WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Языковой субстандарт: социолингвистические, лингвокультурологические и лингвопрагматические аспекты интерпретации

Автореферат докторской диссертации по филологии

 

На правах рукописи

 

 

 

 

 

Кудинова Таисия Анатольевна

Языковой субстандарт:

социолингвистические, лингвокультурологические и лингвопрагматические аспекты интерпретации

 

10.02.19 – теория языка

 

 

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

 

 

 

 

 

 

 

Нальчик

2011

Работа выполнена в Государственном образовательном учреждении высшего профессионального образования «Кабардино-Балкарский государственный университет им. Х.М. Бербекова»

 

Научный консультант:

доктор филологических наук профессор

Аликаев Рашид Султанович

Официальные оппоненты:

доктор филологических наук профессор

Геляева Ариука Ибрагимовна

доктор филологических наук профессор

Радченко Олег Анатольевич

доктор филологических наук профессор

Алимурадов Олег Алимурадович

Ведущая организация –

ГОУ ВПО «Волгоградский государственный педагогический университет»

Защита состоится 27 мая  2011 г. в 10.00 час. на заседании диссертационного совета Д 212.076.05 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора и кандидата филологических наук при ГОУ ВПО «Кабардино-Балкарский государственный университет им. Х.М. Бербекова» по адресу: 360004, г. Нальчик, ул. Чернышевского 173.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Кабардино-Балкарского государственного университета им. Х.М. Бербекова.

Текст автореферата размещен на официальном сайте Кабардино-Бал­кар­ского государственного университета им. Х.М. Бербекова «   »_______ 2011 г.  http//kbsu.ru

Автореферат разослан «     » ­­­­ апреля  2011 г.

Ученый секретарь диссертационного совета кандидат филологических наук доцент

Чепракова Т.А.


общая характеристика работы

Общим местом в отечественном языкознании последнего десятилетия стало указание на то, что изменения, происходящие в общественной жизни, существенно повлияли на современную речь (parole). Эти изменения столь масштабны, что их сравнивают с воздействием на язык таких исторических факторов, как церковно-славянское влияние, Петровские реформы, Октябрьская революция. Суть же современных изменений, прежде всего, видят в активном проникновении субстандартных явлений в письменную и устную разновидность литературного языка (стандарта). И дело даже не в количественном росте субстандарта по отношению к литературной норме, а в изменении его статуса и функций. Ср. показательное суждение «… просторечная лексика приобретает престижный характер» [Гнусина 2006: 4]. Весьма знаменательно замечание составителей словаря американского сленга [Московцев, Шевченко 2009: 28] о том, что знание сленгизмов поможет выглядеть человеку во всех ситуациях понимающим и заслуживающим уважения со стороны собеседника. Или ср. тот факт, что более половины словника первого в русской лингвокультуре «Словаря модных слов» Вл. Новикова (2005) – это субстандартные (жаргонные) единицы. Впрочем, наряду с вышеприведенными суждениями, остаются традиционные мнения о субстандартных единицах как о «сорняках», которые необходимо безжалостно выкорчевывать. Вопрос о целесообразности, уместности субстандарта (даже в качестве речевых характеристик в диалогах персонажей художественного произведения) всегда имел чрезвычайную остроту, и в современных условиях можно констатировать наличие конфликтно противоположных точек зрения на природу и место субстандартных единиц.

В лингвистике накоплен большой фактологический и теоретический материал по отдельным аспектам языкового субстандарта. Особенно высок интерес ко всем проявлениям маргинальных коммуникативных кодов в последние десятилетия. Однако до настоящего времени большинство работ, анализирующих субстандарт, посвящается частным вопросам. Лингвокультурологический аспект остается наименее разработанным в описании субстандартных явлений всех типов (в то время как лингвистикой накоплен богатый опыт изучения и описания лингвокультурного фона лексических единиц нормативного языка). Как известно,  субстандарт, особенно сленг, – это наиболее динамичный пласт лексико-семантической системы общенационального языка, поэтому неизбежно, что его изучение и описание (тем более лексикографическая фиксация) нередко отстают от растущих потребностей.

Из собранной фактологии стало ясно, что  субстандарт – синкретичное явление, и для его постижения нужны синкретичные исследования, объединяющие как собственно языковедческие, так и социолингвистические, культурологические, философские и психологические подходы. В предлагаемой работе с общетеоретических позиций даётся комплексный анализ различных проявлений субстандарта в естественном языке. Лингвокультурологический аспект рассмотрения субстандарта позволяет по-новому увидеть те системы, которые преимущественно исследовались в рамках лексико-таксономической парадигмы. Основное внимание уделено таким субстандартным феноменам,  как  жаргонная (сленговая, арготическая) и просторечная лексика, единицы которых в отличие от слов общелитературного языка рассчитаны на более выразительный эффект.  Диалектный лексический слой, как известно, неуклонно сужает свои функции, в то время как частотность просторечных единиц и жаргонизация речевого общения увеличиваются.

Таким образом,



Актуальность данного исследования обусловлена следующими основными причинами:

- возросшим интересом изучения языкового субстандарта как динамического явления, повлиявшего на качество изменения речевой культуры;

- наличием конфликтно противоположных точек зрения на природу и место субстандартных единиц;  

- недостаточной разработанностью лингвокультурологического аспекта в описании субстандартных явлений всех типов;

- возможностью выявить особенности мировидения и миропонимания посредством анализа субстандартных единиц;

- необходимостью комплексного анализа различных проявлений субстандарта в естественном языке;

- повышенным вниманием к проблемам субстандарта в аспекте межкультурной коммуникации;

В качестве объекта настоящего исследования выбран языковой субстандарт как наименее изученный в лингвистике феномен.

Предмет исследования – субстандартные лексические единицы в их дискурсивном использовании.

Целью диссертации стало многоаспектное исследование языкового субстандарта с различных лингвистических позиций: лингвопрагматики, социолингвистики и лингвокультурологии.

Общая цель достигается решением ряда исследовательских задач:

-  разработать теоретические основы описания языкового субстандарта;

-  обосновать  когнитивную природу языкового субстандарта;

- выявить особенности прагматической организации субстандартного лексического материала;

- рассмотреть действие экстралингвистических факторов, меняющих внутреннюю систему языка путем включения в неё гетерогенных элементов;

-  описать современные функционально-стилистические, дискурсивные и социально-психологические свойства субстандартных единиц;

-  исследовать онтологию и функционирование просторечия и жаргона;

- определить особенности современных социальных жаргонов и их связи с порождающей средой;

- предложить решение комплекса проблем, связанных с использованием инвективной лексики и «лингвистическими преступлениями»;

- проанализировать субстандарт в аспекте межкультурной коммуникации.

Методы и методики работы. В основе исследования лежат общенаучные принципы историзма и диалектики, рассматривающие явления в их взаимосвязи и взаимообусловленности, принципы эволюционизма и развития. В высшей степени значимым для исследования стало методологическое положение о национально-культурном своеобразии языка в целом и языкового субстандарта в частности. Специфика исследуемой проблемной области обусловила герменевтический подход в ее изучении. Для герменевтического подхода характерна подчеркнутая установка на истолкование, объяснение, сопоставление скрытого смысла и смысла очевидного.

В работе использовалась социометрическая методика, которая позволяет показать обусловленность субстандартной единицы культурными и социальными параметрами. Учитывается «градуальность» понятий: при противопоставлении понятий конкретные языковые феномены в общем случае не принадлежат к определённому полюсу противопоставления, а  располагаются на континуальной шкале между полюсами.

В описании субстандарта применялся «многофакторный» подход: учет целого ряда факторов как собственно языковых, так и социальных, психологических, прагматических, которые релевантны при характеристике тех или иных субстандартных образований. При непосредственном изучении языкового материала применялся контекстуальный лингвопрагматический анализ, предполагающий учет не только содержательно-смыслового пространства конкретного текста, но и широкого лингвокультурологического контекста. Использовались элементы диахронического анализа и исторической ретроспекции, позволившие проследить динамику отдельных субстандартных единиц в зависимости от изменения социокультурных условий общения. Были применены также синхронно-описательный метод с приемами наблюдения и интерпретации, классификации и систематики языковых явлений, метод лингвистической дедукции и индукции.

Материал исследования. В качестве эталона избрано состояние субстандарта в русском языке ХХ-ХХI вв. В целях сопоставления, а также для анализа субстандарта в аспекте межкультурной коммуникации привлекались данные других языков. Выбор языка-эталона обусловлен следующими обстоятельствами: постперестроечный период в жизни российского общества характеризуется высшей степенью динамичности изменений в языке под воздействием социальных условий. Показательно, что еще два десятилетия назад исследователи находили существенные различия между мерой использования сленга в русскоязычных СМИ и в западных языках. Всегда признаком сленга считалось то, что носители осознают его ненормативность. Однако сегодня сленгизмы в сознании говорящих не имеют оттенка противоестественности, они стали неотъемлемой частью литературного языка, поэтому вопрос о стирании границы между сленгом и литературным языком не случаен. 

Русский языковой материал рубежа ХХ-ХХI вв. интересен и потому, что в этот период произошли настолько существенные изменения в функциональном расслоении речи, что появились основания говорить об особом этапе в развитии русского языка, материал которого дает полное представление о характере явления в целом, причем не только в языках с общей исторической судьбой, но и в языках, культура которых совершенна. Материал черпался из лексикографических источников, из художественных и публицистических текстов, а также использованы разнообразные данные, извлечённые из трудов по стилистике, межкультурной коммуникации и типологии. Общий объем языкового материала составил около 4000 субстандартных единиц и текстовых фрагментов, где использованы эти лексемы.

Методологической базой исследования стали труды в области знаковых систем (Ч. Моррис, Ч. Пирс, Ф. де Соссюр, Р.О. Якобсон, Э. Бенвенист, Е. Курилович, Вяч. Вс. Иванов, Ю.М. Лотман, А. Вежбицкая, Б.А. Успенский, Т.Г. Хазагеров, Т.Н. Николаева), когнитивной лингвистики (Р. Лангакер, Ю.Д. Апресян, А.К. Жолковский, В.А. Маслова, А.Б. Пеньковский, И.М. Кобозева, Г.Г. Почепцов), социолингвистики (Б. Малиновский, Б.А. Ларин, З. Кёстер-Тома, Дж. Лич, Э. Пост, Р. Лакофф, Л.П. Крысин, Н.И. Формановская, Н.Б. Мечковская, В.И. Карасик, Р. Блакар, Х. Вайнрих, Л.В. Цурикова, В.В. Колесов, В.Б. Касевич, О.С. Иссерс), лингвокультурологии (Ю.Н. Караулов, Ю.С. Степанов К.Ф. Седов, И.А. Стернин, Е.А. Земская, Г.Г. Хазагеров, В.В. Воробьев, Г.Е. Крейдлин, М.А. Кронгауз, R. Rathmayr и др.), а теоретической базой – труды, непосредственно посвященные исследованию различных аспектов языкового субстандарта (С.И. Ожегов, Е.Д. Поливанов, Д.С. Лихачев, В.М. Жирмунский, Л.А. Арбатский, Ю.А. Бельчиков, Л.И. Баранникова, В.Д. Бондалетов, Ю.А. Сорокин, К.С. Горбачевич, А.Д. Швейцер, Ю.К. Волошин, М.А. Грачев, Г.А. Судзиловский, С.И. Левикова, М.М. Маковский, Л.И. Мальцева,  В.Б. Быков, В.С. Елистратов, В.Д. Девкин, В.П. Коровушкин, О.П. Ермакова, Е.А. Земская, Р.И. Розина, В.И. Жельвис, В.В. Химик, К.А. Войлова,  Н.А. Капранова, В.М. Мокиенко, Т.Г. Никитина, С.А. Мегентесов, О.Б. Трубина, Н.А. Джеус, M. Haase, J.-M. Eloy, Й. Хейзинга, L.V. Berry,   M. Van den Bark, E. A. Partridge, H.Walter и мн. др.).

Научная новизна диссертационной работы заключается в том, что в ней

- представлены и систематизированы основные теории изучения и классификации субстандарта;

- посредством анализа субстандартных единиц выявлены особенности восприятия и оценки окружающего мира;

- с новых позиций освещена всеобщность и универсальность языкового субстандарта и его позитивная роль в социуме;

- установлены пути, по которым идет семантическое и прагматическое развитие субстандартных единиц;

- показано соотношение субстандарта с различными типами норм;

- описаны речевые функции субстандартной лексики и дана их оценка с точки зрения социолингвистического, лингвокультурологического и лингвопрагматического осмысления;

- выявлены закономерности использования субстандартных языковых средств в художественном тексте и их дискурсивные функции;

- осуществлен прагмалингвистический анализ новейших проявлений субстандарта, которые получили распространение в условиях новых информационно-коммуникативных технологий;

- исследовано взаимодействие субстандарта и литературной нормы.

Теоретическая значимость работы определяется сложностью и неоднозначностью самого явления – языкового субстандарта, всевозрастающим интересом к различным проявлениям «человеческого фактора» в коммуникативном процессе, который приводит к осознанию важности не только структур литературного языка, но и различных проявлений субстандарта. Так как субстандартные единицы не столько передают информацию, сколько служат для выражения прагматических смыслов, их изучение значимо для развития лингвистической прагматики. Поскольку элементы сленга частично усваиваются литературным языком, данное исследование может способствовать более глубокому постижению особенностей его функционирования. Разработка проблем субстандарта осуществлена в широком лингвосоциальном контексте, поэтому полагаем, что работа будет способствовать развитию таких междисциплинарных областей, как социолингвистика, психолингвистика и лингвокультурология. Работа значима для развития многих прикладных сфер: для судебного речеведения, так как использование определённых типов субстандартных единиц влияет на конфликтное функционирование языка, переводящее коммуникативный конфликт в сферу права, для практики межкультурной коммуникации.

Практическая ценность работы определяется возможностью применения ее основных положений, выводов и методики анализа при разработке таких теоретических курсов, как общее языкознание,  функциональная и экспрессивная стилистика, теория коммуникации,  психолингвистика, лингвистическая прагматика, семиотика, риторика,     лингвокультурология, теория перевода и др. Практическая ценность  диссертации состоит также в возможности применения ее идей и материалов в лексикографии, прежде всего – в перспективной кодификации, «предвосхищающей развитие нормы», поскольку дрейф субстандарта в область нормированной кодификации очевиден. Возможно также применение материалов исследования при разработке коммуникативно-ориентированных методик преподавания языка. Результаты исследования могут вызвать интерес психологов, социологов, антропологов, а также профессиональных коммуникаторов (работников СМИ, специалистов по связям с общественностью, рекламистов).

В основу выполненной работы положена следующая гипотеза: языковой субстандарт 1) представляет собой особую форму общенародного языка, органически дополняющую литературный стандарт и отличающуюся от него специфическими семантическими, прагматическими и структурными характеристиками, 2) он неоднороден и состоит из ряда относительно замкнутых подсистем, 3) он играет ведущую роль в процессе создания языковых инноваций, 4) он выполняет функцию критической оценки социальных стереотипов, 5) в его основе лежит игровое парадоксальное осмысление действительности, 6) ему принадлежит важная роль в функционировании языковой системы как гомеостаза.

Положения, выносимые на защиту:

  • Стратифицированный социум неизбежно формирует не только функционально дифференцированный литературный язык, но и не менее дифференцированную систему субстандартных образований. Литературный язык и субстандарт находятся в отношениях взаимодополнения и взаимосвязи, при этом субстандартные образования являются одним из мощных источников общеязыковых инноваций. Субстандартные системы имеют обширные буферные зоны, состоящие из общих языковых элементов, что объясняется генетическими связями и функциональным сходством.
  • Синонимия (граничащая с дублетностью) терминов сленг, жаргон, просторечие, арго, социолект, а также частотность оксюморонных сочетаний типа литературное просторечие, разговорное просторечие, создающих известную понятийную неопределённость, отражает реальную хрупкость различий между близкими явлениями.
  • Поскольку не все явления действительности становятся объектом номинации в жаргонных образованиях, а лишь те, которые представляют интерес для носителей жаргона, анализ  субстандартной лексики  позволяет во многих существенных чертах охарактеризовать лингвокультурную ситуацию в целом. Специфика субстандартных единиц проявляется в особых тенденциях номинации, нехарактерных для литературного языка. Значение знака в субстандарте формируется главным образом прецедентностью его использования в соответствующем значении, поэтому столь велико количество единиц с парадоксальной внутренней формой во многих типах жаргона.
  • Исследование онтологии и функционирования субстандарта позволяет говорить об изменениях в конфигурации типов общенационального языка. Так, просторечие настолько тесно срослось с разговорным стилем литературного языка, что правомерно говорить о литературном просторечии или о разговорном просторечии; возросла коммуникативная роль социальных жаргонов, которые переместились из социально замкнутых сфер речи в общий язык. Жаргоны, с одной стороны, дифференцируются (ср. офисный жаргон, жаргон наркоманов, блогеровский язык и язык падонков), с другой стороны, идет унификация субстандарта (общий жаргон). Бесконфликтное соединение языковых средств не просто разной, но противоположной стилевой и функциональной принадлежности выступает как объективная норма языковой деятельности. Мощным стимулом для вторжения  субстандарта в общий язык стало то, что в числе прочих барьеров был снят барьер между живой разговорной речью и сферой публичного общения. Жаргонные, просторечные или разговорные слова всегда потенциально имеют возможность переместиться в книжно-письменную сферу, а в современных условиях этот процесс настолько интенсивен, что кодификаторы и лексикографы не всегда успевают фиксировать статусное изменение. Однако динамичность таких перемещений нисколько не подрывает принципиальной оппозиционности дихотомии стандарта и субстандарта.
  • Игровая природа коммуникативного кода субъязыковых образований проявляется в тенденции к реформированию общепринятой системы социальных ценностей, изменения традиционных ценностных оппозиций. Особая функция субстандарта – участие в контрарно-ироническом переосмыслении формул политического языка тоталитарного режима. Жаргон по природе своей не способен передавать пафос. Торжество субстандарта коррелирует с отсутствием современной практики возвышенного языка и практикой осмеяния сакрального.
  • Гипертрофированная синонимичность и избыточность определённых тематических групп (связанная с определёнными сферами и исчисляемая иногда сотнями единиц), а также отсутствие специфически жаргонных соответствий для ряда отвлеченных понятий культурно-мировоззренческого плана  определяют статус жаргонных образований именно в качестве субкода (субстандарта). Тем не менее субстандарт – важная часть социально-коммуникативной системы национального языка. Субстандартные единицы обладают качеством нормативности как имманентным свойством языковой системы. Жаргонное слово может вытеснить соответствующее стандартное обозначение, стать метафорой-катахрезой.
  • Субстандарт есть средство аксиологического картирования окружающей действительности. Общим признаком субстандартных образований (просторечия и жаргонов) является перформативность и акцент на форму выражения.
  • Метаязыковая природа жаргона как системы заключается в  возможности различения своих и чужих, консолидации своих; метаязыковая сущность жаргона как функции наиболее ярко проявляется в перекодировании прецедентных текстов.
  • Во многом связанные с культурой конкретного социума, субкультура и языковой субстандарт особым образом интерпретируют лингвокультурные концепты. Передача в переводном тексте эмотивных, стилистических, образных аспектов значения субстандартных единиц играет не менее важную роль, чем передача предметно-логического содержания.
  •  Определённые типы субстандарта (инвективы, жаргоны), будучи критичным отражением действительности, полезны для общества именно в этом своем качестве. Субстандарт как дестабилизирующее начало необходим для поддержания языковой системы как гомеостаза.

  Апробация полученных результатов осуществлена в 57 публикациях как научного, так и научно-практического характера, а также в очном и заочном участии следующих конференций: Международная научно-практическая конференция «Строительство-1998». – Ростов н/Д: РГСУ, 1998 г.; Областная научно-практическая конференция «Русский язык в социокультурном пространстве региона: функционирование и проблемы языкового развития личности». – Ростов н/Д: РГУ, 1999 г.; Международная научно-практическая конференция «Строительство-1999». – Ростов н/Д: РГСУ, 1999 г.; Международная научная конференция «Духовные и нравственные проблемы России». – Новосибирск: НГАСУ, 2000 г.; Международная научно-практическая конференция «Строительство-2000». – Ростов н/Д: РГСУ, 2000 г.; Международная научно-практическая конференция «Единицы языка: функционально-коммуникативный аспект». – Ростов н/Д: РГПУ, 2001 г.; Международная научно-практическая конференция Строительство-2001». – Ростов н/Д: РГСУ, 2001 г.; Международная научно-практическая конференция «Строительство-2002». – Ростов н/Д: РГСУ, 2002 г.; Международная научно-практическая конференция «Строительство-2003». – Ростов н/Д: РГСУ, 2003 г.; Международная научно-практическая конференция «Единство образовательного и культурно-воспитательного пространства в системе высшей школы как основа модернизации образования». – Ростов н/Д: РГПУ, 2004 г.; Международная научно-практическая конференция «Строительство-2004». – Ростов н/Д: РГСУ, 2004 г.; Международная научно-практическая конференция «Строительство-2005». – Ростов н/Д: РГСУ, 2005 г.; Международная научно-практическая конференция «Язык в контексте социально-правовых отношений современной России». – Ростов н/Д: РГЭУ «РИНХ», 2006 г.; Международная научно-практическая конференция «Строительство-2006». – Ростов н/Д: РГСУ, 2006 г.;  Международная научная конференция «Теория и практика обучения русскому языку как иностранному: сохранение преемственности и пути обновления». – Ростов н/Д: ЮФУ, 2007 г.; Международная научно-практическая конференция «Строительство-2007». – Ростов н/Д: РГСУ, 2007 г.; Международная научно-практическая конференция «Межнациональное согласие и роль русского языка в диалоге культур». – Ростов н/Д: РГСУ, 2007 г.; Международная научно-практическая конференция «Социализация и воспитание студенческой молодежи». – Ростов н/Д: СКАГС, 2007 г.; Международная научно-методическая конференция «Русскоязычие и би(поли)лингвизм в межкультурной коммуникации XXI века: когнитивно-концептуальные аспекты». – Пятигорск, 2008 г.; Международная научно-практическая конференция «Строительство-2008». – Ростов н/Д: РГСУ, 2008 г.; Международная научная конференция «А.П. Чехов и мировая культура: к 150-летию со дня рождения писателя». – Ростов н/Д: НМЦ «Логос», 2009 г.; Международная научно-практическая конференция «Проблемы изучения живого русского слова на рубеже тысячелетий». – Воронеж: ВГПУ, 2009 г.; Международная научно-практическая конференция «Строительство-2009». – Ростов н/Д: РГСУ, 2009 г.; Международная научная конференция «Интерпретация текста: лингвистический, литературоведческий и методический аспекты». – Чита: ЗабГГПУ, 2009 г; Международная конференция «Технические университеты: интеграция с европейской и мировой системами образования». – Россия, Ижевск: ИжГТУ, 2010 г.; Международная научно-методическая конференция «Личность, речь и юридическая практика». – Ростов н/Д: ДЮИ, 2010 г.; VI Международный конгресс «Мир через языки, образование, культуру: Россия – Кавказ – Мировое cообщество». – Пятигорск, 2010 г.; II Международная научно-практическая конференция «Наука и современность-2010». – Новосибирск, 2010; III Международная научно-практическая конференция «Современные проблемы гуманитарных и естественных наук». – М., 2010; III Международная конференция "Семантика и прагматика слова и текста. Поморский текст". – Северодвинск: Поморский государственный университет им. М.В. Ломоносова; Международная научно-практическая конференция «Журналистика в 2010 году. СМИ в публичной сфере». – Москва: МГУ им. М.В. Ломоносова, 2011.

Структура диссертации подчинена целям и задачам исследования.

Работа состоит из введения, пяти глав, заключения, библиографии, списка словарей и списка источников языкового материала.

Основное содержание работы

В первой главе «Стандарт и субстандарт: онтология и функционирование» содержится обоснование понятийного аппарата диссертации: субстандарт анализируется в связи с современными представлениями о толерантности нормы и множественности норм (в ряду которых для настоящего исследования наиболее значимы лексическая, контекстуальная, риторическая и этическая нормы), в связи с динамикой стилевой конфигурации литературного языка, а также рассматривается сквозь призму социолингвистических категорий моды и престижа.

Термин «субстандарт» занимает прочное положение в зарубежной лингвистике и гораздо меньше распространен в лингвистике отечественной. В.Д. Девкин в 2005 году писал, что тридцать лет назад он был против использования этого термина, главным образом потому, что русское понятие стандартности сильно расходится с английским Standard English – языком литературным и эталонным. Теперь же «за неимением лучшего, приходится прибегать к этому термину» [Девкин 2005: 206]. Субстандарт соотносится с соответствующей субкультурой общества.

Во второй половине ХХ века в различных социолингвистических направлениях одним из основных понятий становится понятие социальной группы как коррелята синхронной стратификации языка. В то же время все отчётливее проявляется понимание того, что язык должен быть отнесен к широкому понятию духовной культуры. На первый план выдвигается понятие «речевой общности», предполагающей объединение людей на основе переменных (культурных, демографических, профессиональных, ситуационных) социальных параметров и использующих какую-либо особую форму речи.

В современной лингвистике, с ее антропоцентрической направленностью, внимание сосредоточено на всех обстоятельствах формирования, развития и функционирования языковых единиц, в том числе и на обстоятельствах социального плана, на всех особенностях отражаемой в языке культуры и субкультуры.

Понятие субкультуры трактуется неоднозначно. Чаще всего субкультура определяется как система норм и ценностей, отличающих культуру определённой группы от общественной культуры. Когнитивный подход к понятию субкультуры состоит в вычленении познавательных теоретических конструктов, сквозь призму которых воспринимается окружающая действительность. Понятие субкультуры рассматривается как явление социально-психологическое, то есть как отражение картины мира,

Доминирующий пафос молодежной субкультуры инспирируется духом бунтарства и стремлением к самовыражению, проявляющемуся в экстраординарном, шокирующем поведении, в том числе и языковом. Именно поэтому молодежный сленг отмечен не просто новыми, небывалыми прежде лексическими единицами, нередко сильно сниженными стилистически. В нем присутствуют слова, внутренняя форма которых не просто не мотивирована, а парадоксальна, причём их количество в молодежном жаргоне особенно велико.

Под субстандартом понимаются все проявления общенационального языка, за исключением нормированного литературного языка (то есть диалекты, просторечие, социальные и корпоративные жаргоны, которые необыкновенно расширили сферу своего применения в последние годы).

Субстандартные языковые элементы, как маркеры субкультурных ценностей, потенциально всегда имеют шанс переместиться в плоскость стандарта (книжно-письменного). Однако в современных условиях, особенно в славянских языках, этот процесс настолько интенсивен, что дает основание многочисленным «стонам о погибели языка». Между тем, тенденцию к вульгаризации развитых национальных языков (которая сегодня подтверждена, в том числе и монографическими исследованиями) отметил еще в 1928 году Б.А. Ларин, который писал, что историческая эволюция любого литературного языка может быть представлена последовательными снижениями, варваризацией [Ларин 1977: 176]. В.Б. Быков, ссылаясь на языковую ситуацию не только в России, но и в Белоруссии, Хорватии, Чехии, Украине, полагает, что в современных условиях ярко проявляется уже не тенденция, а «закон популяризации» (от лат. populus ‘народ, народность’) [Быков 1999: 13].





Помимо ориентации на разные типы культур, стандарт и субстандарт различаются своим отношением к норме и нормативности. Норме посвящена огромная, уже практически необозримая литература.

Наиболее значимый результат исследования проблем нормативности состоит, на наш взгляд, в том, что для современной лингвистики характерен отход от одномерного, консервативного и запретительного восприятия нормы.  Системными нормами, имеющими отношение к кодифицированному написанию, произношению, словоизменению и словообразованию, отнюдь не исчерпывается нормативное поле. Актуальны стилистические и жанровые  нормы, нормы контекстуальные и нормы риторические.

Традиционно считается, что нормативное более статусно, однако сегодня популяризуется и обратное: более статусно то, что более модно, а значит и нормативно. Высокий статус адресанта способствует формированию моды на употребление субстандарта, граничившего с инвективами. Ср. фразы типа мочить террористов в сортире, сопли жевать (В.В. Путин).

Норма (системная) присуща любой форме существования языка, в том числе и диалектам (территориальным и социальным), однако у последних норма обладает своей спецификой. Ни один социальный диалект нельзя признать беспорядочным набором специфических лексем, поскольку общественная природа языка определяет не только условия бытования диалектов, но и их функциональное своеобразие. Характерно, что в рамках  социолекта можно указать так называемые константы, которые противопоставляются огромной массе легковесных слов, постоянно появляющихся и столь же быстро исчезающих.

Субстандарт, являя собой дестабилизирующее начало, необходим для функционирования языковой системы как гомеостаза. Из языка немыслимо устранить консервативное, охранительное начало, поскольку это угрожает самому существованию языка как системы. В то же время элементы, которые, на первый взгляд, кажутся исключительно деструктивными, разрушительными для системы, по сути способствуют установлению системного равновесия.

В трудах Пражского лингвистического кружка была сформирована идея гибкой стабильности, позволившая уйти от отождествления нормы с охранительностью и незыблемой консервативностью. Изменчивость нормы, в том числе и за счёт проникновения субстандарта в кодифицированный язык, обусловлена задачами целого, иерархией и не должна быть обращена против самого целого. Цель изменчивости нормы – сохранение вариантности и устойчивого соотношения вариантов нормы.

При плюралистическом определении нормы меняется статус понятия отклонение от нормы, которое не противопоставляется абсолютной норме, а сопоставляется с ней, поскольку это тоже норма, но только оцениваемая с точки зрения другой нормы. Коммуникативные нормы тоньше и детальнее, чем системные, но одновременно демократичнее и способствуют индивидуализации языка. Традиционным стало разграничение намеренных и ненамеренных аномалий (Ю.Д. Апресян, Т.В. Булыгина, А.Д. Шмелев и др.).

Субстандарт по своей природе преимущественно разговорный, а не письменный язык; это современный фольклор, адресованный главным образом слушателю, а не читателю, этим обстоятельством определяется особое отношение к норме.

Современные концепции нормы опираются на лингвопрагматику, теорию речевых актов, риторику. Норма понимается как синтез трех ее параметров: ортологического, этического и коммуникативного, причем роль риторики нередко признается первостепенной.

В широте привлечения в книжный контекст нелитературных пластов национального языка проявилась новая форма публичной деловой коммуникации в узусе русского литературного языка начиная с 80-х гг. ХХ века.

Мотивированное обращение к субстандарту во всех его проявлениях может служить ярким примером обогащения языка и речи.

Привлечение жаргонных номинаций сопровождается позитивным отношением к их семантике, их коннотационным потенциям. При этом идут процессы как сужения, так и расширения эмоционально-оценочного содержания слова. Так, пришедшее из уголовного арго и отраженное в словарях жаргонной лексики (например, в БСЖ) слово мент, если судить по современной кинопродукции (сериал «Улицы разбитых фонарей»), имеет даже положительные коннотации. Актеры, занятые в сериале, охотно именуют себя «ментами» в своих многочисленных концертных выступлениях, может быть, потому, что стандартные наименования (милиционер, сотрудник милиции, сотрудник ГАИ, гаишник и под.) утратили позитивный ореол, и положительную прагмему пришлось заимствовать из жаргона.

Употребление жаргонизмов для выражения нужного смысла, не имеющего в норме особого знака характерно для дискурсов  ведущих журналистов (Н. Сванидзе, М. Соколов, В. Флярковский), государственных и политических деятелей (А. Чубайс, С. Степашин), деятелей искусства (С. Говорухин, В. Фокин).       Можно говорить о широком распространении нелитературных слов, и даже моде на литературно-жаргонизирующий тип речевой культуры, где намеренно предпочтение отдаётся не литературным словам. На смену пафосу тоталитарной эпохи, которого было слишком много, приходит «хронический юмор», в котором часто используется субстандарт. Активное употребление жаргонного, просторечного или разговорного слова потенциально не исключает возможности поменять его социальный статус, а в современных условиях процесс перемещения субстандартных единиц в книжно-письменную сферу происходит настолько быстро, что не всегда удаётся актуализировать информацию об этих изменениях в словарях. Однако четкая дифференциация самых близких подсистем – разговорного литературного языка и некоторых типов субстандарта – оказывается практически неосуществимой, что отражается в противоречивых словарных пометах. С пометой «разг.» в ГПРР даны существительные агитаторша, директорша, докторица, инженерша, инструкторша, кандидатка, командирша, кондукторша, лекторша, начальница, ораторша, сторожиха, политиканша. Но без помет представлены слова докторша (ср. в СТ докторша – разг.) и музыкантша, хотя общая картина ясна: слова такого типа квалифицируются как принадлежащие разговорному стилю. Но такие суффиксальные образования относят и к просторечию, причем отмечается, что в просторечии (в отличие от литературного языка) это продуктивная модель словопроизводства.

Более двадцати лет назад Л.А. Капанадзе ставила вопрос о составлении небольшого словаря единиц, свидетельствующих о том, что говорящий не владеет нормами литературного языка [Капанадзе 1984: 12]. Учитывая характер лингвокультурной ситуации в целом, думаем, что на современном этапе развития языка решить однозначно вопрос относительно словника такого словаря вряд ли возможно вследствие доминирования идеи множественности нормы. Ср. необыкновенную популярность пометы «доп.» – допустимое. Допустимым стало употребление договорa, средний род слова кофе и мн. др. На современном этапе развития языка, когда его носители обладают огромным запасом языковых средств,  особый интерес представляют вопросы, связанные не столько с тем, как отразить то или иное мыслительное содержание, сколько с тем, как отразить его наилучшим образом, то есть решить коммуникативные задачи  с максимальным эффектом воздействия на адресата речи.  

Традиционно считалось, что метаязык лексикографического описания должен быть в стилевом отношении нейтральным. Однако появились издания, демонстративно нарушающие этот принцип. Ср. «Толковый словарь  молодежного сленга от Светы и Ромы Букиных. Родителям читать не рекомендуется» (авт.-сост. Т.Г. Никитина.) или «Вашу мать, сэр! Иллюстрированный словарь-путеводитель по американскому сленгу» Н. Московцева и С. Шевченко, где субстандартные элементы присутствуют в языке лексикографического описания.

Рубеж ХХ-ХХI вв. был отмечен небывалым интересом отечественной лингвистики и лексикографии к лексике, «расположенной ниже стилистического нуля». Накоплена огромная фактология. Однако нельзя сказать, что достигнут прорыв в теоретическом понимании субстандарта, который по-прежнему нуждается в тщательном этико-эстетическом, лингвокультурологическом и лингвопрагматическом анализе.

Материал первой главы позволяет сделать следующие выводы: Субстандарт противопоставлен норме, понимаемой как такая часть возможностей языковой системы, которая в результате прескриптивной метаязыковой коммуникации оценивается как «правильная». Плюрализм социально обусловленных языковых норм отражает социальный плюрализм общества.

Анализ нормы как ориентации на речевую манеру определённых социальных групп, на образцы речи, наиболее престижные социально,  сегодня оказывается недостаточным.

Норма не является самодовлеющей сущностью; она активно взаимодействует с субстандартными реализациями языка, вследствие чего одни и те же элементы языка под воздействием как собственно лингвистических, так и социальных, психологических условий их реализации могут попеременно выступать как нормативные и ненормативные. Бытуя в языке, субстандарт по необходимости входит в общеязыковую систему, формируя отдельные  структурные образования.

В современном речевом общении  под влиянием социальных условий претерпела изменения сама суть коммуникации. Стратегия близости к адресату становится основной для большинства СМИ, что способствует размыванию границ между официальным и неофициальным, межличностным и публичным, устным и письменным общением и, следовательно, между стандартом и субстандартом.

Если диалектные различия со временем нивелируются под влиянием социальных условий, то  различия социолектов не только сохраняются, но отчасти и усиливаются. Развитие многих субстандартных языковых форм правомерно расценивать как признак обновления, поступательного развития и выражения «жизненной силы» общенационального языка в целом. Громадный фактический субстандартный материал, ставший достоянием лексикографии, показывает, что значительная часть его претерпела существенную мелиорацию и поменяла социальный статус.

После длительного господства представлений о том, что все достойное в языке сосредоточено только в его литературной форме, в отечественной лингвистике наступил своеобразный «жаргонологический бум».

Вторая глава «Просторечие в архисистеме национального языка: социолингвистический и прагматический аспекты» посвящена онтологии и функционированию просторечия как негомогенного градуированного образования. В этой же главе анализируется примыкающая к грубому просторечию инвективная (обсценная) лексика, ставится проблема «лингвистического преступления».

Термин «просторечие», обладающий прозрачной внутренней формой и имеющий длительную историю применения в лингвистике, понимается далеко не однозначно. Просторечие, прежде всего, термин русистики и применительно к другим языкам обычно называется langue или langage populaire (французский язык), popular language (английский), Volkssprache (немецкий), а прилагательное «просторечный» довольно часто соотносится с прилагательными vulgar в английском языке и vulgaire, populaire во французском. А.Д. Швейцер отмечает, что термин «просторечие» вообще отсутствует в номенклатуре американских лингвистических терминов. Такие термины, как «general slang», «illiterate speech», «vulgar-speech», «non-standard language», обозначают явления, лишь отчасти пересекающиеся с теми, которые называются просторечием [Швейцер 1983: 159]. Просторечие, конечно, имеет аналоги в других языках, но не имеет точных соответствий (как по социальному и языковому статусу, так и по истории своего формирования и современному состоянию). Ср. характерную синтагматику русского термина, явно свидетельствующую о его семантической амбивалентности: «экспрессивное просторечие, являющееся функционально-стилистической категорией в границах литературного языка», «литературное просторечие», «общелитературное просторечие», «лексическое просторечие», «арготизированное просторечие», «просторечный интердиалект», «жаргонизированное городское просторечие», «грубое просторечие», «вульгарное просторечие» и мн. др.

Термин, восходящий к словосочетанию «простая речь», впервые был введен в лексикографический обиход в конце XVIII века в «Российском с немецким и французским переводом словаре» И. Нордстета (1780 – 1782). Затем этот термин был включен в «Словарь Академии Российской» (части 1-6. СПб, 1789-1794) и в «Словарь церковнославянского и русского языка» 1847 года, в которых определялся как простая, обыкновенная речь, свойственная непросвещенным наукам и необразованным людям.

И сегодня существуют концепции просторечия, взаимно исключающие друг друга, а также многие принципиальные вопросы до сих пор не получили разрешения. Последние полтора десятилетия, хотя и были отмечены пристальным интересом лингвистов к проблемам субстандарта вообще и просторечия в частности, вряд ли в корне изменили ситуацию.

В русистике традиционно уделялось большое внимание просторечию в связи с объективно своеобразным характером этой формы языка. Общепризнанным было положение о том, что это ненормированная форма речи, и это сразу же выводило его за границы русского литературного языка, а значит, ставило в один ряд с такими формами общенационального языка, как территориальный диалект, жаргон, арго. 

Нередко отмечается, что просторечие – это наиболее своеобразная подсистема именно русского национального языка (в то время как территориальные диалекты и тем более литературный язык имеют прямые аналоги в других национальных языках). Определённость границ и устойчивость форм речи в разных типах городского языка прямо пропорциональны устойчивости социальных  различий.

В английском языке с русским просторечием может быть сопоставлен общий сленг. Однако различие в том, что если  русское просторечие (как речь людей, недостаточно овладевших нормами) имеет свою социальную базу, то общий сленг (в частности, в американской разновидности английского языка) является в большей степени функционально-стилистической, а не социальной  разновидностью общего языка. Даже в славянских языках нет полного соответствия отечественному просторечию: функционально-стилистическая разновидность чешского языка obecna cestina широко используется носителями нормативного стандарта в обиходно-бытовых сферах, польские городские говоры имеют неизмеримо более широкий круг носителей, которые опираются на крестьянские диалекты, нет полных аналогий в болгарском, сербохорватском и других славянских языках [Крысин 2004: 347].

За последние сто лет русское просторечие претерпело серьезные изменения, и сегодня вряд ли было бы правильно уподоблять современное просторечие и просторечие, существовавшее в начале XX века, когда большинство русского населения использовало территориальные диалекты.

Если сравнивать просторечие начала XX и начала XXI веков, то легко убедиться в следующем. В начале прошлого века просторечие было (в известной мере) вынужденной формой речи. Носитель языка часто не был в состоянии ее заменить на литературную форму: он ее не знал. Сегодня использование просторечных форм становится результатом свободного выбора субъекта речи, который сознательно предпочитает их всякий раз, когда этого требует, по его мнению, ситуация общения. Другое дело, что основания для такого предпочтения нередко остаются спорными и неоднозначными.

Просторечие – языковая форма, и в этом качестве ей присущи все особенности данной языковой системы. Исторически просторечие проявляется на фоне литературного языка, т.е. оно осознается как таковое только в результате нормативной деятельности лингвистов, поскольку его единицы оказываются за пределами высшей, т.е. литературной, формы языка. Функционально просторечие выделяется на фоне диалектной речи, постепенно утрачивая территориальную маркированность. Если диалект – это ненормированная речь, ограниченная территориально пределами данного говора, то просторечие при своей ненормированности никакими территориальными рамками не связано.

В последние десятилетия многие авторы подчеркивают очевидную «негомогенность» понятия «просторечие», поскольку этим термином стали обозначать не только ненормативное (неграмотное), но сознательные девиации, то есть ненормативное, возникшее вследствие «игры с нормой», вследствие особых авторских интенций. Поскольку искажения и ненормативные формы, свойственные малограмотным носителям языка, возникают неосознанно, а используемые для создания особого эмоционально-экспрессивного колорита избираются сознательно, неправомерно обозначение того и другого общим термином.

Имея в виду возможность интенционально обусловленного снижения речи, современные толковые словари начали отказываться от пометы «просторечн.» из-за «сбивчивости», поскольку она может быть сигналом коллоквиальности и одновременно простонародности.

Есть авторы, которые, однако, не видят особого противоречия в «негомогенности» понятия просторечия. Так, Н.А. Джеус и Н.В. Капранова  пишут о том, что в возникновении такой «ненормативной» формы национального языка, как просторечие, действительно большую роль играл фактор малограмотности носителей или социальной маргинальности источника [Джеус, Капранова 2006: 104]. Это тем не менее не исключает возможности использования некодифицированных форм в качестве целенаправленного средства стилизации и языковой игры, и «взгляд на просторечные формы (независимо от причин их возникновения) как на особые стилистические или экспрессивные ресурсы языка представляется более целесообразным, чем отторжение некодифицированных языковых форм и объявления их «вне закона».

Распространено мнение, согласно которому границы просторечия необыкновенно расширились в последние десятилетия. Социальная база современного просторечия не только увеличивается в своём проявлении, но и расшатывается. Прежде считалось, что социальной базой носителей просторечия являются жители городов, не имеющие образования и преимущественно старшего поколения [Земская, Китайгородская 1984: 66-102]. Теперь носители просторечия и литературного языка, конечно, отличаются друг от друга, но не по формальным социальным признакам (например, уровню образования), а уровнем речевой культуры, формализовать который пока не представляется возможным [Ерофеева 2003: 434-443]. Ср. характерные для просторечия глаголы достать, засветиться, крутиться, оторваться, прикалываться (приколоться), развести (на деньги), раскрутить, тащиться, торчать, тормозить и под.

Итак, понятие «просторечие» в русском языке характеризуется неопределённостью, его границы чрезвычайно размыты. Несмотря на длительное функционирование в лингвистической литературе, слово «просторечие» не стало терминологически точным: с одной стороны, просторечием называют совокупность стилистических средств сниженной экспрессии, с другой – имманентно нейтральные с точки зрения стилистики и не закрепленные территориально особенности речи лиц, не владеющих в необходимой мере нормами литературного языка. Дело осложняется еще и тем, что в исследованиях по истории русского языка существует и своя традиция употребления этого термина, под которым понимается живая языковая стихия, противопоставленная как книжно-литературной стихии с заметным церковно-славянским компонентом, так и стандартизованному языку древне- и старорусской деловой письменности. Объективно сложилась двойственность значения термина «просторечие». Такие терминологические словосочетания, как «просторечное слово», «просторечная форма», «просторечные элементы», употребляются и как знаки неграмотной речи, и как наименование особой стилизации под неграмотную речь, «игры с нормой» вследствие особых авторских интенций.

Отдельный параграф второй главы посвящён инвективной (обсценной) лексике и проблемам «лингвистического преступления». До недавнего времени инвективная лексика не подвергалась основательному анализу. Сегодня в ряде западных стран идет мощный процесс снятия многочисленных табу, связанных с инвективами. Отчасти этот процесс захватил и славянские культуры. Появились труды, в которых инвективная лексика связывается с понятиями катарсиса и агрессивности, исследуется как особый способ общения, тип воздействия, как способ выражения эмоций (ср. объясняющее многое положение о том, что человеческая речь не является полностью контролируемым процессом, что особенно справедливо по отношению к речи эмоционально нагруженной; ср. также почти бессознательный рефлективный характер использования так называемой нецензурной лексики в экстремальных обстоятельствах).

Основу обсценной лексики в каждом языке составляют несколько общеизвестных корней, периферия же размыта, границы ее условны и обусловлены социальными конвенциями. Количественная ограниченность инвективных выражений в каждой национальной культуре (при безграничной возможности образования производных от нескольких корней) не случайна. Она связана прежде всего с древностью этого лексического слоя. Дописьменный период инвективного общения намного более длителен, чем письменный. Другая причина кроется в особых условиях функционирования инвективы в устной речи: это прежде всего необходимость быстрого реагирования, когда на обдумывание ответа и выбор нужного слова отводится минимум времени.

Оставляя в стороне проблему очерчивания границ инвективных выражений, остановимся на коммуникативно-прагматических свойствах инвектив. Ю.И. Левин отметил близость обсценных выражений к перформативам. Когда говорят человек выругался, то имеют в виду не только то, что он произнес определенные слова, то есть совершил локутивный акт, но и то, что он совершил некоторое определенное действие, то есть имел место иллокутивный акт, намеренно бранный . Недаром в русском языке «слово выражаться приобрело самостоятельный статус, оно подобно слову нарушать», которое заведомо связано с некоторым действием [Левин 1998: 809]. Инвективу рассматривают как интериоризацию поступка. В понимании А.Н. Леонтьева, интериоризация есть преобразование внешних по форме процессов в процессы, происходящие в сознании, причем эти последние вербализуются, сокращаются и обретают способность к эволюции [Леонтьев 1978: 95].

Перформативный (действенный) характер инвектив связан с тем, что они нарушают социальное табу, которое в древности сформировалось под воздействием веры в магическую функцию языка. Инвективная лексика взламывает табу. В разные периоды истории человечества сила того или иного табу была неодинаковой, и соответственно неодинаковой была и выразительность соответствующей инвективы. Инвективные выражения стилистически маркируются как в высшей степени грубые и вульгарные (именно поэтому они чаще всего остаются за порогом печатного текста). 

В настоящее время все активнее заявляет о себе  мнение тех, кто считает применение инвективы в определённых жизненных обстоятельствах оправданным. В работе В.И. Жельвиса анализируется около трех десятков свойств инвектив, отчасти «полезных»: среди них инвектива как пароль, как катарсическое средство, средство установления контакта, средство представить себя человеком без предрассудков, способ привлечения внимания, инвектива как бунт и т.д.), одни из которых обнаруживают тенденцию к сокращению, а другие – к росту.

Оценка языкового состояния рубежа ХХ-ХХI вв. однозначна: это новый виток вульгаризации литературных языков, снижение рамок (границ) дозволенного в практике обыденной речи. Причину снижения порога восприимчивости и терпимости к бранному словоупотреблению в российской лингвокультуре нередко видят в том, что основная масса населения перестала придерживаться более или менее единой системы ценностей (что обусловлено резким имущественным расслоением общества и крушением прежних ценностных ориентиров).

По данным американских социологов, число тех американцев, кого по-прежнему шокирует сквернословие, ничтожно мало по сравнению с числом тех, кто перестал обращать на это внимание  [Halaby, Long 1979: 72]. Нередко это изменение роли сквернословия тоже связывается с такими экстралингвистическими условиями, как утрата прежних идеалов и традиций,  снижение нравственных норм, кризис семейных устоев и идей, способных цементировать нацию, падение многих  авторитетов, в том числе и авторитета правительства. Поколение отчужденных людей, замкнутых в себе и в то же время тревожных, истеричных, порождает асоциальную агрессивную субкультуру и соответствующий речевой субстандарт.

В.П. Нерознак предложил именовать наиболее активных носителей маргинальной страты и инвективной функции нестандартными языковыми личностями [Нерознак 1996: 116]. Но в этом случае, как остроумно  заметил В.И. Жельвис,  придётся признать, что, если 70% россиян пользуются инвективами, то «нестандартных» граждан в нашей стране окажется гораздо больше, чем «стандартных» [Жельвис 2001: 65], что по определению абсурдно. Очевидно, что положение усугубилось в последние десятилетия, когда либерализовались этические нормы, прежде существенно ограничивавшие использование вульгарных аффективов. Рамки приличий существенно расширились, в том числе и на телевидении. В любимых многими передачах («Камеди клаб», «Убойная лига») обсценизмы – норма.

Обсценной лексике не без оснований приписывают функцию сокращения межличностной дистанции в иерархической коммуникации, то есть если лицо, стоящее на социальной лестнице выше, позволяет себе в разговоре с нижестоящими инвективные выражения, это может быть расценено подчиненными как проявление доверия. Это же обстоятельство косвенно объясняет и то, что женщины гораздо реже используют резкие инвективы, чем мужчины. Как правило, у женщин меньше возможностей социального доминирования (в случае же повышения статуса одновременно нередко осваивается и инвективный вокабуляр. Ср.: «В начале 2008 года в России любимой темой было пообсуждать, кто главнее – Путин или Медведев. Одно из мнений было таким: «Конечно, Путин. Он ругается круче (в сортире замочу, из желудка достану и т.п.), а так позволительно вести себя только старшему по званию» [Московцев, Шевченко 2009: 66].

В трудах, посвященных исследованию инвективной лексики, подчеркивается ее значительная социальная функция, роль «социальной смазки»; эти единицы вносят долю иронии и сомнения в вопрос о правильности устоев и непогрешимости богов и вождей, что любому здоровому обществу необходимо. Но светские и духовные лидеры, особенно в ранних обществах, требовали абсолютного подчинения и веры, поэтому инвективы всегда рассматривались как нечто подрывающее государственные и религиозные институты.

Н. Московцев и С. Шевченко обратили внимание на следующее обстоятельство: чем более авторитарно общество и государство, тем строже следит оно за соблюдением «моральных устоев». Жесткое отслеживание соблюдения догм морали и речи – это еще один важный способ контроля над людьми. Суровые режимы и ругаться запрещали всерьез. Там слово как бы приравнивали к делу. И осуждение было реальным, действенным, а не просто моральным или осуществляемым через недействующие, книжные законы, как сейчас у нас [Московцев, Шевченко 2009: 79-83].

Детабуизация инвективной лексики актуализирует проблему  «лингвистического преступления». В связи с восстановлением института защиты чести, достоинства и деловой репутации в поле зрения юридической лингвистики оказываются вопросы о разграничении понятий «факты» и «мнения», «суждения», «оценки» и «оскорбления», соотношение истинности и интерпретации. Юридизация проявлений естественного языка есть необходимое следствие, с одной стороны, канонизации естественных прав носителей языка на свободное пользование ресурсами родного языка, а с другой – онтологического понимания языка как объекта правовой защиты.

В различные периоды своей истории общества применяли для борьбы с инвективным словоупотреблением самые разнообразные формы: от общественного осуждения и цензуры в печати до соответствующих законодательных актов. Современная культурно-языковая ситуация характеризуется  общим ослаблением запретов, касающихся инвективизации речи. В.И. Жельвис указывает, что каждое 14-е слово в современной английской разговорной речи носит резко сниженный характер. Английское слово damn входит в первые 15 наиболее употребительных слов, а некоторые другие, примерно в такой же степени инвективности, и даже грубее, – в первые 75 слов.

Размышляя о методах борьбы со сквернословием, Вл. Новиков замечает, что государство здесь бессильно: никакие указы и запреты не помогут, можно положиться только на человеческое достоинство. И по отношению к сквернословам, как к людям неблагородным, установить повсеместное презрение (Вл. Новиков. Роман с языком).

Итак, использование инвективной лексики неотделимо от уровня общественных отношений, зрелости гражданского общества, нравственного содержания социальной жизни в целом, что в совокупности составляет правообразующие факторы для любого вида деятельности. Эффективность ее регулирования в большей степени должно зависеть от авторитетности организаций по саморегулированию, а не от количества актов органов государственной власти. Роль же государства состоит в стимулировании развития таких организаций как важного механизма в общем процессе культурного возрождения России.

Материал второй главы позволяет сделать следующие выводы:

Сложность терминологической дефиниции просторечия обусловлена исторически, поскольку в диахронии просторечием (в отличие от изысканного красноречия) именовали неукрашенную безыскусную разговорную речь, в том числе и литературную. Главная причина недифференцированного понимания внутреннего содержания терминов «просторечие» и «разговорный стиль литературного языка» –  преимущественно устная форма выражения, допускающая бoльшую свободу в выборе средств выражения.

Серьезные основания имеет понимание просторечия как буферной зоны между территориальными диалектами и разговорной речью города в доинформационный период, когда носители территориальных диалектов  еще активно воздействовали на разговорный язык, а СМИ не определяли коренным образом языковую ситуацию.

Представления о просторечии как о деструктивном явлении, противоречащим нормативным установлениям литературного языка, не отражают его реальной роли как стратифицированной структуры с социальной и коммуникативной релевантностью. Это сложный и многослойный компонент национального языка, отдельные страты которого  социально и функционально детерминированы.

В рамках грубого просторечия выделяется особый слой инвективной (обсценной) лексики, использование которой имеет перформативный характер. От обычного просторечия инвективные выражения отличаются ориентацией на «взламывание табу»; они в высшей степени эмоциональны.

Причины, приводящие к активизации инвективных слов, многообразны и связаны с различными сторонами жизни социума. Как правило, на характер инвективного словоупотребления влияет целый комплекс обстоятельств: от социально-экономических до лингвопсихологических и лингво-идеологических. Функции инвектив в речи разнообразны: от прямого оскорбления до номинации в табуированной сфере, недостаточно обеспеченной нормативным языком; от опорной междометной до стилизации под народ и сокращения межличностной дистанции.

Третья глава «Семиотические и функциональные параметры жаргона» посвящена знаковым и коммуникативным свойствам жаргонной лексики;  особое внимание уделено процессам дифференциации и интеграции  социальных жаргонов, в том числе тех, которые  сформировались в  условиях информационного общества (олбанский язык, или жаргон падонков).

В настоящее время небывало возрос интерес к тому, что именуется аргологией, или жаргоноведением, и  возросла частотность соответствующей терминологии, причем доминировать стал именно сленг  как в силу отсутствия пейоративности (а жаргон-сленг теперь по преимуществу рассматривается как источник выразительных ресурсов, не дающий «засохнуть» языковому древу), так и по причине всеобщего мощного влияния англоязычной лингвокультуры, которое проявляется отнюдь не только в прямых лексических заимствованиях.

Во многих трудах, посвященных исследованию жаргона, в качестве доминирующего признака этого языкового образования указывается его связь с игрой: жаргон (сленг) формируется прежде всего благодаря извечной человеческой потребности в языковой игре. Отчасти это связано с распространенной игровой концепцией культуры, согласно которой большинство явлений культуры имеют игровую природу. Такая культурологическая концепция ведет начало от «игрового космоса» Платона и «состояния игры» Канта. Согласно суждению Й. Хейзинга, игра является глубинным основополагающим свойством психической и социальной деятельности человека [Хейзинга 1992: 61-62, 92]. Культура рождается в игре и из игры.

Жаргон, особенно молодежный, справедливо считают проявлением языковой игры в наиболее чистом виде, поскольку главным условием квалификации некоего феномена в качестве языковой игры является отсутствие практической целеустановки: игра самоценна и заключает свой смысл в самой себе.

Для формирования и реализации жаргона значимо то, что М.М. Бахтин определил как карнавальное мироощущение [Бахтин 1965: 84-85]. Игровая природа жаргонов создает особый стимул для осознанного регистрового использования (если  не брать во внимание случаи, когда носитель жаргона никакими иными разновидностями национального языка не владеет).

Жаргонизацию (особенно в последнее время) справедливо считают  «не порчей языка», не  «паразитическим наростом», а «смеховой лабораторией языка». Как пишут Н. Московцев и С. Шевченко, каким бы специалистом и знатоком классического английского ни был бы человек, не имея представления о неформальной лексике, он всегда будет восприниматься как “чукча” или “чайник”, причём с соответствующими шансами на успех [Московцев, Шевченко 2009: 26].

Характерно, что, возникая вследствие потребности в нетривиальном выражении, жаргонные единицы сами быстро становятся стандартными клише (я в шоке вместо досадно, печально, неприятно, я огорчен и т.д.; междометное блин и мн. др.).

Второй (после связи с игрой) признак жаргонов, как считается, более важный для одних его групп (таких, как криминальный и отчасти молодежный жаргоны) и менее важный для других – связь с криптолалией. Жаргонные выражения используются в качестве пароля, по которому члены данной социальной подгруппы узнают себя. Однако по поводу определяющей функции тайноречия в формировании и функционировании жаргонов уже давно высказаны обоснованные сомнения. Д.С. Лихачев еще в 1935 году  писал, что воровское арго ворам с практической точки зрения  не нужно, оно их только выдаёт; воровской язык – это шик, излишество, игра, кураж, а не функциональная необходимость [Лихачев 1935: 47-100].

Такие же сомнения в «тайности» высказаны относительно других видов жаргона и на материале иных языков. В то же время, как пишет В.С. Норлусенян, доминирующей чертой жаргона, в том числе молодёжного, следует признать засекреченный характер речи [Норлусенян 2000: 89]. Сленгизмы для молодежи – это игра слов, при помощи которой можно отстраниться, отграничиться от окружающих. Нацеленность сленга на игру подтверждает и тот факт, что большинство лексем-жаргонизмов в общеупотребительной лексике имеют аналоги. Их абсолютное отличие от сленгизмов состоит в нейтральности (ср.: сонник ‘транквилизатор’). С криптолалией тесно связана такая функция жаргона, как  определение круга «своих» и дистанцирование от «чужих».

Гораздо более важным признаком жаргона, чем криптолалия (тайноречие, эзотерика), большинством исследователей считается его игровой характер. То, что тайноречие не может быть самым сущностным признаком даже в криминальном жаргоне, В.И. Жельвис доказывает таким рассуждением: в настоящее время все «заинтересованные лица», например, правоохранительные органы, прекрасно понимают любые жаргоны, тем не менее эти последние продолжают функционировать [Жельвис 2001: 113]. Так что следует признать: криптолалия не составляет единственную или доминирующую функцию жаргона.

Важный признак жаргона и сленга нередко видят в их «вторичном» характере, поскольку нередко это слова-заменители нейтральной или пафосной лексики книжного языка.

К важным признакам жаргона, детерминированным преимущественно устным характером его бытования, относится экономия языковых и мыслительных усилий.

Соотношение стандарта и субстандарта передается иконическим кодированием, в соответствии с которым социальная дистанцированность участников общения диаграмматически отражается с помощью большей протяженности  номинаций (зачетная книжка – зачетка, курсовая работа – курсовик). В  трехчастной системе (икона, индекс, символ) индекс связан с объектом, на который он указывает, отношением фактической естественной смежности; иконический знак связан с изображаемым отношением естественного сходства, а символ характеризуется отсутствием необходимой, естественной связи с обозначаемым объектом. Связь между означающим и означаемым символа основана на произвольной, конвенциональной смежности. Таким образом, структура символов и индексов предполагает отношения смежности, а сущность иконических знаков составляет сходство с изображаемым объектом. Важно, что  различие между  этими типами знаков не имеет абсолютного характера: различие основано на преобладании одного из факторов – смежности или сходства, естественной или конвенциональной связи. И совершенно естественно, что в иконических знаках принцип сходства комбинируется с конвенциональными правилами.

Из всех профессиональных жаргонов наибольшее влияние на общий язык имеет сегодня, очевидно, компьютерный жаргон: ввиду все усиливающегося процесса компьютеризации всех сторон человеческой деятельности компьютерный жаргон делается социально активным, попадает в фокус социального внимания. Уже более десяти лет существует компьютерная сленговая лексикография .

Профессиональный жаргонизм вообще и в компьютерной сфере в частности соединяет в себе элемент тайноречия (элемент собственно профессиональный, связанный с обозначением специфических реалий и понятий) и элемент игровой. Ср. известную классификацию пользователей компьютером: чайник (начинающий; интересно, что есть специальные пособия, адресованные чайникам; то есть слово явно выходит за пределы узкожаргонного использования), юзер (этот англицизм обозначает грамотного пользователя) и ламер (от англ. lame‘хромой, слабый’ – тот, кто только мнит себя знатоком компьютера).

Несмотря на кажущуюся определённость (уже в обозначении) молодёжного жаргона, с выяснением его границ и с установлением критериев его вычленения далеко не все так однозначно. Это отражается и на уровне лексикографии, которая относит к «молодежным» такие слова, которыми пользуются люди и других возрастных групп. Многие из этих слов имеют к тому же длительную историю существования (восходящую нередко к языку офеней – бродячих торговцев), например, такие архаичные формы ХVIII-XIX вв., как коцать, хилять, шкандыбать, лох, чмо. Жаргон, в том числе и «молодежный», способен «консервировать» в себе элементы, вышедшие из общего употребления и потому ставшие непонятными с точки зрения современного русского языка; во многих своих элементах он «укоренен» в языковом прошлом. 

Постоянная сменяемость лексических средств – это характерная черта молодежного жаргона вообще (не только русского). Процессы, обеспечивающие эту сменяемость, во всех языках разные. Так, для современного английского молодежного сленга процесс заимствования лексики из других языков не характерен (там наиболее важную роль играет процесс усечения слов общелитературного языка).

Актуальные тематические поля в молодежном жаргоне не остаются неизменными. Н.Г. Никитина в предисловии к своему Толковому словарю молодежного сленга пишет, что на смену добродушным и непрактичным пацифистам-хиппи пришло новое поколение молодежи, более жесткое, прагматичное, готовое к конкуренции и имеющее четкую установку – любой ценой преуспеть в жизни. Отсюда пополнение молодежного жаргона лексикой таких тематических групп, как «Торговля», «Коммерция», «Теневая экономика», «Рэкет», «Проституция», «Наркомания» и т.п.

Отсутствие монолитности молодежного сленга проявляется в дальнейшей стратификации. Ср. внутреннее разграничение на корпоративные языки – компьютерщиков, музыкантов, скейтбордистов, байкеров, что проявляется в том числе в пометах к словам в «Словаре молодежного сленга» Т.Г. Никитиной, а также ср. такие  бесспорные градации молодежного жаргона, отражённые в словарях с помощью специальных помет: «студ», «школьн.», «арм.», «нарк.».

Жаргон наркоманов тесно связывался с уголовным жаргоном, теперь же помета «нарк.» – самая частотная в словарях молодёжного жаргона. Ср. представленность наркоманской лексики в модном романе, где одна из сюжетных линий состоит в том, что героиня «для понта» имитирует тяжелую наркотическую зависимость, ложится в клинику и т.д.:

В это же время в рекламных продакшнах странные по имиджу люди нюхают кокаин и курят дурь через пипетку, прописывают откаты и вписывают зеленые шапочки в смету, плетут интриги и напиваются вусмерть, занимаясь полуночным сексом; - А с чем у нее были траблы? - Кокаин, амфитамины, СПИД. Прикольная тетка. Все время рисовала. Она с дикой депрессией загремела. Передоз кажется был; - Маш, подвинься! От тебя тень!Я срочно задвинула ящик с бумагами и присела на корточки, делая вид, что выбираю план.Плана бы я сейчас покурила (М. Свешникова. Fuck’ты). В последнем примере используемый автором каламбур представляет собой столкновение прямого и жаргонного значений языковой единицы.

Если в 1997, по свидетельству С.М. Федяева, арго наркоманов включало более 700 единиц [Федяев 1997], то через десять лет словарь Молодежного сленга Т.Г. Никитиной дает в два раза больше единиц с пометой «нарк.», что само по себе есть важное свидетельство обострения проблемы наркомании в стране.

Отдельный параграф посвящён криминальному жаргону и проблеме криминализации языка. Под криминальным жаргоном изначально понимаются слова и выражения (социодиалектизмы), используемые асоциальными элементами, чья деятельность квалифицируется как противоправная. В рамках криминального жаргона выделяются: 1) общеуголовный жаргон  (арго, феня); 2) профессиональные жаргоны, то есть жаргоны профессионально специализирующихся преступников: «блатных» (арго мошенников, шулеров, «напёрсточников», «кукольников»); воровское арго (жаргоны карманников, домушников, магазинников, антикварщиков, фортачей, ширмачей); арго грабителей (банкирщиков, гопстопников); арго убийц (технарей, киллеров); 3) тюремное арго (лагерная феня), характерное для мест лишения свободы (тюрьмы и лагеря), которые являются обязательными этапами профессиональной карьеры преступников.

Весьма популярна точка зрения, согласно которой влияние криминального жаргона на русский язык обусловлено в нашей стране специфическими, отчасти уникальными социально-политическими причинами (система ГУЛаг, массовые репрессии и т.д.). Однако, по справедливому замечанию В.С. Елистратова, типологически российская ситуация сходна с тем, что происходит в других странах: во французских арго процент воровских элементов ничуть не меньше, чем в русских (другое дело, что процесс интенсивного заимствования воровских арготизмов в разговорную речь, выход арго в художественную речь и т.д. произошел во Франции несколькими веками раньше) [Елистратов 2000: 650-651].

При всей своей первоначальной изолированности этот жаргон в дальнейшем существенно пополнил разговорный словарь литературного языка (ср.: для близиру, двурушничать, завсегдатай, лады, мокрое дело, липа, липовый, слабo, подначивать) и общий жаргон (малина, мент, брать на понт, базарить, ксива). В Словаре модных слов Вл. Новикова в словарной статье «авторитет» говорится о том, что жаргонное (криминальное) значение в современной речи фактически вытеснило первичное позитивное значение этого слова, так что при его использовании приходится делать оговорки.

В работе Н. Московцева и С. Шевченко высказана такая любопытная мысль: если одна из задач жаргона (сленга) отгородиться от остального мира, выделить «своих», то нелитературные, но общепонятные слова объединяют в качестве «своих» всю нацию [Московцев, Шевченко 2009]. Очевидно, такую роль можно приписать и общему жаргону.

Признак «разностильности» речи – это универсальный показатель развивающегося языка, в то время как строгое исключение нелитературных элементов – это столь же универсальный признак языка, коснеющего и выходящего из употребления (хотя бы из некоторых сфер жизни). Так, исследователь греческого койне Я. Фрезен причину «мумификации аттического» и возникновение нового общего греческого языка усматривает в первом случае в устранении, а во втором – во включении «коллоквиализмов» [Frosen 1974: 45]. В свете сказанного общий жаргон может быть квалифицирован как признак языка развивающегося.

С приходом новых компьютерных технологий формируются  совершенно новые жанры речевого общения, и отдельный параграф посвящён языку Интернет и  жаргону падонков.

Характерно, что, поскольку многие издания активно цитируют Интернет-отклики на свои публикации, в печатные СМИ попадают выражения, нетипичные для качественной прессы:

Почти 20 лет продолжается антисоветская истерия по поводу количества жертв «политических репрессий» в Советском Союзе. Разные кликуши демократии называют разные цифры: расстрига из ЦК КПСС Яковлев – 30 миллионов, япономать Хакамада – 90, демшиза Новодворская – 100… (Улики, 15 октября 2009 г.).

Развитие и совершенствование Интернет-технологий привело к появлению сетевых журналов, или веб-блогов, что, в свою очередь,  повлекло за собой экспансию так называемого жаргона падонков, еще именуемого албанским (олбанским) языком, или падонковским языком. Этот «язык» зародился еще  в начале 1990-х годов, пик популярности пришелся на начало ХХI века. Его особенность – нарочитое нарушение норм русской орфографии, письмо по фонетическому принципу, а также написание слов без пробелов: Кагдила? – один из основных штампов языка падонков.

Однако не только «фонетическое письмо» лежит в основе искажений. К типовым изменениям, вносимым в речь для «медведовского» звучания, относятся следующие: [и] в безударном положении превращается в [е], происходит озвончение согласного на конце (превед вместо привет); [а] в безударном положении превращается в [о], суффикс –чик- – в -чег- (кросавчег вместо красавчик); глухие согласные озвончаются в середине слова (Пужкен вместо Пушкин). Волна словообразований основана на идее «йа…ко»: йа футболко, йа зачетко, йа тетрадко, йа криветко. В интервью «Российской газете»Г.Г. Хазагеров сказал, что «олбанский» язык – это самодурство разбогатевшего купца, который дворянином не был и долго по этому поводу комплексовал,  а когда разбогател и получил возможность быть свободным человеком не стал стесняться говорить по-своему, “по-олбански”: “чо” вместо “что” означает “я не хочу с тобой спорить, я тебя в упор не вижу” [Хазагеров 2009: 11]. В то же время «падонковская» фразеология весьма выразительна, нередко имеет мощный комический потенциал (Аффтар, пеши исчо; Аффтар, выпей йаду и под.).

Обращение к языку Интернет и, прежде всего, к жаргону падонков как языковой реалии позволяет увидеть в новом свете многие проблемы функционирования языка, в частности, наблюдать тенденции и возможности языка, которые не могут реализоваться в его жестко регламентируемых вариантах.

Материал третьей главы позволяет сделать следующие выводы:

Любой носитель национального языка в той или иной мере способен к восприятию жаргона, так как жаргон связан со стандартом необходимым пластом общей лексики, приемами создания своих единиц из общего языкового материала.

Жаргон, безусловно,  является социальным маркером, однако ясно и то, что отсутствует изоморфность между социальной структурой языка и социальной структурой общества: прямолинейный взгляд на природу соотношения языка и отдельных общественных структур социума сегодня представляется анахронизмом. Проблема дифференциации общенационального языка несводима к социальной стратификации.

Стратификационная вариативность языковых средств дополняется коммуникативной вариантностью, определяемой ситуативными и стилистическими (жанровыми) условиями речи.

Жаргон предназначен для особой кодовой разработки той или иной понятийной сферы.

Жаргон выступает средством саморепрезентации говорящего в смысле маркирования им своего экзистенционального статуса и выражения эмоционально-оценочных реакций по отношению к денотату сообщения, адресату, коммуникативной ситуации.

Отбор лексических единиц в жаргонном дискурсе в высшей степени прагматически обусловлен. Жаргонный дискурс характеризуется огромной степенью языковой и этической свободы адресата.

Игровое начало и карнавализация сознания ярко проявляются в жаргонном смешении высокого и низкого (так, архаизация некогда пафосных семантических советизмов сопровождается осмеянием).

Криминальный жаргон, как эзотерическая социолектная форма существования лексического субстандарта, обслуживающая криминальную субкультуру антисоциальных и асоциальных групп людей и выполняющая в ней функции конспиративного общения, пароля и эмоционально-экспрессивного языкового средства, оказывает огромное влияние на литературный стандарт. С одной стороны, криминальный жаргон выполняет функцию своеобразного метаязыка, поскольку информирует не только о внеязыковых обстоятельствах, но и маркирует принадлежность говорящего к определённой социальной группе; с другой стороны, эта метаязыковая функция становится все менее отчётливой, поскольку в силу ряда причин, в том числе экстралингвистических, криминальная метафора и другие элементы выразительности и изобразительности этого вида субстандарта широко используются масс-медиа и художественным дискурсом.

Одним из самых социально активных является компьютерный жаргон, который, однако, как и другие профессиональные жаргоны, не является автономной, самодостаточной системой общения и не претендует на отражение всех сторон жизни.

Наряду с жаргонами как социально замкнутыми и строго ограниченными микросистемами, широкое распространение получил так называемый общий жаргон – незамкнутая система, включающая утратившие специализацию жаргонизмы. В общем жаргоне высокой интенсивностью отличаются «криминогенные» семантические зоны.  Частные жаргоны и общий жаргон занимают значимое место в социально-стилистической иерархии компонентов словарного состава общенационального языка.

Виды жаргонов различаются по степени своей утилитарности: от минимальной в молодежном жаргоне до значительной в профессиональных  и криминальных жаргонах.

Несмотря на богатую историю и солидный исследовательский багаж,  современная жаргонология находится в стадии становления. В этой сфере еще много неопределённого: расплывчатые категории, неоднозначные (иногда с признаками энантиосемии) термины и неубывающий терминологический разнобой, нечеткие языковые маркеры. Недостаточно изучено соотношение между когнитивными, психологическими, социальными и собственно лингвистическими параметрами этой разновидности субстандарта.

Четвертая глава «Субстандарт как стилеобразующая категория» нацелена на исследование дискурсивных возможностей субстандарта: анализируется интенциональное просторечие в художественном тексте, криминальный жаргон как стилеобразующее средство, субстандарт в юмористическом дискурсе, а также в особых позициях (в составе заголовка и обращения). Уделено внимание метаязыковой функции субстандарта.

Особенности криминального жаргона прослеживаются на материалах рассказа А.И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» и современного криминального детектива О. Дудинцева «За базар ответим».

Огромное влияние А.И. Солженицына на людей и события XX века обусловлено не только его общественно-политическими идеями. Его язык, работа по «языковому расширению» – это существенная часть биографии и индивидуальности писателя. Стиль прозы А.И. Солженицына возникает в результате движения к истокам народного языка, в котором он находит незатертые и энергичные средства выражения.В «Нобелевской речи» (1970 г.) А.И. Солженицын сказал, что правдивое слово не должно быть безликим, «без вкуса, без цвета, без запаха», ему пристало соответствовать национальному духу, этой первооснове языка. Именно такие единицы, которые «из коренной струи языка», привлекали писателя с мировым именем.

Если в шестидесятые годы прошлого столетия криминальный жаргон в художественном тексте ещё вызывал отторжение и дискуссии, то в современной прозе, в кино, на телевидении этот криминальный субстандарт стал совершенно привычным явлением, поскольку в России начиная с девяностых годов процесс криминализации приобрёл повсеместный характер. Передел собственности и жажда быстрого обогащения любыми возможными и невозможными методами породили множество разнообразных преступлений, ставшие сюжетами различных медиатекстов. Фрагменты реальной российской действительности с её языковыми особенностями наглядно запечатлены во многих детективах. Так, в криминальном детективе «За базар ответим» Олега Дудинцева повествуется о деятельности преступной группировки. Ср: Молодежь оказалась неподатливой и зубастой: понятий не придерживалась, авторитета не признавала, а проще сказать, беспредельничала. Появилось новое уголовное сообщество «братство», и соответственно – новый авторитет над братками, братанами, быками, пацанами, именующими себя людьми с понятиями, которые могут барыг, горлопанов, жлобов, шантрапу, шелупонь угондошить, укокошить, урыть, укатать без суда и следствия, притопить в бассейне, пригвоздить к земле, перегрызть глотку, садануть, завалить. Кроме того, как показывает автор, в их обязанности входит наезжать, разводить лохов, поскольку надо им «свою грядку никому» не уступить, да и ещё менты-козлы достают своими шмонами: «по последнему убийству депутата шустрят», заказчиков ищут,  на понт берут. И рыльской группировке «из-за этих отмороженных политиков спокойно бизнесом не заняться, – вскипел Замполит. – То валят друг друга без разбора, то компрой забрасывают, а нас по каждому случаю дергают. Беспредельщики» (Дудинцев. За базар ответим).

Описывая действия «братков» в предвыборной кампании, О. Дудинцев нарисовал художественные образы, воплотившие «в себе индивидуально-специфические и коллективно-типические характеристики людей», изобразил «типическое» как «симптоматичное, характеризующее существенные черты поведения определённых групп людей в заданных обстоятельствах» [Карасик 2007: 225]. Особенности коммуникативного поведения бандитов позволяют в некоторой степени схематично воссоздать лингвокультурный типаж преступника современной России. Писатель показал общественную опасность братства, в которой каждая личность преступника характеризуется:

- завышенной самооценкой (- Кстати, в Думе много наших сидит, а уж по городам и не счесть. А мы, в натуре, глупее их, что ли? – Да мне самому западло с ними договариваться);

- жаждой обогащения (- Тебе все мало?! И так небось на домик в Испании наскакала?! – разозлился Швед. – Не скули. Все оплатим);

- агрессивностью и презрением к «чужим» (- Я этого козла с голой жопой оставлю, – твердо пообещал тот; - Зря мы их тогда не урыли! – Совсем щенки оборзели! Пора этих недоносков на место ставить! – Мы их после угондошим, отвечаю, – пообещал Замполит);

- низким уровнем образованности (- Не забудь, что половина наших быков без мата двух слов не свяжут, – заметил Тайсон; - Ну чего ты, в натуре, хлюпаешь? Щас в кабак поедем, оттянемся, и зарасти оно все);

-  «маленькой внутренней культурой», не сформировавшей элементарные этические нормы (- Кончай базар! – гаркнул поверх голов вышедший к народу распорядитель фонда; - Шевелите мозгами! Иначе нас как лохов обуют! Полюбуйтесь, чем эта шелупонь занимается! – захлебываясь от бешенства, прохрипел контрразведчик; - Только не надо на меня мокруху вешать! – заорал он.

Многократное использование писателем слов и выражений типа авторитет, общак, кидать ‘обманывать”, базарить, за базар отвечу, отвечаю за базар, за базар ответим; на понт, для понта, в натуре, отморозки, отмороженные, по понятиям, с понятием, беспредел, беспредельщики, беспредельничать позволяет сделать вывод о полной легализованности данных криминальных лексем в коммуникативной практике.

Анализ криминальных лексем языка писателей двух поколений А.И. Солженицына, осветившего один день арестанта, и О. Дудинцева, показавшего фрагмент подготовки бандитской группы к выборам в местную власть, показывает, что субстандартные единицы как продукт реальной действительности составляют богатейший ресурс выразительных средств речи. Они прагматически значимы и при интенциональном ис­пользовании не просто актуализируют номинативное содержание, но могут быть связаны с конечным смыслом высказывания, и даже тек­ста в целом. Ср. у  О. Дудинцева эпиграф, включающий в себя уголовную лексему, как констатация негативной оценки бандитской акции: «Все по уму, но лажа все же вышла (Из песни)».

Одним из тиражируемых приемов современных модных авторов стало выдвижение субстандарта в сильную позицию – в заголовок. Ср. роман С. Минаева «The телки» или роман М. Свешниковой «Fuk’ты», в заголовках которых речевое воздействие запрограммировано на рассчитанный эффект –отразить наиболее субъективно значимые фрагменты действительности и в то же время дать информацию относительно системы ценностей в той или иной социальной или профессиональной сфере.

Материал четвёртой главы позволяет сделать следующие выводы:

В культурно-коммуникативном аспекте различаются и взаимодействуют два основных принципа пользования языковыми средствами: чисто утилитарный, воспроизводящий навыки своей среды, и эстетический, связанный с осознанием того, что в слове аккумулируется весь духовный опыт. Процесс использования субстандарта в художественном тексте, который не влечет за собой нарушения этической нормы, есть процесс динамического развития языка, обогащения его новыми экспрессивно-оценочными тональностями.

Языковая игра, оперирующая субстандартными единицами,  выступает в качестве важнейшего способа воплощения комического в форме иронии, шутки, юмора, сатиры. Осмеяние сакрального в анекдоте часто с помощью субстандарта, прежде высокое выступает объектом смеховой профанизации.

Инвариантная функция обращения, состоящая в идентификации адресата речи и организации прагматического поля коммуникации, может реализоваться с опорой на субстандартные единицы. На основе принципа единства коммуникативной ситуации возможно выявление тех пресуппозиций, которые определяют выбор субстандартных вариантов обращения. Субстандартные единицы, используемые в качестве обращений, способны выполнять не только вокативную, но и другие интенционально обусловленные функции, например, осуждение, протест, возмущение, возражение и т.п.

Субстандарт как маркированное словоупотребление способен выполнять метаязыковую функцию. Наиболее типичны пародирование классического «высокого» сюжета (пересказ с помощью субстандарта), сниженный смеховой пересказ сакральных сюжетов, воспроизведение научной или официальной тематики средствами жаргона.

В пятой главе «Субстандарт в аспекте межкультурной коммуникации» рассматриваются проблемы национальной специфичности субстандартных единиц, возможности их заимствования в другие языки и вопросы, связанные с теорией и практикой перевода субстандарта.

Изучение лексики и наблюдение за речевым поведением представителей различных лингвокультур давно привело к выводу о том, что роль субстандарта в них различна. Культуры могут различаться уже тем, что именно считается инвективным. Так, во всем арабском и вообще  мусульманском мире слова со значением ‘собака, пес’ являются наиболее сильными инвективами; в европейских культурах дело обстоит иначе. К примеру, слово собака в письмах А.П. Чехова к О.Л. Книппер-Чеховой используется как обращение.

О молодежном сленге нельзя, однако, сказать, что он пополняется только заимствованиями, ибо у англицизмов часто появляются русские параллели: дискотека – дрыгалка, тренажер – качалка.

Для современного молодежного сленга типично использование, казалось бы, самых тривиальных английских слов, с которыми школьник знакомится на самом начальном этапе обучения: дор ‘дверь’, бук ‘1) книга; 2) букинистический магазин’, бэг ‘сумка’. В игровой стиль (а жаргон существует прежде всего как реализация извечной потребности человека в языковой игре) такие слова вовлекаются исключительно благодаря тому, что выступают как код кода или знак знака.

Англоязычные обсценные единицы в русском тексте выступают в качестве своеобразных эвфемизмов, поскольку выглядят менее грубо. Ср. название главы Fuck?ты & fuck?и в книге М. Свешниковой «Fuck’ты» и текст: Я встречалась с Кириллом. И изменяла направо и налево, назад и еще раз налево. Он просто был. <…> Но ни один миллиграмм моих мыслей ему не принадлежал. Это было просто наличие. Fuck’т. А с другим был FUCK, и это нравилось больше.

В постструктуралистский период произошел «культурный поворот» в переводоведении, были подвергнуты критике лингвистические модели перевода, поскольку поиски эквивалентности как tertium comparationis оказались бесперспективными, причем неважно, на каком уровне эти поиски осуществлять (на уровне слова, предложения или целого текста). Переводы стали признаваться прежде всего продуктами культуры, ибо они возникают не столько «из языка», сколько из требований культуры, и воспринимаются не столько на основании языковых норм, сколько в контексте культуральных норм и конвенций. Собственно перевод был провозглашен лишь одной из форм переписывания (rewriting) наряду с комментарием, критическими статьями, антологиями и т.д., то есть всеми формами, которые продолжают жизнь оригинала. В этом смысле перевод никогда  не является актом простой репрезентации оригинала, так как преследует определённые цели в рамках культуры-реципиента. К середине 90-х годов ХХ в. культурологический поворот был широко признан в науке о переводе. Сегодня лингвокультурология уже сформировала понимание структуры и содержания коммуникативной компетенции и признала, что ее неотъемлемым компонентом является культурно-языковой код.

От сугубого внимания к собственно языковой составляющей переводимого текста, то есть от семантики и грамматики, теория перевода пришла к интенциям адресантов и адресатов текста. Произошло своего рода «очеловечение» процесса перевода, который перестал восприниматься как простой, чисто технический переход от знаков одного языка к знакам другого языка, а стал рассматриваться в широком национально-культурном и прагматическом контексте.

Главным критерием адекватности перевода становится коммуникативно-функциональная равнозначность исходного и переводного текстов.

Задача переводчика – нейтрализовать лингвоэтнический барьер, то есть осуществить лингвоэтническую ретрансляцию. В современной теории перевода слово «коммуникация» стало определяющим, ибо оно предполагает наличие живых (или хотя бы подразумеваемых) коммуникантов с их потребностями, мотивами, целями, с их реакцией на воспринимаемый текст, а в результате – с их взаимодействием в реальной речевой ситуации двуязычного общения, ради которого и осуществляется перевод.

Выдвижение на передний план проблемы изучения языковой личности предполагает интерес прежде всего к той личности, которая способна обогатить язык. Перспективы развития междисциплинарной науки о человеке постоянно требуют исследования связей и взаимообусловленностей между речевой деятельностью и способами ее осуществления, изучения зависимости выбора средств выражения от характера личности, её психологических и интеллектуальных особенностей, её деятельности. Согласно знаменитой формулировке В. Набокова, всякая великая литература – это феномен языка, а не идей.  Роман Дж. Сэлинджэра «Над пропастью во ржи» написан на сленге, и переводчики всегда стремились сохранить эту особенность. Ср. в переводе Р. Райт-Ковалевой: hot-shotguy – этакий хлюст, hasstolen –   спер, totiff – поцапаться.

Однако следование простому правилу, предписывающему переводить просторечие просторечием, а сленг – соответствующим сленгом, может привести к анекдотическим результатам. Ещё в некрасовском «Современнике» (1851 г.) был высмеян перевод теккереевской «Ярмарки тщеславия» («Базар житейской суеты»), где персонажи изъяснялись на диалекте московских лабазников.

Если профессиональные диалекты особых переводческих трудностей не вызывают, поскольку основные профессиональные группы (моряки, военные, медики и т.д.) совпадают во многих культурах и при переводе могут быть использованы средства соответствующего профессионального жаргона, то передача особенностей иных социолектов  осуществляется не так легко. Дело в том, что степень социального и соответственно языкового расслоения в различных лингвокультурах отнюдь не одинакова. Эквивалентность в переводе в этом случае может устанавливаться между совершенно разными типами речи, и важно, чтобы различия в речевых формах имели соответствующий социальный статус.

При переводе субстандарта актуален функциональный признак: поскольку одна из функций диалекта в тексте связана с привнесением оттенка простонародности, провинциальности, диалект как субстандарт может быть передан средствами другого субстандарта, обладающего сходной функцией, с помощью просторечия. При такой функциональной лексической замене сохраняется признак ненормативности оригинального текста.

М. Лозинский в предисловии к переводу «Жизни Бенвенуто Челлини» пишет, что заменить челлиниевские солецизмы русскими простонародными формами (хочим, иттить, ушодши и под.) было бы глубоко ложным приемом. Но у тех персонажей, которые отступают от правильной лексики,  почти всегда самый расхлябанный и хаотический синтаксис. И здесь открывается возможность для переводчика – воспроизвести вывихи слога элементами других уровней, для того чтобы фраза перевода была столь же неправильна, сколь и фраза подлинника.

Когда в переводе детективного романа Э. Гарднера «Дело о ленивом любовнике» блестящий адвокат Пери Мейсон говорит: «Вы меня достали», – создается непредвиденный переводчиком комический эффект, поскольку Мейсон, по воле переводчика заговоривший «по фене», начинает напоминать нового русского. Заметим, однако, что с каждым годом грань, отделяющая жаргонное достать от стандарта, становится все более тонкой. М.А. Кронгауз же замечает, что подобные слова, поначалу воспринимавшиеся как нечто чуждое литературному языку, расширили свое значение и стали привычны в речи образованного человека [Кронгауз 2008: 27], причём часто они заполняют определённую лакуну в литературном языке, выражают важную идею, для которой не было отдельного слова (ср. достать и наезд).

При переводе субстандарта важно учесть и то обстоятельство, что сленговые слова также различают прагматику новизны и устаревания. Ср. справедливое замечание авторов Словаря американского сленга о том, что слово DUDE ‘парень, паря, парнишка, друг, приятель’ произносится с симпатией как очень популярное дружеское обращение в молодежной американской среде, однако при дубляже американских фильмов переводится устаревшим российским ‘чувак’, имеющим пренебрежительный оттенок [Московцев, Шевченко 2009: 11]. Впрочем, квалификация слова как очевидно нового и модного может оказаться ошибочной.  Так, вошедшее в «Словарь модных слов» и в словари молодежного сленга слово бабки ‘деньги’ встречалось у И.Т. Кокорева в описании Москвы ХIХ века, а у В. Даля – в перечислении арготизмов «петербургских мошенников».

В.С. Елистратов обратил внимание на то, что в “профанной” сфере национальных языков процесс интернациональной унификации идет не только через заимствования, но и через формирование своего рода интернационального, космополитического “лингвопсихотипа” [Елистратов 2006: 25]. Именно поэтому “поп-тексты” на разных языках совершенно однотипны. “Cosmopolitan” на китайском совершенно похож в языковом отношении на “Cosmopolitan” на испанском. Языки унифицируются по “словам-паразитам”. Массовая художественная проза универсальна и легко переводится с одного языка на любой другой. Переводной текст становится неотличимым от оригинального. То есть процессы глобализации в сфере массовой культуры во многом элиминируют асимметрию лингвистического и культурологического планов.

Материал пятой главы позволяет сделать следующие выводы:

Во многом связанные с культурой конкретного социума, субкультура и языковой субстандарт особым образом интерпретируют лингвокультурные концепты. Имманентно присутствующая в жаргоне тенденция к открытости обусловливает его интерязыковой характер; жаргон является одной из самых контактных и восприимчивых сфер. Заимствование эмоционально насыщенной сленговой и инвективной лексики всегда сопровождается определёнными прагматическими сдвигами, поскольку другая национальная культура – это всегда другая шкала ценностей, с которой наиболее интенсивно соотносятся эмоционально и экспрессивно нагруженные единицы.

В современной теории перевода утвердилось представление о  том, что перевод не может быть сведен к простому перекодированию текста средствами другого языка; перевод сегодня неотделим от всех обстоятельств коммуникации, он рассматривается в широких рамках межъязыковой и межкультурной коммуникации. Передача эмотивных, стилистических, образных аспектов значения может играть столь же важную роль, как и передача предметно-логического содержания.

Остро стоит проблема соответствия эмоционально нагруженных единиц субстандарта в различных языках. Более свободное отношение к субстандарту (сленгу, инвективам) в западных культурах, особенно  американской, не в полной мере соответствует традициям  славянских культур, однако в последнее время в этой сфере усиливается унификация. Ослабление эмотивности субстандартной лексической единицы и связанное с ним изменение сферы его функционирования как результат либерализации этических норм в одном языке может противоречить узусу иных лингвокультур, что  важно учесть в процессе перевода.

При буквальном переводе субстандартной единицы прагматический эффект может быть как более сильным, так и более слабым: то, что является эмоционально нагруженным для представителя одного этноса, может оказаться нейтральным для другого.

В Заключении подведены основные итоги исследования.

Развитый национальный язык не может быть «монолитным»; он неизбежно являет собой «систему систем», которая складывается как в соответствии с общим законом корреляции культуры и языка, так и в соответствии с национально-специфическими закономерностями развития конкретного социума. Для понимания и объяснения сложности саморазвивающейся языковой системы необходимо исследование тех социальных условий, в которых оказывается язык на каждом этапе своего существования, изучение зависимости языка от сферы его реального использования социумом, постижение того многослойного, многокорпоративного, разнообразного мира, порождающего субкультуры в рамках общей лингвокультуры.

Отношение к активизации субстандарта как к негативному деструктивному явлению в современном языкознании уступает место признанию объективного характера этого процесса, неотделимого от процессов либерализации жизни социума.

Распространённое мнение о том, что слова сленга всегда являются синонимами к общеупотребительным словам, а не единственным способом выражения определённого понятия, сегодня перестаёт быть единственно верным, поскольку более толерантное отношение к субстандарту приводит к тому, что культура черпает из низовых источников, и сленгизм может стать метафорой-катахрезой.

Длительные усилия по нормализации (отсчёт которым можно вести с античной дискуссии об аналогии и аномалии) сегодня имеют своим результатом сформировавшееся представление о множестве норм и их иерархии (системная – стилистическая – контекстная – вертикальная – риторическая). Субстандарт соотносится со всеми типами нормы, кроме нормы системной.

Вывод В.Г. Костомарова (сделанный в 90-е гг.) о том, что литературный стандарт становится все менее стандартным, в полной мере справедлив и по отношению к следующему десятилетию. Многие экспрессивные субстандартные единицы, которые вследствие постоянного употребления не только в устной, но и в письменной речи постепенно утрачивают свою образность, все более приближаются к литературному стандарту или теряют свою обособленность, расширяют границы своего использования. Если в 60-е гг. А.И. Солженицын снабжал специальными разъяснениями (ср. словарик в финале «Одного дня Ивана Денисовича) такие слова и ФЕ лагерного жаргона, как косить, с понтом, шестерить, шмон, опер, то сегодня это, скорее, разговорные единицы  с широким диапазоном использования.

Субстандартные единицы составляют особые трудности в переводческой деятельности. В переводе стилизация, направленная на воссоздание субстандартного «звучания» оригинала, требует особенно тонкого чутья к слову, его семантико-стилистическим возможностям.

Субстандарт (и прежде всего жаргон), с одной стороны, это отражение литературного языка, поскольку  в своих игровых построениях нередко опирается на единицы стандарта. С другой стороны, жаргон в современных коммуникативных условиях сам становится источником инноваций в литературном языке. Маргинальные семантические ассоциации нередко становятся принадлежностью общего языка.

Границы между различными видами субстандарта – жаргонами, общим сленгом, просторечием, профессиональными языками и демографическими социолектами, а также периферией литературного языка – зыбки и проницаемы. Из этого не следует, однако, что нельзя очертить ядерные зоны каждого из субстандартных образований.

Внимание к субстандарту, и прежде всего к жаргону (сленгу) как наиболее живой и динамической форме языкового существования, позволяет увидеть в новом свете многие проблемы функционирования языка, в частности, позволяет наблюдать тенденции и возможности языка, которые не могут реализоваться в его жестко регламентируемых вариантах. Постоянное изменение заложено в самой системе языка (особенно в его лексической подсистеме), степень же его интенсивности напрямую зависит от уровня активности социальных перемен. Интенсивная лексическая динамика соотношения «стандарт-субстандарт» демонстрирует значительные сдвиги в современной языковой картине мира.

Анализ соотношения стандарта и субстандарта в языке позволяет уточнить характер адаптивной языковой системы, элементы которой не столько взаимно обусловлены, сколько поддерживают параметры своего существования в определённых пределах, создают равновесие, обеспечивают выживаемость системы.

Аккумуляция социокультурного опыта использования субстандарта открывает интересные перспективы. Так, в высшей степени перспективным представляется синкретичное описание лексики в её взаимодействии как с общелитературными, так и с субстандартными  пластами, что должно отразить новейшие процессы коммуникации. Лексикография субстандарта с позиций современной лингвопрагматики и лингвокультурологии сегодня в самом начале своего пути, в финале которого видится исчерпывающее представление (по типу социолингвистического  портрета) субстандартной лексики и грамматики. Свою работу расцениваем как определённый вклад в решение этих масштабных задач.

Основные положения диссертации изложены в следующих публикациях:

Монографии

  • Кудинова Т.А. Значимость лингвистической компетенции в дискурсивной деятельности коммуникантов // Слово. Предложение. Текст: Коллективная монография. Орёл: ГОУ ВПО «ОГУ», 2009. – С. 230-233 (0, 25 п.л.).
  • Кудинова Т.А. Языковой субстандарт: социолингвистические, культурологические и лингвопрагматические аспекты интерпретации. – Ростов-н/Д: Ростиздат, 2010. – 364 с. (22, 5 п.л.).

    Научные статьи, опубликованные в ведущих российских периодических изданиях, рекомендованных ВАК Министерства образования и науки РФ

  • Кудинова Т.А. Гетерогенность языкового феномена просторечия // Известия высших учебных заведений. Северо-Кавказский регион. Проблемы филологии. Общественные науки. Ростов н/Д, 2006. – Спецвыпуск. –  С. 35-38 (0,5 п.л.).
  • Кудинова Т.А. Субстандартные единицы в художественном тексте // Известия высших учебных заведений. Северо-Кавказский регион. Актуальные проблемы социальных и гуманитарных наук. Общественные науки. Ростов н/Д, 2009. – Спецвыпуск. – С. 171-174 (0,45 п.л.).
  • Кудинова Т.А. Просторечие как лингвистический феномен: динамика понятия // Научная мысль Кавказа. Северо-Кавказский научный центр высшей школы ЮФУ. Ростов н/Д, 2009. – №4. – С. 135-138 (0,45 п.л.).
  • Кудинова Т.А. К характеристике языка  рекламы: субстандартный компонент // Вестник Читинского государственного университета. Чита, 2010. –  №2 (59). – С. 98-103 (0,45 п.л.).
  • Кудинова Т.А. Субстандарт в юмористическом дискурсе // Вестник Московского государственного областного университета. Лингвистика. Москва: МГОУ, 2010. –  № 3. – С. 19-24 (0,6 п.л.).
  • Кудинова Т.А. Изменения в функциональной системе русского языка XXI века // Известия высших учебных заведений. Северо-Кавказский регион. Общественные науки. Ростов н/Д: юфу, 2010. – №4. – С. 124 – 128 (0,6 п.л.).
  • Кудинова Т.А. Языковой субстандарт в аспекте межъязыковой речевой деятельности // Вестник Поморского университета. Гуманитарные и социальные науки. Архангельск: Поморский государственный университет им. М.В. Ломоносова, 2010. – №8. – С. 216 -222 (0,6 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Стандарт и субстандарт в языке: к обоснованию понятий // Научная мысль Кавказа. Северо-Кавказский научный центр высшей школы ЮФУ. Ростов н/Д, 2010. – №4. – С. 136-140 (0,5 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Онтология и функционирование жаргона // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. Волгоград, 2010. – № 10 (54). – С. 13-17 (0,4 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Национальная специфика субстандарта и проблема лексического заимствования // Гуманитарные и социально-экономические науки. Северо-Кавказский научный центр высшей школы, ФГОУ «ЮФУ», 2010. – №3. – С. 141-144 (0,5 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Субстандарт как основа авторского идиолекта в современной прозе XXI века // Вестник Российского государственного университета им. Иммануила Канта. Вып. 8. Серия филологические науки. –  Калининград: Изд-во РГУ им. И. Канта, 2010. – С. 75-80 (0,45 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Проблемы соотношения литературного языка и субстандартных образований в современной русистике // Инженерный вестник Дона. – 2010. –  №2  // http://www.ivdon.ru/news_mag/. – (0,4 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Языковой субстандарт в парадигмах социолингвистики и лингвокультурологии // Инженерный вестник Дона. – 2010. – №2 //  http://www.ivdon.ru/news_mag/. – (0,4 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Языковой субстандарт в аспекте теории и практики перевода // Гуманитарные и социально-экономические науки / http://hses-online.ru. 2010. – №4. – (0,5 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Криминальный жаргон и проблема криминализации языка // Вестник Пятигорского государственного лингвистического университета. Пятигорск: ПГЛУ, 2010. – № 3. – С. 20-23 (0,4 п.л.).

     Публикации в научных сборниках  и иных изданиях

  •  Кудинова Т.А. Изучение ненормированных элементов языка произведений А.П. Чехова в процессе совершенствования культуры речи учащихся // Русский язык в социокультурном пространстве региона: функционирование и проблемы языкового развития личности: Областная научно-практическая конференция 23-24 марта 1999 г. – Ростов н/Д: ООП ОблЦТТУ, 1999. – С. 219-222 (0,25 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Просторечие в раннем творчестве А.П. Чехова // Материалы юбилейной международной  научно-практической конференции «Строительство-99»: Тезисы докладов. – Ростов н/Д, РГСУ, 1999. – С. 72-74 (0,2 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. К вопросу анализа лексических диалектизмов в повести «Степь» А.П. Чехова // Известия Ростовского государственного строительного университета, Ростов н/Д,  2000. – Вып. 5. – С. 188-193 (0,4 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Языковая личность Чехова (на основе анализа использования просторечий) // Сб. Духовные и нравственные проблемы России: Материалы Международной научно-практической конференции. Новосибирск, 18-19 мая 2000 г. / Новосибирск: НГАСУ. – 2000. – С. 204-208 (0, 4 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Стилистическая мотивированность использования диалектизмов в рассказе А.П. Чехова "Казак" // Единицы языка: функционально-коммуникативный аспект: Материалы Межвузовской научной конференции. Ч.2. Ростов н/Д: РГПУ, 2001. – С. 118-122 (0, 4 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. К вопросу изучения народных элементов в языке произведений А.П. Чехова // Известия Ростовского государственного строительного университета, Ростов н/Д,  2001. – Вып. 6. – С. 228-233 (0,45 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Народное слово в ткани художественных произведений А.П. Чехова // Сб. Материалов международной  научно-практической конференции «Строительство-2002». – Ростов н/Д, РГСУ, 2000. – С. 97-98 (0,2 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Профессиональная речь в структуре языка А.П. Чехова // Известия Ростовского государственного строительного университета, Ростов н/Д,  2003. – Вып. 7. – С. 257-260 (0,4 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Семантика просторечного слова в контексте чеховских произведений // Сб. Материалов международной научно-практической конференции «Строительство-2003». – Ростов н/Д, РГСУ, 2003. – С. 166-167 (0,2 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. А.П. Чехов как эталон языковой личности // Известия Ростовского государственного строительного университета, Ростов н/Д,  2004. – Вып. 8. – С. 231-235 (0,45 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Языковая личность студента // Сб. Единство образовательного и культурно-воспитательного пространства в системе высшей школы области как основа модернизации образования: Тезисы докладов V областной научно-практической конференции. – Ростов н/Д, РГСУ, 2004. – С. 99-102 (0, 3 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Культура речи: языковые нормы // Подготовка к итоговой аттестации по русскому языку. Тестирование. Учебное пособие. Ростов н/Д, Феникс, 2005. – С.154-199 (1,9 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. К вопросу о категории просторечия // Известия высших учебных заведений. Северо-Кавказский регион. Общественные науки. Ростов н/Д, 2006. – Приложение №8. – С. 100-107 (0,5 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Языковая личность и современность: прагматика лексики ограниченного употребления // Язык в контексте социально-правовых отношений современной России: Материалы Международной научно-практической конференции 22 марта 2006 г. / Ростов н/Д: РГЭУ «РИНХ» – 2006. – С. 244-250 (0, 45 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Идеал языковой личности и речевые реалии // Межнациональное согласие и роль русского языка в диалоге культур: Материалы международной научно-практической конференции /  Ростов н/Д: Рост. гос. строит. ун-т, 2007. – С. 45-48 (0,25 п.л.).
  •  Кудинова Т.А., Атарщикова Т.Н. Оптимизация восприятия и понимания ненормированной лексики в художественном тексте иностранцами // Теория и практика обучения русскому языку как иностранному: сохранение преемственности и пути обновления. Сб. материалов межвузовской (с международным участием) научно-методической конференции, посвящённой 40-летию кафедры русского языка для иностранных учащихся ЮФУ / отв. ред. В.Д. Горянский. – Ростов н/Д: НМЦ «Логос», 2007. – С. 111-113 (0,3 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. О совершенствовании  языковой культуры студентов в процессе социализации // Социализация и воспитание студенческой молодёжи: Материалы межвузовской научно-практической конференции. Вып.1. Ростов н/Д: СКАГС,  2007. – С. 177-180 (0,3 п.л.).
  •  Кудинова Т.А., Алахвердиева Л.К. Язык текущего момента как объект обязательного лингвистического исследования // Сб. Материалов международной  научно-практической конференции «Строительство-2007». – Ростов н/Д, РГСУ, 2007. – С. 113-115 (0,2 п.л.).
  •  Кудинова Т.А., Сумина Н.В. Профессиональный модуль: применение тестовых технологий // Пути и средства развития теории и практики лингводидактического тестирования: Материалы первой международной научно-практической конференции, 22-23 января 2007 г. / под  общ. ред . Т.М. Балыхиной. – М.: РУДН, 2007. – С. 111- 113 (0, 25).
  •  Кудинова Т.А. Просторечная лексика в художественном тексте как языковая манифестация русского менталитета // Русскоязычие и би(поли)лингвизм в межкультурной коммуникации XXI века: когнитивно-концептуальные аспекты: Материалы Международной научно-методической конференции. Пятигорск, 14-17 мая 2008 г. / под ред. Л.В. Витковской, А.М. Казиевой. – Пятигорск: ПГЛУ. – 2008. – С. 104-106 (0, 35 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. К вопросу языковой культуры личностных документов // Сб. Материалов международной  научно-практической конференции «Строительство-2008». – Ростов н/Д, РГСУ, 2008. – С. 142-143 (0,2 п.л.).
  •  Кудинова Т.А.  Просторечное слово в лингвокультурной ситуации // Сб. Материалов международной научно-практической конференции «Строительство-2009». – Ростов н/Д, РГСУ, 2009. – С. 203-205 (0,2 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Субстандартная лексика сквозь призму веков (на материале исторической повести В.П. Бурняшева «Гроза с Дону») // Проблемы изучения живого русского слова на рубеже тысячелетий: Материалы V международной научно-практической конференции 30-31 октября 2009 / отв. ред. А.Д. Черенкова. – Воронеж: ВГПУ, 2009. – С. 83-89 (0,4 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Просторечные единицы в системе знаков авторских интенций (на материале эпопеи И.С. Шмелева «Солнце мертвых») // Интерпретация текста: лингвистический, литературоведческий и методический аспекты: Материалы международной научной конференции / отв. ред. Г.Д. Ахметова. – Чита, ЗабГГПУ, 30-31 октября 2009 г. / Забайкал. гос. гум.-пед. ун-т [и др.]. – Чита, 2009. –  С. 66-69 (0,4 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. К характеристике языковой личности А.П.Чехова // А.П.Чехов и мировая культура: к 150-летию со дня рождения писателя: Сб. материалов  Международной научной конференции. Ростов н/Д, 1-4 октября 2009 г. / отв. ред. М.Ч. Ларионова. – Ростов н/Д: НМЦ «Логос», 2010. – С. 281-287 (0,4 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Деловое общение в образовательном процессе как совершенствование языковой культуры // Технические университеты: интеграция с европейской и мировой системами образования: Материалы IV Международной конференции (Россия, Ижевск, 21-23 апреля 2010 г.). В 3 т. Т.1. – Ижевск: Изд. ИжГТУ, 2010. – С. 492-497 (0, 35 п.л).
  •  Кудинова Т.А. Интерпретация текстов судебно-медицинского дискурса // Личность, речь и юридическая практика: Сб. научных трудов международной научно-методической конференции / отв. ред. Г.Г. Матвеева. – Ростов н/Д: ДЮИ, 2010. – Вып. XIII. –  С. 126-129 (0,35 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. К вопросу современной лингвокультурной ситуации: экспансия субстандарта // Известия Ростовского государственного строительного университета, Ростов н/Д, 2010. – Вып. 14. – С. 289-294 (0,45 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Язык Интернет и жаргон падонков // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики: Сб. научных трудов / Под ред. докт. филол. наук, проф. Т.Ю. Тамерьян. –  Владикавказ: Изд-во СОГУ, 2010. – Вып. XII. – С. 336 – 340 (0,45 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Субстандарт как компонент современной языковой культуры // Российское образование: проблемы и решения. Симпозиум IV. Международный туризм: текущие проблемы и прогнозы развития. Симпозиум V. Русский язык как государственный язык РФ и как средство межнационального общения. Симпозиум VI. Материалы VI Международного конгресса «Мир через языки, образование, культуру: Россия – Кавказ – Мировое сообщество». 11-15 октября 2010 г. –  Пятигорск: ПГЛУ, 2010. – С. 201-204 (0,25 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Криминальный жаргон в современной русской языковой картине // Труды РГУПС: сб. научных трудов Ростовского государственного университета путей сообщения. – Ростов н/Д: Изд-во РГУПС, 2010. – Вып. 4 (13). – С. 99-103 (0,45 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Субстандарт как составная часть общественной культуры // Наука и современность-2010: Сб. материалов II Международной научно-практической конференции. В 3-х частях. Часть 3 / под общ. ред С.С. Чернова. – Новосибирск: Издательство «Сибпринт», 2010. – С. 120 – 125 (0,4 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Динамика стилевой конфигурации литературного языка и субстандарта // Современные проблемы гуманитарных и естественных наук: материалы III Международной научно-практической конференции 20-25 июня 2010 г.: – М.,  2010. – С. 209-212 (0,4 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Языковой субстандарт в новых парадигмах лингвистического знания // Общественные науки. Всероссийский научный журнал.– М., Издательство «МИИ Наука», 2010. – №4 – С. 78- 83 (0,4 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Нормативность и языковой субстандарт // Актуальные инновационные исследования: наука и практика. Научный журнал. – 2010. –№2 [Электронное научное издание] http://actualresearch.ru/nn/2010_2/Article/index.htm (0,5 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. «Общий жаргон» в системе субстандарта // Информационный гуманитарный портал "Знание. Понимание.

    Умение". Научный журнал Московского гуманитарного университета. – Москва, 2010. – № 5. Филология. – http: //www.zpu-journal.ru/e-zpu/2010/5/. (0,45 п.л.).

  •  Кудинова Т.А. Субстандарт в заголовке как реализация авторской интенции // Язык, наука и техника в современном межкультурном пространстве. Материалы международной научно-практической Интернет-конференции, посвященной 35-летию факультета «Международный». – Ростов н/Д: Издательский центр ДГТУ, 2010. – С. 112-115 (0,4 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. Субстандарт в структуре современной языковой личности // Актуальные вопросы современной науки: сборник научных трудов / под ред. С.С. Чернова. – Новосибирск, 2010. – Вып. XIV. – С. 193 – 201 (0,5 п.л.).
  •  Кудинова Т.А. К вопросу регистровой характеристики субстандартных единиц в лексикографии // Семантика и прагматика слова и текста. Поморский текст: сборник научных статей / отв. ред., сост. А.Г. Лошаков, Л.А. Савёлова. – Архангельск, 2010. – С. 405-409 (0,3 п.л.).         
  •  Кудинова Т.А.     Субстандарт в языке СМИ как отражение жизненных реалий//Международная научно-практическая конференция «Журналистика в 2010 году. СМИ в публичной сфере». – Москва: МГУ им. М.В. Ломоносова, 2011. – С.446-447 (0,1 п.л.).

       Computer Slang Dictionary / Designed by Idea of Denis Sadoshenko. Version 1588. Fifth Demension Co.  Днепропетровск 1997 // http:www.fd.com.ua/dict/dict-r.htm. и др.

           Олег Дудинцев – один из создателей сюжетов телесериалов «Улицы разбитых фонарей» и «Убойная сила», в прошлом полковник милиции РУВД г. Санкт-Петербурга, в настоящее время занимается преподавательской деятельностью.

Ср.: « …я постулирую существование специфической – бранной – иллокутивной силы и соответствующих иллокутивных актов. Их своеобразие в том, что они, как правило, сопряжены с другими иллокутивными актами (требованиями, клятвами и т.д.) и в чистом виде выступают, пожалуй, только в бранных междометиях, являясь частным случаем экспрессивов» [Левин1998: 810].

 





© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.