовского, в пределах которого проживали также носители армяно-кыпчакского языка, западно(древне)русского (старобелорусского) языка, или «простой мовы», на которую перешли в конце ХVI в. польско-литовские татары – потомки кумыков-брагунцев. При этом к числу северокавказских куманизмов (кумыкизмов) западно(древне)русского (старобелорусского) языка представилось возможным отнести, наряду с уже упоминавшимися в предшествующем изложении формами орда, тамга и нишан, ТЕБЕНЕКЪ ‘лопасть у седла’, КАНТАРЬ ‘мера веса’, КАРАЧЪ (КОРАЧИЙ) ‘советник хана’, БЕДЕВЕЙ ‘рысистая лошадь’, КУТАСЪ ‘кисть’. К числу западнорусских лексических элементов армяно-кыпчакского –k?orol polski ‘польский король’, боронiт?‘сберечь, защитить, поддержать’, боронiтца ‘защитить’, сторона, nemic ‘из славянского обозначения тех, кто не может говорить на языке данной группы’, печ при неясности конкретного славянского источника лексемы, зданjа ‘дом’.

Четвертая глава «История взаимоотношений русского языка с языками народов Северо-Восточного Кавказа и Дагестана в период позднего средневековья (XVI–ХVII вв.)» посвящена выявлению и анализу круга лексем, которые в XVI–ХVII вв. вошли в русский язык и его терские диалекты (говоры) из тюркских языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана (собственно кумыкского и ногайского), а также собственно (велико)русских лексических заимствований в кумыкском языке. К рассматриваемому времени в степной зоне Северо-Восточного Кавказа начали расселяться носители ногайского языка, а по нижнему течению р. Терек и ее притоков, включая р. Сунжу, со второй половины ХVI в. –терских (прежде всего гребенских) русских диалектов. При этом единственным документированным свидетельством вхождения в русский язык нахско-дагестанской апеллятивной лексики является впервые (с 1617 г.) получивший отражение в русских документальных источниках социальный термин «(уварской, Уварские земли) Нуцал/Нусал (князь)» – глава Аварского феодального владения, восходящий к авар. нуцал ‘князь’.

В первом параграфе «Влияние тюркских языков Северо-Восточного Кавказа на русский язык» отмечается, что соответствующие связи имели место в условиях, когда в письменном общении между русским и  местным населением края использовался кумыкский вариант «северокавказского тюрки?», а в устном – разговорный кумыкский язык. Эти языки именовались в русской традиции рассматриваемого и последующего времени «татарским». Помимо собственно исторических свидетельств о сравнительно широком его распространении среди русских поселенцев, среди которого имелись и профессиональные переводчики, говорят местные русскиекалькикумыкского происхождения, предсталенные именами собственными: гидронимы Белая, Горячий Колодезь, Зеленая, Овечьи Воды / Овячая Вода, Теплая, Черная и антропоним Черный Турлов-мурза. Лексические усвоения из местных тюркских (кумыкского и ногайского) языков, как и другие русские ориентализмы позднесредневековой эпохи, подразделяются, по А.Д. Эфендиевой,  на экзотизмы и локализмы. Они рассматриваются как первый этап их освоения при перемещении по шкале экзотизм – локализм – общерусизм. Экзотизмы, ставшие известными русскому литературному языку, носят либо общерусский характер (ишак, кинжал, иранизм шептала ‘персик’, башлык ‘головной убор’, чихирь ‘молодое вино’), либо являются формами областного характера (култук ‘залив, рукав’, иранизм майдан ‘площадь, место для сходок; базарная площадь’, баранта ‘стадо баранов, овец’) или местного распространения (уздень ‘дворянин’ и баранта ‘распространенный ранее у кочевых народов самовольный угон скота с целью принудить потерпевшего дать удовлетворение за нанесенную обиду или ущерб’). Все они, за исключением известного русскому литературному языку экзотизма общерусского характера кизил, восходящего к ногайскому источнику, были усвоены из кумыкского языка.Остались за пределами русского литературного языка следующие экзотизмы кумыкского происхождения: бичагъ ‘боевой нож’ – общерусского характера, а также Шевкал ‘государство кумыков’, шевкальский государь ‘верховный правитель кумыков’, крым-шавкал/крым-шевкал ‘правитель-наместник пограничной области; наследник престола у кумыков’, кумук – эндоэтноним кумыков, генетически иранские тюмень//тямень ‘денежная единица’ и армуд ‘айва’ – местного.

К числу ставших известными русскому литературному языку локализмов общерусского характера относятся усвоенные из кумыкского языка кумач, шашка, из ногайского – арба. Местный характер носят отара ‘большое стадо овец’ – из ногайского, аул, иранизм чинар, конак/канак ‘кунак’ – из кумыкского языка. Устанавливаются также лексические формы общерусского характера, впервые отмеченные в документальных источниках соседних регионов (кумыкизм тулук ‘кожаный мешок, надутый воздухом, служащий для переправы на реке’, ‘бурдюк, мех’) либо обладающие невысокой степенью хронологической надежности (диалектный кумыкско-ногайский арабизм тутина, тутник ‘тутовое дерево’). Местного распространения – лексические формы, отмеченные в качестве областных в словарях русского литературного языка, но впервые в документальных источниках соседних регионов (из кумыкского - курега ‘абрикос – плод и дерево’и каюк ‘небольшая речная плоскодонная лодка с двумя веслами’), обладающие невысокой степенью хронологической надежности (е?рик ‘небольшой речной проток’– из ногайского) либо по совокупности обоих вышеуказанных признаков– из ногайского (бирюк). К локализмам, не ставшим известными русскому литературному языку, относятся следующие лексические формы: общерусского характера – кумыкизм иранского происхождения дуван ‘дележ (добычи, жалованья и под.) и сходка для дележа’, местного распространения – кумыкизмы ‘уцмей князь кайдацкой’, сабан ‘плуг’, ‘распаханный участок земли’, тарлав ‘пашня’, русск. н.-терск. бухча/букча ‘сумочка для швейных принадлежностей’, греб. бухча ‘капшук, небольшая сумочка, напоминающая портфель, употребляемая для мелких вещей’ и аталык ‘дядька, воспитатель’, из кумыкского или ногайского – русск. терск. (греб.) диал. ясы?р ‘добыча, полон’, кумган/кунган ‘восточный, обычно медный сосуд, часто с крышкой’. Некоторые русские лексические формы являются также локализмами местного распространения, но впервые отмеченными в документальных источниках соседних регионов (из кумыкского русск. терск. бакча, греб. бахча ‘арбузное или дынное поле’, но терск. бакша (бахша-?) то же – из ногайского) или обладающими невысокой степенью хронологической надежности (из кумыкского русск. терск., греб. ишек ‘ишак’, н.-терск. ширпа ‘суп, бульон, навар’, н.-терск. чарыки ‘легкие домашние тапочки’, узюм ‘сушеный виноград’, генетически иранские н.-терск. бадиржан, ср.-терск. бадражан ‘баклажан’, н.-терск. земгил ‘корзина прямоугольной формы, плетенная из чакана’) и / или этимологической надежности (русск. терск., греб. курпей ‘шкурка ягненка; смушка, мерлушка’, ‘каракулевая шкурка’, н.-терск. казан ‘котел’ из ногайского или кумыкского, но ‘семья, двор, хозяйство’ – из ногайского;  из карачаево-балкарского или кумыкского - кабак ‘селение; аул’). В то же время выявляются  отдельные семантические локализмы, в которых  под влиянием местных (кумыкского или ногайского) языков имело место развитие нового значения (н.-терск. юрт ‘село, аул’) или семантическое переосмысление (греб.(н.-терск.) колтык ‘кулига, поляна’, колтычок ‘кулига, лужайка’, ср. култук ‘залив, рукав’).

Во втором параграфе «Влияние русского языка на тюркские языки Северо-Восточного Кавказа и Дагестана» приводятся исторические сведения об определенной (не в письменной) форме распространенности русского языка среди кумыкского и родственного ему населения, которое проживало  по соседству с Терской крепостью (перенесена из устья р. Сунжи в дельту р. Терек в 1588 г.) и в ее пригородах. С другой стороны, во второй половине XVII в. имело место функционирование русских школ на территории междуречья Кумы и Терека. При этом обратное лексическое влияние русского языка на тюркские языки Северо-Восточного Кавказа и Дагестана, хотя и было сравнительно менее интенсивным, чем воздействие на него кумыкского и ногайского языков, но также отразилось как в кумыкских (тюркоязычных) эпиграфических памятниках делового стиля XVII в., включая территорию нынешней Чечни, так и в общенародном кумыкском(полуша ‘одна из разновидностей нарядного женского платья’, манна ‘верша’), в т.ч. фольклорном (маяр ‘боярин’) и диалектном (кум. терск. ванда ‘прутяная сеть’ > чеч. ванда, диал. вонд ‘перемет, закидушка’) языке. В нем оказались представленными, наряду с наддиалектными (киристан/кристиян ‘христианин’), диалектные (терские) русские лексические элементы (н.-терск. (греб.) ванда ‘вентерь, рыболовная снасть для ловли крупной рыбы’, ср.-терск. ванды ‘самоловки для рыбы’). В письменных же памятниках делового стиля отразилась в основном социально-политическая (вайвад, вайвада ‘воевода’, киназ ‘князь’, мужук ‘мужик’, киристан ‘христианин’, орус ‘русский’, городок ‘городок’, истерледж ‘стрелец’ и др.) терминология. В них упоминаются имена русских царей (Аликсай Михайлавидж (Михайлaвич) и Михайла Федравидж) и астраханских воевод (Михаил Петрович и кинaз Йуван Педравич), а также ойконим Маскав - Москва.

Известность большинства вышеупомянутых русизмов устной кумыкской традиции (орус, мужукъ, кристиян, маяр, полуша) предполагает и бытование в регионе других лексических элементов, не получивших отражения в памятниках письменности в силу их функциональной ограниченности. Таким образом, лексическое взаимодействие русского и местных тюркских языков рассматриваемой поры было сравнительно активным, и русский язык, в том числе на уровне отражения соответствующих усвоений в местных (терских) говорах, испытал гораздо большее влияние кумыкского и в меньшей степени ногайского языков. 

В Заключении подводятся итоги проведенного исследования и делаются обобщающие выводы.

Основное содержание диссертации отражено в следующих публикациях:

Научные журналы, в которых должны быть опубликованы основные научные результаты диссертаций на соискание ученой степени доктора наук.

1. Белая Вежа, Саркел и Гелбах в историко-этимологическом и ареальном контексте древних взаимоотношений русского языка с тюркскими и иными языками народов Северо-Восточного Кавказа // Вестник Ленинградского государственного университета имени А.С.Пушкина. Серия филологическая. №4 (16). – СПб., 2008. – С.224-236.

2. Нелабиальный анлаут булгаризмов славянских и народов Северо-Восточного Кавказа языков в историко-этимологическом и ареальном аспектах // Известия РГПИ им. А.И. Герцена. – СПб., 2008. №11(75). – С.15-23.

3. Из истории взаимоотношений русского языка с тюркскими яыками народов Северо-Восточного Кавказа в эпоху Золотой Орды // Вестник Пятигорского государственного лингвистического университета. – Пятигорск,  2009. № 3. – С.169-174.

4. Восточнославянское (древнерусское) влияние на армяно-кыпчакской язык в контексте истории взаимоотношений с русским языком тюркских языков Северо-Восточного Кавказа // Вестник Университета Российской Академии образования. – М.,2010.№3(51). – С.31-35.

5. Отражение в позднедревнерусской книжной традиции ономастики и этнонимики тюркских языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана // Вестник Московского государственного областного университета. Серия Русская филология. – М., 2010..№4. – С.12-15.

6. Булгаризмы болгарского и других славянских языков в контексте их взаимоотношений с языками народов Северо-Восточного Кавказа и Дагестана // Вестник Пятигорского государственного лингвистического университета. - Пятигорск, 2010. №1. – С.169-173.

7.ОБЪРИ «Повести временных лет» и «ШЕЛОМЫ ОВАРЬСКЫЯ» «Слова о полку Игореве» в контексте древних взаимоотношений языков народов Северо-Восточного Кавказа и Дагестана с русским языком // Вестник Пятигорского государственного лингвистического университета. – Пятигорск, 2010..№2.– С.18-23.

8. Др.-русск. ТЬМУТОРОКАНЬ/ТЬМУТАРАКАНЬ и АШТАРАКАНЬ в контексте истории взаимоотношений тюркских языков народов Северо-Восточного Кавказа и Дагестана с русским языком // Вестник Пятигорского государственного лингвистического университета. – Пятигорск, 2010. №3. – С.119-123.

9. Славянско-аланское лексическое взаимодействие с языками народов Северо-Восточного Кавказа // Известия высших учебных заведений. Северо-Кавказский регион. Общественные науки. – Ростов-на-Дону, 2010. №1(155). - С.127-130.

10. Лексическое взаимодействие русского языка с языками народов Северо-Восточного Кавказа в период позднего средневековья (ХVI-ХVI вв.) // Уч. зап. Казанского гос. ун-та. Серия гуманитарных наук. – Казань, 2010. Т.152. Кн.2.  – С.201-213.

11. Об одной концепции древнейших взаимоотношении нахских и славянских языков // Искусство и образование. – М.,2010. №1. – С.140-144.

Монографии и иные издания.

История древних и средневековых взаимоотношений языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана с русским языком.- Махачкала, 2010. – 10 п.л.

Влияние cоциальных факторов на функционирование и развитие языка. – М.: Наука, 1988.– 15,7 п.л. (соавтор коллективной монографии).

Тюркские (турецкий и «татарский») языки в истории межъязыковой коммуникации на Северном Кавказе и творчестве русских писателей ХХ века, посвященном Кавказу. – Грозный, 1993. – 3 п.л. (в соавторстве с Мугумовой А.Л.).

Статьи.

1. Zur Frage des slawisch-kaukasischen Sprachbundes // Sprache in Geschichte und Gegenwart. – Jena: Friedrich-Schiller-Universitat, 1980. – S.139-145.

2. Einige nachische Etymologien // Georgica. – Jena-Tbilissi, 1981. Heft 4.-S.87-89.

3. К статистическому и историко-хронологическому анализу лексических схождений и расхождений в отраслевом словарном составе нахских и вайнахских языков и диалектов // Вопросы отраслевой лексики. – Грозный, 1983. – C. 42–47 (в соавторстве с Мугумовой А.Л.).

4. Об одном земледельческом термине («молотильная доска») в языках Северного Кавказа // Этимология 1983. – М.:Наука,1985.– С.179-181.

5. Некоторые вопросы типологии, формирования и развития славянских языков древнейшей поры в контексте их ареальных связей с древними и средневековыми тюркскими языками Северо-Восточного Кавказа и Балканского полуострова // Языкознание в Дагестане. – Махачкала, 1997. – С.86-96.

6. Утрата падежной деклинации и староболгарский литературный язык: к вопросу о роли ареального фактора // Балканско езикознание. – София, 1997/1998. Вып. XXXIX (1997/1998), 3-4. – С.141-147.

7. Кумыкские и ногайские лексические элементы в русском литературном языке и речи первой половины ХIХ века. Историко-этимологические заметки (на материале произведений М.Ю.Лермонтова) // Вопросы кавказского языкознания. – Махачкала, 1997. – С.22–30 (в соавторстве с Мугумовой А.Л.).

8. К тюркологической интерпретации генезиса «нового перфекта» в истории древнерусского языка // Вестник Дагестанского государственного университета. Гуманитарные науки.  – Махачкала, 1998. Вып. 6. – С.71-77.

9. К истории и этимологии некоторых ранних (XVI–XVIII вв.) лексических заимствований из тюркских языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана в русском (литературном) языке // Языкознание в Дагестане. – Махачкала, 1999. № 3. – С. 66–72.

10. К вопросу о лексических элементах тюркских языков Северо-Восточного Кавказа и Дагестана в русском литературном языке и речи пушкинской поры // Вестник Дагестанского государственного университета. Гуманитарные науки. – Махачкала, 1999. Вып. 6. – С. 140–147.

11. Семантика и этимология (к вопросу о древнейших лексических взаимоотношениях славянских и нахских языков) // Семантика языковых единиц разных уровней. – Махачкала, 2000. – С.24-25.

12. К анализу некоторых этнонимических элементов лексических взаимоотношений нахских и иносистемных языков Восточной Европы и Передней Азии // Современные проблемы кавказского языкознания и тюркологии. – Махачкала, 2000. Вып.2. – С.85-86.

13. Брагунцы и барсилы // Вести Кумыкского научно-культурного общества. – Махачкала, 2000. Вып.1. – С.13-17.

14. Брагунцы и барсилы – 2 // Вести Кумыкского научно-культурного общества. – Махачкала, 2000. Вып. 2–3. – С. 28–31.

15. Семантика и этимология (на материале ранних (XVII века) кумыкских лексических заимствований русского языка) // Вестник Дагестанского государственного университета. Гуманитарные науки. – Махачкала, 2000. Вып.6. – С.79–83.

16. Тюмень – тямень – туман // Семантика языковых единиц разных уровней. – Махачкала, 2000. Вып.7. – С. 194–198.

17. Об одной новейшей концепции взаимных отношений нахских и славянских языков // Русский язык и межкультурная коммуникация. – Пятигорск, 2001. №1. – С.61-70.

18.О нескольких изолексах тюркского происхождения в истории восточнокавказских и древнерусского языков // Вестник Дагестанского государственного университета. Гуманитарные науки. – Махачкала, 2001. Вып. 6.  – С.66-70.

19.Об одном случае тюркского синтаксического влияния в истории русского языка // Современные проблемы кавказского языкознания и тюркологии. Вып.3. - Махачкала, 2001. – С.119-123.

20.Шавхал // Вести Кумыкского научно-культурного общества. – Махачкала, 2001. Вып.2–3(6–7). – С.39–44.

21.Историко-этимологические заметки. Русск. бурдюк, кум. борла // Языкознание в Дагестане.- Махачкала, 2001. – С.56-62.

22.К этимологии и истории двух булгаризмов северокавказского происхождения в русском языке // Семантика языковых единиц разных уровней. - Махачкала, 2001. – С.76-81.

23. Этимология и история одного булгаризма в славянских, некоторых иных индоевропейских и восточнокавказских языках // Вестник Дагестанского государственного университета. Гуманитарные науки. – Махачкала, 2002. Вып.6.– С.34-40.

24. Историко-этимологические заметки // Вести Кумыкского научно-культурного общества.– Махачкала, 2002/2003. Вып.8-10. – С.76-77.

25. Еще раз о городе Семендере, хазарах и их языке // Вести Кумыкского научно-культурного общества. – Махачкала, 2002/2003. Вып.8-10. –– С.19-25.

26. Об ойкониме Анжи // Вести Кумыкского научно-культурного общества.– Махачкала, 2002-2003. Вып.8-10.– С.36-39.

27.Еще раз об одной новейшей концепции взаимных отношений нахских и славянских языков, или об экстремизме в языкознании // Современные проблемы кавказского языкознания и тюркологии. – Махачкала, 2003. Вып.4-5. – С.143-147.

28.Раннехазарское Бек (Бэк) Тарлув «название местности» и вопрос о кыпчакских (кумыкских) элементах хазарского языка // Современные проблемы кавказского языкознания и тюркологии. – Махачкала, 2003. Вып.4-5. – С.148-152.

29. К этимологии и истории одного северо(восточно)кавказского булгаризма (аваризма) церковнославянского, болгарского и иных языков// Функционирование языковых единиц разных уровней в тексте.  – Махачкала, 2003. – С.16-20.

30.О булгаризмах северо(восточно)кавказского происхождения в болгарском языке // Болгария - Дагестан – Турция .- Махачкала, 2003. – С.28-  31.

31. Протобулгарские тюркизмы русского языка и Северо-Восточный Кавказ. Еще раз о языке Испериховых болгар и ареале их первичного распространения по лингвистическим данным // Кавказ – Балканы - Передняя Азия. – Махачкала, 2004. Вып.2 (9) – С.83-92.

32. С-м-к-р-ц и КЪРЧЕВЪ («до кур Тмутараканя») // Вестник Дагестанского государственного университета. Гуманитарные науки. – Махачкала, 2004. Вып.6. – С.63-68.

33. Некоторые лингвистические и этнографические материалы к интерпретации одной сюжетной параллели в древнерусском былинном и древнейшем кумыкском героическом фольклоре // Вестник кафедры литератур Дагестана и Востока.- Махачкала, 2004. №№3-4.- С.198-204.

34.К анализу нахско-картвельских лексических сходств в контексте древнейших взаимоотношений северокавказских языков // Современные проблемы кавказского языкознания и тюркологии. – Махачкала, 2005. Вып.6.– С.151-162.

35.Древняя Русь, Дагестан и горные хазары. К этимологизации и ареальной интерпретации нескольких булгаризмов древнерусского, дагестанских и других языков // Языкознание в Дагестане. – Махачкала, 2005. №8. – С.92-101.

36. Историко-лингвистический комментарий к интерпретации одного неясного места в древнейшем кумыкском эпосе «Анжи-наме» (Этимологический и ареальный аспекты) // Изучение языка, фольклора и литературы народов Дагестана. – Махачкала, 2005.– С.84-92.

37. Тюркизмы в антропонимике и топонимике «Онежских былин» А.Ф.Гильфердинга // Вопросы русского и сопоставительного языкознания. – Махачкала, 2005. Вып. II. - С.97-110.

38.К локализации Чунгарса и Вабандара, или еще раз о северо-западных и некоторых иных пределах «страны гуннов» (hoнов) // Дагестанский этнографический сборник. – Махачкала, 2006. №2. – С.51-62.

39.Дагестан и древние славяне. К вопросу о сакалиба // Языки народов мира и Российской Федерации. – Махачкала, 2006. №9. – С.177-188.

40.К истории древних взаимоотношений русского языка с языками народов Северо-Восточного Кавказа, или еще раз о славянско-кавказском языковом союзе // Языкознание в Дагестане. – Махачкала, 2006. №9. – С.47-52.

41.Ойкумена кумыкского фольклора как одного из свидетельств прошлого кумыкского народа // Изучение языка, фольклора и литературы народов Дагестана. – Махачкала, 2006. – С.124 (в соавторстве с Мугумовой А.Л.).

42. Шубут. Опыт историко-этимологического и этнографического анализа // Вопросы тюркологии. – Махачкала, 2007. – С. 29–38.

43. К предыстории распространения русского языка в Дагестане до ХVIIIв. // Русский язык в истории и культуре народов Дагестана. – Махачкала, 2007. – С. 5–18.

44. «Аргумент ржи», праславяне на Волге и Дону и проблема древних взаимоотношений русского языка с языками народов Дагестана // Вестник Дагестанского государственного университета. Гуманитарные науки. – Махачкала, 2007. Вып.4. – С.79-82.

45. «Шеломы Оварьскыя» в «Слове о полку Игореве» и Дагестан. К истории древних взаимоотношений русского языка с языками Северо-Восточного Кавказа // Вестник Дагестанского государственного университета. Гуманитарные науки. – Махачкала, 2008. Вып.4. – С.60-65.

46. Г?умик?.~Г?умук?~К?умук средневековых источников: опыт историко-этимологической и ареальной интерпретации // Дагестанский востоковедческий сборник. –  Махачкала, 2008. Вып.1.- С.145-152.

47. Древние булгары на Балканах и Кавказе: область исходного расселения и происхождение этнонима. К протолингвоэтногенезу зихов, балкар (малкар) и кумыков // Вопросы тюркологии. – Махачкала, 2009. Вып.4. – С. 60–71.

48. Кумыкский язык // Кумыкский энциклопедический словарь. - Махачкала, 2009.- С.101-103.

49. (Древне)русские (восточнославянские) лексические элементы в Codex Cumanicus и кумыкский язык // Вопросы русского и сопоставительного языкознания. – Махачкала, 2009. Вып. III.- С.20-23.

50. Северо-Восточный Кавказ и Дагестан в составе Золотой Орды: об этническом составе населения, территориальных и административных пределах, статусе и генеалогии правителей // Золотоордынская цивилизация. – Казань, 2010. – С.195-202 .

Материалы и тезисы докладов Международных научных конференций.

1. Genezis i istoriceskoe razvitie vajnaxskix jazykov v kontekste vzaimootnosenij s jazykami severo-vostocnogo Kavkaza // Abstracts. Eighth Caucasian Colloqium. – Leiden, 6-7 Jine 1996. – S.18.

2. Об одной новейшей концепции взаимных отношений нахских и славянских языков // Тезисы докладов II Международного конгресса «Мир на Северном Кавказе через языки, образование, культуру». Симпозиум III (Часть I.) – Пятигорск, 1998. – С.122-125.

3. Некоторые языковые аспекты (вай)нахского этногенеза. К вопросу о древнейших взаимосвязях (вай)нахских и славянских (индоевропейских) языков в историко-лингвистическом, лексико – статистическом и ареальном контексте // Тезисы докладов Девятого международного коллоквиума Европейского общества кавказоведов. – Махачкала, 1998. – С.208-210.

4. Некоторые ареальные аспекты чеченского этно- и глоттогенеза в контексте древнейших взаимоотношений (вай)нахских и (восточно)славянских языков // Материалы международной научной конференции «Филология на рубеже тысячелетий». – Ростов-на-Дону, 2000.– С.98-100.

5. К анализу некоторых древнейших лексических схождений русского и чеченского языков // Тезисы докладов III Международного конгресса «Мир на Северном Кавказе через языки, образование, культуру». Симпозиум VI (Часть I). – Пятигорск, 2001. – С.77-78.

6. (Восточно)кавказский или индоевропейский? Об одной  новейшей концепции генетической принадлежности нахских языков // Тезисы докладов XI Международного Коллоквиума Европейского Общества Кавказоведов. – М.: Макс-Пресс, 2002. – С.31.

7. Вокалические системы восточнокавказских языков в контексте их контактов с тюркскими. К постановке вопроса // Тезисы IV Международной научной конференции «Фонетика сегодня: актуальные проблемы и университетское образование». М., 2003. – С.43-45.

8. Некоторые аспекты исторической интерпретации взаимосвязей древних и средневековых культур народов Кавказа, Восточной Европы и Передней Азии // Тезисы докладов Международной научной конференции, посвященной 80-летию Института истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН. – Махачкала, 2004. – С.57-60.

9. К вопросу об области первоначального распространения нахско-дагестанских языков в контексте древних ареальных взаимоотношений языков Кавказа и исторически смежных регионов // Международная научная конференция «Языки Кавказа». – Лейпциг, 2007.- 3с. (httр // www. eva. mpg. de).

10.К древней и средневековой истории нахских народов по этнографическим и этнолингвистическим данным // Материалы Международной научной конференции «Археология, этнография и фольклористика Кавказа». – Махачкала, 2007. – С.115-117.

11. К генезису смягчения заднеязычных гласных в истории русского языка и его говоров // Труды и материалы III Международного конгресса исследователей русского языка «Русский язык: Исторические судьбы и современность». – М.: Макс - Пресс, 2007. – С.52.

12. Щелкан Дудентьевич русских былин в контексте древних взаимоотношений русского языка с тюркскими языками Северо-Восточного Кавказа. Этимологический этюд // Сборник докладов Международного научного семинара «Лингвофольклористика на рубеже ХХ-ХХ веков: итоги и перспективы». – Петрозаводск, 2007. – С.83-89.

13. Межъязыковая коммуникация, языковая ситуация, ареальное взаимодействие языков и художественный текст в диахронном аспекте (на материале контактов русского языка с языками народов Северо-Восточного Кавказа) // Сборник статей I Международной научной конференции.– Астрахань, 2007.– С.68-71 (в соавторстве с Мугумовой А.Л.).

14. Праславяне-сакалиба на Волге, Дону и в Дагестане в аспекте древних взаимоотношений русского языка с тюркскими языками Северо-Восточного Кавказа и «аргумент ржи» // Вопросы языка и литературы в современных исследованиях. Материалы Международной научно-практической конференции «Славянская культура: истоки, традиции, взаимодействие. IX Кирилло-Мефодиевские чтения». М. – Ярославль, 2008. – С.11-18.

15. К истории отражения концептов «Дагестан», «дагестанцы», «дагестанские татары» и «кумыки» в русской и западноевропейской языковых картинах мира до начала ХIХ века// Материалы Междунарной научной конференции «Языковая семантика и образ мира». – Казань, 2008. – С. 64–67.

16.К контенсивно-типологической и генетической интерпретации эрозии эргативного строя восточнокавказских языков (на материале грамматических падежей) // Международная языковедческая конференция «Эргатив и эргативная конструкция в языках мира». – Тбилиси, 2009. – С.112-113.

17.Ротацизм и ламбдаизм булгаризмов славянских, языков народов Северо-Восточного и Поволжья в историко-этимологическом и ареальном контексте // IV Международные Бодуэновские чтения. Труды и материалы.– Казань, 2009. Т. 2.  – С.105-107.

18.Золотая Орда и средневековая кумыкская государственность по историческим, лингвистическим и фольклорным данным (конец ХIII – конец XIV вв.) // Материалы Международой научой конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды (ХIII–XV вв.)». – Казань, 2009. – С. 312–322.

19. Географические ориентиры Северо-Восточного Кавказа золотоордынской и предшествующих эпох в «Повести о Михаиле Тверском»: лингвокультурный и историко-этимологический аспекты // Материалы Международной научной конференции «Слово и текст: коммуникативный, лингвокультурный и исторический аспекты». – Ростов-на-Дону, 2009. – С. 36–37.

20. Кумыкский и русский языки в истории межэтнического общения на Северо-Восточном Кавказе и Дагестане (ХУI-ХУII вв.) // Материалы Международной научно-практической конференции «Язык и межкультурная коммуникация».- Великий Новгород, 2009. – С.40-43.

21.К генезису переходного смягчения смычных зубных согласных в славянских языках в контексте их древних взаимоотношений с тюркскими языками Северо-Восточного Кавказа // Диалог культур: Россия-Запад-Восток. Материалы Международной научно-практической конференции «Славянская культура: истоки, традиции, взаимодействие. X Юбилейные Кирилло-Мефодиевские чтения». М.–Ярославль, 2009. – С.264-271 (в соавторстве с Мугумовой А.Л.).

22. Вокализм дагестанских языков треугольного типа в контексте его взаимоотношений с иранскими языками // Материалы Международной научной конференции «Роль культуры в российско-иранских отношениях». – Махачкала, 2010. –  С.166-179.

23. О названиях Кавказской Албании и албанском языке в контексте отношений с тюркскими (булгарскими) языками // Тезисы докладов 2-ой Международной научной конференции «Кавказские языки: генетико-типологически общности и ареальные связи». – Махачкала, 2010. – С.108-110.

24. Некоторые фонетические особенности нахских языков в контексте их древних ареальных взаимоотношений с дагестанскими, картвельскими и тюркскими языками // Материалы Международной научной конференции «Актуальные вопросы общего и кавказского языкознания». – Махачкала, 2010. – С.90-92.

25. Первая тюркская (древнекумыкская) письменность в контексте лингвоэтногенеза кумыкского народа // Материалы Международной научной конференции «Тувинская письменность и вопросы исследования письменностей и письменных памятников России и Центрально-Азиатского региона». – Кызыл, 2010. Т.I. – С.73-77.

26. Антропонимика русских былин в контексте ее древних отношений с тюркскими языками Северо-Восточного Кавказа // Материалы VII Междунарной научной конференции «Проблемы общей и региональной ономастики». – Майкоп, 2010. – С. 52–56.

27. Концепты "Дагестан", "(этнические) дагестанцы" и "кумыки" в русской, западноевропейской и местной языковых картинах мира: от современности к становлению // Материалы Международной научной конференции «Язык как система и деятельность-2». – Ростов-на-Дону, 2010. – С.158-159 (в соавторстве с Мугумовой А.Л.).

28. Др.-русск. ТЬМУТОРОКАНЬ/ТЬМУТАРКАНЬ и кум. Тамтаракъ. Историко-этимологические заметки // Материалы Международной конференции-семинара «Особенности функционирования и преподавания русского языка в полиэтническом регионе Северного Кавказа». – Ставрополь, 2010. – С.101-107.

29. К контактологической (в аспекте отношений с тюркскими языками Северо-Восточного Кавказа) интерпретации одного из ареалов русского цоканья // Труды и материалы IУ Международного конгресса исследователей русского языка «Русский язык: исторические судьбы и современность». – М., 2010. – С.490.

30. К протоэтногенезу азербайджанцев и кумыков в контексте древнейшей прикаспийской прародины тюркских народов // Материалы I Международной конференции «Актуальные проблемы азербайджановедения». –  Баку,  2010. – С.389-392.

31. Древние тюркские (булгарские) языки Балкан и Северо-Восточного Кавказа и происхождение славянской письменности // Материалы Международной научно-практической конференции «Славянская культура: история, традиции, взаимодействие. ХI Кирилло-Мефодиевские чтения.». – М.–Ярославль, 2010.- С.148-152.

32. Этнонимы и этниконы Северо-Восточного Кавказа в историко-лингвистическом и ареальном контексте эпохи Султан-Махмуда Тарковского // Материалы Международной научной конференции «Эндиреевский владетель Султан-Махмуд Тарковский в истории российско-кавказских взаимоотношений (вторая половина ХVI – первая половина ХVII вв.)». – Махачкала, 2010. - С.220-232.

34. Морфологические и синтаксические кальки (древне)русского происхождения в армяно-кыпчакском (половецком) языке в контексте его взаимоотношений с северокавказскокуманскими языками // VI Международный конгресс «Мир через языки, образование, культуру: Россия-Кавказ-Мировое сообщество». Симпозиум 11. – Пятигорск, 2010. – С.124-126.

35. О территориальных пределах Эндирейского владения  в эпоху Султан-Мута // Материалы Международной научной конференции «Эндиреевский владетель Султан-Махмуд Тарковский в истории российско-кавказских взаимоотношений (вторая половина ХVI – первая половина ХУII вв.)». - Махачкала, 2010. - С. 194-219.

36. Кавказ и древнейшая тюркская (булгарская) письменность // Материалы II Международного конгресса кавказоведов.- Тбилиси, 2010. –С.399-401.

37. Древние тюркские (булгарские) языки Северо-Восточного Кавказа и происхождение славянской письменности // Международная конференция под эгидой МАПРЯЛ «Ахановские чтения». – Алматы, 2010. – С.166-170 (в соавторстве с Мугумовой А.Л.).

38. Из предыстории распространения русского языка на Северо-Восточном Кавказе: позднее средневековье (ХУI-ХУIIвв.) // Материалы Международной конференции – семинара «Особенности функционирования и преподавания русского языка в полиэтническом регионе Северного Кавказа». – Ставрополь, 2010. – С.172-177 (в соавторстве с Мугумовой А.Л.).

Материалы и тезисы докладов Всесоюзных и Всероссийских научных конференций.

1. Об ареальном взаимодействии языков Северо-Восточного Кавказа в дооктябрьский период // Тезисы докладов Всесоюзной конференции «Историко-лингвистические связи народов Кавказа и проблемы языковых контактов». – Грозный, 1989. – С.19.

2. Межъязыковая коммуникация и ареальное взаимодействие языков в регионе Северо-Восточного Кавказа (на материале контактов вайнахских, тюркских и русского языков дооктябрьского периода) // Тезисы докладов Всесоюзной научной конференции «Проблемы языкового контактирования в конкретных полиэтничных регионах СССР». – Махачкала, 1991. – С. 83-84.

3. Лексические усвоения XVI-начала ХIХ вв. из языков народов Центрального, Северо-Восточного Кавказа и Дагестана в истории русского литературного языка и речи пушкинской поры // Тезисы общероссийской конференции «Вопросы лексикологии и лексикографии языков народов Северного Кавказа, русского и западноевропейских языков». – Пятигорск, 1999. – С.34–37.

4.К истории и этимологии некоторых тюркизмов старо(церковно)славянского и древнерусского языков в контексте древнейших ареальных связей славянских и тюркских языков Северного Кавказа и Балканского полуострова // Материалы Всероссийской научной конференции «Актуальные проблемы общей и адыгской филологии». – Майкоп, 2001.- С.44.

5. Некоторые особенности кирилло-мефодиевской проблематики в тюркологическом контексте: патриарх Фотий, «сурские» письмена и Северо-Восточный Кавказ // Материалы Всероссийской научной конференции «Церковнославянский язык в контексте времени».– Ставрополь, 2006. – С.140-147.

6. Некоторые древние (до XVIII века) лексические (контактные) особенности вайнахских языков в контексте их взаимоотношений с дагестанскими, иными ориентальными и русским языками (с привлечением словарей И.А.Гильденштедта и Палласа) // Материалы Всероссийской научно-практической конференции «Русский язык в Дагестане: проблемы межкультурной коммуникации». – Махачкала, 2007. – С.10-22.

7. «ШЕЛОМЫ ОВАРСКЫЯ» в «Слове о полку Игореве» и хороним Авар (Сарир) Дагестана в контексте древних взаимоотношений русского языка с тюркскими языками Северо-Восточного Кавказа (историко-этимологический и ареальный аспекты) // Материалы Всероссийской конференции «Проблемы общей и региональной ономастики».– Майкоп, 2008.– С.55-58.

8. Об области первоначального расселения гребенских (терских) казаков контексте позднесредневековой истории тюркских и нахских народов Северо-Восточного Кавказа // VIII Конгресс этнографов и антропологов России: Тезисы докладов. – Оренбург, 2008. – С.298.

9. Ал-Ал(Алал?)-ва-Гумик восточных и ясы древнерусских и венгерских источников в контексте истории и лингвоэтногенеза кумыкского и других куманских народов Северного Кавказа, Дагестана и Восточной Европы // Материалы Всероссийской научной конференции с международным участием «Аланы и асы в этнической истории регионов Евразии». – Карачаевск, 2010. – С.98-107.

10. Некоторые особенности отражения этноязыковой ситуации в Дагестане в документах русско-дагестанских отношений и русской художественной литературе досоветского времени // Материалы Всероссийской научно-практической конференции «Русский язык в историко-лингвистическом и социокультурном поле». – Махачкала, 2010. – С.79-84.

11. Народы Дагестана в известиях русских путешественников ХУI-ХУIIвв.: культурные тропы и этноисторический контекст // Материалы Всероссийской научной конференции «Национальный/социальный: археология идей и современное наследство». – М., 2010. - С.208-210.

Рецензии.

Гусейнов Г.-Р.А.-К. [Рецензия]/ Г.-Р. А.-К. Гусейнов // Вопросы языкознания. 1979. №6. – С.149-152. Рец. на кн.: Алироев И.Ю. Сравнительно-сопоставительный словарь отраслевой лексики чеченского и ингушского языков. – Махачкала: Чечено-Ингушское книжное изд., 1975.- 387 с.

Гусейнов Г.-Р.А.-К. [Рецензия]/ Г.-Р. .А.-К. Гусейнов // Вестник Института истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН. 2007. №1(9).  – С.138-141. Рец. на кн.: Оразаев  Г.М.-Р. Памятники тюркоязычной деловой переписки в Дагестане ХУIIIв. (Опыт историко-филологического исследования фонда «Кизлярский комендант»). – Махачкала, 2002. - 482с.

 





© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.