WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


 

На правах рукописи

Дмитриева Нина Анатольевна

РУССКОЕ НЕОКАНТИАНСТВО:

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ИСТОКИ И ИСТОРИЧЕСКИЕ ТРАНСФОРМАЦИИ

Специальность 09.00.03 – история философии (философские науки)

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора философских наук

Москва – 2007

Работа выполнена на кафедре философии факультета социологии, экономики и права Московского педагогического государственного университета

Научный консультант –

доктор философских наук, профессор Муравьев Юрий Алексеевич

Официальные оппоненты:

доктор философских наук, профессор Белов Владимир Николаевич

доктор философских наук, профессор Кантор Владимир Карлович

доктор философских наук, профессор Сокулер Зинаида Александровна

Ведущая организация – Институт философии Российской академии наук

Защита состоится 17 сентября 2007 г. в ____ часов на заседании Диссертационного совета Д 212.154.06 при Московском педагогическом государственном университете по адресу:

119571, Москва, просп. Вернадского, д. 88, факультет социологии, экономики и права, кафедра философии, ауд. 818.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Московского педагогического государственного университета по адресу:

119882, Москва, ул. Малая Пироговская, д. 1.

Автореферат разослан «___»_____________2007 г.

Ученый секретарь диссертационного совета В.В. Михайлов

                               

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность темы исследования. При общем взгляде на философский путь, пройденный двадцатым столетием, история неокантианства – единственного философского движения, которое, по свидетельству Ю.Хабермаса, к началу 1920-х годов снискало «мировое признание», – в сложном многоголосии философской мысли этого периода выглядит незавершенной и недосказанной.

Начало двадцатого века было ознаменовано бурным расцветом неокантианской философии, поскольку именно это «новое кантианство», обогащенное гегелевской диалектикой и полузабытым к середине XIX в. платонизмом, смогло, как тогда казалось, найти объяснение необыкновенному успеху естественных наук в Новейшее время и поднять само философствование на уровень строгой науки. Однако в 1920-х годах отношение к неокантианству изменилось. Встреча в Давосе Э. Кассирера и М. Хайдеггера отчетливо обозначила появление новой философской парадигмы – место философского рационализма и критицизма занял экзистенциалистский иррационализм и лингвоориентированная философия. Легко было бы предположить, что история неокантианства дописана и навсегда ушла в историю. Если бы не два обстоятельства.

Первое. В ходе историко-философских исследований, посвященных философским концепциям Хайдеггера, Гуссерля, Гадамера, Франкфуртской школы, все чаще обнаруживаются идейные повороты и сюжеты, уходящие своими корнями в неокантианство: от проблемы рационализации иррационального и ключевой роли языка в ее решении – до современных концепций интерсубъективного обоснования объективности знания, до формулирования принципов трансцендентальной философии интерсубъективности (К.-О. Апель, Ю. Хабермас). Идущая параллельным по отношению к неокантианству путем аналитическая философия с ее неослабевающим интересом к науке и попытками философского обоснования научного знания – философия, которая всегда, казалось бы, игнорировала неокантианский опыт решения эпистемологических проблем, – вдруг в конце 1960-х обратилась к Канту (Питер Ф. Строссон), что в 1970-х было выражено неокантианским лозунгом «Назад к Канту!» (М.С. Грам). Достигнутый уровень понимания социального и философского развития человечества в ХХ веке пока не позволяет раз навсегда обозначить ту ступень, которую заняло в этом развитии неокантианство, но позволяет поставить вопрос: почему критико-рационалистическая философская картина человека и мира, созданная неокантианцами, почти на столетие была забыта и как будто не оказала видимого влияния на философию ХХ века? Эта остановленная «на лету» философия сейчас возвращается со всей своей якобы архаичной проблематикой в актуалитет идейной жизни и философской мысли, приковывая к себе внимание многочисленных исследователей.

Второе. Обострившийся интерес к неокантианской проблематике закономерно привлек внимание к истории этого философского движения. И тогда оказалось, что этот феномен намного богаче, чем это до недавнего времени рисовалось большинству историков философии и культуры. Неокантианство получило распространение по всей толще философской рефлексии, формируя различные национальные неокантианские течения и придавая тем самым своему истоку – немецкому неокантианству – поистине мировое значение. Эта мысль, разумеется, до той поры будет нуждаться в доказательствах, пока не будет во всей полноте обрисовано историческое богатство, разнообразие и тонкая вариативность отдельных ответвлений неокантианства в европейской и мировой философской традиции. Ясно, что решение этой задачи требует огромной работы и больших исследовательских усилий: история мировой философии находится лишь в самом начале этого пути.

В свете сказанного совершенно по-новому предстает феномен русского неокантианства. В современном переосмыслении неокантианской истории и идей русскому варианту неокантианства принадлежит особое, но до сих пор нечетко обозначенное и не осознанное во всем его значении место. Прежние, традиционные приемы и классификации русского неокантианства впредь не могут быть адекватно использованы при анализе этого явления на русской почве: накопленные в ходе историко-философского исследования данные требуют специального изучения и создания новых объяснительных моделей. Этот уникальный феномен – русское неокантианство, некогда взращенное и взлелеянное неокантианскими схолархами, – со временем позволит переосмыслить идейную роль в современном мире как неокантианства в целом, так и, в первую очередь, – его Марбургской школы в качестве институционально и теоретически более «строгой» ветви неокантианского движения. Даже поверхностное знакомство с феноменами реального бытия неокантианской мысли в истории российского общества не только оставляет впечатление неосвоенного богатства, но и порождает множество острых исследовательских проблем: от проблемы определения феномена «русское неокантианство» – до вопроса о неокантианском контексте советской философии.

Степень разработанности проблемы. Исследователю немецкого неокантианства не приходится двигаться по целине: актуализация неокантианской проблематики в конце ХХ – начале XXI вв. выразилась в появлении большого числа историко-философских исследований, посвященных истории неокантианского движения. Вместе с тем оказалось, что это интеллектуальное движение вызывает не только историко-философский интерес, но обнаруживает неиссякший идейный потенциал в решении современных проблем научного, – в том числе, гуманитарного – познания, а также философии культуры, этики и эстетики.

Публикация и анализ ранее неизвестных текстов из архивов Г. Когена, П. Наторпа, Э. Кассирера, а также Г. Лотце, Г. Риккерта и Э. Ласка, предпринятая Х. Хольцхайем, Ю. Штольценбергом, Дж. Кройсом, В. Рекки, У. Зигом, М. Цанком, М. Феррари, К. Крайненом и др., способствует раскрытию и заполнению лакун не только в истории собственно неокантианства, но и в истории идей в целом; вводит в философский актуалитет забытые, некогда утраченные идеи и методические решения. Это, безусловно, влечет за собой необходимость корректировать существовавшие до сих пор представления об особенностях развития и функционирования неокантианских идей в философском дискурсе ХХ в. и позволяет обнаружить неисследованные аспекты неокантианства, способные стать предметом последующих исследований,  – не только по истории неокантианства, но и для разработки современной теоретической философии во всем ее богатстве и разнообразии.

Отчасти именно потому современные западные исследования о неокантианстве и, прежде всего, немецкоязычные труды германских и итальянских специалистов затрагивают столь широкий спектр проблем. Это и обобщающие работы по истории неокантианства (К. Вухтерль, Кл. К. Кёнке, В. Флах, Х. Хольцхай, У. Зиг), и исследования, проблематизирующие различные аспекты построения неокантианской теории.

В работах, посвященных теоретическим проблемам неокантианства, в центре внимания исследователей – теория познания и науки марбургского неокантианства (Г. Эдель, В. Маркс, Кл. К. Кёнке, М. Джованелли) и развитие этой концепции в трудах «раннего» Э. Кассирера (М. Феррари) и В. Беньямина (А. Дойбер-Манковская); когеновское понятие «первоначала», (В. Флах, Х. Хольцхай, Ю. Штольценберг); рецепция в марбургском неокантианстве учений Платона (К.-Х. Лембек, Г. Эдель) и Гегеля (Х. Хольцхай, Ю. Штольценберг, К. Крамер, Р. Виль); проблема ценности в Баденской школе в целом (Д. Петцольд) и особенно в учении Риккерта (К. Крайнен, М. Хайнц); проблема системы и системности в неокантианской философии Марбургской (Г. Эдель, Р. Виль) и Баденской школы (К. Крайнен, А. Нуццо, К.В. Цайдлер).

В исследованиях практической философии неокантианства большое место занимает проблема религии в философии Г. Когена (Х. Хольцхай, У. Зиг, А.-К. Хаке, М. Цанк, Г. Пальмер, А. Пома, Э. Гамба, П. Фиорато, Р. Мунк) и его философии истории (П. Фьорато); культуры в учении баденского неокантианства (Э.В. Орт); рациональности в философии культуры Марбургской школы (У. Ренц, Х. Лёнс); «антропологического поворота» в марбургском неокантианстве (Э.В. Орт, М. Хинш, Х. Петцольд, М. Феррари); мировоззрения в учениях баденцев (З. Гриффьён); сущности и специфики социально-педагогических взглядов Наторпа (Н. Йегелька); философии права у марбуржцев (Кл. Мюллер, М. Пашер, Ст. Паульсон, П.А. Шмид, Ф.-Й. Вец).

Целый ряд работ современных исследователей посвящен проблеме эстетического у Когена (А. Пома, У. Ренц, С. Нахтсхайм), Наторпа (И. Кребс, С. Нахтсхайм, Ю. Штольценберг), Кона и Риккерта (С. Нахтсхайм).

Философские идеи «позднего» Наторпа также стали предметом пристального внимания исследователей: Ю. Штольценберга, К. фон Вольцогена, М. Феррари и др.

В последние годы обострилось внимание к неокантианству со стороны французских философов (И. Тома-Фожьель, Э. Дюфур, А. Лакс, Ж.-Ф. Губэ, А. Филоненко и др.) и в англо-американском философском сообществе (С. Люфт, Ст.Л. Паульсон, А. Ким, А. Нордман, А. Ричардсон, М. Фридман, С. Фишер, В. Клубак, Дж. М. Кройс, В. Дитрих, М. Хайдельбергер и др.).

До последнего времени в России неокантианцы оставались на периферии общего философского поиска. Одним их первых симптомов актуализации российский исследований о неокантианстве можно считать международную конференцию «Социальная память и власть» (Саратов, 2002), в рамках которой состоялось обсуждение отдельных аспектов учения Г. Когена (В.Н. Белов, Т.Б. Длугач, Г. Эдель, А. Пома, Х. Видебах, Э. Гамба) и некоторых моментов рецепции его взглядов в России (Л.Н. Столович). Предпринятое в течение последнего двадцатилетия переиздание основных работ баденских неокантианцев и работа по переводу ряда важнейших произведений Кассирера (под ред. С.Я. Левит) только в 2006 г. была отчасти дополнена переизданием некоторых дореволюционных работ Наторпа (под ред. В.А. Куренного). В.Н. Беловым готовится к изданию первый перевод на русский язык сочинений Когена. Прошедшее десятилетие было ознаменовано появлением обобщающих работ по истории марбургского неокантианства (В.Н. Белов); по проблеме рационализма и «наукоцентризма» (П.П. Гайденко), о понятии бесконечно-малого и о теоретической философии в целом (Т.Б. Длугач) в марбургском неокантианстве; о философии символических форм Кассирера (А.А. Кравченко, Ю.А. Муравьёв, К.А. Свасьян, М.Е. Соболева и др.), эстетической теории (Т.А. Акиндинова) и философии религии Когена (Б.Л. Губман, З.А. Сокулер), а также проблемам философии и методологии истории в Баденской школе (Б.В. Марков, Н.Е. Копосов), баденским категориям ценности и жизни (П.П. Гайденко, М.С. Каган, Л.А. Микешина, А.Н. Малинкин, В.Ю. Перов, Ю.В. Перов, Л.Н. Столович) и др.

Исследование истории и философии русского неокантианства долгое время шло по пути сбора фактического материала и поэтому носит в основном дескриптивный характер. Начало этому исследованию было положено западными славистами (М. Депперманн, С. Дорцвайлер, Р. Крамме, Б. Пуль, А.Д. Сиклари, Л.С. Флейшман, Х.-Б. Хардер) и некоторыми отечественными философами и филологами (В.Ф. Асмус, Т.Б. Длугач, В.Я. Беленчиков, А.В. Лавров). Они впервые обратили внимание на неокантианские сюжеты в произведениях А. Белого и Б.Л. Пастернака, обнаружили следы увлечения неокантианством в их теоретико-эстетических работах и положили начало историко-философского изучения рецепции неокантианства в русской культуре. Л.С. Флейшманом, Х.-Б. Хардером и С. Дорцвайлером были собраны и опубликованы философские рукописи Пастернака периода учебы в Московском и Марбургском университетах.

  Изучение рецепции неокантианства в России в первой четверти ХХ в. началось в 1990-х годах и было ознаменовано появлением целого ряда историко-философских работ российских (А.И. Абрамов, Т.А. Акиндинова, М.В. Безродный, В.Н. Белов, Н.О. Бредихина, А.А. Ермичев, В.К. Кантор, А.Н. Малинкин, В.Л. Махлин, С.А. Ненашева, С.Н. Погодин, В.В. Сапов, С.А. Чернов) и западных (Т. Ботц-Борнштейн, А. Цинк, Дж. Уэст) исследователей, а также публикаций трудов из философских архивов некоторых русских неокантианцев – Б.П. Вышеславцева, С.И. Гессена, М.И. Кагана, Б. Кистяковского, Ф.А. Степуна, Б.А. Фохта, Б.В. Яковенко. Особенность большинства этих исследований состоит в том, что в центре рассмотрения оказываются или отдельные эпизоды истории русского неокантианства, или отдельные персонажи этой истории и прежде всего те, чья деятельность имела общественный резонанс: С.И. Гессен, Ф.А. Степун, Б.В. Яковенко, – создатели русскоязычной версии журнала «Логос» (см. работы М.В. Безродного, А.А. Ермичева, В.К. Кантора, В.В. Сапова). Сегодня, однако, уже можно говорить о первых опытах историко-философского анализа феномена русского неокантианства (А.И. Абрамова, В.Н. Белова).

До сих пор остаются на периферии исследовательского внимания яркие и значительные для русского неокантианства фигуры Н.Н. Алексеева, А.В. Вейдемана, Б.П. Вышеславцева, К.Ф. Жакова, Г.Э. Ланца, М.М. Рубинштейна, С.Л. Рубинштейна, В.А. Савальского, Л.П. Салагова, В.Э. Сеземана и др. По-прежнему остается открытым вопрос о месте и значении неокантианского движения в идейной истории России первой четверти ХХ века и в истории всей российской (в том числе – советской) философии. Одна из главных причин этого – относительная узость источниковой базы. Состояние источников, которые позволили бы получить по прочтении законченную картину русского неокантианского философствования, таково, что еще несколько поколений исследователей будет кропотливо по крупицам собирать, как мозаику, разрозненный материал в разных частях интеллектуальной вселенной.

Цели и задачи исследования. Цель данной работы – провести историко-философскую реконструкцию феномена русского неокантианства, раскрыть его своеобразие, показать его место в истории российской философской мысли и его включенность в мировой философский контекст.

Для достижения этой цели необходимо решить ряд исследовательских задач, к числу которых относятся следующие:

– через реконструкцию становления неокантианского течения и его «программатики» определить теоретическое ядро неокантианства, необходимое для последующего историко-философского анализа развития неокантианства;

– с помощью компаративного анализа выявить особенности философского развития в Германии и России во второй половине XIX в. и, как следствие, специфику рецепции кантовских и неокантианских идей философским сообществом этих стран;

– раскрыть характерные черты феномена русского неокантианства: проблематику, институциональное единство, направления общественной активности русских неокантианцев, место в русской культуре;

– выявить формы и границы воздействия кантианской и неокантианской мысли на русский художественный символизм;

– определить направления и формы идейной трансформации русского неокантианства в советских условиях и в условиях русского зарубежья;

– обнаружить симптомы «обратного влияния» русского неокантианства на европейские философские течения;

– установить масштабы распространения неокантианства в России, для чего на основе критического анализа философских текстов и архивных материалов очертить круг лиц, действительно принадлежавших к русскому неокантианству и формировавших его идейную канву;

– ввести в научный оборот неизвестные тексты русских неокантианцев, обнаруженные в ходе архивных и библиографических разысканий и тем создать базу для последующей конкретизации панорамы историко-философского развития в рассматриваемый период и за его пределами. 

Решение этих задач должно позволить заметно уточнить картину философских исканий российских мыслителей как до революции, так и в советский период российской истории и переоценить с историко-философской точки зрения их вклад в мировую философскую мысль ХХ столетия.

Методологической основой исследования стала историко-философская методология, предполагающая не только скрупулезную работу с историческими источниками на базе установленных исторических фактов в соответствии с принципом историзма, но и своего рода общеметодологическую установку на рациональность, научность и диалектичность в реконструкции самой исторической реальности и в ее теоретической интерпретации, то есть установку на философский критицизм.

Исторический подход в данном исследовании сочетается с систематическим и проблемным, поскольку фактические лакуны приходится заполнять гипотезами, а теоретические – логическими интерпретациями развития философских идей и самого исторического процесса.

Задачами диссертации определяется выбор специальных методов, использованных в историко-философской работе. Метод реконструктивного анализа материала позволяет воссоздать целостную, хотя и не претендующую на полноту из-за относительной узости источниковой базы, картину формирования и развития русского неокантианства. Необходимое условие для применения этого метода – именно существенное расширение базы источников, то есть поиск в архивах соответствующих документальных материалов с их последующим содержательным анализом, благодаря которому только и оказывается возможным выявление идейного и социокультурного контекста становления и последующей трансформации русского неокантианства.

Применение в данной работе метода компаративного анализа обладает большими эвристическими возможностями благодаря проблематизации способов выявления общего, особенного и уникального в анализируемых феноменах: это позволяет в ходе историко-типологического сравнения выявить общее теоретическое ядро неокантианских течений; историко-генетическое сравнение позволяет раскрыть сущность и специфику национальных модификаций (в нашем случае – русской) и исторических трансформаций неокантианства; историко-диффузионное сравнение делает возможным изучение филиации неокантианских идей в разных интеллектуальных традициях – немецкой и русской. Важным дополнением к компаративному методу становится модифицированный метод case studies, а также – методы культурно-исторической интерпретации, теоретического моделирования, классификации, собственно философского (понятийного и концептуального) анализа.

Научная новизна исследования корреспондентна достижению исследовательских целей и решению поставленных задач, и потому определяется следующим:

– установлено путем компаративного анализа философского развития в Германии и России во второй половине XIX в., что теоретическое ядро неокантианства как немецкого, так и русского составили два момента: во-первых, признание историчности Канта в решении проблемы «вещи самой по себе» и, во-вторых, антиметафизическая систематичность в развертывании философской аргументации, что позволяет подвести общенаучный итог процессу осмысления исторических и теоретических истоков русского неокантианства;

– осуществлена реконструкция феномена русского неокантианства; установлено, что специфика этого феномена определяется сохранением общего неокантианству теоретического ядра и включенностью в российский философский контекст и – шире – в русскую культуру. В ходе реконструкции выявлена объективная логика формирования этого феномена как основа понимания его специфики и особенностей эволюции его проблематики;

– определены истоки и причины неравнозначности идейного влияния школ немецкого неокантианства на формирование русского неокантианства; выяснены особенности Марбургской школы неокантианства, определившие характерный облик исторического феномена русского неокантианства: его гуманистическо-просветительскую направленность;

– при анализе рецепции неокантианской мысли российскими интеллектуалами выявлены закономерности во взаимовлияниях неокантианства и русской религиозной мысли, неокантианства и «второго» позитивизма, и – как следствие – причины неадекватной интерпретации учения Канта и неокантианцев русскими религиозными мыслителями;

– установлен и получил объяснение факт отсутствия в русском неокантианстве – в отличие от немецкого – деления на школы. Это выражало специфические условия философского дискурса в России: с 1910-х гг. в противостоянии с русскими религиозными мыслителями русские неокантианцы позиционировали себя как единая партия – партия «чистой философии»;

– определены формы и границы воздействия кантианской и неокантианской мысли на русский художественный символизм в лице таких его представителей, как В.Я. Брюсов, А. Белый, А.Н. Скрябин;

– выявлены направления исторической трансформации русского неокантианства в советских условиях и в условиях «русского зарубежья»: теоретически значим вывод о том, что трансформация неокантианства в ХХ веке была вызвана необходимостью решения проблемы иррационального, что вело в случае «русского зарубежья» к идейному сближению с феноменологией и неогегельянством, а в случае советской России –  с марксизмом;

– существенно обогащена панорама истории советской философии обнаружением – в итоге истрико-теоретического анализа – существования латентного («советского») неокантианства в работах С.Л. Рубинштейна, П.В. Копнина, М.Б. Туровского и др.;

– установлены моменты идейного влияния русских неокантианцев на современную им западную философскую мысль – прежде всего, на философские учения Наторпа и Кассирера;

– в научный оборот впервые введено значительное количество  источников по истории русского неокантианства, обнаруженных в ходе архивных и библиографических разысканий, осуществлен историко-философский анализ этих источников.

Теоретическая и практическая значимость исследования. Полученные диссертантом результаты могут найти применение при дальнейшей разработке проблем истории не только российской, но и мировой философии первой половины ХХ века. Положения и выводы диссертационного исследования могут быть использованы в процессе преподавания курсов истории западной и русской философии, философии науки, а также в курсе теории и истории культуры.

Апробация работы. Результаты диссертационного исследования получили отражение в публикациях автора, в докладах и выступлениях на научных конференциях, в частности, на Х Международном кантовском конгрессе «Право и мир в философии Канта» (Сан Пауло, Бразилия, 2005), на международной конференции «Кант между Западом и Востоком» (IX Кантовские чтения) (Калининград, 2004), на Международной конференции «Александр Богданов и русский философский дискурс в контексте модерна» (Марбург, Германия, 2006), на международном семинаре «Кант и кантианство в русской философии и в философии Западной Европы» (Турин, Италия, 2006), на заседании Президиума Общества Германа Когена (Цюрих, Швейцария, 2006), на Четвертом Российском философском конгрессе (Москва, 2005), на Третьем Российском философском конгрессе (Ростов-на-Дону, 2002) и др., а также в работе по проекту № 00-03-00295а «Б.А. Фохт: к истории русского неокантианства» (РГНФ, Москва, 2000 – 2001), по проекту № 03-03-00125а «Проблема предмета в гуманитарных науках» (РГНФ, Москва, 2003 – 2005), по проекту AZ 27/SR/05 «Русское неокантианство Марбургской школы: теоретические и исторические истоки» (Gerda Henkel Stiftung, Дюссельдорф, Германия, 2006), а также по реконструкции философского архива Б.А. Фохта, результатом чего стала, в частности, публикация: Фохт Б.А. Избранное (из философского наследия). – М.: Прогресс-Традиция, 2003. – 456 с.

Структура работы. Диссертация состоит из «Введения», трех глав, разделенных на параграфы, «Заключения» и списка использованной литературы.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновывается актуальность темы, раскрывается степень ее разработанности, определяется цель и задачи диссертационного исследования, его научная новизна, теоретическая и практическая значимость.

Первая глава «Теоретические истоки русского неокантианства» посвящена выяснению философских основ немецкого и, следовательно, русского неокантианства.

В первом разделе первой главы «Германия и Россия: социокультурный контекст» раскрываются особенности исторической ситуации в Германии и в России, определившие специфику развития философии в этих странах во второй половине XIX в. и возникновение вновь в научном сообществе интереса к учению Канта. В гонениях на философию в 1850-х гг. в этих странах можно увидеть некоторую параллель: идейный кризис в философии, идеологический контроль властей, репрессивные меры в отношении интеллектуалов вплоть до изгнания профессоров философии из университетов. При внешнем сходстве этих событий, различие между ними определяется той мощной идейной традицией немецкого классического идеализма, докантовских философских учений и всего мирового философского развития, которая стояла за германской философией середины XIX в. и отсутствовала в российском интеллектуальном сообществе того времени.

Вплоть до последней трети XIX в. философия Канта имела в России заметно меньший отклик, чем учения Шеллинга, Гегеля и Фейербаха. Появлению в России критико-рационалистической философии больше всего способствовали, подобно своим коллегам в Германии, русские ученые-естественники (Д.И. Менделеев, Н.И. Пирогов, И.П. Павлов, И.М. Сеченов и др.). Сциентизм контовского позитивизма стал для них той формой мировоззрения, которую они критически противопоставили академической философии, представленной в учениях П.Д. Юркевича, А.А. Козлова, Л.М. Лопатина и др., официальной идеологии православно-охранительного толка К.П. Победоносцева и религиозно-мистическому учению В.С. Соловьева. Русские академические философы, выступая против позитивистов в защиту немецкого идеализма, защищали в нем и развивали именно метафизику, тогда как в Германии, начиная с 1850-х гг., идеалистическую метафизику неумолимо вытесняла из университетов и из проблемного поля философских исследований теория познания. Это привело к тому, что научный авторитет философии в России продолжал оставаться крайне низким. К «позитивизму» в российских философствующих кругах стали причислять все философские учения, ориентирующиеся в своих основоположениях и выводах на естествознание, – в том числе неокантианство, что, разумеется, не способствовало его адекватному пониманию и оценке.

Во втором разделе первой главы «Кантианство в Германии и России. Сер. XIX – нач. ХХ вв. (Компаративный анализ)» исследуется трансформация кантовского учения во второй половине XIX в. в немецкой философской традиции, складывание «программатики» немецкого неокантианства в целом и основных неокантианских школ в особенности, а также специфика рецепции идей Канта и неокантианцев в России в этот же период. В первом параграфе этого раздела «Германия: от Канта к неокантианству. (К предыстории проблем)» выясняются временные рамки существования неокантианства: неокантианства в широком смысле, то есть эпохи, объединившей несколько поколений университетских профессоров, которые сами себя называли неокантианцами или выглядели таковыми в глазах современников (1832/33 – 1933), и неокантианства в узком смысле, то есть времени появления специфической неокантианской теоретико-познавательной «программатики» Г. Гельмгольца и Ю.Б. Мейера, работ К. Фишера о Канте, книг О. Либмана и Ф.А. Ланге, а также институционального оформления двух основных неокантианских школ – Марбургской и Баденской (1855–1870-х) до начала Первой мировой войны (1914) или года смерти П. Наторпа и А. Риля (1924). В этот период можно говорить о неокантианстве как о «влиятельном с середины XIX в. до 20-х гг. ХХ в., а на рубеже веков – определяющим дискурс философском направлении в Германии (с распространением идей за ее пределы)» (К. Крайнен). Именно в этот период формируются своего рода критерии, позволяющие определить принадлежность того или иного философа к неокантианскому направлению и отличающие неокантианство разных периодов от кантианства младших современников Канта и так называемых «послекантовских» идеалистов.

Во-первых, неокантианец, в отличие от кантианца, исходит из невозможности непосредственно продолжать мысль Канта. Кант для неокантианца историчен (Х. Шнедельбах). Ключевым моментом в различении кантианства и неокантианства становится решение философами проблемы «вещи самой по себе» (Г.В. Тевзадзе). В неокантианстве кантовская «вещь сама по себе» по сути превращается в предмет познания, который понимается как бесконечно подлежащий определению, всегда только «заданный» познанию и никогда не «данный» предмет, а ее понятие получает новое значение – значение «пограничного  понятия», «бесконечной задачи» познания, идеи, или регулятивного принципа, для унификации множественности опыта.

Во-вторых, опираясь на букву учения Канта, сохраняя кантовский «esprit systmatique» (Э. Кассирер), неокантианцы – прежде всего, Г. Коген и Г. Риккерт – стремились выстроить новые системы философского знания «в духе Канта» (Х. Шнедельбах). Кантианцы, напротив, идейно следуя непосредственно за Кантом, строили свои концепции с тех или иных позиций так, чтобы откорректировать и дополнить лишь те части его системы, которые им казались недостаточно обоснованными, внутренне противоречивыми и потому ошибочными. В то же время они оставляли без внимания саму систему как целое. Принципиальным моментом, позволяющим указать на безусловное родство неокантианства с философией Канта, оказывается вопрос о том, что следует понимать под «буквой» и «духом» кантовского учения. Для этого следует указать на существенную черту неокантианских концепций – признание не только «коперниканского переворота» (Г.В. Тевзадзе), но также ограниченности познания возможным опытом и отказ от любых метафизических построений как построений, выходящих за рамки этого опыта.

Таким образом, признание историчности Канта, прежде всего, в решении проблемы «вещи самой по себе» и антиметафизическая систематичность в развертывании философской аргументации – вот две черты, которые, на взгляд диссертанта, должны дополнить указанные положения неокантианской «программатики» и которые с необходимостью должны учитываться при решении вопроса о принадлежности любого, в том числе, российского философа к неокантианскому течению.

В формировании неокантианской «программатики» особую роль сыграло учение Р.Г. Лотце о ценности как воплощении цели, которую длжно реализовать, о значимости, имеющей логический (не-бытийственный) смысл, а также положения о бесконечных суждениях и «бесконечно малых величинах качественных непрерывностей», разработанные в его «Логике»; учение Ф.А. Тренделенбурга, где он впервые заявил о философии как «теории науки», настаивал на принципиальной критичности философской мысли, на необходимости исторического понимания развития философии, которая по сути представляет собой рефлексию о научном методе и ставит перед собой задачу найти и обосновать единство многообразия наук; учение Ф.А. Ланге, в котором была сформулирована задача противопоставить как метафизическому идеализму («системной» философии Шеллинга и Гегеля), так и метафизическому («вульгарному») материализму, распространившемуся среди естествоиспытателей, критический идеализм Канта, переработанный и дополненный результатами физиологических исследований, то есть основать науку на ее собственных принципах, а также духовно возродить массы через этический идеал социализма.

Таким образом, в учениях этих философов оформляются важнейшие установки неокантианского движения: рационализм, новое содержание которого формируется в процессе пересмотра положений кантовского априоризма и понятия объективности, очищения теории познания от остатков психологизма, эмпиризма и антропологизма; необходимость критики познания; сциентизм, или научность философии, что выразилось в признании логики, или теории (научного) познания, конституирующим ядром философии; систематичность и автономность философии как науки, выразившиеся в первую очередь в первых попытках рефлексии о ее методе; историчность философии, согласно чему философия – это критика и реконструкция сформулированных в ходе исторического развития идей с точки зрения их значимости для решения актуальных проблем настоящего; объединение идей кантианства и социализма в теорию социального идеала и народного просвещения; единство знания как основа единства культуры.

Во втором параграфе второго раздела «Формирование неокантианских философских программ» рассматриваются основные идеи, составившие ядро философских программ двух неокантианских школ – Баденской и Марбургской.

Основанием Баденской школы неокантианства стала, как известно, кантовская идея качественного различия природы и свободы, что определило для баденцев выбор задачи философского исследования: она состоит в классификации научных суждений и самих наук в соответствии со спецификой их методов. Обоснование В. Виндельбандом «ценностно-теоретического» критицизма, исследования Г. Риккерта и В. Виндельбанда об образовании понятий в номотетических и идеографических науках, о методологическом обосновании наук о духе, а также разработка Э. Ласком логики философии и, наконец, постановка в трудах Виндельбанда и Риккерта проблемы философии мировоззрения (философии как учения о мировоззрении) определили основные направления философской работы Баденской школы.

Марбургская школа поставила перед собой двойную задачу, что означало по сути «соединение систематической и исторической задачи» (Г. Коген): защитить философию Канта от «интерпретаций», которые были предприняты в ходе ее «переоткрытия» середины XIX в., и, соответственно, заново обосновать философию как теорию науки. Выдвинутые Г. Когеном принципы «критического идеализма» привели к формулированию в рамках школы теории научного опыта, к теоретико-познавательному обоснованию этики и концепции этического социализма, этическо-эстетическому решению проблемы религии, функционально-методологическому пониманию эстетического как того, что рождается в результате «объединения» в индивидуально-чувственном образе теоретических и практических форм объективации, и тем самым определили «характерную особенность этой школы», состоящую в стремлении создать «прочно обоснованную и охватывающую все отрасли знания систему философии» (В.Э. Сеземан).

Несмотря на различные «центры тяжести», определившиеся по отношению к кантовской системе в неокантианских школах, их критическая программа имела общие «реперные точки»:

во-первых, это примат теории познания («логики»), точнее, теории научного познания в системе философских дисциплин. Все неокантианцы были убеждены в том, что научное познание – образцовое познание. Логически первой задачей философии оказалась, поэтому, теоретическая рефлексия об объективной значимости субъективных результатов познания и установление последней причины этой значимости (Geltungsgrund) для любого познания на основе кантовского трансцендентализма;

во-вторых, это теория и методология науки, открытая новейшим научным достижениям, и одновременно – отказ от любых попыток создания собственной натурфилософии. Свою задачу неокантианцы видели в философском объяснении и обосновании этих достижений с помощью модифицированного теоретико-методологического инструментария, разработанного некогда Кантом на основе положений ньютоновской механики. Критический метод Канта, развитый неокантианцами, получил название трансцендентального и позволил саму философию поднять на уровень науки;

в-третьих, это отказ от построения классических теорий субъекта. Поскольку решение этой проблемы взяла на себя психология, получившая в XIX веке научный статус, неокантианцы предприняли попытку полного очищения теории познания от психологизма и пересмотра понятий субъекта, субъектно-объектных отношений, «Я», самосознания и т. п. Было решено тематизировать субъективность как перво-основание объективности и всеобщей значимости познания: «чистый субъект» – это воплощение принципов значимости, то есть нечто, «лежащее в основании» (Zugrundeliegende). Как реально существующее эмпирический субъект – человек – может рассчитывать на признание за ним лишь относительной компетенции субъекта, которая ему, однако, тоже не гарантирована, – он вынужден постоянно ее подтверждать, поскольку каждым своим высказыванием, каждым своим художественным порывом он притязает на значимость;

в-четвертых, это обоснование и защита рациональности культуры. Культурфилософия неокантианства ведет свое происхождение от кантовского выражения «культура разума» и имеет значение не только для Баденской, но и для Марбургской школы. Свои поиски в области теории познания неокантианцы через анализ «образцовых» наук (математики и математического естествознания) распространили на все остальные науки и все «объективации» духовной жизни, то есть на все культурные феномены, что стало возможным благодаря понятию значимости: определенность значимости лежит в основе определенности культурных феноменов. Неокантианский критицизм может быть, поэтому, понят как трансцендентально-логическая философия культуры.

В третьем параграфе второго раздела «Кант и неокантианцы в России: начало рецепции и интерпретации» выясняется, что в идейном спектре российского философствования критицизм, идущий от Канта и неокантианцев, занял прочное место и во многом обусловил специфику целой эпохи – эпохи Серебряного века в российской культуре.

Прозвучавший на Западе призыв «назад к Канту» был услышан российскими мыслителями, что позволяет говорить о некотором параллелизме и синхронности философских процессов, происходивших в России и Германии во второй половине XIX – начале ХХ вв. Тем не менее общее содержание, доминирующие тенденции и главные направления развития философской мысли на Западе и в России характеризуются глубокими качественными различиями, а порой – противоположностью и даже оппозиционностью. С 70 – 80-х гг. XIX столетия имя Канта стало одним из самых популярных среди русских мыслителей, а его наследие наиболее цитируемым в работах представителей самых разных течений и направлений философской мысли, публицистики и даже художественной литературы.

Можно выделить три наиболее характерных подхода к анализу учению Канта, определившихся в зависимости от занятых русскими мыслителями философских позиций.

Во-первых, анализ с позиции «естественнонаучного материализма», или позитивизма, предпринятый, прежде всего, М.И. Каринским. Его критика кантовского априоризма основывалась на признании достоверности чувственных данных и реальности внешних вещей, а также сомнении в постулируемой Кантом очевидности («умозрительности») априорных синтетических суждений и в обоснованности в его учении объективности познания, что сближало эту позицию с критическим реализмом А. Риля и критическим позитивизмом Э. Лааса (Б.В. Яковенко). С подобных же позиций, называемых «идеал-реализмом» или «трансцендентальным реализмом», подходил к анализу кантовского учения Г.И. Челпанов.

Во-вторых, анализ учения Канта с позиции критического рационализма у А.И. Введенского – с позиции, близкой неокантианству, – в частности, в трактовке «вещей в себе» как непознаваемых и проблематичных, но в целом все же с ортодоксально кантианской позиции – ведь Введенский именно так подошел к решению ряда важнейших для критицизма вопросов: проблемы «данного» как «непосредственно» данного, в котором отсутствует какая бы то ни было «примесь теоретических истолкований» и которое сводится к «сумме живых ощущений»; к проблеме субъективизации познания; к принятию веры как этико-гносеологического феномена; к положительному решению проблемы существования метафизики.

В-третьих, анализ кантианства с позиций платоновского объективного идеализма и онтологизма, близкого к неоплатонизму (В.Н. Карпов, П.Д. Юркевич, В.С. Соловьев, С.Н. и Е.Н. Трубецкие, Л.М. Лопатин, С. Аскольдов (С.А. Алексеев), А.А. Козлов, Н.О. Лосский и др.). В этом можно увидеть парадоксальную симметрию подходу неокантианцев, для которых учение Платона тоже было во многом отправным пунктом в интерпретации Канта. Однако в отличие от русских религиозных мыслителей, стремящихся «исправить» и «преодолеть» Канта Платоном с тем, чтобы вернуться к тому же Платону, Плотину и через них к христианству, неокантианцы «углубляли» Канта, то есть пытались понять Канта посредством Платона, прочитанного с помощью трансцендентального метода. Благодаря особой интерпретации платоновского учения об идеях, которые лишаются онтологического смысла и получают функциональное объяснение, Платон у неокантианцев выглядит не антиподом, а историческим предтечей кантовского критицизма.

Таким образом, усилия большинства русских философов и, в первую очередь, мыслителей религиозно-метафизического направления по анализу и критике кантовских положений – даже в сфере теоретической философии, – имели целью «спасти» религиозно-нравственные основы православно-христианского мировоззрения. А чтобы нивелировать разрушающее эти основы влияние кантовского критицизма, спасению, – прежде всего, от неокантианской ревизии – подлежали «все плодотворные метафизические элементы» (С.Н. Трубецкой), содержавшиеся в кантовском учении. Такой подход к кантовскому критицизму можно объяснить слабым развитием в российских философских исследованиях теоретико-познавательной проблематики в целом при преимущественном внимании к злободневным социально-политическим и этическим вопросам (Т. Масарик).

В этот же период начинается и постепенно интенсифицируется работа по переводу на русский язык как произведений самого Канта, так и европейской, прежде всего, германской философской литературы. Появилось немало исторических обзоров, в которых содержалось рассмотрение кантовского учения и нередко критических позиций современных философов, а также специальных историко-критических исследований, среди авторов которых были мыслители, сыгравшие известную роль в становлении неокантианского движения в Германии: К. Фишер, Г. Гельмгольц, А. Тренделенбург, Ф.А. Ланге, А. Риль, Ф. Паульсен, Р.Г. Лотце.

Собственно неокантианские идеи начинают проникать в Россию с 1890-х гг. через рецензии и критические исследования. Закономерно, что подходы к анализу кантовского учения, осуществлявшиеся русскими мыслителями, были использованы и при анализе неокантианства. Уже в первых статьях представителей религиозно-метафизическй мысли о неокантианстве (С.Н. Трубецкого, Н.А. Бердяева, С. Аскольдова и др.) к нему были высказаны претензии теоретического характера: неокантианство обвиняли в метафизичности (из-за его стремления обосновать априорные основоположения науки), позитивизме (из-за ориентации на естественнонаучное знание) и догматизме.

Упрек в догматизме по причине недостаточной обоснованности основоположений неокантианство получило и от Л.И. Аксельрод-Ортодокс – одной из первых, кто представил развернутую критику неокантианской теоретической философии.

Кроме того масштабной рецепции социально-этической концепции неокантианства в России способствовала, как известно, острая полемика, развернувшаяся в середине 1890-х гг. между представителями русского «легального марксизма» (П.Б. Струве, Б.А. Кистяковским, С.Н. Булгаковым, М.И. Туган-Барановским, Н.А. Бердяевым, И.А. Давыдовым и др.), немецкими неокантианцами и немецкими же социал-демократами, тяготевшими к кантианству.

На «защиту научно-философского идеализма» от идейной экспансии метафизического идеализма встали первые русские критицисты-идеалисты, появившиеся в России в первые годы ХХ в. (Б.А. Кистяковский, Е.В.  Спекторский, Д.М. Койген). И число русских философов, работающих вне религиозно-мистического направления, постоянно росло за счет молодых мыслителей, прошедших выучку в известных философских центрах Германии.

В специфических условиях кризиса общественного сознания и при отсутствии в России проверенной временем традиции строгого философствования неокантианство стало той необходимой российскому интеллектуалу научной школой, которая сумела пустить на русской почве глубокие корни.

Вторая глава «Феномен русского неокантианства (19001922)» посвящена реконструкции истории русского неокантианства – особого феномена, включенного в русскую культуру и испытавшего ряд трансформаций в результате такого «включения». Русские неокантианцы возлагали большие надежды на свою институализацию в России: «основанное на безусловном усвоении западного наследства философское творчество наше неизбежно вберет в себя имеющиеся у нас своеобразные и сильные культурные мотивы» (С.И. Гессен, Ф.А. Степун).

Первый раздел второй главы «Немецкие “университеты” русского неокантианства» построен на результатах архивных разысканий, позволивших выявить имена тех выходцев из России, кто учился в неокантианских центрах, а также перипетии их студенческих биографий и научных занятий, определивших их последующую научную судьбу.

Отправным пунктом для многих российских неофитов служил Берлин, где они слушали Ф. Паульсена, А. Риля или Г. Зиммеля, вдохновлявших их на более глубокое изучение трудов Канта под непосредственным руководством неокантианских схолархов. У других решение ехать в определенный неокантианский центр оформлялось еще в России. Так происходило разделение интеллектуальных предпочтений: кто-то становился приверженцем Баденской школы неокантианства, кто-то – Марбургской.

Целый ряд российских студентов и молодых ученых прослушали курсы у представителей обеих школ. После нескольких лет у Виндельбанда и Риккерта в Гайдельберге и Фрайбурге ехали учиться в Марбург к Когену и Наторпу (или наоборот) Н.Н. Алексеев, О.П. Бук, В.П. Вышеславцев, С.И. Гессен, П.Х. Кананов, Г.Э. Ланц, С.Л. Рубинштейн, В.А. Савальский, А.Л. Саккетти, Л.П. Салагов, А.К. Топорков, Б.А. Фохт и др.

Слушателями Виндельбанда и Риккерта были, кроме того, Н.А. Бердяев, Н.Н. Бубнов, А.Р. Гоц, В.М. Зензинов, И.А. Ильин, Б.А. Кистяковский, О.Э. Мандельштам, П.И. Новгородцев, М.М. Рубинштейн, Ф.А. Степун, И.И. Фондаминский, А.О. Фондаминская (урожд. Гавронская), М.С. Шагинян, А.З. Штейнберг, Б.В. Яковенко и др.

Учениками Когена и Наторпа были также В.А. Беляев, Н.В. Болдырев, А.В. Вейдеман, К. Вильдхаген, Д.О. Гавронский, Н.А. Гартман, М.Х. Гликсон, М.П. Горбунков, Г.О. Гордон, М.И. Каган, Я. Клацкин, А.В. Кубицкий, Б.Л. Пастернак, В. Салагова (урожд. Войтяк), Д.Ф. Самарин, В.Э. Сеземан, Г. Слонимский, А.И. Сырцов, И.С. Щукин и др. Заметное влияние марбургских идей испытали М.М. Бахтин, Л.Е. Габрилович (Галич), Я.И. Гордин, А.С. Гурлянд, В.Ф. Динзе, Д.М. Койген, А.Д. Коральник, И.И. Лапшин, Е.В. Спекторский, А.З. Штейнберг, Б.В. Яковенко и др.

Баденская школа в России, в отличие от Марбургской, была более известна и популярна в околофилософских кругах образованной публики, что, по-видимому, можно объяснить большей доступностью ее идей для дилетантов, не имевших специального философского и, тем более, естественнонаучного образования. Споры, которые велись в России в начале ХХ в. вокруг проблемы соотношения знания и веры (науки и религии, философии и религии), а также обострившиеся в переходную эпоху вопросы культуры, творчества и жизни вовлекали молодые умы в философские штудии баденских неокантианцев, уделявших этим темам преимущественное внимание. Баденские неокантианцы, занятые проблемой мировоззрения, оказались способны утолить «голод по мировоззрению», о котором с определенностью говорил Виндельбанд в 1910 г. Этот голод привел к появлению неогегельянства и «религиозного уклона», причем, не в собственно философском течении, а в его «индивидуальных и литературных формах», – именно в тех формах философствования, которые получили наибольшее распространение в России.

Марбургская школа привлекала к себе институциональной и программной «строгостью». Она давала молодым интеллектуалам искомую систему философского знания, продуктивную и гибкую научную методологию, а также необходимое для самостоятельных научных изысканий знание новейшей философской проблематики. В Марбургской школе русские неокантианцы видели научную школу, фундированную богатой интеллектуальной традицией, то есть такую школу, в которой нуждается любой ученый для последующей успешной научной деятельности.

До недавнего времени в историко-философской литературе господствовало представление об одностороннем движении неокантианской мысли из Германии в Россию. В процессе работы с архивными материалами и другими источниками диссертанту удалось выявить случаи обратного влияния развитых в русском неокантианстве идей на немецкое неокантианство. Речь идет, в частности, о переписке между Б.А. Кистяковским и Г. Еллинеком по вопросам методологии социальных исследований и о беседах Кистяковского с М. Вебером, в ходе которых Кистяковский объяснял Веберу смысл происходящих в России социальных, политических и экономических процессов; об исследованиях В.Э. Сеземана по проблеме иррационального (1911–1912), о результатах которых размышлял П. Наторп, пришедший в эти годы к той же проблеме; о полемике Наторпа и Вышеславцева по проблеме взаимовлияния морали и права; наконец, о «первом побуждении» к написанию диссертации по проблеме метода у Декарта, полученном Х. Хаймзютом от Б.А. Фохта; о скрытой полемике между Д.О. Гавронским и Э. Кассирером по проблеме непрерывности (1910–1912) и по поводу философского и физикалистского смысла теории относительности (ок. 1920); об идее критической философии языка, высказанной Б.Л. Пастернаком в разговоре с Э. Кассирером (1912). Дальнейшие исследования должны продолжить и содержательно обогатить этот перечень.

Во втором разделе второй главы «Русское неокантианство в российском философском сообществе начала ХХ в.: взаимовлияния и контроверзы» показываются и исследуются основные направления деятельности русских неокантианцев.

Русские неокантианцы возвращались из германских университетов на родину, воодушевленные просветительской идеей распространения в России начал современной интернациональной научной философии, то есть философии как науки, и «воспитания прочной философской традиции» критицизма (Б.В. Яковенко). Для достижения этих целей нужны были активные действия по нескольким направлениям: во-первых, реализация собственного научного потенциала, что сочетало бы как историко-философскую, так и философско-систематическую работу; во-вторых, повышение общего уровня философствования через журнал, обеспечивающий «тесную связь между русской философствующей публикой и современной философией Запада», и через преподавание основ философии как «независимой и научной философской дисциплины»; в-третьих, регулярный выпуск классических и современных философских произведений «в хорошем переводе» (Б.В. Яковенко), а также – переводов комментирующих и разъясняющих изложений к важнейшим философским трудам (Б.А. Фохт).

В первом параграфе второго раздела «Русские неокантианцы в полемике с религиозными мыслителями: проблемы интерпретации» раскрываются причины неадекватной интерпретации учения Канта и неокантианцев русскими религиозными мыслителями, а также показывается, как в полемике с представителями религиозно-метафизического направления в русской философии определились основные задачи русского неокантианства: секуляризация и спецификация философии, то есть определение специфического метода и предмета философии, отличного от предметов всех других наук и, прежде всего, психологии, а также – теологии. Эти задачи представляли собой по сути две стороны одного процесса – становления философской науки в России.

В 1904 г. Н.А. Бердяев отчетливо противопоставил исконный онтологизм русской философии трансцендентализму и рационализму философии немецкой. Главной претензией Бердяева к неокантианству стало то, что идеи и категории в неокантианской теории познания «не имеют носителя», что эта теория «не может выйти из заколдованного круга понятий и не находит путей к реальности, в глубь бытия», под которым он понимал «трансцендентное» «метафизическое» бытие «живой и индивидуальной субстанции», то есть бога. Именно поэтому, по Бердяеву, неокантианская теория познания не может претендовать «на общеобязательность и научность».

В.Ф. Эрн считал неокантианский рационализм несостоятельным из-за отсутствия в нем «всякой активности, всякого внутреннего “начала движения”», то есть начала творческого, из чего следовало, что неокантианство осмысливает мир с «механической точки зрения» и потому по сути «антикультурно». Пропагандируя «свободу мысли» от всякого рода метафизики, неокантианский рационализм, по мнению Эрна, «освобождает мысль от всякого содержания» и тем самым превращается в философию «несуществования» («меонизма»).

В неокантианском трансцендентализме русские религиозные мыслители не видели интерсубъективно обоснованной объективности: трансцендентальное познание они или редуцировали к эмпирическому, то есть субъективному познанию и обоснованию (Е.Н. Трубецкой), или смешивали с трансцендентным (С.Л. Франк).

Даже к оценке когеновской философии религии русские религиозные мыслители подошли довольно своеобразно. С.Л. Франк, например,  приветствуя в лице Когена создателя «современной немецкой религиозной философии», «непосредственно связующего философию с богословием», вступал в противоречие с самим собой, сетуя на то, что предпринятое Когеном «очищение идеи божества от мифологических представлений», «обоснование чисто этического понимания бога как абсолютной идеи» «исторически противоречит духу ветхозаветной религии и систематически есть отрицание самой религии как таковой».

Таким образом, русские неокантианцы у себя на родине оказались в сложном положении. В полемике, которую с ними затеяли русские религиозные мыслители, проявилось не только несовпадение исходных позиций в осмыслении философских проблем, но и полное непонимание, в основе которого лежало, прежде всего, незнание религиозными мыслителями философской концепции неокантианства, а также изначально принятая религиозно-метафизическая установка, отвергающая философский критицизм. Поэтому большое количество статей, рецензий и устных выступлений русских неокантианцев было направлено на то, чтобы объяснить существо философии неокантианства и, прежде всего, Марбургской школы, вызывавшей наибольшие нападки. В спорах с представителями религиозно-мистического направления русские неокантианцы настоятельно напоминали им о существовании иной, прочно фундированной точки зрения, не позволяющей отделываться от нее «публицистически-полемическим сквернословием» (Б.В. Яковенко).

Важнейшим моментом в полемике с религиозными мыслителями оставалась проблема самой возможности «религиозной философии», которая неокантианцами рассматривалась как давно пройденный, весьма драматичный этап в истории становления философской мысли. Характерна позиция авторитетнейшего Б.В. Яковенко. Он подчеркивал: значение критической философии состоит не в последнюю очередь в том, что она разводит «религиозно-мистическое переживание» и познание, «и тем впервые философски придает» религиозному переживанию «подлинно объективный смысл».

Объективный смысл и вообще научность философии русские неокантианцы видели в очищении содержания философии от мировоззренческо-идеологической составляющей – в то время как для русских религиозных мыслителей философия в первую очередь и по преимуществу представлялась именно «мировоззрением».

Все мыслители религиозно-метафизического направления, критикуя неокантианцев, констатировали общий «кризис трансцендентального идеализма», который, по их мнению, состоял в невозможности последовательно провести три основных неокантианских тезиса – «имманентности», «автономности мышления» и «антипсихологизма». В ходе полемики между неокантианцами и религиозными мыслителями выкристаллизовалась проблема, занимавшая оба философских направления, – «проблема рационального и иррационального и их взаимоотношения» (Н.Н. Алексеев). Четкое выражение эта проблема получила в историко-философских исследованиях, проведенных русскими неокантианцами в дореволюционные годы: в работах о Плотине А.В. Кубицкого, Г.Э. Ланца, Ф.А. Степуна и в целом ряде работ, посвященных философии Фихте. Именно в «Фихтеане» реализовалось первое направление в деятельности русских неокантианцев – изучение источников философской мысли и написание собственных трудов о мыслителях-классиках. Кроме статей о Фихте и Плотине, неокантианцы создают множество критических работ, посвященных западным философам: Когену, Наторпу, Штаммлеру, Форлендеру, Шуппе, Гуссерлю, Ренувье, Марксу, Шлегелю, Гегелю и др., и публикуют огромное количество рецензий на философские новинки как западных, так и российских авторов в научных и литературно-критических журналах. А неокантиански ориентированный журнал «Логос» постоянно печатал систематические работы так русских, так и немецких неокантианцев. В целом уже теперь можно вполне отчетливо представить масштабы трансформаций, произведенных неокантианцами в российской интеллектуальной жизни.

Во втором параграфе второго раздела «Неокантианское “наукоучение” и позитивистская философия “чистого опыта”: к идее науки у русских неокантианцев» рассматривается полемика между неокантианством и позитивизмом «второй волны» по вопросу об обосновании научного познания. Участие в полемике приняли и русские неокантианцы.

Роль фактов опыта играют у позитивистов, как известно, ощущения. Отказывая в каком бы то ни было праве на существование общим понятиям и категориям и полагая в основание познания ощущение, позитивисты ставят тем самым, по мнению неокантианцев, логику познания в зависимость от субъекта и его познавательного произвола, то есть предельно релятивизируют познание. Г.Э. Ланц показывает, что в данном случае речь идет о двух принципиально разных пониманиях субъективного. Для позитивизма Р. Авенариуса субъективное, то есть мир сознания и продуктов его творчества – понятий, означает «произвольное». Произвольное возникает в результате методологической ошибки – субстанциального толкования духа и тела и гносеологической точки зрения на отношение субъекта к объекту. Это отношение следует признать, полагают позитивисты, «чисто эмпирическим» отношением «между элементами сознания», для которого мир – это чувственная данность, постигаемая методом «чистого описания». В неокантианстве под субъективным и, значит, недостоверным понимается именно то, что позитивист полагает в основание познания, – психическое, чувственное, то есть ощущение. Субстанциальная противоположность субъекта и объекта в неокантианстве преодолевается за счет того, что и тот, и другой помещаются неокантианцами не в сферу эмпирического, иррационального, а в сферу рационального, в познающее сознание, где сохраняется необходимая для познания гносеологическая корреляция субъекта и объекта. Метод «чистого описания», предложенный позитивистами, невозможно провести последовательно нигде, кроме как в области психологии (Ланц), поскольку всегда «во всяком описании есть элемент конструкции» (С.Л. Рубинштейн). Поэтому единственным состоятельным общенаучным методом остается трансцендентальный метод (Рубинштейн). Позитивистский взгляд на понятие лишь как на «возможное звено в причинной связи психических явлений» в соответствии с «его реальным, практическим эффектом» (Ланц) приводит позитивистов к «опошлению» науки «практическим» толкованием (А.В. Вейдеман). Целью науки, считают неокантианцы, «должна быть одна только истинность» и ни в коем случае не полезность (Вейдеман); превращение «истины в чувство истинности» объясняет знание, но не обосновывает его (Ланц, Яковенко).

В.Э. Сеземан сформулировал характерные для неокантианства особенности научного знания: логическая определенность и однозначность; проблематичность и непрерывность; методологичность, что выражается в «незавершенности знания», и гипотетичность; условность и относительность, означающую недостижимость в рамках положительной науки «исчерпывающего познания всех определяющих предмет опыта связей и отношений».

Эти особенности стали позднее для русских неокантианцев, подвергавшихся постоянной критике со стороны религиозных мыслителей за «непреодолимый релятивизм» (Е.Н. Трубецкой), тем камнем преткновения, который впоследствии заставит некоторых из них пересмотреть ряд теоретических положений неокантианства и спровоцирует появление самостоятельных концепций (например, А.В. Вейдемана), продолжающих, тем не менее, начатый основоположниками неокантианства процесс «онаучивания философии» (Х. Шнедельбах).

В третьем параграфе второго раздела «Диффузия неокантианства в переводческой и преподавательской деятельности русских неокантианцев» исследуется обозначенный этим названием аспект деятельности русских неокантианцев. Движимые просветительской идеей, многие русские неокантианцы большое внимание уделяли преподаванию философской пропедевтики в гимназиях и философских дисциплин на Высших женских курсах и в университетах, стремясь поднять не только уровень преподавания этих дисциплин, который, по отзывам современников, оставлял желать лучшего, но и повысить уровень интереса и, соответственно, понимания этих дисциплин у студентов. В Московском университете русским неокантианцам предстояло столкнуться с жестким неприятием идей неокантианства. Отлученный от кафедры Б.А. Фохт организовал семинар по философии Канта и Когена на дому. Интенсивная преподавательская работа «старших» неокантианцев (Фохта, Вейдемана, Савальского и др.) довольно скоро принесла первые плоды: у них появился круг учеников, увлеченных идеями неокантианства.

Однако любая педагогическая активность русских неокантианцев неизбежно наталкивалась на серьезное препятствие: нехватку пособий и учебных материалов. Поэтому требовался быстрый и доброкачественный перевод на русский язык наиболее важных работ европейских философов – не только классических трудов, но и текстов, доступных для чтения в курсах философской пропедевтики и для самостоятельного изучения. С этой целью Фохтом была создана научная серия «Kantiana», задуманная как «руководство к изучению философии Канта». Русскими неокантианцами был переведен целый ряд текстов по логике, теории познания и методологии (Б. Христиансена, П. Наторпа, Э. Кассирера, Г. Риккерта, Б. Бауха, Р. Кронера, А. Риля, А. Мессера), по социальной педагогике (П. Наторпа), по этике и философии права (И. Канта, К. Форлендера, Р. Штаммлера, Г. Зиммеля), по философии культуры (В. Виндельбанда, Г. Риккерта, Г. Зиммеля, Й. Кона), по истории философии (В. Виндельбанда, К. Форлендера, Р. Мюллера-Фрейенфельса) и др. Значение этих переводов невозможно переоценить. Они помогали решить не только дидактические проблемы. Их ценность была еще и в том, что в них постепенно выкристаллизовывалась научная философская лексика, который мы в основном пользуемся и до сих пор.

Активная деятельность русских неокантианцев в России пришлась на 1906 – 1922 гг. Ее расцветом можно считать те несколько лет, что выходил международный журнал по философии культуры «Логос» (1910–1914). Он был создан как печатный орган пропаганды и развития «чистой философии», и действительно добился того, что позиции научной, то есть секуляризованной и критической, философии в России стали постепенно укрепляться. Показателем этого можно считать возникшие в 1909 – 1914 гг. новые философские (в отличие от религиозно-философских) общества. Их основателями были выходцы из неокантианских школ.

В целом можно утверждать, что своей деятельностью русские неокантианцы способствовали делу «философского Просвещения», исторический проект которого в России даже в начале ХХ в. все еще оставался незавершенным.

В третьем разделе второй главы «К вопросу о программной и функциональной идентичности неокантианских школ в России» феномен русского неокантианства подвергается анализу с точки зрения его институциональности в России, что специфицируется в вопросе о судьбе неокантианских школ на русской почве.

Особое значение неокантианские школы приобрели в российских условиях: подобного опыта отечественные интеллектуалы были, в сущности, лишены. Выходцами из неокантианских школ по возвращении в Россию были созданы различные по статусу и по значению философские объединения – от кружков на дому до философских обществ. Как бы то ни было, но некоторые (например, П.И. Новгородцева, А.С. Лапо-Данилевского, Б.А. Фохта, кружок «Логоса») из них явились попыткой создать философскую школу по примеру и в продолжение немецкого опыта, то есть с теми же чертами и принципами: «воспитанием ума», или «просвещением» в кантовском смысле; проведением определенной научной программы, которая бы поддерживала и развивала европейскую философскую традицию; постоянным и свободным научным общением; научным интернационализмом и принципиальной идейной открытостью как необходимым условием развития философской школы и появления из нее новых научных направлений. Эти принципы были подкреплены «личной традицией» домашних семинаров, воспринятой русскими неокантианцами от русских и немецких профессоров, и протестной традицией российской интеллигенции в целом.

Особой проблемой при утверждении своей институциональной идентичности стал вопрос о «национальности» философии. Религиозные мыслители пытались представить религиозно-православные искания как исконно-русскую философскую традицию, против чего активно протестовали русские неокантианцы. В «философском национализме» русских религиозных мыслителей (Н.Н. Алексеев) они видели лишнее подтверждение тому, что необходимо отказаться от отождествления философии с мировоззрением, поскольку «национализм в философии невозможен, как и в науке; но возможен преимущественный интерес к различным мировым проблемам и различным традициям мысли у различных наций» (Б.П. Вышеславцев). Именно в таком контексте  можно вести речь о специфически русском неокантианстве.

Если в 1900-х гг. еще можно было наблюдать в России разделение по неокантианским школам и споры между их представителями, то с 1910-х гг. русские неокантианцы выступали чаще всего единой партией – «партией “Логоса”», или партией «чистой философии», сплотившись под усиливавшемся идейным натиском религиозных философов.

Проблемно-содержательный анализ работ русских неокантианцев позволяет условно, по принципу «традиционности» рассмотренных в этих работах проблем разделить эти работы на «немецко-неокантианские» и «русско-неокантианские». К «немецко-неокантианским» исследованиям русских неокантианцев-«марбуржцев» следует отнести работы научно-методологического характера, посвященные раскрытию философского смысла математической или физической теории и доказательству методолого-эпистемологической общности науки и философии, (Бука, Гавронского, Гартмана, Сырцова); исследования Гартмана и Сеземана, посвященные вопросам древнегреческой философии, прежде всего Платона, Сократа и досократиков, анализ идей которых проводился с точки зрения трансцендентального метода; работы о трансцендентальном методе в учениях Канта и Когена (Фохта), Гегеля (С. Рубинштейна) и Лейбница (Салаговой, Сырцова); исследования, посвященные теоретической философии марбургского неокантианства в целом (Сеземана, Яковенко, Пастернака) и учению Германа Когена в особенности (Яковенко, Кагана, С. Рубинштейна); исследования о морали и праве и их соотношении (Алексеева, Вышеславцева, Савальского, Саккетти) и др. Среди работ этого типа – исследования русских «баденцев»: о предмете и методе философии (Яковенко), о понятии ценности (М. Рубинштейна) и логическом смысле понятия значимого (Салагова), по философии и методологии права (Кистяковского, Новгородцева, Гессена), по проблемам педагогики (Гессена, М. Рубинштейна, Лапшина), о понятии и проблеме жизни и творчества (Степуна, Ланца, М. Рубинштейна), по проблемам познания в философии Гегеля (Ильина), о методологических и теоретико-познавательных аспектах философии Декарта, Гегеля, Риккерта (М. Рубинштейна) и др.

К «русско-неокантианским» можно отнести исследования, в которых выразились особенности русской культуры и, соответственно, специфика русского неокантианства: методолого-антропологическая интерпретация учения о непротивлении Л.Н. Толстого (Бука), исследование проблемы иррационального, понятого как психическое, интуитивное, наконец, как индивидуальное и мистическое (Сеземана, Ланца, Гессена, Степуна, Яковенко), формулирование собственного феноменологического метода, способного дать описание «чувства деятельности» не столько через анализ, сколько через синтез, ведущий к целостному видению психического (Кананова); постановка проблемы онтогносеологии (Салагова, Болдырева) и др.

Третья глава «Исторические трансформации русского неокантианства» посвящена выяснению тех идейных филиаций и трансформаций, которые претерпело русское неокантианство в его истории.

В России, где художественное творчество рассматривалось не только с точки зрения его эстетического, но и общественного значения, идеи «нового кантианства» оказали поразительное влияние на представителей русского символизма. Об этом речь идет в первом разделе третьей главы «Кантианские идеи в русском художественном символизме: рецепция и трансформации».

Для выявления неокантианской основы русского символизма анализу были подвергнуты литературно-философские «валентности» В.Я. Брюсова, А. Белого и А.Н. Скрябина, в центре которых оказалась фигура русского неокантианца Б.А. Фохта.

Параграф 1: «Кантианство Валерия Брюсова?». Для Брюсова философия Канта явилась, по-видимому, некой константой, заданным тоном, на фоне которого в постоянном притяжении и отталкивании формировалась его собственная эстетическая концепция. Кроме общей моды на Канта и кантианство в России в конце XIX в., что заставляло каждого интеллектуала посвятить некоторое время изучению кантовской системы, в окружении Брюсова 1890-х гг. был человек, стимулировавший брюсовский интерес к кантовской философии, – Б.А. Фохт. С появлением Фохта в 1898 г. в брюсовском круге общения отношение Брюсова к Канту как к философу малооригинальному, идущему про проторенному пути, что перекликается с взглядами на учение Канта Л.М. Лопатина, изменилось: Брюсов страстно увлекается Кантом, углубляется в тонкости его учения, признает его оригинальность и «бессмертное значение». В своих рассуждениях о научном опыте Брюсов выступает как правоверный кантианец, но в том, что касается веры, его взгляды напоминают учение А.И. Введенского о вере, которая позволяет сооружать какие угодно метафизические построения. В брюсовских литературно-критических работах возникает кантовская проблема свободы и автономии личности, творческого «я», «незаинтересованности» искусства, то есть свободы искусства от практических целей, отказ как от теории «искусства для искусства», так и от теории «утилитарного» искусства – идея неприменимости к искусству требований не только «общественной пользы», но и религиозных императивов и критериев. Эти идеи привели Брюсова, подобно другим его современникам, к утверждению принципа абсолютной свободы творчества и свободы самой творческой личности, противостоящей в своих творческих устремлениях косной массе. В результате такого понимания творчества – идейно-генетически всецело связанного именно с кантианством – происходило сближение и взаимопроникновение трех компонентов культурной эпохи: искусства, философии и общественности, что находило выражение в феномене «жизнетворчества», «жизни как произведении искусства». В основе этого идейно-эстетического феномена лежит неисторично понятая автономия разума в учении Канта, что через Фихте и Новалиса было усвоено эпохой романтизма и повторилось в эпоху Серебряного века в русском символизме.

Параграф 2: «Теоретико-эстетические поиски Андрея Белого сквозь призму неокантианства». Известно, что Андрей Белый с самого начала своей работы над теорией символизма искал для нее авторитетные философские основания. Но к необходимости серьезных занятий философией Белый пришел не сразу: разгромная критика Фохтом его реферата «О формах искусства» (1902), а позднее печатная критика его философского дилетантизма Л. Галичем (Е.Л. Габриловичем) (1904) заставила Белого «специально заняться Кантом» под руководством Фохта (осень 1904 – 1908). Это период стал для Белого временем осознания себя как художника: размышлений над своим предназначением, над проблемой самоценности, попыток «объединить необъединимое», нашедших выражение в интеллектуальных (философия / Кант / Фохт символизм / Вл. Соловьев / Брюсов) и экзистенциальных (Я и Другие – студенты, профессора, революционеры, символисты, современное общество) метафорах «ножниц» и «бомбы». Разрыв Белого с неокантианством произошел в 1912 г.: знакомство с Р. Штейнером подвело черту интеллектуальным «мытарствам» Белого по неокантианской и вообще философской литературе. «Антропософский поворот» зрел постепенно и проявился в двух моментах: во-первых, «метафизации» и догматизации Белым критической философии, что им было выражено в желании «платонизировать Когэна» и «плотинизировать Риккерта», и, во-вторых, создание художественного образа Канта и неокантианцев, их художественная символизация в духе их учений, какими они виделись Белому в его творческой фантазии: отвлеченные философские конструкции давали ему материал (прежде всего, эмоциональный, не идейный) для создания новых художественных образов. Через тезис «жизнь есть личное творчество» (1911) Белый всесторонне пересматривает свое отношение к Канту и неокантианству: «косному образу жизни», каким представляется Белому образ жизни «гениального мертвеца», то есть Канта, должна соответствовать созданная им философская система: формализованная, заключенная в «окружность» («догматизированная»), в которой возможно только «круговое движение», совершаемое в «круглой голове», имеющей вид «циферблата» часов, которые напоминают о колоколе у Ницше. Эти образы Белый развил затем в романе «Петербург». В 1920-х гг. неокантианская проблематика возвращается в работы Белого, посвященные проблеме культуры, – в них ясно читаются параллели с поздним неокантианством Наторпа и философией символических форм Кассирера, работы которых этого периода остались для Белого, по-видимому, неизвестны.

Параграф 3:  «“Неофихтеанство” Александра Скрябина глазами русских марбуржцев». В «философской биографии» А.Н. Скрябина важную роль сыграли две фигуры: С.Н. Трубецкого и Б.А. Фохта. Из философских сюжетов Трубецкого Скрябиным мог быть «востребован» прежде всего тот, что был связан с проблемой трансцендентальной субъективности – проблемой «чужого Я», или интерсубъективности, волновавшей Трубецкого, а впервые со всей остротой поставленной в учении Фихте. В сентябре 1904 г. Скрябин посетил Второй международный философский конгресс в Женеве, где слушал доклады, посвященные психофизической проблеме и философии Фихте. Фихтеанские проблемы звучали в докладах философов, близких баденскому неокантианству: К. Леона, Л. Штейна и самого баденского схоларха В. Виндельбанда. «Внутреннее единство жизни» Фихте, отмеченное Виндельбандом и в полной мере свойственное самому Скрябину, делало для Скрябина чрезвычайно привлекательной и фигуру Фихте, и его учение, проникнутое деятельностно-личностным началом. Подготовительные поэтические наброски к будущей «Поэме экстаза», сделанные Скрябиным приблизительно в это время, полны фихтеанских мотивов. По наблюдению И.И. Лапшина, некоторые философские размышления Скрябина находят соответствие не только в поэтических программах его музыкальных произведений, но и в используемых композитором средствах музыкальной выразительности, например, «ритмики». К фихтеанству Скрябин вернется вновь в 1910 г. Именно о Фихте пойдет речь между Скрябиным и Фохтом во время их московских встреч. Позднее, в своих воспоминаниях Фохт попытался реконструировать философские взгляды Скрябина, в целом соответствующие, по мнению философа, «мистическому материализму», центральной проблемой которого стала диалектика «Я».

Во втором разделе третьей главы «Русское неокантианство в постреволюционных условиях» прослеживаются тенденции развития и трансформации неокантианских идей после заката неокантианского движения в 1920-е гг. в Германии. В Советской России неокантианство в условиях неуклонно проводимого закрепощения духовной сферы и нарастающего иррационализма постреволюционной «повседневности» неожиданно получило новый импульс к существованию. Парадоксально, но именно на 1920-е годы пришелся расцвет философского творчества многих русских неокантианцев. В целом их исследования шли по двум направлениям: философское обоснование культуры и художественного творчества (1920-е) и поиск теоретико-познавательного решения проблемы бытия (1920–1930-е).

Параграф 1: «Русское неокантианство в эмиграции». Трансформация центральных философских положений русских марбуржцев за пределами России шла, в основном, по пути «онтологизации». Н.А. Гартман и В.Э. Сеземан, испытывая сильное влияние учения Гуссерля, каждый по-своему приступили к разработке концепции «феноменологическо-онтологического реализма», что, в конечном счете, у Гартмана оформилось в учение о «новой», или «критической» онтологии. Сеземан попытался синтезировать марбургский неокантианский и феноменологический подход в стремлении раскрыть сущность так называемого «непредметного» знания, необходимой стороной которого является «иррациональное», имеющее отношение к чувственному бытию. Тем самым Сеземан сближался в своих взглядах с С.И. Гессеном, учеником Г. Риккерта, который предложил оригинальную концепцию «транцендентально-диалектического онтологизма».

В те же годы А.В. Вейдеман сформулировал учение, которое вслед за Риккертом назвал «метафизикой духа», дающей «живое, конкретное мировоззрение», которое отличается, однако, как от «церковно-религиозной», так и от «публицистически литературной» формы мировоззрения. Разум, логичность, свобода мысли и критика – вот те черты, которые, по мысли Вейдемана, должны лежать в основании философии как «общенаучного мировоззрения», вырастающего из соединения «философского духа» произведений Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского и «философской техники» Запада. Кроме того, Вейдеман попытался исправить и дополнить марбургское «наукоучение», используя методологические решения Гегеля и Гуссерля: диалектический метод и интуицию.

Что касается эстетического исследовательского направления, его появление в тенденции совпало с общеевропейским философским поворотом к «опыту искусства» (Х.-Г. Гадамер). Из русских неокантианцев, оказавшихся после революции за границей, проблему эстетического разрабатывали, прежде всего, Сеземан, Вейдеман и Степун.

Параграф 2: «Как возможно “советское” неокантианство?». Культурно-эстетическая проблематика, вышедшая на первый план в неокантианских постреволюционных исследованиях, получила наиболее яркое выражение в трудах «советских» неокантианцев, то есть тех, кто после революции по тем или иным причинам остался в России. Поворот философии к искусству произошел не только в соответствии с внутренней логикой развития неокантианской проблематики, но и с «внешней» логикой социокультурного процесса в Европе вообще и в России особенно, содержанием которого в эти годы стало небывалое многообразие новых экспериментальных форм художественного творчества. И эти новые формы требовали философского осмысления. Центром обсуждения художественно-эстетических проблем стала Государственная академия художественных наук (ГАХН) (1921–1929). В ее работе приняли самое активное участие русские неокантианцы: Б.А. Фохт, А.Л. Саккетти, М.И. Каган, А.К. Топорков, Г.О. Гордон, М.М. Рубинштейн, – и их ученики: В.П. Зубов, Б.В. Горнунг, А.В. Чичерин, А.А. Сабуров, А.К. Соловьева и др.

Неокантианские эстетические идеи оказались остро актуальными и в более поздних исследованиях советского периода – палеопсихологических работах Б.Ф. Поршнева (1974): в его исследовании о возникновении эмоции нашла подтверждение когеновская трактовка чувства как синтеза познания и нравственности, осуществляемого при посредстве речи (Т.А. Акиндинова).

Неокантианское проблемополагание сказывается на всем философском творчестве М.Б. Туровского, ученика Б.А. Фохта: от трактовки диалектической логики как логики порождения, от установления «логико-методологических принципов построения» теории антропогенеза – до формулирования проблемы всеобщего и «персоналистической» философии культуры, где культура понимается как функциональное пространство с временной и деятельностной характеристиками (А.П. Огурцов, О.К. Румянцев).

В Советской России, отрезанной политическими границами от европейского философского пространства, трансформация неокантианских идей обнаружила три тенденции. Во-первых, сращение с марксизмом с точки зрения деятельностного подхода к проблеме сознания и теории личности, что проявилось в работах ученика Когена, ставшего крупнейшим советским психологом, С.Л. Рубинштейна. Во-вторых, формулирование принципов критического персонализма (М.М. Рубинштейн), согласно которому жизнь является «высшей ценностью» в мире и «высшей категорией» в философии, а ее смысл раскрывается только в «возможности бесконечно-конечной деятельности», что через философию ценности баденского неокантианства и педагогическую теорию П. Наторпа вело к кантовской трактовке человека как «цели в себе». В-третьих, консервация уже выработанной, близкой к «классическому» марбургскому неокантианству, позиции, что нашло выражение в работах Б.А. Фохта. Этот подход к проблеме возможной трансляции философского знания и философской традиции латентно (в частности, благодаря П.В. Копнину, ученику Фохта в 1940-х гг.) определил постановку и решение некоторых локальных проблем марксистской теории: проблемы логического обоснования научного знания, реабилитации понятия «идея» и, в целом, антропологической ориентации философского исследования.

Историко-философские работы русских неокантианцев в советский период были посвящены в основном философии Аристотеля, прежде всего проблемам аристотелевской логики (М.П. Поливанов, Б.А. Фохт, А.В. Кубицкий) и методологии (Б.А. Фохт, А.В. Кубицкий).

Наиболее «резистентным», продемонстрировавшим устойчивость к трансформациям на русской почве как в дореволюционной, так и в советской России оказался «проект» Марбургской школы неокантианства, дополненный традицией идейного и социального протеста российской интеллигенции. В его основе лежали общие принципы европейского Просвещения и определенная научная программа. В этом «проекте» нашла выражение европейская философская традиция, в которой философия понимается как наука, свободная от мировоззренческих претензий. В дореволюционной ситуации это означало секуляризованную «чистую» философию, то есть философию, свободную от претензий религии, что в советское время получило дополнительное значение научной философии, свободной от идеологии. Задача, которую ставили перед собой «советские» неокантианцы, заключалась прежде всего в том, чтобы дать возможность своим ученикам из домашних семинаров прочесть Канта, а также Когена, Наторпа и Кассирера и тем самым приобщиться к мировой философской традиции.

В Заключении диссертации подводятся общие итоги проведенного исследования и намечаются перспективы дальнейшей разработки темы.

Основные положения диссертации, выносимые на защиту.

1. Важнейшим, но не единственным теоретическим источником неокантианского движения в России была Марбургская школа неокантианства. В той или иной степени в русском неокантианстве отразились идейные влияния Баденской школы, философии Г. Зиммеля, А. Риля и Ф. Паульсена, критическая программа которых (в особенности – Марбургской и Баденской школ) имела общие «реперные точки», воспринятые русским неокантианством и во многом определившие место и роль этого идейного течения в российском философском дискурсе начала прошлого века.

2. Теоретическое ядро неокантианской «программатики» составляют следующие положения: признание историчности учения Канта, прежде всего, в решении проблемы «вещи самой по себе», антиметафизическая систематичность в развертывании философской аргументации, критический рационализм и априоризм. Выявление этого ядра в концепции того или иного мыслителя, занятого анализом учения Канта, позволяет отнести этого мыслителя к неокантианскому течению.

3. Русское неокантианство стало основополагающим для последующего философского развития мыслителей, многих из которых ранее не относили к числу неокантианцев: Н.Н. Алексеева, Н.В. Болдырева, Н.Н. Бубнова, О.П. Бука, А.В. Вейдемана, Б.П. Вышеславцева, Д.О. Гавронского, Н.А. Гартмана, С.И. Гессена, Г.О. Гордона, И.А. Ильина, М.И. Кагана, П.Х. Кананова, А.В. Кубицкого, Г.Э. Ланца, И.И. Лапшина, Б.А. Фохта, Б.Л. Пастернака, М.П. Поливанова, М.М. Рубинштейна, С.Л. Рубинштейна, Л.П. Салагова, В. Салаговой, В.А. Савальского, А.Л. Саккетти, В.Э. Сеземана, Ф.А. Степуна, А.И. Сырцова, А.К. Топоркова, А. Штейнберга, Б.В. Яковенко и др.

4. Особой проблемой в русском неокантианстве, непосредственно обусловленной всем развитием российского философствования в начале ХХ в., стала проблема  секуляризации и спецификации философского знания, понятая русскими неокантианцами как проблема «просвещения» в специальном – методологическом – смысле. Понимание философии как науки и поиск чистого знания вне религиозных канонов и вообще любых мировоззренческих ограничений – это обновленное просветительство составило одну из важнейших черт русского неокантианства.

5. Теоретическая проблема, занимавшая большинство русских неокантианцев, – «проблема рационального и иррационального и их взаимоотношения» – выкристаллизовалась в спорах с русскими религиозными мыслителями. Наиболее полное выражение эта проблема получила в историко-философских исследованиях, проведенных русскими неокантианцами в дореволюционные годы: это прежде всего статьи о Плотине и множество работ, посвященных философии Фихте. Позднее эта проблема специфицировалась у них в поиске «выхода к бытию», или постановке онто-гносеологической проблемы.

6. Некоторые идеи русских неокантианцев (Б.А. Кистяковского, Д.О. Гавронского, В.Э. Сеземана, Б.П. Вышеславцева, Б.Л. Пастернака, Б.А. Фохта) вызвали интерес у немецких неокантианцев. Скрытая или прямая полемика с этими идеями, реконструируемая по немецкой академической печати или хотя бы только по заметкам, до сих пор остающихся в фондах западных и российских архивов, свидетельствует о существовании «обратной» рецепции и – шире – включенности русских неокантианцев в общеевропейский процесс философского поиска.

7. Кантианские и неокантианские идеи, – например, идея бесконечной активности творческого сознания, автономии личности, «незаинтересованности» художественного творчества, – при посредничестве русских неокантианцев оказали влияние на формирование мировоззрений, эстетических концепций и даже художественной ткани некоторых произведений представителей русского художественного символизма (В.Я. Брюсова, А. Белого, А.Н. Скрябина).

8. Проблема онтологии (метафизики) и проблема философского обоснования культуры составили два главных направления в развитии неокантианства в эмиграции. Проблема культуры и художественного творчества определяла в 1920-е гг. направление исследований и в Советской России. Параллельно историческая трансформация неокантианства обнаружила еще три тенденции: сращение с марксизмом в русле деятельностного подхода к проблеме сознания и теории личности (С.Л. Рубинштейн), формулирование принципов критического персонализма (М.М. Рубинштейн) и консервация уже выработанной, близкой к «классическому» марбургскому неокантианству, позиции (Б.А. Фохт). Этот подход к проблеме возможной трансляции философского знания и философской традиции латентно определил постановку и решение некоторых локальных проблем марксистской теории (П.В. Копнин) и антропологический «поворот» в советских философских исследованиях (М.Б. Туровский).

9. Наиболее устойчивым на русской почве как в дореволюционной, так и в советской России оказался «проект» Марбургской неокантианской школы. В его основе лежали общие принципы европейского Просвещения и определенная научная программа, в чем нашла выражение европейская спекулятивная философская традиция, в которой философия понимается как наука, свободная от мировоззренческих претензий, то есть как научная философия, свободная от каких бы то ни было идеологий.

10. К концу ХХ в. критический кантианский метод претерпел существенную трансформацию, будучи переосмыслен в марксистской теории о социальных корнях гносеологических противоречий и об идеологических иллюзиях. Благодаря такой трансформации и общетеоретическому заряду, который не был исчерпан предшествующим философским развитием, в начале XXI в. в эпоху очередной смены философской парадигмы неокантианство начинает обнаруживать свою действенную силу, что позволяет говорить о подлинном «переоткрытии и реабилитации» этого философского течения в конце ХХ в. и надеяться на то, что на дальнейших судьбах философского развития скажется богатейший культурный потенциал русского неокантианства.

Основное содержание диссертации отражено в следующих публикациях:

Монографии:

  1. Дмитриева Н.А. Русское неокантианство: «Марбург» в России. Историко-философские очерки. – М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН). 2007. – (Серия: «Humanitas»). – 512 с. (30,8 п.л.).
  2. Дмитриева Н.А. Борис Александрович Фохт: к истории русского неокантианства. – М.: «Прометей», 1999. – 108 с. (6,8 п.л.).

Публикации источников:

  1. [Дмитриева Н.А. Подготовка текста, комментарии:] Марбургские письма Г.О. Гордона к Б.А. Фохту 1906–1907 гг. // Eternity’s Hostage: Selected Papers from the Stanford International Conference on Boris Pasternak. May, 2004. Ed. by L. Fleishman. P. II. – Stanford, 2006. – Р. 494–547. ([1,2 п.л.] 2,75 п.л.).
  2. [Дмитриева Н.А. Публикация, предисловие, подготовка текста, комментарии, перевод иноязычных текстов, список опубликованных работ Б.А. Фохта, список работ о Б.А. Фохте, именной указатель:] Фохт Б.А. Избранное (Из философского наследия). – М.: Прогресс-Традиция, 2003. – 456 с. ([6,5 п.л.] 28,5 п.л.).
  3. [Дмитриева Н.А. Подготовка текста, комментарии:] Фохт Б.А. Понятие символической формы и проблема значения в философии языка Э. Кассирера. Тезисы к докладу // Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. – М.: Гардарика, 1998. – С. 761–763. – (Серия: «Лики культуры»). ([0,05 п.л.] 0,2 п.л.).

Статьи в периодических рецензируемых изданиях:

  1. Дмитриева Н.А. «Философия гуманизма и просвещения»: критерии, специфика, проблематика русского неокантианства // Философские науки. – М. – 2007. – № 1. – С. 101–119. (1,0 п.л.).
  2. Дмитриева Н.А. О роли и значении русского неокантианства в философском дискурсе первой половины ХХ в. // Ученые записки Российского государственного социального университета (РГСУ). – М. – 2007. – № 1 (53). – С. 131–139. (1,0 п.л.).
  3. Дмитриева Н.А. Философия Канта как философия свободы: иная глобализация. Обзор Х международного кантовского конгресса // Вопросы философии. – М. – 2006. – № 8. – С. 169–180. (0,8 п.л.).

Статьи и тезисы:

  1. Дмитриева Н.А. Кантианство на рубеже XIX–XX веков. К истории неокантианства в России // Иммануил Кант: наследие и проект. Научное издание [Текст] / Под ред. В.С. Степина, Н.В. Мотрошиловой. – М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2007. – С. 585–592. (0,6 п.л.). Статья.
  2. Дмитриева Н.А. Из истории неокантианства в России // Eternity’s Hostage: Selected Papers from the Stanford International Conference on Boris Pasternak. May, 2004. Ed. by L. Fleishman. P. II. – Stanford, 2006. – Р. 467–494. (1,5 п.л.). Статья.
  3. Дмитриева Н.А. Марбургское неокантианство в России: к истории одной философской традиции в ХХ веке // Кантовский сборник. Межвузовский тематический сборник научных трудов. – Калининград. – 2005. – Вып. 25. – С. 145–160. (0,8 п.л.). Статья.
  4. Дмитриева Н.А. Московский университет versus неокантианство: Марбургское «просветительство» в России в начале ХХ века // Философский век. Альманах. Вып. 30. История университетского образования в России и международные традиции просвещения. Т. 3 / Отв. ред. Т.В. Артемьева, М.И. Микешин. – СПб.: Санкт-Петербургский Центр истории идей, 2005. – С. 125–140. (0,9 п.л.). Статья.
  5. Дмитриева Н.А. Рецепция философских идей Канта и Ницше в России на рубеже XIX и XX вв. (для студентов исторического факультета) // Сборник рабочих программ кафедры философии. – М.: ГНО Изд-во «Прометей», 2005. – С. 288–296. (0,5 п.л.). Статья.
  6. Дмитриева Н.А. Генрих Риккерт (1863–1936) // Философия науки: Общие проблемы познания. Методология естественных и гуманитарных наук: хрестоматия / отв. Ред.-сост. Л.А. Микешина. Научный ред. Т.Г. Щедрина. Ред.-организатор Н.А. Дмитриева. – М.: Прогресс-Традиция; МПСИ; Флинта, 2005. – С. 314. (0,05 п.л.). Тезисы.
  7. Дмитриева Н.А. Вильгельм Виндельбанд (1848–1915) // Философия науки: Общие проблемы познания. Методология естественных и гуманитарных наук: хрестоматия. – М., 2005. – С. 174. (0,05 п.л.). Тезисы.
  8. Дмитриева Н.А. Kantianism in the 20th Century: on the History of a Philosophical Tradition // Resumos do X Congresso Kant Internacional (Setembro 2005, So Paulo, SP) / Editores G. de Almeida, F. vora, V. Rohden, R. Terra. – Campinas, – SP: UNICAMP, Instituto de Filosofia e Cincias Humanas, 2005. – P. 185. (0,05 п.л.). Тезисы.
  9. Дмитриева Н.А. Российский университет и русское неокантианство рубежа XIX и XX веков // Философия и будущее цивилизацию Тезисы докладов и выступлений IV Российского философского конгресса (Москва, 24–28 мая 2005 г.). Т. 2. – М.: Современные тетради, 2005. – С. 374–375. (0,1 п.л.). Тезисы.
  10. Дмитриева Н.А. Kant’s Philosophy Through The Prism Of Russian Neo-Kantianism: On the Problem of Self-Identity of Russian Neokantian Schools // Кант между Востоком и Западом. К 200-летию со дня смерти и 280-летию со дня рождения Иммануила Канта: Труды международной конференции: В 2 ч. Ч. 1. – Калининград: Изд-во Калининградского ун-та, 2004. – С. 165–176. (0,5 п.л.). Статья.
  11. Дмитриева Н.А. «Не говорите мне о Канте!..» (Андрей Белый, Борис Фохт и марбургское неокантианство) // Философия – Культура – Философия культуры: Сборник трудов кафедры философии и гуманитарных дисциплин. – М.: МСГИ, 2004. – С. 147–153. (0,4 п.л.). Статья.
  12. Дмитриева Н.А. Неокантианские школы: к проблеме самоидентичности // Человек – мир – культура. Актуальные проблемы философских, политологических и религиоведческих исследований. – Киев: Киевский национальный университет им. Тараса Шевченко, 2004. – С. 30–32. (0,25 п.л.). Тезисы.
  13. Дмитриева Н.А. Неокантианский Марбург: по эту сторону принципа удовольствия // Феномен удовольствия в культуре. Материалы международного научного форума. (6-9 апреля 2004 г.). – СПб.: Центр изучения культуры, 2004. – С. 35–38. (0,25 п.л.). Тезисы.
  14. Дмитриева Н.А. К вопросу о рецепции неокантианства в России на рубеже XIX и XX столетий // Актуальные проблемы социогуманитарного знания. Сборник научных трудов. Вып. XVIII. – М.: «Прометей», 2003. – С. 46–68. (1,4 п.л.). Статья.
  15. Дмитриева Н.А. «Советское» неокантианство: к истории одной философской традиции // Актуальные проблемы социогуманитарного знания. Сборник научных трудов. Вып. ХХ. – М.: «Прометей», 2003. – С. 84–92. (0,45 п.л.). Статья.
  16. Дмитриева Н.А. Марбургское неокантианство: Атлантида российской интеллигенции // Интеллигенция в процессе поиска Россией будущего. Материалы международной научной конференции. Улан-Удэ, 26-27 июня 2003 г. Ч. III. – М. – Улан-Удэ: Изд-во Бурятского ун-та, 2003. – С. 90 – 97. (0,35 п.л.). Статья.
  17. Дмитриева Н.А. «Sapere aude!»: к вопросу о возможности школ в философии // Философский век. Альманах. Вып. 25. История философии как философия. Ч. 2. / Отв. ред. Т.В. Артемьева, М.И. Микешин. СПб.: Санкт-Петербургский Центр истории идей, 2003. C. 195–202. (0,4 п.л.). Статья.
  18. Дмитриева Н.А. Две эпохи российского неокантианства // Вестник Российского гуманитарного научного фонда. – М. – 2002. – № 4. – С. 81–91. (0,65 п.л.). Статья.
  19. Дмитриева Н.А. Фохт Борис Александрович // Алексеев П.В. Философы России XIX – XX столетий. Биографии, идеи, труды. – 4-е изд., перераб. и доп. – М.: Академический Проект, 2002. – С. 1026–1027. (0,1 п.л.). Тезисы.
  20. Дмитриева Н.А. Трансмарксизм, парамарксизм и «советское» неокантианство // Рационализм и культура на пороге третьего тысячелетия: Материалы Третьего Российского философского конгресса (16–20 сентября 2002 г.) В 3 т. Т. 2. – Ростов-на-Дону, 2002. – С. 75–76. (0,1 п.л.). Тезисы.
  21. Дмитриева Н.А. Пушкин глазами неокантианца // А.С. Пушкин и мировая культура. К 200-летию со дня рождения А.С. Пушкина // Материалы международной конференции. Москва, 21 апреля 1999 г. – М.: «Союз», 2001. – С. 116–119. (0,3 п.л.). Тезисы.
  22. Дмитриева Н.А. Философия на переломе (конец XIX – первая треть XX вв.) // Философский век. Альманах. Вып. 14. История идей как методология гуманитарных исследований. Программы спецкурсов / Отв. ред. Т.В. Артемьева, М.И. Микешин. – СПб.: Санкт-Петербургский Центр истории идей, 2001. – С. 330–334. (0,3 п.л.). Тезисы.
  23. Дмитриева Н.А. Борис Александрович Фохт: триумф нетипичности // Философский век. Альманах. Вып. 10. Философия как судьба: Российский философ как социокультурный тип / Отв. ред. Т.В. Артемьева, М.И. Микешин. – СПб.: Санкт-Петербургский Центр истории идей, 1999. – С. 84–94. (0,5 п.л.). Статья.
  24. Дмитриева Н.А. «Советское» неокантианство? // XXI век: будущее в России в философском измерении: Материалы Второго Российского философского конгресса. (7 – 11 июня, 1999 г.) В 4-х т. Т. 1. ч. 2. – Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 1999. – С. 148–149. (0,1 п.л.). Тезисы.
  25. Дмитриева Н.А. Б.А. Фохт: к истории русского неокантианства // Труды научной конференции студентов и аспирантов «Ломоносов-99». История. – М.: Изд-во МГУ, 1999. – С. 109–113. (0,3 п.л.). Тезисы.
  26. Дмитриева Н.А. Прогулки с Фохтом // Культура. – М. – 20 июля 1996. – № 27. – С. 10. (0,25 п.л.). Тезисы.

Общий объем публикаций по теме диссертации: 34 работы; 60,2 п.л. 







© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.