WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


ПУШКИН И ДОСТОЕВСКИЙ: ЕВАНГЕЛЬСКОЕ СЛОВО В ЛИТЕРАТУРНОЙ ТРАДИЦИИ

Автореферат докторской диссертации по филологии

  СКАЧАТЬ ОРИГИНАЛ ДОКУМЕНТА  
Страницы: | 1 | 2 | 3 |
 

ТАРАСОВ

Федор Борисович

ПУШКИН И ДОСТОЕВСКИЙ:

ЕВАНГЕЛЬСКОЕ СЛОВО В ЛИТЕРАТУРНОЙ ТРАДИЦИИ

Специальность 10.01.01 – русская литература

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

Москва

2011

Работа выполнена в отделе русской классической литературы Института мировой литературы им. А. М. Горького РАН.

Научный консультант:         доктор филологических наук,

зав. отделом русской классической литературы

Щербакова Марина Ивановна

Официальные оппоненты:   доктор филологических наук, профессор

Захаров Владимир Николаевич

                                                    доктор филологических наук, профессор

Воропаев Владимир Николаевич

                                                    доктор филологических наук,

ведущий научный сотрудник

Небольсин Сергей Андреевич

Ведущая организация:           Московский государственный гуманитарный

университет им. М. А. Шолохова.

         Защита состоится «    » ______________2011 года в 15 часов на заседании Диссертационного совета Д.212.155.01 по русской литературе Московского государственного областного университета по адресу: 105055 Москва, ул. Ф. Энгельса, 21-а.

         С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Московского государственного областного университета.

         Автореферат разослан _________________2011 года

         Ученый секретарь Диссертационного совета

кандидат филологических наук, доцент                              Алпатова Т.А.

Общая характеристика работы

Сопоставление двух великих в истории русской литературы имен – Пушкина и Достоевского – далеко не новость в литературоведении. Однако в море самых разнообразных исследований сходств, перекличек и прямых связей в творчестве этих писателей как-то тонет, растворяется нечто явно ощущаемое и гораздо большее, значительнейшее, чем просто сходства, переклички и прямые связи, значимое не только для истории литературы, но и для современного сознания.

С другой стороны, особенно в последние два десятилетия в России появилось множество филологических работ, посвященных изучению роли Библии в целом и отдельно Нового Завета в истории мировых литератур и русской литературы в частности. Но при этом за множеством подходов к самым разным аспектам данной фундаментальной для русской словесности теме обнаруживается отсутствие концептуального осмысления принципов, лежащих в основе взаимодействия слова Священного Писания и художественных текстов. В результате один и тот же литературный материал получает интерпретации, подчас противоречащие не только друг другу, но и существенным свойствам словесной культуры девятнадцатого столетия, в которой евангельское слово занимало, безусловно, ключевое место. Такие противоречия к тому же размывают критерии определения самого явления евангельского слова в литературном тексте.

В настоящем диссертационном исследовании преемственная связь художественных произведений Пушкина и Достоевского анализируется как литературная и – в более широком смысле – культурная традиция, вбирающая в себя стержневые элементы их творчества и являющая собой магистральное направление в истории русской литературы. Именно новозаветные тексты, в их отнюдь не только и даже не столько письменном, сколько живом литургическом и даже в каком-то смысле бытовом звучании, формировали эту традицию, и именно они лежат в основе глубинного и принципиального единства Пушкина и Достоевского, несмотря на очевидную колоссальную разницу двух этих художников.



Актуальность исследования. Тема «Пушкин и Достоевский», несмотря на свою основательную уже историю в литературоведении, не получила системной разработки с точки зрения принципиального  значения в ней Евангелия как фундамента русской словесной культуры. Между тем евангельское слово является точкой отсчета в иерархии художественных смыслов у обоих писателей (что тоже до сих пор не получило соответствующего филологического анализа) и одновременно открывает соответствующий им масштаб восприятия в контексте всей русской и мировой литературы и истории, дает ответы на вопросы об определяющих свойствах обеспечения единства и развития русской культурной идентичности.

Одна из главных причин неразработанности этого комплекса ключевых для русской литературы проблем – в отсутствии соответствующего способа их осмысления. В силу множества обстоятельств, в том числе исторических, анализ которых – предмет отдельного и весьма необходимого изучения, в гуманитарной сфере современной научной мысли сама наука предстает замкнутой в себе сферой деятельности, изолированной от остальной культуры. Для нее «мир полностью независим от находящегося как бы в стеклянной клетке и изучающего мир наблюдателя», а представления о точности и объективности построений, привлекаемые из методов точных наук и изгоняющие личностное начало, свидетельствуют о прогрессе в науке. И это происходит в то самое время, когда в том же точном естествознании, благодаря квантовой теории, совершается полный поворот, возвращающий к «представлениям о мире (прежде всего о его одушевленности), с которыми наука упорно боролась столетиями»: «не только в драме жизни, но даже и в физической лаборатории, мы – одновременно и зрители, и актеры»; «какое бы устройство мы не ставили между собой и картиной, оно всегда будет воспринимать распределение красок на полотне, но никогда не смысл изображения», хотя бы мы и включили «в физический прибор, используемый для наблюдения, и глаза наблюдателя, и его нервные пути, и даже его мозг!» 

Рационалистическая и стоящая за ней односторонне-материалистическая инерция восприятия наукой своего объекта, которую она называет «классической картиной мира», априори искажает его, замещает формальной схемой, отнюдь не соответствующей, как по привычке представляется, его смыслу. Здесь вступает в силу ситуация свободы воли, присутствующей даже в поведении электрона, дополнительности и вероятности, о которой говорил ученик знаменитого Н. Бора физик Дж. Уиллер применительно к языку, подчеркивая, что пристальное внимание к элементам формальной структуры отдаляет или даже уничтожает смысл высказывания. Это тем более и в первую очередь относится к художественному высказыванию, являющемуся всегда не бытовым, но духовным, личностным актом, прежде всего не текстом, но живым личностным голосом.

Научная новизна исследования. Проблема разработки методов осмысления и непротиворечивого объяснения имеющихся в распоряжении современной филологии наблюдений как в области русской литературы, так и в области природы языка и художественного слова, получает в диссертации предварительное решение в предшествующих непосредственному исследованию художественных произведений Пушкина и Достоевского теоретических формулировках принципов анализа. Этиформулировки основываются на общефилософских предпосылках русской мысли, имеющихся в наследии славянофилов, прежде всего А. С. Хомякова и И. В. Киреевского, обратившегося от немецкой классической философии к православному учению Отцов Церкви, а также в более детально отрефлексированных применительно к эстетической деятельности трудах о. П. Флоренского и А. Ф. Лосева. Это направление русской мысли, невостребованное филологической наукой, акцентирует целостность мировоззрения, включающего в себя как составную часть научную картину мира, и личностный характер подлинного познания, которое «не есть захват хищным гносеологическим субъектом мертвого объекта, а есть живое нравственное общение личностей». Именно здесь содержится мощный потенциал развития гуманитарных знаний, способный сформировать новый пласт литературоведения, восстанавливающего прерванную историческими потрясениями связь с традициями русской мысли и в то же время отвечающего на самые современные вопросы, поднимаемые во всех сферах науки.

В настоящей диссертации в рамках обозначенного русла в основу анализа художественных текстов предлагается положить смысловую структуру личности. В свое время выдающиеся шаги в данном направлении были сделаны в работах М. М. Бахтина, рассматривавшего произведение литературы как живой голос и «свободное самооткровение личности» и применившего понятия диалога и малого и большого времени как пространства, в котором разворачивается диалог, в исследовании поэтики Достоевского. Однако, как признавал сам Бахтин, эти понятия были им формализованы, и диалог превратился в дурную бесконечность отстаивания своего «я»: не случайно ему понадобилось дополнительное понятие «нададресета», своеобразного «третьего» в диалоге, «абсолютно справедливое ответное понимание которого предполагается либо в метафизической дали, либо в далеком историческом времени».

Это дополнение приближает к реальному пространству обитания слова – актуальной бесконечности, которой как раз соответствует выработанная А. Ф. Лосевым формула личности, предполагающая «диалектический синтез», «неслиянное и нераздельное» со-бытие личности как становления, истории и личности как принципа, идеала, смысла этого становления, «когда она целиком и насквозь выполняет на себе лежащее в глубине ее исторического развития задание первообраза». Соответственно формальное «большое время» Бахтина превращается в живой целостный, связный онтологический контекст – не механическое сцепление звеньев цепи, но  своего рода взгляд с высоты, помещенное во время «надвременное единство», как сказал бы о. П. Флоренский.

Методологические основы работы. В качестве основного метода в диссертации используется специально разрабатываемый системный подход, который может быть обозначен как  личностно-онтологический и историко-контекстуальный. Он опирается на понимание природы художественного слова, языка, текста и культуры, заложенное в трудах старших славянофилов, о.П. Флоренского, А.Ф. Лосева, М.М. Бахтина и имеет свои параллели в современной физике, математике и естествознании. Он может стать основой нового научного направления (в контексте смежных исследований таких современных ученых, как Б. Н. Тарасов, В. Н. Захаров, И. А. Есаулов, В. Н. Аношкина, В. Н. Катасонов и др.), отвечая на вопросы, поставленные самыми новейшими открытиями и цивилизационными изменениями, Этот подход подкрепляется историко-литературным, компаративным и текстологическим анализом.

Предмет и материал исследования. В диссертации материалом работы является исключительно художественное творчество Пушкина и Достоевского. Предмет исследования - фундаментальное значение евангельского слова в построении ими художественной картины мира их произведений, та роль принципиальная новозаветного слова, которая объединяет обоих писателей в единую традицию.

Цели и задачи исследования. 1. В работе ставится предварительная задача определения понятия «евангельского слова» применительно к его существованию внутри литературных произведений, отличного от такого рода явлений как аллюзии, реминисценции и подтексты и являющегося единым смысловым комплексом. 2. Решение этой задачи нацелено на выявление полной картины использования Пушкиным и Достоевским объединяющих их художественные миры евангельских текстов. Причем полной не в плане описания каждого случая такого использования, но в плане выявления всех ключевых составляющих в составе этих евангельских текстов как единого смыслового целого и в соответствии с творческим методом  Пушкина и Достоевского и их художественным видением мира. 3. И наконец, осуществление указанных задач дает возможность оценить роль евангельского слова в преемстве творчества Пушкина и Достоевского, в формировании этим преемством литературной традиции и ее значимости в контексте истории русской литературы, культуры и миросозерцания.

Научно-практическая значимость исследования заключается в возможности использования его результатов при составлении учебных пособий высших и средних учебных заведений, общих и специальных курсов по истории русской литературы девятнадцатого столетия, для внесения принципиальных дополнений как в историко-литературные, так и теоретико-литературные курсы по филологическим специальностям, а также в ряде других гуманитарных специальностей, таких как история, философия, культурология, богословие. Кроме того, разработанные в диссертации подходы создают предпосылки формирования нового этапа литературоведения в единстве с другими, в том числе негуманитарными, отраслями научного знания и с учетом последних открытий в этих отраслях.

Апробация. Основные положения диссертации обсуждались на заседании Отдела русской классической литературы ИМЛИ РАН, в докладах и сообщениях на всесоюзных и международных научных конференциях «Достоевский и мировая культура» (Литературно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского в Санкт-Петербурге), «Достоевский и современность» (Музей Ф. М. Достоевского в Старой Руссе), «А. С. Пушкин и мировая культура» (МГУ им. М. В. Ломоносова), Корнилиевские образовательные чтения (г. Печоры), «Евангельский текст в русской литературе» (Петрозаводский государственный университет) и др. Положения и выводы диссертации отражены в научных публикациях: в монографии, вступительных статьях и комментариях к изданиям литературных источников, публикациях в научных сборниках и периодических изданиях (список основных публикаций по теме диссертации прилагается в конце автореферата). Материалы диссертационной работы применяются в преподавании русской литературы в старших классах школы ряда российских учебных заведений.

Структура работы. Диссертация состоит из введения, шести глав, заключения, приложений и библиографии.

Основное содержание диссертации

Во Введении определяются предмет и задачи работы, выявляется их актуальность и научная новизна, обосновываются принципы исследования.

Подлинное художественное слово (в отличие от имитации) не ограничивается самим собой, больше своего «значения», иначе, «произнося слово, мы продолжали бы ограничиваться самими собой, своими психическими процессами и их результатами, как душевнобольной, не видя и не замечая окружающего мира, вперяет свой взор в картины собственной фантазии и в них находит своеобразный предмет для мысли и чувства, предмет, запрещающий выходить ему из сферы собственного узко-личного бытия <…> А между тем тайна слова заключается именно в общении с предметом и в общении с другими людьми. Слово есть выхождение из узких рамок замкнутой индивидуальности. Оно – мост между «субъектом» и «объектом». Живое слово таит в себе интимное отношение к предмету и существенное знание его сокровенных глубин <…> Без слова и имени человек – вечный узник самого себя <…> животный организм или, если еще человек, умалишенный человек».

Смысл словесного произведения перестает быть замкнутой на себе реальностью; на своей последней глубине он соединен живой и органичной связью со смыслами других произведений художника, образующих единую личностную ткань – целостный контекст. Эта связь, будучи (говоря упрощенно, схематически), несомненно, своеобразным взглядом с высоты и поэтому значительной «прибавкой» к «изолированному» смыслу, выстраивает последний вглубь, дает его полноту и, следовательно, настоящую объективность. Здесь происходит со-бытие двух измерений, что, как уже отмечалось, есть признак личностного пространства, в котором связь между точками-событиями на жизненном отрезке-пути, образно используя геометрическую терминологию, имеет не механическую, а динамическую природу, собирая этот путь в единый силовой центр – «надвременное единство», являющее реальность предмета в отличие от так называемой «объективной» кажимости.

О. П. Флоренский описывает различие между реальным предметом и его «объективным» представлением с помощью наглядного сравнения. «Необходимо в полной силе проникнуться мыслью о решительном несходстве образа действительного, т.е. четырехмерного, и трехмерного сечения его, обычно принимаемого за форму предмета»; каждый предмет существует во времени, поэтому привычное, но тем не менее отвлеченное мгновенное наше восприятие (а по сравнению с длительностью объекта временная неровность нашего восприятия ничтожна) есть срез (как распил, срез дерева) предмета, а не сам предмет. Точка «отвлеченно-статистического разреза на самом деле есть точка-событие». Присутствующее в этой «точке-событии» четвертое временное измерение носит не «измерительный», а качественно-личностный характер истории. В ней происходит, по выражению П.А. Флоренского, временной синтез, когда последовательность частей, не теряя своего порядка, окидывается одним взором, уплотняется, стягивается в «надвременное единство», побеждая «раздельность чувственного времени».

Выстраивается «надвременное единство» при «обходе», при котором «движением наблюдателя образы не только приобретают объемы, но вместе с тем – и реальность. При неподвижном созерцании они уподобляются призракам и теням вещей; при движении же наблюдателя они становятся полновеснее, реальнее, крепнут и оплотняются, - они становятся настоящими вещами. Обходами изображаемых предметов эти предметы жизненно связываются с нами и тем дают образы, в которых мы воспринимаем собственную жизнь вещей и их самостоятельность как реальностей».

«Обход» и есть выход в онтологический контекст. В личностном историческом опыте невозможно указать, «почему из данных условий проистекло именно данное следствие (поскольку в принципе могло произойти и другое), хотя и понимаем, что оно должно было произойти». Иными словами, используя терминологию философа С.Л. Франка, можно обозначить сферу живого, личностного, исторического опыта как сферу «онтологической необходимости». Выявление онтологической необходимости в предмете, исследуемом гуманитарными науками, в частности литературоведческой, и есть «прорыв» к объективному о нем знанию.

Думается, именно данное фундаментальное качество подразумевал известный пушкинист, когда подчеркивал, что «произведение Пушкина всегда адресует к другим произведениям, ближним и дальним, часто – ко всему контексту творчества, которое так же процессуально, как и пушкинское стихотворение» - и видел здесь объективные законы лирики. Это «своего рода типология поэта <…> лирическая поэтика Пушкина – такого же динамического характера, что и лирика в целом: стихотворение – не «моментальный» слепок готовой «правды поэта» (ценность серебряного века»), не новое мгновение прогулки по садам «своего мира», но тоже «история», переживание мира общего, живое и становящееся, в результате которого с поэтом на протяжении стихов что-то происходит, - каковое преображение, в предельной своей и символической сущности, служит, кстати, сюжетом «Пророка»». Ведь пушкинские стихи не ««моментальная» голограмма, в готовом виде упавшая на бумагу, ни из чего в прошлом опыте автора не вытекающая и ни к чему не ведущая».

Творчество Пушкина – «это его путь, и путь духовный: сложный, драматичный, свободный до непредсказуемости и в то же время полный таинственной и твердой логики, промыслительно целеустремленный путь внутренней борьбы высшего с низшим, духовного с плотским, небесного с земным; путь, в котором поэтом руководит, ближайшим образом, «его поэтический гений» - «его лучший учитель» (митрополит Анастасий) <…> Путь может быть разным: прямым, изломанным или путаным, он может включать в себя и остановки, и возвраты, - но всякий путь есть последовательность этапов; изменить представление об этой последовательности или не принимать ее во внимание – все равно, что судить о произведении, скажем, изобразительного искусства, переставив его части в ином порядке».

Именно такую объективность видит В.С. Непомнящий в Пушкине, для которого «объектом является не бытие в «моих» масштабах и «моем» мгновении и не «я» само по себе, но – «я» в масштабе вечности, перед лицом бытия». «Обход» предмета, без коего не увидеть в нем его реальности - постижение в «большом контексте бытия», по удачному выражению В.С. Непомнящего. Это «такой контекст, такой «объем», в который мы сами вписаны, и там нет «объектов», сплошная субъектность, все связано с нами и вообще связано сплошь: как в чеховском «Студенте» сидящие ночью у костра связаны с тем, что было у другого костра две тысячи лет назад».

На те же смыслы указывал Достоевский, когда писал: «Совершенно другие я понятия имею о действительности и реализме, чем наши реалисты и критики. Мой идеализм - реальнее ихнего. Господи! Порассказать толково то, что мы все, русские, пережили в последние 10 лет в нашем духовном развитии, - да разве не закричат реалисты, что это фантазия! А между тем это исконный, настоящий реализм! Это-то и есть реализм, только глубже, а у них мелко плавает <...> Ихним реализмом - сотой доли реальных, действительно случившихся фактов не объяснишь. А мы нашим идеализмом пророчили даже факты. Случалось...» (28, кн. 2; 329). Под «высшим смыслом» своего реализма Достоевский разумел цельное видение (как бы из некоего «будущего»), охватывающее сразу весь предмет - в данном случае речь идет о человеке - в его «концах и началах» (ср. слова старца Зосимы в «Братьях Карамазовых»: «Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных» - 14;290). Именно такое видение предстает как выявление «в человеке человека», как раскрытие его последних, незримых глубин. Речь идет об обнаружении «потаенного сердца человека» (1 Пет.3, 4) через взгляд sub speciae aeternitatis (ср. с фрагментом послания апостола Павла, выделенным Достоевским в «каторжном» Евангелии - подаренном писателю в Тобольске на пути в омский острог женами декабристов Фонвизиной, Анненковой и Муравьевой: «если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется. Ибо кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу, когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно» - 2 Кор.4, 16-18).

Итак, полнота смысла художественного слова, которое и для Пушкина и для Достоевского есть выражение личностного, духовного, динамического плана бытия и выявляется «обходом», или, иначе, личностно-контекстуальным подходом, подразумевающим живой связный контекст творчества, вписанный в «нетекстовое» «большое бытие», в онтологию мира. При этом «обходе» в художественной ткани произведений проявляются те точки-события, через которые и проходит смысловой ток, объединяющий весь большой контекст. Т.к. в организующих средствах произведения должен быть запечатлен способ пользования ими для разгадки произведения воспринимающими его, то композиция «может быть дана лишь теми же элементами, из которых – весь состав произведения, но особенно акцентуированными, особенно выделенными и выдвинутыми в качестве прежде всего воспринимаемых». Но существует еще и схема единства смысла, предмета произведения, того, что оно изображает (что не тождественно самому произведению) – конструкция, некий «первосюжет». «Художник своим произведением говорит нечто о действительности, но, чтобы иметь возможность высказать о ней нечто, сама она должна содержать в себе некоторый смысл, объявлять себя некоторым словом о себе»; область, в которую совершается «выход за область изобразительных средств» (что является «непременным условием художества»), должна быть предметна, т.е. цельна сама в себе (только при цельности она может быть названа смыслом произведения), т.е. конструктивна (что нельзя смешивать с сюжетом). Таким образом, «в произведении два слова, слово действительности и слово художника, соединяются в нечто целое».

«Маршрут» «обхода», прокладываемый заключенной в компоновке данных элементов «схемой», приобретает значение зримого выражения невидимого, внутреннего закона существования объекта изображения. Именно единство этого «маршрута» у Пушкина и Достоевского позволяет говорить о существовании литературной преемственности. Это единство близко  бахтинскому диалогу в большом времени, дающему «далекий контекст» понимания, с учетом его собственной принципиальной коррекции понятия диалога: в отличие от «собственно семантической стороны произведения, то есть значения его элементов (первый этап понимания)», которая «принципиально доступна любому индивидуальному сознанию», его (произведения) «ценностно-смысловой момент (в том числе и символы) значим лишь для индивидов, связанных какими-то общими условиями жизни <…> - в конечном счете узами братства на высоком уровне. Здесь имеет место приобщение, на высших этапах – приобщение к высшей ценности (в пределе абсолютной)».

Так называемые «переклички» с Пушкиным есть у множества авторов русской литературы. По выражению В.С. Непомнящего, «элементы, складывавшиеся у Пушкина в гармонию, стали разделяться, началось нечто вроде ядерного распада, выброс гигантской энергии, взрыв, который и есть послепушкинская литература и культура». С.Г. Бочаров пишет о «Евгении Онегине» как о лаборатории «возможностей будущей русской литературы»: «сюжеты будущих русских романов в зерне содержатся здесь, как будто время им не пришло еще развернуться и Пушкин их оставляет на будущее другим» (еще Д.С. Мережковский отмечал, что в «Евгении Онегине» Пушкин «очертил горизонт русской литературы, и все последующие писатели должны были двигаться и развиваться в пределах этого горизонта»). Однако речь идет о факте другого порядка, отмеченного тем же С.Г. Бочаровым: «Если исследователь читает Пушкина так, как будто Пушкин читал Достоевского, то горе исследователю; и однако исследователь, чье зрение намагничено чтением Достоевского, в самом деле иначе читает Пушкина и получает способность видеть те вызовы и задания, какие без Достоевского в Пушкине не разглядеть».

Знаменитая речь о Пушкине Достоевского свидетельствует, что Достоевский по существу восстановил истинный контекст постижения явления Пушкина - «контекст не литературы, даже не художества как такового, но целостный контекст России как мирового феномена, контекст национальной, народной судьбы, контекст исторического жребия России в мире <…> контекст общечеловеческих судеб». Это подход «от главного и священного в его личности, от вечного в его творчестве, от его купины неопалимой, от его пророческой очевидности, от тех божественных искр, которые посылали ему навстречу все вещи и все события, от того глубинного пения, которым все на свете отвечало его зову и слуху; словом – от того духовного акта, которым русский Пушкин созерцал и творил Россию, и от тех духовных содержаний, которые он усмотрел в русской жизни, в русской истории и в русской душе, и которыми он утвердил наше национальное бытие».

Но Достоевский не просто поставил явление Пушкина в обозначенный, адекватный этому явлению контекст, разрабатывавшийся затем русской религиозно-философской мыслью. Художественное пространство Достоевского открывается в данном контексте и масштабе обзора, в который выводят узловые моменты в творчестве Пушкина, как их непосредственное развитие и во многом завершение - воплощенное продолжение онтологической необходимости. И тем более показательна та огромная разница между этими двумя художниками, которая бросается в глаза при первом приближении – она свидетельствует о полноте разностороннего, или, точнее, «разноэтапного» видения предмета изображения. Не случайно, несмотря на эту очевидную разницу, Достоевского неоднократно называли прямым продолжателем Пушкина. Достоевский как художник, писал Д.С. Мережковский, ближе к Пушкину, чем Тургенев и Гончаров: он «единственный из русских писателей, который воспроизводит сознательно борьбу двух миров». «Пушкинскую тоску по святой жизни Достоевский, его постоянный ученик и в некотором смысле продолжатель, положил в основу своего истолкования русской религиозности», - утверждал Вяч. Иванов. Именно Достоевскому, отмечает уже современный его исследователь, «художественное видение Пушкина было наиболее родственно»; Достоевский «осознает свое творчество прежде всего в русле пушкинской традиции», «за пушкинскими истоками построения сюжетов» у Достоевского стоит «определенная традиция сознания, культуры, миросозерцания».

Таким образом, между Пушкиным и Достоевским единство, еще более глубокое, чем преемственность, единство, позволяющее говорить о литературной традиции, масштаб которой соотносим с фундаментальными свойствами всей русской культуры. И этот масштаб возникает благодаря тем «первосюжетам», используя язык о. П. Флоренского, вокруг которых выстраивается пространство, маршрут «обхода» ключевых точек-событий в произведениях писателей – ибо эти «первосюжеты», этот словесно выраженный бытийный уровень той глубины, на которой происходит и воспринимается то или иное сюжетное действие есть не что иное как бытийный уровень присутствия Христа в мире и реакции мира на это присутствие, т.е. евангельское слово. Причем здесь не обязательно разуметь цитирование той или иной части новозаветного повествования. Евангельское слово - прежде всего смысловое понятие, евангельский смысл. Как концептуальный смысл он может объединять различные евангельские отрывки, образы, а также включать ветхозаветные фрагменты, прообразующие новозаветные события, и литургические, богослужебные фрагменты, сопутствующие Евангелию в церковной жизни. Это прежде всего жизнь евангельского слова, а не письменная форма его. Примечательно, что Достоевский в увенчавшей его творческий путь речи о Пушкине акцентирует в поэте стержневую национальную черту – стремление к всепримирению, всечеловечности, т.е. братскому согласию – и соединяет ее со «всемирной отзывчивостью» «в изумляющей глубине», позволяющей назвать ее «переволощением почти совершенным» (26; 130, 146-148), с явным проецированием на событие святой Пятидесятницы, когда сошедший на апостолов Дух Святой даровал им способность говорить о «великих делах Божиих» на языках, внятных всем народам (Деян. 2, 1 – 11).

  СКАЧАТЬ ОРИГИНАЛ ДОКУМЕНТА  
Страницы: | 1 | 2 | 3 |
 





© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.