WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

 

 

На правах рукописи

 

 

  ЖАПЛОВА Татьяна Михайловна

  Усадебная поэзия в русской литературе

XIX начала XX веков

  Специальность 10. 01. 01 – русская литература



  Автореферат

  диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук 

  Оренбург, 2007

  О б щ а я  х а р а к т е р и с т и к а р а б о т ы

  Русская поэзия тесно связана с жизнью дворянской помещичьей усадьбы. В старинных «дворянских гнездах» следует искать истоки воспитания, формирования и становления целой плеяды литераторов, творчество которых вписывается в хронологические рамки ХIХ – «дворянского» века. Названия одних усадеб: Михайловское, Болдино, Тарханы, Остафьево, Спасское-Лутовиново, Мураново всегда «на слуху», слава их прежних  владельцев не позволяет вырвать эти «дворянские гнезда» из памяти потомков. Другие же, такие  как, например  Варварино, Осташево, «Уголок» почти ничего не говорят нашим современникам, исключая, пожалуй, специалистов.

  На современном этапе различные аспекты усадебной жизни являются объектом пристального изучения, в первую очередь об этом свидетельствуют около трех десятков прошедших научных конференций, несколько солидных сборников (в том числе восемь сборников «Русская усадьба», изданных Обществом изучения русской усадьбы) и монографий. К бесспорным удачам подвижников усадебной культуры следует отнести возрождение в 1992 году Общества изучения русской усадьбы (ОИРУ).

  Помимо специализированных сборников, деятельность ОИРУ находит свое отражение на страницах альманаха «Памятники Отечества». Отдельные номера альманаха полностью заняты усадебной тематикой, содержат сведения о новейших разысканиях в этой области и сопровождаются ценнейшим иллюстративным материалом, составленным из старинных гравюр, фамильных портретов, фрагментов садово-парковой атрибутики, деталей интерьера, предметов из художественных коллекций, оружия («Памятники Отечества», вып. 1 (5), 25, 32, 40).

  В  альманахе «Памятники Отечества» особое место занимают материалы о создании самого ОИРУ, об энтузиастах изучения усадебной культуры, часть из которых осмелилась в 1920-е годы вступить в конфликт с революционной властью, казалось бы, раз и навсегда определившей участь  помещичьих владений (Ю.А. Бахрушин, А.Н. Греч, В.В. Згура, возглавлявшие ОИРУ с 1923 по 1927 гг.). Именно в альманахе состоялась первая в России публикация книги А.Н. Греча «Венок усадьбам», подготовленной им еще в 1932 году на Соловках и все это время хранившейся в архивах КГБ («Памятники Отечества», вып. 32. М., 1994 г.). Лишь спустя два года «Венок усадьбам» был издан отдельной книгой, выпущенной редакцией альманаха «Наше наследие» (М., 1996 г.), а в 2006-м году был опубликован вновь, обогащенный новыми материалами и снабженный биографическим очерком об авторе (Греч 2006 г.).

  Альманах предоставил современным читателям возможность пересмотреть однозначное восприятие личности Н.Н. Врангеля. Видный участник Белого движения доказывал свою приверженность дворянской России и в другом – созидательном – виде деятельности, являясь одним из инициаторов изучения и сохранения усадебной культуры. «Памятники Отечества» обращаются к публикациям фрагментов некоторых его материалов по усадьбоведению, как правило, предвосхищая знакомство читателей с главным трудом – монографией «Старые усадьбы. Очерки истории русской дворянской культуры» (Греч 2006).

  Наряду с общей популяризацией усадебной культуры альманах предлагает читателю систематизированные материалы, раскрывающие процесс освещения различных аспектов этой культуры в изданиях конца XIX – начала XX вв. Среди бесспорных удач следует назвать статью Г. Злочевского «Русская усадьба на страницах дореволюционных изданий» (Злочевский 1992). В поле зрения ученого оказываются журналы, адресованные массовому читателю:  «Старые годы» (1907 – 1916 гг.), «Столица и усадьба» (1913 – 1917 гг.), «Мир искусства» (1899, 1901 – 1904 гг.), «Экскурсионный вестник» (1914 – 1916 гг.), а также целый ряд непериодических сборников, книг и брошюр, посвященных  усадьбам. В указанных изданиях неизменный интерес Злочевского вызывали публикации Н.Н. Врангеля и С.Д. Шереметева; особенно ценным казалось то, что последний лично выезжал в ранее неизвестные усадьбы, предоставляя затем читателю подробные отчеты о своих путешествиях. В наши дни подобную деятельность продолжают авторы–составители  указателя «Русская усадьба на страницах журналов «Старые годы» и «Столица и усадьба» (Аннотированный библиографический указатель) (М., 1994 г.) Н.Н. Аурова и Д.Д. Лотарева.

  Иван Бунин в 1911 году, беседуя с корреспондентом газеты «Московская весть», напомнил читателю о том, что «книга о русском дворянстве, как это ни странно, далеко не дописана, работа исследования этой среды не вполне закончена» (Назарова 1979, 110–111). В то время бунинское беспокойство объяснялось отсутствием у его современников интереса к жизни мелкопоместного дворянства, тогда как, по его мнению, в недавнем прошлом И.С. Тургенев и Л.Н. Толстой выступили блистательными летописцами редких очагов культуры – своих собственных усадеб Спасское–Лутовиново и Ясная Поляна. Как представляется нам, суть проблемы заключается не столько в том, что именно воспели жители усадеб средней полосы России: имение рядовое или же сосредоточившее в себе синтез духовных исканий их владельцев, а, скорее, в слабой изученности дворянской усадебной литературы как таковой. И хотя на сегодняшний день проза И.С. Тургенева, И.А. Гончарова, Л.Н. Толстого с точки зрения их интереса к усадебному бытописанию исследована достаточно хорошо, однако «глава о дворянстве не дописана» еще и потому, что в ней минимально освещена такая ипостась творчества русских литераторов ХIX – начала XX веков, как усадебная поэзия.

  «Усадебная поэзия» как термин и тема нашего диссертационного исследования нуждается в некоторых методологических обоснованиях.

1) Русское имение в разные времена оставалось одним из наиболее востребованных образов в литературе, однако его присутствие в тексте того или иного стихотворения не всегда свидетельствует о принадлежности последнего к усадебной поэзии. В литературоведческих, а  в особенности – в культурологических исследованиях  с завидным постоянством  повторяется тезис о том, что «усадебная поэзия» включает в себя «стихотворения, навеянные тихой усадебной жизнью», анализировать которые нужно лишь как исторический источник, чтобы получить «богатый и достаточно конкретный материал для реконструкции той или иной усадьбы, ее планировочного замысла, ландшафта, архитектурного ансамбля» (Дворянские гнезда России 2000, 380). С нашей точки зрения, далеко не все, написанное в усадьбах или упомянутое в связи с дворянской эпохой и помещичьей жизнью, является «паспортной» приметой исследуемого нами явления. Под усадебной мы подразумеваем поэзию, в которой воссоздается образ усадьбы, представленный в нескольких, наиболее характерных аспектах: пространственно–временных, аксессуарных, символико–метафорических. Поскольку духовно-культурный, материально-культурный уровни и этико-экономический аспект хозяйствования позволяют составить наиболее полное представление о специфике усадебного времени, связанных с ним нормах, особенностях и моделях повседневного поведения помещика в русском имении в тот или иной период, то и они, будучи неотъемлемой частью усадебного хронотопа, также становятся материалом для исследования.

2)  Приступая к изучению усадебной поэзии, мы исходили из тех предпосылок, которые с давних пор характеризуют усадьбу, как явление синтетическое, объединяющее архитектурный облик «дворянского гнезда» и его ландшафтную, садово-парковую среду, особые представления о специфике времени, определяющего жизнь нескольких поколений, типичные для того или иного периодов дворянского века музыкальные, художественные, театральные пристрастия владельцев вотчины, импонирующие им ремесла, народные промыслы. Безусловно, подобное восприятие продиктовано особенностями, присущими современному усадьбоведению, теми задачами, которые в первую очередь призван решить любой исследователь, обратившийся к дворянской эпохе и  русскому имению, как одному из ее важнейших атрибутов. Поэтому на начальном этапе работы с лирикой «усадебных» поэтов мы, подобно искусствоведам, архитекторам, культурологам, определили корпус текстов, содержащих признаки усадебного пространства. В поэзии данный аспект представлен следующим образом: лирический герой обнаруживает знакомство с архитектурными или ландшафтными особенностями своего имения и описывает их с помощью образов-символов и достоверных реалий.

3)  Уже изначально следовало учитывать специфику усадебных  поэтических текстов, существенно отличающихся от остального материала, так или иначе связанного с усадебным наследием. Изучение пространства имения в поэзии предполагает рассмотрение его и в архитектурно-ландшафтном аспекте, и в собственно литературоведческом, неразрывно связывающем категории пространства и времени в едином хронотопе, характеризующем ту или иную среду, эпоху, традиции, ментальность. Именно поэтому терминологический аппарат исследования включает в себя и понятия сугубо специфические для усадьбоведения – связанные с архитектурным и ландшафтным обликом имения, отраженным в поэзии, и понятия, необходимые при проведении литературоведческого анализа поэтического текста. Подобный синтез представляется нам оправданным и необходимым в тех случаях, когда речь заходит о раскрытии пространственных характеристик усадебного хронотопа,  соотносимого и с культурологической моделью исследования, и с доминантными для любого литературоведа пространственными моделями изучения  художественного произведения, например, такими как открытое и закрытое, статическое и динамическое, внутреннее и внешнее пространства, ближнее и дальнее и т. д. 

4)  В одной из классических работ по теории хронотопа (времени – пространства) М.М. Бахтин привлекает внимание читателя к чрезвычайно востребованному в литературе пространственному уголку, «где жили деды и отцы, будут жить дети и внуки <…> в тех же условиях, видевших то же самое <…>, ту же рощу, речку, те же липы, тот же дом» (Бахтин 1975, 373). С развитием идиллического хронотопа Бахтин, в первую очередь, соотносит магистральный жанр русской литературы – социально-психологический роман, хотя в современных исследованиях жанровая принадлежность дефиниции трактуется несколько иначе: идиллия выступает одним из преломлений «усадебного топоса» (Гинзбург 1964; Вацуро 2000; Вершинина 2002), и именно в этой связи «усадебный топос» русской классической литературы рассматривается как архетип (Гринько 2000; Большакова 2001). По мнению А.С. Панарина, «архетипическо-культурный анализ в чем-то  сродни психоанализу: он выявляет подсознательное давление определенной культурной традиции на создателей тех или иных доктрин или идеологий, в котором они чаще всего не отдают себе отчет» (Панарин 1999, 152). Применительно к усадебной поэзии архетипический анализ, помимо общей реконструкции жизни в русском имении, позволяет выявить и свой, специфический вариант архетипа «прекрасного места» (locus amoenus), или «идеального места», восходящего к самым разным жанровым источникам: ода Горация со своим идеалом «золотой середины», французская «легкая поэзия» как источник философии домашнего уединения, Гете с песней Миньоны из романа «Годы учения Вильгельма Мейстера» (формула «Ты знаешь край…») и т. д.

5)  В работах Хаева (2001), Вершининой (2002), Никифоровой (2002), Саськовой (2002) анализу подвергаются мотивные комплексы в «усадебном тексте» в целом и «усадебной идиллии» в частности, рассмотренной на материале поэзии «пушкинской поры». Одной из задач нашего исследования стало изучение признаков  усадебного архетипа в руистических элегиях и посланиях поэтов «пушкинской поры», в творчестве И.С. Тургенева, А.К. Толстого, Н.П. Огарева, Афанасия Фета,  И.А. Бунина.

6)  Границы усадебного архетипа довольно протяженны, в каждом конкретном случае читатель получает возможность познакомиться либо с топонимическими признаками одного из поместий, либо с обобщенными образами-символами, лишающими привычный малый мир имения его бытийных, реальных черт. Стихотворения первой разновидности вполне могут служить точным путеводителем по усадьбе и ее окрестностям, даже если не привлекать для сличения материал документальной и мемуарной литературы.

  В текстах второй разновидности облик поместья проступает сквозь метафорические поля и цепочки символов, расшифровывать которые представляется занятием не менее увлекательным, чем следовать по имению, руководствуясь прямыми авторскими указаниями.

  Несмотря на наличие значительного массива справочной литературы по теории и истории символов мировой культуры, до сих пор не изучен  традиционный для отечественной поэзии и  прозы образ-символ  дворянской  усадьбы; исключением является лишь частотно-тематический указатель в книге М.Н. Эпштейна (Эпштейн 1990,  296), в котором усадьба выявлена в отдельных стихотворениях А.К. Толстого. Однако востребованность облика имения у русских поэтов столь высока, что доказывает необходимость обособления данной реалии в суверенный топос с присущими ему одному границами и приметами, и, что немаловажно, своеобразным генезисом символических образов. Применительно к последнему  в системе поэтических «дворянских гнезд» заметно преобладание канонических, освященных литературной традицией и обогащенных культурно-историческим контекстом знаков или эмблем, которые с одинаковой долей вероятности можно встретить, например, в текстах Е.А. Баратынского, Н.П. Огарева, И.С. Тургенева, разделенных несколькими десятилетиями. При несомненном интересе отечественных ученых к метафоре в пейзажной и любовной лирике (Кожевникова 1995, 138–143), по-прежнему не разработан аспект преображения с ее помощью поместной жизни, вбирающей в себя не только картины природы и сцены свиданий, но и собственно быт уединенных «дворянских гнезд», воссозданный с большей или меньшей степенью художественной условности.

  Обращаясь к архетипу дворянской усадьбы, мы, исходя из традиционных предпочтений русских лириков XIX века, концентрируемся на изучении центров двух своеобразных и обширных метафорических полей (Эткинд 2001, 153), образованных эмблемами усадьбы (дома) и сада (пейзажного парка), у которых различные генезис и эволюция. Учитывая первые опыты в изучении садов Д.С. Лихачева (Лихачев 1991), привлекая новейшие исследования по осмыслению садово-парковой символики (Алпатова 1997; Вергунов, Горохов 1988; Вергунов, Горохов 1996; Цивьян 1983), отражению в литературном процессе символа Дома (Город, усадьба, дом в литературе 2004; Щукин 1994; Щукин 1997), обратимся к указанным художественным реалиям с учетом их привязки к атмосфере имения, так как в другом контексте интересующие нас образы так же органично могут служить метафоризации городского пейзажа или дворцово-паркового ансамбля. 

  Выяснить, каковы доля реальности и художественной условности в усадебной поэзии XIX века, определить авторские предпочтения в подборе символических деталей, создающих вышеназванный архетип, также является нашей задачей.

7)  В лирике поэтов XIX века усадебная идиллия, усадебная пастораль  предполагают ретроспективное мышление лирического героя;  жизнь в имении устремлена в близкое прошлое и сопряженные с ним ценности – семейные, родовые, земледельческие.

  Время усадебное воспринимается прежде всего как мифологическое, оно всегда в прошлом и замкнуто на прошлом, приходит к лирическому герою и персонажу в воспоминаниях о детстве и юности, атмосфере любви, заботы, внимания, царящих в замкнутом, камерном мирке поместья.

  Во многих стихотворениях, раскрывающих образ усадьбы, мифологическое время созвучно биографическому, характеризующему  этапы  детства, юности, зрелости лирического героя, а также времени историческому, отражающему неумолимую смену укладов русской жизни, неизбежную смену поколений в поместье, и не допускающему идеализации уходящего в прошлое помещичьего быта. Критический пафос и реалистическая деталь в таких стихотворениях приходят на смену поэтизации и идеализации усадебной жизни, сопутствующих времени мифологическому.

  Вспоминая русскую усадьбу, поэты, как правило, четко очерчивали границы времени циклического, чаще всего оно могло предстать в таких разновидностях, как земледельческое, календарное, суточное. Безусловно, каждая из перечисленных выше форм времени заслуживает особого рассмотрения, однако на данном этапе работы считаем необходимым обозначить границы исследуемого нами явления, поскольку именно мифологическое, биографическое (историческое) и календарное время чаще других в усадебной поэзии привлекаются для создания образа русского имения.

8)  Для большинства исследований отправной точкой становится само понятие русской усадьбы, этимология которого восходит к значению «садиться» («сидеть») и ряду однокоренных слов, объединенных общим значением стабильности, прочности, укорененности. Современные ученые видят в усадьбе место, где «человек решил осесть, зажить домом, пустить корни» (Нащокина 2003, 67). Исходя из этого, значительная часть исследователей рассматривает усадьбу и  круг мотивов, раскрывающих образ,  в тесной связи с изучением проблематики  Дома (Янковский 1981; Носов 1994; Щукин 1994; Большакова 2001; Хаев 2001). Об актуальности данной темы свидетельствует  как тематика научных конференций последних лет («Столица и усадьба: два дома русской культуры». – Пушкинские Горы; Москва, 2003), так и тематика научных сборников («Город, усадьба, дом в литературе». – Оренбург, 2004). 

  Однако  практически любое, известное на сегодняшний день,  обоснование термина «усадьба» содержит существенную оговорку, обязывающую исследователей учитывать тот немаловажный аспект, что с усадьбой «не надо смешивать поместье-имение: усадьба – не все землевладение, а лишь помещичий дом с примыкающими строениями, двором и садом» (Федосюк 2002, 144).

  В словаре языка В.И. Даля, на первый взгляд, и заложена основа подобного восприятия: усадьбой он тоже называет «господский дом на селе, со всеми ухожами, садом, огородом и пр.»1.  Вскользь упомянутое Далем «прочее»,  вмещает в себя, согласно материалам других статей его  словаря, не менее обширную территорию, в первую очередь, так называемую пустошь – «дальний особняк или  участок того же владельца, но не входящий, по дальности своей, в надел; покинутые надолго из-под сохи поля, залежь; покосы из-под пашен»2. Представленные таким образом границы усадебной территории приобретают уже иные очертания: частью пространства являются и заброшенные, отдаленные, приспособленные больше для охоты, чем для сельскохозяйственных работ,  угодья. На этот же аспект указывает и С.И. Ожегов в «Словаре русского языка»: «Усадьба – отдельное поселение, дом со всеми примыкающими строениями, угодьями»3. Некоторые определения позволяют рассматривать принадлежность к усадьбе и сельского погоста – церкви с прилегающим участком и с кладбищем, в стороне от села. Современные трактовки термина допускают большую вариативность: «усадебный комплекс» (Низовский 2001, 127), «усадебный ансамбль» (Подъяпольская 1999, 58),  включающие в себя, помимо вышеперечисленных, и другие функциональные пространства: плотину с мельницей, конюшни (конский завод), псарни, суконную фабрику, гончарные мастерские и т. д.  Очевидно, что эти и подобные территории выходят за пределы усадебного Дома, поэтому замыкаться только на изучении его проблематики мы не можем.

9)  На сегодняшний день существует обширная литература, в которой исследуются пространственно-временные категории, что свидетельствует об актуальности их изучения (Лотман 1970; Егоров 1974; Медриш 1974; Баевский 1982; Топоров 1983; Гринько 2000; Савельева 2002; Федоров 2002). В своем исследовании мы рассмотрим  дефиниции пространства и времени как фундаментальные начала усадебной поэзии, чтобы выяснить, какими специфическими чертами наделяли образ русского «дворянского гнезда» поэты XIX – начала XX веков. Априори можно предположить, что основные пространственно-временные характеристики, применяемые в поэзии при изображении поместья и его разновидностей, сформировались еще в самом начале XIX века и затем долгое время  бытовали,  представляя собой инварианты одного и того же образа. Окажется ли пространственно–временная характеристика существенной для раскрытия особенностей усадебной поэзии, покажет исследование.

10)  Исследуя признаки усадебного пространства и особенности усадебного времени, мы, как правило, обнаруживали их присутствие в сюжетных стихотворениях, позволяющих поэту не только передавать чувства лирического героя, но и рассказывать о событиях, происходивших в имении. Со временем потребовалось более тщательное изучение лирических жанров, чаще других используемых поэтами в процессе создания образа русской усадьбы. Изначально наше внимание привлекли жанры послания и руистической элегии, в которых образ усадьбы воссоздается с привлечением некоторых постоянных приемов, например, панорамного пейзажа или идиллического хронотопа, являющегося неотъемлемой частью руистической элегии.

  В некоторых случаях изучение циклов посланий и элегий с усадебными мотивами позволяет выявить проблему поэтического отражения в них событий личной судьбы поэта, например, «бакунинский» цикл И.С. Тургенева, связанный с «прямухинским романом», или «варваринский» цикл И.С. Аксакова. Циклы посланий и элегий К. Р. («осташевский») или К.К. Случевского («Песни из Уголка») позволяют поэтам создать своеобразную биографию обустройства на совершенно незнакомом для них прежде участке земли, со временем ставшем единственным убежищем в  России 1890–1910-х годов. 

  Русской усадьбе посвящены многочисленные исследования последнего десятилетия: «Мир русской усадьбы» (М., 1995 г.), «Усадебное ожерелье юго-запада Москвы» (М., 1997 г.), «Художественный мир русской усадьбы» (М., 1997 г.), «Архитектура русской усадьбы» (М., 1998 г.), «Дворянские гнезда России. История, культура, архитектура» (М., 2000 г.), «Дворянская и купеческая сельская усадьба в России XVI – XX вв.» (М., 2001 г.), «Подмосковный Парнас: О дворянских судьбах, судьбах писателей и их произведений» (М., 2001), «Самые знаменитые усадьбы России» (М., 2001 г.), «Новый век российской усадьбы» (М., 2001 г.). Как правило, современными учеными наиболее детально изучаются три содержательных аспекта усадьбоведения – архитектура, история и культура. Вызывают интерес монографические очерки, посвященные отдельным московским усадьбам, прежде всего это относится к специальной серии книг, издаваемой Советом по изучению и охране культурного и природного наследия РАН.

  Осуществляется издание серий книг культурологического, искусствоведческого характера, рассматривающих судьбу известнейших усадебных комплексов,  этапы формирования их уникального облика, историю жизни владельцев.  «Кусково и Останкино», «Царское Село и Павловск», наряду с самыми знаменитыми европейскими дворцами и парками («Лувр», «Версаль») представлены в серии «Памятники всемирного наследия» (2004, 2005 и др.). 

  Серийный характер носят и научно-краеведческие сборники, такие, как «Михайловская пушкиниана» (издается с 1996 года) или журнал «Ясная Поляна» (выходит с 1990 года по 4 номера в год). Авторами материалов в этих и подобных изданиях являются, помимо литературоведов, сотрудники музеев в Михайловском, Тригорском, Болдино, Ясной Поляне и др., устанавливающие связь между произведениями с усадебной тематикой и непосредственными впечатлениями, ставшими «первоосновой» художественной образности.

  Последние десять лет «усадебный текст» успешно изучается в рамках структурно-семиотического подхода; на сегодняшний день существуют как  фундаментальные исследования по теме (Лотман 1983, 1994; Смирнов 1994; Щукин 1994, 1997), так и отдельные статьи, раскрывающие тот или иной аспект усадебной темы в творчестве писателей и поэтов XVIII – XX веков. Произведения  И.С. Тургенева, И.А. Гончарова, И.А. Бунина, А.П. Чехова изучаются как метатексты, или тексты-коды, содержащие определенную информацию о той или иной стороне усадебной жизни.

  В случаях, когда «усадебные» тексты рассматриваются как носители информации «закодированной», объектом исследования избираются «флористический», «вегетативный», «гастрономический» и прочие «коды» литературного произведения (Эпштейн 1990; Турчин 2000; Шарафадина 2003).

  В некоторых современных исследованиях русская усадьба характеризуется как одна из важнейших составляющих дворянской культуры XIX века; различные аспекты патриархально-аграрного уклада иллюстрируются примерами из наиболее типичных периодов помещичьей жизни. Такой подход к явлению мы обнаруживаем в книгах Н. Марченко «Приметы милой старины. Нравы и быт пушкинской эпохи» (Марченко 2001) и Ю. Овсянникова «Картины русского быта. Стили, нравы, этикет» (Овсянников 2001). Работа Марченко, посвященная памяти Ю.М. Лотмана, по сути, является прямым продолжением изысканий ученого, не представляющего для себя изучения литературного произведения вне бытового и исторического контекстов. Марченко преимущественно предоставляет слово самим обитателям «дворянских гнезд»: В. Бурьянову, К. Головину, М. Бутурлину, А. Болотову. Подобный прием диалогического, а подчас и полифонического звучания в одном контексте нескольких «голосов» помещиков прошлого (или их гостей) и современного ученого позволяет автору перенести смысловые акценты на непосредственное восприятие людей далекой эпохи, действительно ощутивших особый аромат атмосферы «дворянских гнезд».

  Особый интерес представляет монография Т.П. Каждан «Художественный мир русской усадьбы» (Каждан 1997), обращенная к архитектурному, ландшафтному облику, истории создания усадебных комплексов, возведенных с 1830-х гг. XIX века по начало XX века. В работе Каждан русское имение представлено цельно, показано как синтез различных искусств, организующих тот или иной усадебный ансамбль, отзывающийся цитатами из написанных в поместьях мелодий П.И. Чайковского, «усадебных» стихотворений А.А. Фета или И.А. Бунина. Усадебные пространство и время, семантика и символика архитектурных ансамблей данного времени, стилистика «знаковой» садово-парковой системы, периодизация и типология этих памятных «знаков», «эмблем», характерных для периода, показаны на примерах из истории создания и функционирования Подмосковных и Санкт-Петербургских имений, а также тяготеющих к ним по расположению и культурной атмосфере усадеб Центральной России.

  Картина современного усадьбоведения была бы неполной, если бы из нее исключили так называемые геокультурологические исследования, авторы которых, исследуя различные аспекты жизни в русских и европейских имениях, приходят к созданию своеобразной «усадебной мифологии». Лучшими из подобных работ на сегодняшний день принято считать монографии «Жизнь усадебного мифа: утраченный и обретенный рай» Е.Е. Дмитриевой и О.Н. Купцовой (Дмитриева, Купцова 2003)  и  «Миф дворянского гнезда: Геокультурологическое исследование по русской классической литературе» В.Г. Щукина (Щукин 1997). Авторы первой из указанных работ отходят от хронологического принципа изложения материала и раскрывают особенности усадебной культуры, руководствуясь иными принципами – проблемно-тематическими. В прозе И.С. Тургенева, И.А. Гончарова, А.П. Чехова, И.А. Бунина, как и в некоторых поэтических произведениях, авторы работы находят соответствие многим теоретическим положениям известных и неведомых зодчих, создававших особый мир, малое государство в пределах отдельно взятой вотчины. Различные ипостаси усадебной жизни русского дворянина-помещика раскрываются не только в главах, посвященных созданию внутреннего (в доме) и внешнего (в саду, в парке, за оградой) пространств, но и в организации им запоминающегося досуга для самого себя, родственников и гостей. Именно поэтому значительную долю исследования составляют материалы по истории русского усадебного театра.

  Вспоминая  важнейшие принципы организации пространства русских имений, авторы исследования обнаруживают соответствия им в европейских дворцовых комплексах и загородных поместьях. Различие в планировке парковой зоны у поклонников «английского» и «французского» садовых стилей рассматривается с привлечением литературно-художественных материалов. Особое место среди примеров «усадебных» материалов занимают современный перевод текста Людовика XIV «Как следует показывать сады Версаля», заявленного как путеводитель, и цикл садовых надписей: «Надписи в стихах к просекам, дорогам и храмам в Англинском саду его сиятельства князя Александра Борисовича Куракина, в вотчине его, в селе Надеждине, Саратовского наместничества, в Сердобской округе, сочиненных Т. Троепольским». В первом случае изучаемый и демонстрируемый Версальский парк каждым своим атрибутом свидетельствует о торжестве «французского» способа организации пространства, во втором – сад в русском поместье Надеждино–Куракино рассматривается с точки зрения его соответствия «английскому» стилю.

  В монографии В.Г. Щукина «Миф дворянского гнезда…» также преобладает проблемно-тематический подход в рассмотрении материала.  Рассуждая о роли усадебной культуры в жизни русского человека, исследователь рассматривает степень воздействия на него садово-паркового искусства, впервые подвергнувшегося тщательному, разностороннему анализу в монографии Д.С. Лихачева «Поэзия садов. К семантике садово-парковых стилей» (Лихачев 1991). Значительная часть работы проводится в том же направлении, что и в сугубо искусствоведческих изданиях: Вергунов А.П., Горохов В.А. «Русские сады и парки» (М., 1988 г.), они же: «Вертоград. Садово-парковое искусство (от истоков до начала XX века)» (М., 1996 г.). Усадебная культура для Щукина создается, но не исчерпывается только садом, она включает в себя и организацию бытового пространства – аксессуары, необходимые в помещичьем хозяйстве, и произведения разных видов искусства, постепенно оседающие в доме. Вписанность людей и вещей в особый природный и культурный ландшафт изучается Щукиным в тесной связи с течением усадебного времени, его характерными проявлениями и изменениями.

  В работе Щукина последовательно проводится мысль о том, что «усадебный хронотоп» пришел в русскую поэзию из прозы, преимущественно мемуарной прозы дворянских писателей, поэтому он вполне обоснованно привлекает для анализа разнообразные «семейственные записки», в первую очередь, знаменитые «Записки» А.Т. Болотова, в которых «поэтосфера» усадьбы раскрыта во всех своих составляющих.

  На сегодняшний день есть все основания проводить изучение не только подобных «записок», но и «усадебных мемуаров» – материалов, долгое время находившихся в частных собраниях, российских и зарубежных архивах и лишь недавно опубликованных впервые, например, воспоминания Л.Д. Духовской, урожденной Воейковой («Последние дворянские гнезда»), повествующей о мелкопоместной усадебной жизни конца XIX – начала XX вв.; описание орловской усадьбы князей Куракиных Преображенское, написанное архитектором В.А. Бакаревым («Записки»); ранее неизвестные мемуары о курской усадьбе Ивня графа Клейнмихеля, сохранившиеся у его зарубежных потомков («Путешествие в Ивню») и др. 

  Предпринятая научно-критическая аннотация работ по проблеме позволяет определить предмет настоящего диссертационного исследования, его цель и задачи.

  Предметом нашего  исследования  стало  творчество  поэтов  «пушкинской  поры», «оленинского кружка», А.С. Пушкина, И.С. Тургенева, А.К. Толстого, Н.П. Огарева, К.С. Аксакова, И.С. Аксакова, Я.П. Полонского, А.А. Фета, К.К. Случевского, К. Р., И.А. Бунина,  которые внесли  свой вклад  в  создание  поэтической, образной, но при этом вполне  достоверной  летописи  жизни русских  «дворянских  гнезд».  Литературное  и  эпистолярное  наследие  усадебных  поэтов  дает  возможность  говорить  об  общности эстетических взглядов, единой традиции,  сопровождающих  описание помещичьей  жизни  на  протяжении  XIX – первых десятилетий XX веков.

  Актуальность темы  обусловлена,  прежде всего,  тем, что усадебная поэзия в русской литературе XIX – начала  XX  веков  еще  не  являлась  предметом специального исследования. Чаще  всего  в  исследовательской  литературе  усадебные  тематика, мотивный  строй,  образный  ряд только  намечены,  и  при  несомненном  интересе  к  явлению  обращает  на  себя  внимание  фрагментарный  характер  трактовки  реалий  дворянской  эпохи  либо  в  творчестве  одного  поэта,  либо  в стиле  литературных  антагонистов – «урбанистов»  и  «деревенщиков».  По-прежнему  актуальной  остается  проблема  традиций  и  новаторства, сопутствующих  изображению имения  в  лирике. Создание  образа-эмблемы  усадьбы,  его  составляющих  и  границ  требует  осмысления  в  современных  культурных  и  исторических  условиях. «Дворянское  гнездо»  исследуется  как  важнейшая  универсальная  модель  бытия  русского  человека  XIX  столетия,  место  приложения  его  практических  знаний  и  творческой  энергии.

В работе  прослеживается  эволюция  русской  усадебной  поэзии  в  литературном  процессе  XIX  – начала  XX веков.  Эта  проблема  также  не  являлась  предметом  специального  исследования. На  материале творчества  «дворянских»  поэтов нами  исследуется  своеобразие пространственно-временной характеристики усадьбы, выявляются особенности создания образа усадьбы в жанрах послания и руистической элегии, анализируется специфика подлинных усадебных реалий и символико-метафорической картины мира. 

  Цель  настоящей  работы – всестороннее  исследование  усадебной  лирики  поэтов  «пушкинской  поры»,  И.С. Тургенева, А.К. Толстого, Н.П. Огарева,  А.А. Фета, Я.П. Полонского, К.К. Случевского, К. Р., И.А. Бунина, сочетающей  пространственно-временные атрибуты, реалии дворянской  эпохи, символико-метафорическое оформление и особый  эмоциональный  ореол.  Общность сюжетно-тематических узлов, постоянного  круга  образов  и  мотивов, символико-метафорического  комплекса  позволяют  говорить  о  своеобразии  усадебной  поэзии, следовании  единым  принципам  в  создании  одного  из  центральных  художественных  хронотопов дворянской эпохи. 

  Основные задачи  работы заключаются в следующем:

  1. Проследить этапы формирования образа «дворянского гнезда» в начале XIX века на материале творчества поэтов «оленинского кружка», «пушкинского круга», в дореформенные и пореформенные годы в лирике И.С. Тургенева, А.К. Толстого,  К.С. Аксакова, И.С. Аксакова, А.А. Фета, Н.П. Огарева, Я.П. Полонского.
  2. Осмыслить роль угасающих очагов дворянской культуры в сборниках  К.К. Случевского, К. Р., И.А. Бунина конца XIX – начала  XX столетий.
  3. Исследовать систему образов-символов, метафорических полей, характерных для развития усадебной поэзии.
  4. Выявить типологию реалий, наиболее востребованных усадебными лириками.

Научная новизна исследования  состоит в следующем:

1.  Впервые усадебная поэзия изучается как отдельная разновидность  поэзии  XIX  – начала  XX  веков. Определение места и роли «усадебной» поэзии  в литературном и культурно-историческом контекстах эпохи рассматривается нами как необходимый вклад в изучение русской лирики XIX века.

2.  Вопреки  сложившемуся мнению, что образы «дворянских гнезд» и «вишневых садов» являются магистральными для прозы и драматургии второй половины XIX века, мы трактуем их возникновение и бытование несколько иначе.

3.  В работе впервые сделано теоретическое обобщение образной системы усадебной поэзии, прослежена эволюция символико-метафорических конструкций – от алфавитных, мифологических, вневременных – до описывающих конкретное русское «дворянское гнездо», ставших обязательными при создании облика «малой родины».

4.  Предметом специального исследования в работе стала лирика К. Р., К.К. Случевского. Мы вносим коррективы в представление о традиции, под воздействием которой развивалась их лирика, определяем место усадебных мотивов в творческом наследии.

5.  В работе всесторонне исследуется лирика И.С. Тургенева. Анализ поэзии с усадебными мотивами позволил пересмотреть некоторые, ставшие традиционными в тургеневедении положения, касающиеся фактов биографии и творчества  писателя. Нами уточняются временные границы «бакунинского» цикла и тематика поздней лирики Тургенева.

6.  Типология реалий и усадебных знаков-эмблем в большей степени выявляется в поэзии А.А. Фета. Мы рассматриваем созданные им сборники с разделением их на периоды пребывания в одноименных усадьбах («новоселковский», «степановский», «воробьевский») и, корректируя представление о нем как пейзажном лирике, очерчиваем пространственно-временные границы его усадебного мира, приводим различные классификации реалий и метафорических символов.

7.  В современном литературоведении отсутствуют исследования о самом позднем продолжателе традиций русской усадебной культуры – И.А. Бунине. В то время как его «деревенская» проза изучена довольно тщательно, усадебная поэзия, ее эволюция в буниноведении лишь с недавних пор  оказываются в поле зрения исследователей, появляются первые классификации лирических текстов, анализ материала производится преимущественно по хронологическому принципу или по образам (Ершова Л.В. «Лирика И.А. Бунина и русская усадебная культура»//Филологические науки. М., 2001. № 4. С. 13–22). Мы применяем тематический принцип анализа бунинской усадебной лирики, связывая проблематику с семантикой пространственно-временных атрибутов, с приемами подачи материала (реалистической образностью или символико-метафорическими конструкциями), с элегической тональностью, сопутствующей изображению жизни русского дворянина-помещика, прощающегося, но так и не нашедшего в себе силы расстаться с семейным, родовым «гнездом». 

  Положения, выносимые на защиту:

  1. Образ русской усадьбы  отражен не только в прозе XIX – начала XX вв., но и в поэзии, не менее ярко передающей стремление «дворянских» поэтов вписать себя через историю усадьбы в историю своего рода и более масштабно – в историю страны, создавая каждый раз заново своеобразную летопись жизни  того или иного «дворянского гнезда».
  2. Усадебная поэзия – поэзия, воссоздающая образ усадьбы, рассматривается в контексте образующих особую лирическую ситуацию и характерных для нее мотивов: (возвращение героя после долгих лет скитаний, ностальгия о прошлом, которое часто ассоциируется с «утраченным раем») и образов (опустевшая и запущенная усадьба, старый преданный слуга, встречающий своего барина-странника на пороге отчего дома), атрибутов вещного мира (вещи, пробуждающие у героя воспоминания об истории своего рода, о том быте-бытии, которое старательно изгонялось из памяти, но, тем не менее, осталось самым светлым воспоминанием).
  3. Усадебный хронотоп в поэзии раскрывается в границах временной оппозиции «тогда» – «теперь», представленной в образах «детства» – «старости», «колыбели» – «могилы», по отношению к которым проявляется особый характер восприятия лирическим героем ценностей усадебной культуры: ее идеализация или, наоборот, прагматическое, трезвое описание. Ипостаси лирического героя при этом варьируются, он проявляет себя либо помещиком – романтиком, либо практиком, слишком хорошо знающим цену каждой вещи, осевшей на подворье и в доме, сопровождающей жизнь нескольких поколений.
  4. Обусловленный спецификой раскрытия усадебного хронотопа, образ усадьбы в поэзии предполагает различную степень охвата этапов помещичьей жизни (камерность или стремление к масштабности описаний), но, в любом случае, воссоздаваемый в рамках мифологического, биографического (исторического) или циклического времени, он определяет специфику пейзажа, стиль и выбор жанровых приоритетов, в той или иной степени способствующих созданию на материале усадебной тематики своего, специфического варианта архетипа «прекрасного места» (locus amoenus), или «идеального места».
  5. Специфика усадебной поэзии предполагает изучение приемов символизации и метафоризации образа усадьбы: обращение к неким сквозным, проходящим через всю усадебную поэзию, устойчивым образам, деталям, образующим ее своеобразный поэтический «код»;  символике, ставшей со временем традиционной, и закономерной эволюции образного мира, обусловленной идейными взглядами поэтов.

  Практическая значимость.

  Результаты работы могут быть использованы в исследованиях монографического характера, посвященных творчеству «усадебных» поэтов;  при подготовке спецкурсов и спецсеминаров по русской литературе XIX – начала XX веков, при изучении образной системы отечественной поэзии и некоторых проблем культурологии.

  Методологической и теоретической основой исследования являются принципы историко-генетического, структурно-типологического, культурно-исторического изучения литературного творчества. В ряде случаев анализ «усадебных» поэтических текстов предполагает обращение к религиозному и философскому аспектам, которые также способствуют целостному изучению литературного произведения.

  Апробация работы. Общая концепция и отдельные положения диссертации изложены в публикациях, докладывались на международных, Всероссийских и межвузовских конференциях.

  Работа состоит из четырех глав, введения и заключения.

  Основное содержание диссертации

 

Глава 1. Особенности формирования усадебного пространства в поэзии XIX начала XX веков

  Образ усадьбы в русской поэзии представлен изображением важнейших пространственных зон: дома, пейзажного парка, сада, окрестностей, расположенных за естественной или искусственной границей, и их составляющих.

  Лирический герой обнаруживает знакомство с архитектурными и ландшафтными особенностями своего имения и описывает их с помощью образов-символов и достоверных реалий. В усадебной поэзии преобладает образ загородного имения  и ставшего его неотъемлемой частью, пейзажного, ландшафтного парка, в котором реализован принцип живописности. Городские дворцовые комплексы в лирике представлены единичными примерами, и их изображение больше тяготеет к дачным или собственно усадебным, что обусловлено самим предназначением территории – на протяжении многих лет служить местом отдыха царской семьи (павильоны и постройки в Павловске).

  Несмотря на существенную временную дистанцию между Г.Р. Державиным и А.К. Толстым, И.С. Тургеневым и И.А. Буниным, обращает на себя внимание тот факт, что из памяти русских дворян-помещиков не стерлись образы великого реформатора Палладио и его последователей: Камерона, Кваренги, Растрелли, оставивших след в ордерных конструкциях, купольных ротондах–миловидах, белых колоннах, высоких окнах усадебных домов по всей России. Об этом свидетельствует обилие образов-символов и достоверных реалий в стихотворениях А.К. Толстого «Ты помнишь ли, Мария…» и «Пустой дом», С. Копыткина «Очерк Растрелли», М.А. Кузмина «В старые годы» и других.

  В большинстве стихотворений, когда лирический герой делится своими ощущениями или переживаниями, возникшими в усадебной обстановке, им сопутствуют  черты палладианского стиля. По сравнению с естественностью, свободой «английского» парка, дом и главный зал, будучи ядром усадебного пространства, подчеркивают геометрическое, упорядоченное начало в поместье, акцентируя внимание на высоте и огромности галереи с портретами предков на стенах: («Ты помнишь ли, Мария…», «Пустой дом» А.К. Толстого), величественности замысла архитектора, увековечившего на века, для новых поколений фамильный герб на фронтоне:

  Стоит опустелый над сонным прудом,

  Где ивы поникли главой,

  На славу Расстреллием строенный дом,

  И герб на щите вековой.

(А.К. Толстой. «Пустой дом», с. 76)

  Как непременный атрибут палладианского и «французского» (классического) стилей в архитектуре, напоминают о себе белые колонны у входа в дом с ордерной, преимущественно вертикальной формой и членением, плавно переходящие в колонны натуральные, природные – бесчисленные стволы лесных и парковых деревьев – естественные образцы традиционного ордера и одновременно его реальный «многоствольный» фон:

  Я люблю этот очерк Растрелли,

  Эту белую сказку колонн,

  Эти старые дубы и ели

  И ночной золотой небосклон.

(С. Копыткин. «Очерк Растрелли», с. 88)

  Находясь на подступах к дому, персонаж наблюдает непосредственно или вспоминает разновидности ордерных конструкций, состояние фронтона, колонн, расходящихся от парадного крыльца, видит облик портиков, высоких окон, балконов, крытых и открытых  галерей, балюстрад. Гладкие стены, мощные, несколько утяжеленные, но уравновешенные по пропорциям портики, накладные барельефы, чугунное литье оград, специфическая бело-желтая цветовая палитра фасадов определяли характер архитектуры, взаимодействующей с парковым пейзажем, привнося в усадебную атмосферу мотив триумфальности.

  Расположившись в самом доме,  персонаж концентрирует внимание на высоте и огромности галереи или парадного зала,  устремленности стен вверх, к куполу здания, напоминающих о храмовых постройках и соответствующей им атмосфере. Обозревая окрестности из окна, лирический герой воспринимает лоджии, балконы, портики в качестве связующего звена между внутренним и внешним пространствами; такую же функцию выполняют стволы и кроны деревьев, когда они являются продолжением ордерных конструкций. В обращении к древесным и каменным ордерным конструкциям поэты постоянны, описывают их, рассматривая с балкона или из крытой галереи, из окна или из глубины кресла, то есть, когда они по высоте уравниваются с пространством второго этажа, мезонина или балюстрады:

  Я в кресло сел, к окну, и, отдыхая,

  Следил, как замолкал он, потухая.

  В тиши звенел он чистым серебром,

  А я глядел на клены у балкона,

  На вишенник, красневший под бугром…

  Вдали синели тучки небосклона

  И умирал спокойный серый день…

(И.А. Бунин. «Запустение», т. 1, с. 192)

  По контрасту с принципом регулярности в доме, садово-парковое пространство обрисовывается в поэзии, согласно принципу пространственно-временной протяженности, поэтому так часто в посланиях, элегиях или  романсах главным местом действия становится аллея, представленная в нескольких разновидностях. При описании усадьбы поэты могли перенести действие на одну из ровных, расчерченных по сетке и потому «предсказуемых» аллей «французского» парка. Однако чаще всего лирический герой делился впечатлениями от своих прогулок по аллеям, дорожкам и тропинкам «английского» парка, имитирующего особенности естественного ландшафта, не допускающего симметрии и правильности.

  Изначально корифеи русского усадебного строительства – Н. Львов, А. Болотов вынуждены были определиться с планировкой подходов к дому и методами организации прилегающих к нему садов и парков. С их реформаторской деятельностью связан процесс вытеснения «французских» садов «английскими», простыми и натуральными, будто «выросшими» из самой природы, улучшить которую нельзя.

  Неизменной на многие десятилетия остается традиция сохранять принцип регулярности в расположении подъездной аллеи и примыкающей к главному дому территории.

  Аллея въездная (она же парадная, главная, центральная) воспринимается продолжением дома (отчасти этим можно объяснить ее регулярный характер), воплощением мировосприятия хозяина – помещика, так как она обустроена в соответствии с личными пристрастиями барина, историей его рода, тесно переплетающейся с важными событиями в жизни страны.

  Семантика аллей сообщала персонажу различное настроение, продиктованное их местом в пространстве имения, характером древесных посадок, видом покрытия, типом обсадки, шириной и длиной полотна. О предпочтениях усадебных поэтов можно судить по тому, что чаще всего местом действия избирается закрытая липовая аллея, характерная и для «английского»  и для «французского» парков. Столь же востребован в поэзии другой тип аллеи, отличающийся от других своим покрытием – песчаная аллея, которая чаще всего была обсажена с двух сторон липами.

  В усадебной поэзии постепенно, по мере вытеснения «французского» регулярного парка «английским», меняются образные ряды и набор реалий. Уже не торжественные шпалеры и боскеты, расчерченные по прямоугольной сетке, а извилистые аллеи и дорожки, поляны, пологие и крутые склоны, холмы и долины, утесы и ущелья описываются довольно часто и подробно. Кроме того, начинают преобладать формы естественного рельефа – пологие и крутые склоны, холмы и долины, утесы и ущелья. Постепенно вытесняются фонтаны в парках, закованные в мраморные рамы, мраморные колонны, классические беседки, утяжеленные мраморными скамьями, более свободными и «естественными» водопадами, ручьями, тихими заводями, берегами прудов, встречающимися практически в каждом стихотворении с усадебными мотивами.

  Знакомство русских поэтов с особенностями планирования и функционирования «английских» садов и парков обнаруживается уже в стихотворениях конца XVIII – начала  XIX веков, например, у В.Л. Пушкина («Суйда») или в элегии Д.В. Давыдова «Договоры» лирический герой, воображая райский уголок, «Эдем» рукотворный для себя и членов семьи, связывает его очарование с обычными для России деревьями, ставшими обязательными в пейзажных – «английских» парках, и архитектурными формами, имитирующими естественную среду:

  Во вкусе английском, простом,

  Я рощу насажу, она окружит дом,

  Пустыню оживит, даст пищу размышленью,

  Вдоль рощи побежит струистый ручеек;

  Там ивы гибкие беседкою сплетутся;

  Березы над скамьей развесившись нагнутся;

  Там мшистый, темный грот, там светленький лужок…

  (Д.В. Давыдов. «Договоры», с. 104)

  «Английский» парк всего лишь имитировал естественный ландшафт и являлся результатом кропотливого труда многих людей, взявших на вооружение главный принцип: пространство во время движения по нему человека должно открывать как можно больше новых видов, постоянно привлекать изменчивой картиной природы. В поэзии эта особенность передается довольно часто:

  Иду под рощею излучистой тропой;

  Что шаг, то новая в глазах моих картина;

  То вдруг сквозь чащу древ мелькает предо мной,

  Как в дымке, светлая долина;

  То вдруг исчезло все… окрест сгустился лес…

  (В.А. Жуковский. «Славянка», с. 20)

  По такому же принципу строятся более поздние варианты пейзажей в усадебных текстах, например, элегия К. Р. «Осташево» (20 августа 1910 г.), представляющая собой топографически точную картину имения, те окрестности, которые открываются как детали пейзажного парка, с разных точек  предоставляющие новые возможности для обзора земли поместья и реки (пейзаж), дома (интерьер).

  Пейзажный парк объединяет дворянскую  и простонародную культуры, и поэты с завидным постоянством отмечали внимание лирического героя к расположенным на территории атрибутам пейзажно-пасторальной темы. В поэзии начала XIX века лирический герой «вдруг» где-то в парке замечал мельницу, ферму, хижину, помещенные там с декоративной целью, только как парковый павильон. В 1820–1840-е годы и далее описание подобных построек преследовало иные цели: рассказать об их утилитарном предназначении, о работах, которые в них производились для приращения хозяйского богатства, и выразить философскую идею о проникновении прекрасного во все атрибуты, окружающие помещика.

  Собранные или построенные из колотого, грубо обработанного «дикого» камня, сараи, амбары, псарни, конюшни появлялись в усадебной поэзии с завидным постоянством, в последний раз напоминая о себе в лирике И.А. Бунина. Постепенно важная деталь их облика перекочевала в отделку домов, гротов или беседок, и практически сразу – в поэзию. Речь идет о «диком» камне, своей естественностью символизирующем проникновение природного начала на территорию, давно отданную во власть «культурному» кирпичу:

  Я рад, когда с земного лона,

  Весенней жажде соприсущ,

  К ограде каменной балкона

  С утра кудрявый лезет плющ.

  (А.А. Фет. «Я рад, когда с земного лона…», с. 123)

  Естественность в усадебную культуру и усадебную поэзию проникала и на пограничных территориях, когда стали повсеместно внедрять вместо привычных заборов или оград валы, балки, канавы, лощины, имитирующие стирание всяческих границ. Эти ориентиры лирический герой рассматривает или старательно преодолевает довольно часто, предпочтительнее всего – в элегиях, описывающих долгую прогулку по окрестностям пейзажного парка («Осташево» К. Р.).

  В некоторых текстах лирический герой в качестве естественной границы воспринимает реку, и это соответствует традициям отечественного паркостроения, акцентирующего внимание наблюдателя на водных атрибутах территории.

  Семантика водных атрибутов в усадебной поэзии разнообразна, описания поверхности прудов, реки, озера, водопада, фонтана соседствуют с рассказом об их функциях; помимо декоративной, упоминаются и утилитарные цели их использования. Изображение спокойной глади пруда или возмущенной, речной, рассматривают как атрибут статического пространства. Поверхность воды привлекает лирического героя в то время, когда она отражает сезонные изменения в природе. В стихотворениях рубежа XIX – начала XX веков образ застывшей,  зацветшей или пересохшей водной глади воспринимается персонажем как одно из самых красноречивых свидетельств запустения в усадьбах и смены укладов русской жизни.

  В некоторых текстах пруды или река служат раскрытию мотива «приюта», в других напоминают о сходстве усадебного и «райского» садов, но все же чаще всего лирический герой подчиняет свои прогулки по территории определенной логике, понимая, что все дорожки и аллеи получают прямое продолжение в водных ориентирах. Во многих стихотворениях обозначен способ  появления самого «райского» уголка из топких болот;  к болоту забредает лирический герой во время охоты или дальних прогулок.

  Возникновение и формирование усадебного пространства связано не только с преобразованием заболоченной территории, но и с освоением песчаных дюн или степных угодий. В поэзии этот аспект получает особую нюансировку, и в большинстве стихотворений развивается как мотив превращения пустыни в сад или открытого пространства в закрытое (замкнутое). Рукотворный «рай», возникший на болотах или, наоборот, в голой степи, становится местом приложения творческих сил усадебных затворников, проверкой их способности с помощью упорного труда превратить трясину или же безводное степное пространство в цветущий оазис, «Эдем», оживляемый плеском струй в ручьях, фонтанах, на плотине и мельнице. Наиболее характерны подобные мотивы в стихотворениях А.А. Фета «степановского» периода и К.К. Случевского («Песни из Уголка»).

  Важнейшими атрибутами замкнутого пространства являются культурно-исторические реалии. Это относится к томам старых книг в библиотеке, литературным журналам и альманахам прошлых эпох, старинному оружию, привезенному из разных стран, бюстам великих людей,  фамильным портретам. Замкнутое пространство может рассматриваться героем непосредственно – главный зал, библиотека, кабинет, а может возникать в памяти или в воображении, связанное с рассказами о жизни предков в родовом «гнезде», с чтением старых книг, писем, альбомов прошлых лет. В любом случае, те или иные сведения из истории рода, истории страны или мира лирический герой узнает, столкнувшись с каким-нибудь атрибутом, аксессуарной деталью в доме или на территории.

  В пейзажном парке культурно-историческая модель мира представлена не менее разнообразно, чем в доме, ее предопределяют религиозная или мифологическая символика, исторические аллюзии, нашедшие воплощение в парковых павильонах.  Лирический герой в пространстве парка замечает многочисленные павильоны, романтические руины, изваяния богов, героев, знаменитых людей, храмы, склепы, мавзолеи. Наиболее показательны в этом плане постройки в Павловске, описанные в лирике К. Р., или надписи, украшающие территорию парка (Н.М. Карамзин: «Надписи в парке Эрменонвиля»), например,  «таинственный» грот, вызывающий в памяти отдыхающих здесь людей образ Петрарки, или одиноко стоящая скамья, напоминающая о Руссо.

  Каждый атрибут вызывает определенные чувства и переживания персонажа, их усиливает особым образом подобранное  природное окружение – обсадка теми или иными видами деревьев, кустарников, характер покрытия под ногами.

  Территория сада и пейзажного парка, полностью созданные человеком, условно называются открытым пространством, также  как и хозяйственные, охотничьи угодья, наделенные в поэзии своей, специфической образностью.

  Особый локус в усадебной поэзии конца XIX – начала XX вв. образует дача. На рубеже XIX – XX веков практически любой тип дачно-усадебного комплекса (возведенный в неоромантическом стиле, неорусском, неоклассицистическом) отражал стремление его хозяина хотя бы на короткое время отрешиться от городской жизни в больших или малых садах и парках, около водоемов или вблизи хозяйственного двора, с мольбертом или ружьем, арапником или «конским лечебником», а может быть и томиком стихов Бальмонта. Дачное пространство тоже разделено несколькими зонами, оно тоже выходит в окружающие поля и рощи, к берегу и пляжу. На лето в России и ближайших окрестностях (в Крыму, на Балтике) принято было устраиваться с определенной долей комфорта, но в то же время дачное пространство каждым своим атрибутом напоминало о непостоянстве, хрупкости созданного владельцами  мира, в то время как в усадьбах практически все, построенное и выращенное, свидетельствовало о незыблемости, стабильности, слитности с природой и временем.

  Глава 2. Особенности усадебного времени в поэзии XIX начала XX веков

  Усадебная идиллия, усадебная пастораль в лирике поэтов XIX – начала  XX вв. предполагает ретроспективное мышление автора-персонажа или лирического героя; усадьба  устремлена в близкое прошлое и сопряженные с ним ценности – семейные, родовые, земледельческие.

  Время усадебное воспринимается прежде всего как мифологическое, оно всегда в прошлом и замкнуто на прошлом, приходит к лирическому герою и персонажу в воспоминаниях о детстве и юности, атмосфере любви, заботы, внимания, царящих в замкнутом, камерном мирке поместья:

  Мне кажется все так знакомо,

  Хоть не был я здесь никогда:

  И крыша далекого дома,

  И мальчик, и лес, и вода.

  И мельницы говор унылый,

  И ветхое в поле гумно…

  Все это когда-то уж было,

  Но мною забыто давно.

(А.К. Толстой. «По гребле неровной и тряской…», с. 74)

  Свойственная усадебной поэзии идеализация старины, помещичьего быта, уходящего в прошлое, происходит в границах архетипической оппозиции «ухода» – «возвращения» («встречи»). В исповедальных монологах героя, как правило, воспроизводится патриархальная модель целеполагания, с необходимым для ее воплощения строительством дома, посадкой деревьев на территории усадьбы, воспитанием детей.

  Лирический герой испытывает потребность рассказать о былых мечтах, о жизни семьи в старом поместье, когда прогуливается по окрестностям или по комнатам дома, появившись там  через много лет и многократно отправляясь в неторопливое путешествие в прошлое. Осуществляя свое движение по круговым, сходящимся и расходящимся дорожкам усадебного парка, персонаж подчиняется и ритму воспоминаний, каждый раз протекающим «по кругу», возвращающим в годы детства и юности, запомнившимся,  как самые счастливые и безмятежные:

  Я посетил родное пепелище –

  Разрушенный родительский очаг,

  Моей минувшей юности жилище,

  Где каждый мне напоминает шаг…

  (К. Р. «Орианда», с. 30)

  Подобное отношение к усадебному пространству усиливается особенным ощущением времени, основными характеристиками которого являются протяженность и замкнутость, неспешное движение «по кругу». Герой усадебной поэзии абсолютно убежден, что за время его пребывания вне дома, в поместье не произошло сколько-нибудь существенных изменений; и человек и природа должны находиться все в том же привычном состоянии, в котором он их видел в последний раз, однако,  в действительности все может происходить по-другому:

  Здесь роща, помню я, стояла,

  Бежал ручей, – он отведен;

  Овраг, сырой дремоты полный,

  Весь в тайнобрачных – оголен

  Огнями солнца; и пески

  Свивает ветер в завитки!

  (К.К. Случевский. «Здесь роща, помню я, стояла…», с. 267)

  Именно память подсказывает герою, чего же ему не хватает в реальности, в настоящем. То, что оказалось безнадежно утрачено по мере «угасания» старого помещичьего рода, сохранилось в воспоминаниях как идеальная жизненная модель проживания семьи в российской «глубинке». Как свидетельствуют монологи – воспоминания героев, несмотря на «провинциальность», владельцы большинства поместий удачно совмещали историю своего рода с историей целой страны или даже мира, возводя на территории знаковые архитектурные постройки, окружая обитателей «дворянского гнезда» гипсовыми и мраморными изваяниями античных богов и героев, сооружая фамильные склепы и мавзолеи.

  Атрибуты усадебной жизни нескольких поколений  в памяти героя соседствуют с «райскими» приметами, оставленными временем в саду и парке имения, распознать символическое значение которых возможно лишь, погрузившись в длительное, протяженное время. Как правило, сад, открывающийся  во время прогулок персонажа, получает двойную символику – в первую очередь он – Райский (Божий) сад, или Вертоград заключенный, и лишь потом – типичная для России цветочная и кустарниковая композиция в имении:

  – Беру большой зубчатый лист с тугим

  Пурпурным стеблем, – пусть в моей тетради

  Останется хоть память вместе с ним

  Об этом светлом вертограде

  С травой, хрустящей белым серебром…

(И.А. Бунин. «Щеглы, их звон, стеклянный, неживой…», т. 1, с. 449)

  Время мифологическое сочетается с понятием «поры» в оппозиции «тогда» – «теперь» и способствует развитию сквозного мотива, актуального и в современной литературе – возвращению героя на «малую родину», связанному с синхронизацией в памяти, реальности, мечтах трех форм времени – прошлого, настоящего и будущего.

  С наступлением XX века мотив «возвращения» в усадьбу начинает соседствовать с мотивом «бегства» из нее навсегда. Ярче всего этот аспект проявляется в поэзии модернистов, противостоять которым по-своему пытаются И.А. Бунин или, например,  К. Р. – верный последователь реалистической школы. Не только идеализируя старину, но и ощущая аромат современной им усадебной культуры, приверженцы патриархального уклада  отдавали предпочтение близкому прошлому, оставшемуся для них одновременно мечтой, реальностью, воспоминанием.

  В некоторых стихотворениях с усадебными мотивами лирический герой  с ужасом ощущает глубину временной пропасти, разделяющей его с предками и старым домом. В этом случае путешествие по опустевшим комнатам становится серьезным испытанием для человека, который сохранил воспоминания о разных этапах своего взросления в этом пространстве, одновременно огромном (в детстве) и крошечном (в юности, с ее порывами покинуть малый мир родного «гнезда»):

  Опять знакомый дом, опять знакомый сад

  И счастья детские воспоминанья!

  Я отвыкал от них… и снова грустно рад

  Подслушивать неясный звук преданья!

  (Н.П. Огарев. «Опять знакомый дом, опять знакомый сад…», с. 249)

  А все же здесь меня преследует тоска, –

  Припадок безыменного недуга,

  Все будто предо мной могильная доска

  Какого-то отвергнутого друга…

  (Там же)

  Также в усадебной поэзии велика доля произведений, отражающих особенности времени биографического, или исторического. Останавливаясь на различных этапах детства, юности, зрелости лирического героя, поэт, как правило, соотносит их с неумолимой сменой укладов русской жизни и сменой поколений в поместье. Осознавая, что самые важные, запоминающиеся события произошли в далеком прошлом, он заставляет себя критически оценить современную ему действительность, с ее тотальным пренебрежением стариной, внушаемым молодому поколению:

  Не храни ты ни бронзы, ни книг,

  Ничего, что из прошлого ценно,

  Все, поверь мне, возьмет старьевщик,

  Все пойдет по рукам – несомненно.

  (К.К. Случевский. «Не храни ты ни бронзы, ни книг…», с. 269)

  Этапы биографии персонажа воссозданы гораздо достовернее, чем в границах времени мифологического, с преобладанием иронии или критического пафоса.

  Некоторые значительные эпизоды усадебной жизни героя представлены читателю в ореоле времени биографического, поскольку не допускают, по сути своей, никакой идеализации. Рассказы старых слуг о  прошлой – благополучной жизни дворянского семейства и своем убогом пореформенном бытии содержат горькую правду о пребывании в «глубинке» русского человека. Потрясенный неожиданной  исповедью бывших дворовых, молодой дворянин вынужден другими глазами смотреть даже на окрестности фамильных склепов и сельских погостов – пустошей, удивляясь нравственной глухоте своих предшественников, без сожаления простившихся с самой памятью о былой гармонии в отношениях помещиков и крестьян, отдавших во власть сорным травам некогда дорогие могилы:

  Мир вам, в земле почившие! – За садом

  Погост рабов, погост дворовых наших:

  Две десятины пустоши, волнистой

  От бугорков могильных. Ни креста,

  Ни деревца. Местами уцелели

  Лишь каменные плиты, да и то

  Изъеденные временем, как оспой…

(И.А. Бунин. «Пустошь», т. 1, с. 284)

  Постигая особенности биографического – исторического времени, лирический герой вынужден смириться с обилием доставшихся ему в наследство вещей, собранных многими поколениями предков. Рассматривая семейные реликвии, нередко иронизируя над накопительством, подчинившим себе усадебных патриархов, герой нового времени либо находит в себе силы расстаться с ними, либо оставляет на память  единичные аксессуары «дворянского гнезда», наиболее дорогие по воспоминаниям о годах детства и юности. Ипостаси лирического героя при этом варьируются, он может выступать в роли накопителя – Гарпагона, Плюшкина, Креза, либо расточителем – новым жителем старого поместья, без тени сожаления обрывающим путь старых вещей:

  Я Крезом стал… Да что-то скучно мне!

  Дом развалился, темен, гнил и жалок,

  Варок раскрыт, в саду – мужицкий скот,

  Двор в лопухах…………………………..

(И.А. Бунин. «Наследство», т. 1, с. 287)

  Прослеживая сохранившуюся в памяти историю старых вещей, персонаж может вспоминать какие-то конкретные эпизоды усадебного прошлого, а может и грустить по поводу забытых ныне  ритуалов отъезда в имение весной, когда-то носивших циклический характер, приближавшихся неотвратимо с первыми по-настоящему теплыми майскими днями.

  Семейные выезды в поместье, типичные сельские занятия (например, заготовка клубничного  варенья, как в стихотворении А. Белого «Сельская картина») связаны с жизнью нескольких поколений помещичьего рода: на территории усадьбы находят применение своим силам и старые, и молодые, они втягиваются в привычный ритм времени «дворянского гнезда», повторяющийся с каждым годом заново.

  Однако  когда приходит время вспоминать с наступлением холодов, о том, что было самым запоминающимся в летний период, лирический герой приводит иные примеры, в них есть место лишь ему, влюбленному, очарованному красотой прекрасной соседки, и ей – оставшейся в памяти участницей самых  счастливых эпизодов прошлого:

  Ты тут жила! Зимы холодной

  Покров блистает серебром;

  Калитка, ставшая свободной,

  Стучит изломанным замком.

  Я стар! Но разве я мечтами

  О том, как здесь встречались мы,

  Не в силах сам убрать цветами

  Весь этот снег глухой зимы?

  (К.К. Случевский. «Ты тут жила! Зимы холодной…», с. 247)

  Зимой или поздней осенью, во сне, тревожном и мучительном, нередко и наяву, в часы оцепенения и бездействия, к  лирическому герою приближаются ужасные воспоминания о былом – о семье, когда-то многочисленной, осевшей на усадебной земле надолго, как хотелось когда-то верить.

  Довольно долго персонаж усадебной поэзии не может смириться с забвением семейных традиций, некогда дорогих для младших отпрысков рода атрибутов «дворянского гнезда», но постепенно, по мере приближения к границам рубежных для России, смутных лет накануне революций, он сдает позиции и верит в разумное переустройство усадебного уклада, рассматривая разрушающую работу топора как необходимость, вызванную временем и историческими изменениями. Ошибочность подобного мировосприятия обнаружилась в предельно короткие сроки, поскольку созидательные силы на землю русской дворянской усадьбы так и не пришли. В отчаянии лирический герой принимает единственное, как казалось тогда, разумное решение покинуть пределы Родины и влиться в ряды эмигрантов, унося с собой заветную мечту о скором возвращении на землю предков, сохраняя на долгие годы в памяти благоухание цветов, распустившихся под окном в летний полдень, радостную неразбериху сельских праздников или торжественный, умиротворяющий  колокольный звон, плывущий над окрестностями.

  Именно ностальгия объединяет в выражении усадебного биографического (исторического) времени недавних оппонентов – модернистов всех направлений и поэтов, придерживающихся реалистической линии. В эмигрантской лирике К.Д. Бальмонта и, например, И.А. Бунина проявляется совершенно недвусмысленно выраженное стремление вновь ощутить аромат усадебной культуры.

Глава 3. Особенности создания образа русской усадьбы  в жанрах послания и руистической элегии

  Исследуя жанры, которые чаще других привлекаются для создания образа русской усадьбы, мы приходим к выводу о преобладании  посланий и элегий. Обе дефиниции являются сложными синтетическими системами, вбирают в себя признаки нескольких жанровых форм, в зависимости от контекста, раскрывают переживания лирического героя с преобладанием то лирической, то эпической, то иронической тональности.

  Автор посланий и элегий освещал различные стороны усадебной жизни, прибегая к смешению прозаического и поэтического, смешного и серьезного, высокого и низкого начал. В начале XIX века жанр послания и стихотворения «на случай» был востребован и среди непрофессиональных поэтов, но дальше примитивного бытописания они не пошли, тогда как в «оленинском кружке» или в пушкинском окружении произошло обогащение дефиниции новыми чертами.

Выявлены стихотворные послания и элегии, отвечающие жанровому канону и передающие характерные особенности усадебного пространства и времени. В текстах преобладают постоянные мотивы: воспоминания о пережитых событиях в имении, о типичных занятиях и досугах, о предках и семейных традициях.

  В первые десятилетия XIX века постоянным приемом в посланиях и элегиях с усадебными мотивами является создание образа внешней границы поместья – холмов, канав, забора (сломанного, как в пушкинских текстах – Т. Ж.), переходящей в границы внутренние, упорядоченные аллеями. К этому же периоду относятся первые опыты в использовании панорамного пейзажа при описании  внешнего и внутреннего пространств усадьбы:

  Все те же мирные и свежие картины:

  Деревья разрослись вдоль прудовой плотины,

  Пред домом круглый луг, за домом темный сад,

  Там роща, там овраг с ручьем, курганов ряд,

  Немая летопись о безымянной битве;

  Белеет над прудом пристанище молитве,

  Дом божий, всем скорбям гостеприимный дом.

  Там привлекают взор, далече и кругом,

  В прозрачной синеве просторной панорамы,

  Широкие поля, селенья, божьи храмы,

  Леса, как темный пар, поемные луга…

  (П.А. Вяземский. «Приветствую тебя, в минувшем молодея…», с. 345)

  Образ самого дома, как центра пространства всего поместья, в первые десятилетия XIX века представлен в двух разновидностях. Во-первых, дом соотносится с «горацианским» жилищем отшельника, которого окружают лишь самые необходимые, простые вещи. Во-вторых, усадебный дом в элегиях и посланиях не только отвечает минимальным требованиям комфорта, но и выглядит, как роскошные палаты просвещенного вельможи, создавшего свою, миниатюрную, культурно-историческую модель мира в залах, библиотеке, в кабинете, комнатах.

  Некоторые элегии и послания начала XIX века передают ощущения лирического героя от разных этапов помещичьей деятельности, регулируемой циклами календарного, суточного, семейного времени. В ряде случаев наблюдается стремление автора связать эти более частные временные характеристики с ритмом времени вселенского или христианского, определяющих участь лирического героя покинуть светское общество и предпочесть столичной жизни усадебную, с ее ограниченной и одновременно безграничной территорией.

  Характерным признаком усадебных посланий и элегий данного периода является возникновение темы родства с предками, важнейшего звена в архетипической оппозиции «ухода» – «возвращения», раскрываемой и прочувствованной с особой силой около дорогих могил на родовом кладбище или вблизи фамильной усыпальницы. Раскрытию темы в большей степени отвечают возможности элегии, отдельные фрагменты которой принимают облик элегии кладбищенской.

  Большинство посланий и элегий первой половины XIX века изобилует описаниями занятий в поместье, рассказ о них ведет либо автор посланий, приглашая друзей-единомышленников разделить с ним досуги, либо лирический герой элегии, вспоминая, как проводили время предки или он сам в недавнем прошлом:

  О! дозовусь ли я тебя, мой несравненный,

  В мои края и в мой приют благословенный?

  Со мною ждут тебя свобода и покой –

  Две добродетели судьбы моей простой, –

  Уединение, ленивки пуховые,

  Халат, рабочий стол и книги выписные.

  Ты здесь найдешь пруды, болота и леса,

  Ружье и умного охотничьего пса.

(Н.М. Языков. «П.В. Киреевскому», с. 298)

  Тональность, тематический, образный и мотивный ряды в элегиях и посланиях изменяются по мере приближения к середине XIX века. В начале периода лирический герой больше сетовал на судьбу, забросившую его в провинциальную «глушь», сокрушался или иронизировал по поводу состояния  полуразрушенного родового «гнезда». К середине века отношение становится другим. Во взгляде персонажа сквозит уважение к патриархально-аграрному укладу и трогательная нежность к заурядным атрибутам помещичьего быта, напоминающим о жизни предков и открывающимся во время прогулки «по кругу» территории и памяти. В жанровом плане приоритетные позиции в это время занимает элегия, предоставляющая автору и герою гораздо больше возможностей рассказать о постигшем родовые вотчины запустении, о своих впечатлениях детства и юности, о людях, вложивших частичку себя в создание того или иного «дворянского гнезда» и покинувших мир, так и не узнав о незавидной участи своего «детища».

  Время в подобных текстах представлено либо ретроспективно – воспоминаниями (время мифологическое) и снами (время сновидное, или онейрическое), либо в проспекции – мечтами о будущем имения (время мифологическое, иногда сочетающееся с биографическим), нередко происходит совмещение двух-трех временных пластов в едином усадебном хронотопе.

  День лирического героя наполнен событиями, неспешно сменяющими друг друга и раскрывающими этапы времени суточного. Описывая занятия героя, происходящие с ним в один из природных сезонов или время года, поэты воспроизводят приметы календарного и земледельческого времени.

  Послания и элегии, созданные в 1840–1850-е годы раскрывают, помимо традиционных аспектов усадебной темы, и некоторые другие, хотя, в целом, образный и  мотивный уровни сохраняются. В посланиях, предполагающих особую доверительность и задушевность, подмечаются неприглядные  стороны жизни в уединенных имениях. Это относится к участи девушек и молодых женщин, лишенных возможности развиваться, узнавать «большой» мир, расцветших «ни для кого».

  Это характеризует так называемое «общественное мненье» – суждения нескольких соседей, ограничивших свой кругозор сплетнями и пересказами запоздалых столичных новостей, формирует негативное восприятие повторяющихся из года в год забав и сопровождающих их атрибутов.

  В посланиях середины века находится место легкой, добродушной иронии.

Те же атрибуты помещичьей – усадебной жизни вызывают не только неприятие лирического героя, но и насмешку, над миром, где эти вещи по-прежнему являются непременной частью обихода, и над собой, пока еще не научившимся обходиться без тарантасов, пуховых перин, колясок (И.С. Аксаков  «Гр. В.А. Соллогубу»).

  Будучи частями циклов, посвященных тем или иным аспектам усадебной жизни, послания данного периода посвящают в перипетии любовных историй, знакомят с характерными пространственно-временными приметами, сочетают описания быта и философские рассуждения.

  Элегии 1840–1850-х годов представляют читателю усадебную жизнь гораздо более разнообразно. В первую очередь, это связано с поэтической деятельностью И.С. Тургенева. Образ поместья, с его пространственно-временными характеристиками воспринимается «сквозным» в любовных, пейзажных, исповедальных элегиях Тургенева. В текстах тургеневских элегий уравновешиваются романтизированная поэтизация образа-эмблемы усадьбы и реалистически точное бытописание жизни в дворянских вотчинах. Лирический герой показан в привычной для него обстановке имения, с его песчаными дорожками в саду и в парке, неизменным холмом перед въездом в усадьбу, старой сосновой аллеей, ручьем, и романтизированными атрибутами: таинственным шелестом трав и мерцающими звездами на ночном небе.

  Значительная часть элегий и посланий Тургенева с усадебными мотивами включена в состав «бакунинского» цикла. Характерно, что лирический герой цикла, во многом автобиографический, поддерживал уверенность в том, что его идеал современной жизни по-прежнему воплощается в патриархально-аграрном «дворянском гнезде», тогда как для героини имение – всего лишь тесный «приют», ограниченное пространство и замкнутое время.

  Тургеневские элегии и послания 1840–1850-х годов отражают не только перипетии «прямухинского романа» в рамках «бакунинского» цикла, но и обогащают сознание читателей детальным и одновременно символическим изображением все еще не сдававшей своих позиций усадебной жизни, ее особенностей и преимуществ «деревенского» существования перед городским, столичным.

  В эти же годы к жанрам элегий и посланий обращается А.К. Толстой, передавая в них свое представление об усадебной жизни. Главной задачей поэта стало идеализировать уходящую старину, ее атрибуты, утратившие с годами какую-либо ценность в глазах молодого поколения русских дворян. Ностальгия по старинным домам, вековым липам, дремлющим прудам пронизывает практически каждое стихотворение поэта с усадебными мотивами. Центральным поэтическим образом Толстого становится пустой дом – приют одинокого, покинутого всеми, кроме нескольких верных слуг, еще не старого помещика. Усадьба А.К. Толстого всегда пуста, жизнь и движение замерли в каком-то томительном ожидании то ли оживления, то ли агонии старого поместья. Персонаж  «доживает» отпущенный ему век вместе с домом и старым парком. Герою всегда сопутствует мифологическое время, он всегда живет прошлым, замкнутость на воспоминаниях подчеркивается рефренами и всякого рода лексическими повторами, вариантами одних и тех же образов.

  Постоянным приемом Толстого в усадебных элегиях становится изображение суточного времени: воспоминания приходят к герою ночью, становясь частью времени сновидного, или онейрического. Немногочисленные описания все еще «живой», современной герою усадьбы основаны на дневных картинах, с их вариантами; раскрывают этапы календарного и земледельческого времени, это либо весна, пробуждающая дремлющие силы в природе и человеке, либо поздняя осень, когда закончены полевые работы и можно отдыхать, охотиться, мечтать.

  В посланиях середины XIX века лирический герой все чаще вынужден предпринимать попытки убедить сомневающихся в необходимости сохранить уважительное отношение хотя бы к усадебному прошлому своей семьи, в то время как его оппонент – адресат послания оставался совершенно равнодушным  к рассказу о былом. Так происходит в посланиях Н.П. Огарева.

  Лирический герой с упоением, оказавшись на новом рубеже усадебного пространства, сразу же вспоминает, что же здесь происходило, и, указывая на дорогое для него место, не сдерживаясь, произносит, как заклинание, слово «здесь». В антитезу «тогда – теперь», присутствующую в монологе-исповеди героя, добавляется еще одно важное звено – точное указание «здесь», в поместье:

  Я не могу не говорить,

  Здесь много так воспоминаний,

  Здесь осужден былых преданий

  Я в память много приводить.

  Здесь был ребенком я…………..

  (Н.П. Огарев. «К М.Л. Огаревой», с. 105)

  Лирический герой некоторых посланий с сожалением вспоминает о своем собственном – высокомерном и пренебрежительном отношении к семье, ее прошлому, к патриархам рода. Метаморфозы в его сознании происходят через много лет, хотя и запоздалые, но действенные. По мере приближения к родовому кладбищу, он испытывает скорбь, грусть, нежность и одновременно – угрызения совести за продемонстрированную в далеком прошлом нетерпимость по отношению к старшим в семье, ныне упокоившимся на родовом погосте.

  В монологе-исповеди персонажа последовательно проводится мысль: молодой дворянин-помещик долгое время не признавал ценностей усадебной жизни, пока «вдруг» не ощутил настоятельную потребность вернуться на свою «малую родину». Монолог-исповедь лирического героя проникнут мыслью о цикличном характере усадебного времени, которое когда-нибудь примет и его прах на фамильном кладбище или в склепе под невзрачной плитой.

  В 1860–1890-е годы послания и элегии показывают усадьбу как вполне жизнеспособное пространство, отвечающее требованиям дворянина пореформенной поры. Даже если вначале, как, например, в «варваринском» цикле И.С. Аксакова, лирический герой видит в имении только убежище для себя, изгнанника, и очень нескоро принимает провинциальный быт и чуждый уклад, то со временем он ощущает особый характер атмосферы «дворянского гнезда», расстаться с которой ему уже тяжело. Нечто подобное  произойдет с лирическим героем К. Р. в элегиях цикла «У берегов». Лирический герой не стремится к идеализации прошлого, поскольку усадьба, в которую привела его судьба, не является родовой вотчиной и не может ассоциироваться с памятью о предках. Персонаж проходит путь от узнавания новых для себя, но типичных для русской усадьбы окрестностей, к идеализации своего «варваринского» (И.С. Аксаков) или «осташевского» (К. Р.) времени. Для него самым отрадным периодом становятся эти несколько месяцев или дней, проведенных в отдалении от светской жизни.

  Свою усадебную историю, свою биографию создает и лирический герой элегий и посланий К.К. Случевского, ставших основой его цикла «Песни из Уголка». Он рассказывает о пройденных им самим этапах освоения участка неплодородной земли, о работах по планировке и ландшафтному дизайну, о своих мечтах, затем планах и чертежах и о воплощении мечты – усадьбе «Уголок». Герой создает модель своего идеального мира, объединяющего всех «здесь», «тут», «у нас» – в «Уголке», всех, кто посвятил себя созидательным работам и  возделыванию земли.

  В полной мере синхронизировать прошлое, настоящее и будущее русской усадьбы удалось И.А. Бунину в разнообразных элегиях и немногочисленных посланиях, созданных им как в конце XIX, так и в первые десятилетия XX веков. Поэт не объединяет усадебную лирику в циклы, не увлекается раскрытием образа «дворянского гнезда» в какой-то период, а постоянно доказывает важность и значимость в своем творчестве этого образа.

  Даже в ранний период творчества Бунин идет дальше своих предшественников, его интерпретация усадебной жизни изобилует деталями и подробностями, сопровождается дополнительными сведениями о той или иной стороне жизни в имении.

  По мере становления индивидуальной творческой манеры Бунина, его лирика обретает еще большую детализацию, все чаще становится сюжетной и обнаруживает влияние эпического начала, что позволяет лирическому герою рассказывать о происходящем, а не только сообщать о своих переживаниях по тому или иному поводу. Позиция персонажа выражена неоднозначно и обусловлена его психологической характеристикой. С одной стороны, он сердцем и душой остается там, в прошлом своего рода, в стенах старого дома, на знакомой территории. С другой стороны, персонаж понимает всю тщетность попыток остановить процесс запустения в родовом гнезде. Герой ждет обновления усадебной жизни, конструктивных изменений в облике старых «дворянских гнезд», окончательно расставаться с которыми не собирается.

  В элегиях, созданных Буниным в новых исторических условиях, в 1906 –1920-е годы, поэтизируется уходящий в прошлое уклад и в то же время  реалистично воссоздаются особенности современной герою усадебной жизни. Поэт обретает способность принимать все, запомнившееся ему в усадебной жизни; в памяти и перед глазами лирического героя оживают давно и совсем недавно увиденные сцены, но в интерпретации тех эпизодов прошлого и настоящего в старом имении уже нет ни иронии, ни критического пафоса. Поэтизация русской усадьбы сопутствует зрелой и поздней лирике И.А. Бунина. Элегическая тональность как нельзя лучше оттеняет стремление автора, переосмыслив  многое в той, усадебной атмосфере, сохранить ее в памяти – всю, с запахами, красками, звуками, с приметами повседневности и ощущением полноты бытия, приобщиться к которым русскому человеку необходимо. 

 

Глава 4. Русская усадьба в аксессуарных деталях, символах, метафорах

  Выявление образов-символов, метафорических образов, характерных для развития усадебной поэзии, было проведено на следующем этапе изучения дефиниции и предполагало первоначальное знакомство с типологией реалий, аксессуаров, наиболее востребованных лириками разных лет.

Подводя итоги проведенного исследования, в первую очередь мы делаем вывод о том, что в поэзии с усадебными мотивами наиболее типичными являются детали внешние, передающие особенности предметного бытия человека в имении и образующие так называемый вещный мир, среду его обитания.

  Внешние детали в усадебной поэзии представлены несколькими основными разновидностями: вещными, пейзажными, портретными, преломленными в сознании лирического героя через детали психологические: чувства, переживания, мысли, сформировавшиеся в «дворянском гнезде».

  Создавая образ имения, поэт в первую очередь переносил смысловые акценты на детали-подробности, доминирующие над остальными при описании пейзажа «французского» или «английского» парка, роскошного интерьера или скудной обстановки самого дома. Часто аксессуарные детали усадебного быта несли на себе основную смысловую нагрузку в бытовых жанровых пейзажах. 

  Нередко детали-подробности объединялись тем или иным поэтом в развернутые описания-перечни, чтобы гораздо полнее осветить одну из сторон патриархально-аграрного уклада: досуги, работу в «пейзажном» парке, гастрономические предпочтения, охоту, хозяйственную деятельность, занятия, предпочтительные для того или иного времени года. Подобные описания-перечни сопровождают, например, «зимние» тексты Пушкина, лирический герой которого, вынужденный зависеть от капризов погоды, обратил внимание на вещи, прежде совершенно ему не интересные: седла, арапники, карты, шашки, спицы.

  Наряду с аксессуарными вещами, усадебные описания обогащали циклические временные координаты года, суток, сроков начала или завершения земледельческих работ, церковных, календарных и семейных праздников.

  Некоторые тексты посвящают читателя в замыслы лирического героя по созданию или переустройству своего поместья. В таких случаях персонаж четко формулирует план будущих действий, перечисляя атрибуты, построенные или выращенные при его непосредственном участии,  или ведет разговор о «научной» стороне дела: о чертежах, схемах расположения объектов на территории, видах и типах посадок в парке или особенностях грунта, выбранного для аллей и дорожек. 

  Очевидно, что метафоризация и символизация, характерные для усадебной поэзии, на протяжении нескольких десятилетий почти не претерпевали изменений. Интерпретация мифологем дома, пейзажного парка и сада, сопутствующих им реалий, осуществляется в единой манере, начиная от алфавитных, мифологических метафор, предназначенных облагородить, придать возвышенный смысл уединенной жизни русских дворян XIX века, и обогащая усадебный архетип типичными для него эмблематикой, аксессуарными деталями, напоминающими о помещичьем быте, цветовой символикой, развернутыми метафорами, контрастами, вплоть до событий октября 1917 года и даже после них – в эмигрантской лирике И.А. Бунина. 

  Поскольку помещичьи занятия и досуги находятся в прямой зависимости от погоды за окном, смены времен года, то именно сезонные метаморфозы в природе служат объектом символизации и метафоризации в элегиях, посланиях и пейзажных зарисовках усадебных поэтов. Предпочтение отдано прежде всего весне и лету, приоткрывающим новый облик с распустившимися цветами и приодевшимися деревьями. Наиболее распространенным в поэзии с усадебными мотивами является «портрет» радующейся солнечным лучам земли в пределах поместья, отвечая теплому привету которой, представители природного мира раскрывают свои индивидуальные черты в образах-метафорах, развернутых или  лаконичных. К традиционным в мировой литературе сравнениям «весна – жизнь», «весна – пробуждение» в усадебной поэзии присоединяются аксессуарные детали, и с их помощью создается особый контекст, в котором лирический герой обнаруживает знакомые и новые ипостаси привычных предметов.

  Только И.А. Бунин и К. Р. вносят непривычные для периода мотивы в символико-метафорическое описание тепла и праздника природы: они неизменно заставляют своих «героев», во многом уподобленных человеку, жить, наслаждаясь мгновением, ожидая скорой смерти – осенних и зимних холодов. Для поэтов возможность посетить «Райский сад», «Божий сад» осуществляется только в пределах клумб и дорожек, дождавшихся недолгих в среднерусской полосе солнечных дней, и потому пора осеннего листопада окружена образами-символами вечного сна, уготованного всем, кто поселился в листве и по соседству с ней.

  Осень и зиму в поместье по-разному интерпретируют последователи А.С. Пушкина и его предшественники. Метафорические антитезы холода и огня в арсенале изобразительно-выразительных средств Пушкина оказываются наиболее востребованными, символизируя здоровое начало в русских людях, активизирующиеся с холодами внутренние силы. Другим поэтам «пушкинской поры», а позже – А.А. Фету,  К. Р., Н.П. Огареву больше импонирует сравнение «зима – сон», чаще всего сопровождающее возникшее темными холодными вечерами  в доме чувство одиночества лирического героя.

  В усадебных зарисовках на протяжении века сохраняются вневременные образы-эмблемы дома и лексически тождественного ему приюта.

  В ряде случаев образная система нуждается в подкреплении некоторыми реалиями, бытийной основой сюжета лирической новеллы («Я повторял: когда я буду…» А.А. Фета), но, как правило, единые кодовые символы-эмблемы, передаваясь с определенным эмоциональным ореолом от одного поэта к другому, становятся таким же важным звеном в создании мифологемы русской усадьбы, как и достоверные, топографически точные приметы Осташева или Спасского–Лутовинова, в каждом конкретном тексте и в усадебной поэзии в целом утверждая непреходящее значение ценностей «дворянского гнезда» для современников и потомков.

  В Заключении подводятся основные итоги исследования.

  Основные положения диссертации изложены в следующих работах автора:

1.  Жаплова Т.М. Усадебная поэзия в русской литературе XIX века: Монография. – Оренбург, 2004. – 232 с. (15, 45 п. л.).

2.  Жаплова Т.М. Образ русской усадьбы в поэзии XIX – начала XX века: Монография. – Оренбург, 2006. – 428 с. (28, 53 п. л.).

3.  Жаплова Т.М. Усадебный мир лирики К. Р.//Филологические науки. №1. 2005. С. 25 37 (0,8 п. л.).

4.  Жаплова Т.М. Из опыта работы над «сквозными» темами в курсе истории мировой литературы и искусства//Вестник Оренбургского государственного университета.  №2 (12). Оренбург, 2002. С. 4 6 (0,1 п. л.).

5. Жаплова Т.М. Символизация и метафоризация в усадебной лирике А. Фета//Вестник Оренбургского государственного университета. №12 (37). Оренбург, 2004. С. 10 16 (0,4 п. л.).

6.  Жаплова Т.М. Символизация, метафоризация в усадебной лирике Ивана Бунина и К. Р.//Вестник Оренбургского государственного университета.  №11 (36). Оренбург, 2004. С. 83 91 (0,5 п. л.).

7. Жаплова Т.М. Символизация и метафоризация усадебного архетипа в лирике поэтов пушкинской поры//Вестник Оренбургского государственного университета.  №2 (40). Оренбург, 2005. С. 84 90 (0,4 п. л.).

8. Жаплова Т.М. Признаки усадебного пространства в поэзии XIX начала XX веков//Вестник Оренбургского государственного университета.  №11 (49). Оренбург, 2005. С. 12 22 (0,6 п. л.).

9. Жаплова Т.М. Особенности биографического времени в усадебной поэзии XIX начала XX веков//Вестник Оренбургского государственного университета.  №11 (61). Оренбург, 2006. С. 6472 (0,5 п. л.).

10. Жаплова Т.М. Аксессуарная деталь как средство поэтизации усадебного мира (на материале поэзии «пушкинской поры») // Вестник ОГПУ. №1 (39). Оренбург, 2005. – С. 48 – 56 (0,5 п. л.).

11. Жаплова Т.М., Куцуева Е.А. Аксессуарные детали как средство поэтизации усадебного быта в романе А.П. Чехова «Драма на охоте»//Вестник ОГПУ. №2 (40). – Оренбург, 2005. – С. 27 – 31 (0,2 п. л.).

12. Жаплова Т.М. «Дом знакомый и милый мне много…»: оренбургская усадьба в поэзии Константина и Ивана Аксаковых//Оренбургский край: Сб. работ научно-исследовательской краеведческой лаборатории ОГПУ. Вып. 2/Отв. ред. А.Г. Прокофьева. – Оренбург, 2003. – С. 236 – 265 (1,9 п. л.).

13.  Жаплова Т.М. «Золотой век» русской усадьбы в дружеском послании поэтов пушкинской поры//Город, усадьба, дом в литературе. – Оренбург, 2004. – С. 140 – 147 (0,4 п. л.).

14. Жаплова Т.М. Литературная пародия или «проба пера»? Роман А.П. Чехова «Драма на охоте»// «Литература». Еженедельник. № 47. – М., 1996. –  С. 4 (0,1 п. л.).

15.  Жаплова Т.М. «Люблю тебя, приют уединенный»: Усадебный мир лирики К. Р.//Вестник ОГПУ. №4 (30). – Оренбург, 2002. – С. 17 – 55 (2,5 п. л.).

16. Жаплова Т.М. «Люблю цветные стекла окон и сумрак от столетних лип»: Усадебные традиции в лирике Ивана Бунина//Вестник ОГПУ. №3 (33). – Оренбург, 2003. – С. 62 – 89 (1,8 п. л.).

17. Жаплова Т.М. Новоселки – Степановка – Воробьевка: Хронотоп усадьбы в поэзии А. Фета 1841 – 1892 годов//Пространство и время в художественном произведении: Сб. научн. ст. – Оренбург, 2002. – С. 63 – 70 (0,4 п. п.).

18. Жаплова Т.М. Образ русской усадьбы в руистической элегии поэтов пушкинской поры//Литература. Методика. Краеведение: Сб. научн. трудов, посвящ. 70-летию профессора А.Г. Прокофьевой/Под ред. С.М. Скибина, Т.Е. Беньковской. – Оренбург, 2004. – С. 277 – 289 (0,8 п.л.).

19. Жаплова Т.М. Особенности мифологического времени в русской усадебной лирике XIX – начала  XX вв.//Традиции славянской письменности и культуры в Оренбуржье. – Оренбург, 2007. – С. 59–67(0,5 п. л.).

20. Жаплова Т.М. Символико-метафорический образ усадьбы в лирике Константина и Ивана Аксаковых//Оренбургский край: Сб. работ научно-исследовательской краеведческой лаборатории ОГПУ. Вып. 3. – Оренбург, 2006. – С. 138 – 142 (0,2 п. л.).

21. Жаплова Т.М. «Там только русский дома»: Летопись жизни «дворянских гнезд» в поэзии И.С. Тургенева 1840 – 1870-х годов//Вестник ОГПУ. №2 (32). – Оренбург, 2003. – С. 5 – 46 (2,7 п. л.).

22. Жаплова Т.М. Усадебно-помещичья поэзия: К постановке проблемы//Вторые международные Измайловские чтения, посвященные 200-летию со дня рождения В.И. Даля. – Оренбург, 2001. – С. 34 – 41 (0,4 п. л.).

23. Жаплова Т.М. Усадебные мотивы лирики И. Аксакова (К постановке вопроса)//Вестник ОГПУ. №2 (28). – Оренбург, 2002. – С. 5 – 34 (1,9 п. л.).

24. Жаплова Т.М. «Евгений Онегин» в контексте пушкинской лирики 1814 – 1833 годов//Человек и общество. Материалы международной научно-практической конференции. Часть 3. – Оренбург, 2001. – С. 143 – 145 (0,1 п. л.).

25. Жаплова Т.М. Тургеневские традиции в романе А.П. Чехова «Драма на охоте»//Учебная, научно-производственная и инновационная деятельность высшей школы в современных условиях (материалы международной научно-практической конференции). – Оренбург, 2001. – С. 176 – 177 (0,1 п. л.).

26. Жаплова Т.М. Усадебные мотивы лирики И. Аксакова: К постановке проблемы//Наука XXI века: Проблемы и перспективы: Материалы XXIV преподавательской и XLII  студенческой научно-практической конференции ОГПУ. Ч. 3: Секции филологического факультета. – Оренбург, 2002. – С. 175 – 180 (0,3 п. л.).

27. Жаплова Т.М. Формирование усадебного хронотопа в лирике А.С. Пушкина 1820 – 1830-х годов//Третьи международные Измайловские чтения, посвященные 170-летию приезда в Оренбург А.С. Пушкина: Материалы: В 2-х ч. – Оренбург. 2003. Ч. 1. – С. 28 – 34 (0,4 п. л.).

28. Жаплова Т.М. Особенности дачного пространства и времени в усадебной поэзии XIX – начала  XX веков//Филологические чтения: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. – Оренбург, 2006. – С. 204 – 211 (0,4 п. л.).

29. Жаплова Т.М. Пространство русской усадьбы в поэзии конца XIX – начала XX веков/ Жаплова Т.М. //Материалы для самостоятельной работы студентов дневного и заочного отделений к изучению курса «История отечественной литературы конца XIX – начала XX веков». – Оренбург, 2007. – С. 1 – 91 (6 п. л.).


1 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М., 1998. Т. 4. С. 1066.

2 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М., 1998. Т. 3. С. 1415.

3 Ожегов С.И. Словарь русского языка. М., 1961. С. 825.






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.