WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


 

На правах рукописи

ШКЕРИН Владимир Анатольевич

Декабристы на государственной службе

В ПЕРИОД ПРАВЛЕНИЯ НИКОЛАЯ I

(18251855 гг.)

Специальность 07.00.02 – Отечественная история

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора исторических наук

Екатеринбург – 2009

Работа выполнена в Отделении истории Учреждения Российской академии наук Институт истории и археологии Уральского отделения РАН

Научный консультант: академик РАН

Алексеев Вениамин Васильевич

Официальные оппоненты:  доктор исторических наук

Бокова Вера Михайловна

доктор исторических наук, профессор

Киянская Оксана Ивановна

доктор исторических наук, профессор

Парсамов Вадим Суренович

Ведущая организация:  ГОУ ВПО «Пермский государственный университет»

Защита состоится «23» декабря 2009 г. в 10.00 часов на заседании Диссертационного совета Д 004.011.01  по защите докторских и кандидатских диссертаций при Учреждении Российской академии наук Институт истории и археологии Уральского отделения РАН (620026, г. Екатеринбург, ул. Р. Люксембург, 56)

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Учреждения Российской академии наук Институт истории и археологии Уральского отделения РАН

Автореферат разослан «___» ___________ 2009 г.

Ученый секретарь

Диссертационного совета,

доктор исторических наук  Е.Г. Неклюдов

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность темы. События российской истории 1980–1990-х гг. привели к поражению коммунистической доктрины и поставили постсоветское общество перед необходимостью поиска иных мировоззренческих ориентиров. «Кавалерийская атака» либерализма («шоковая терапия», ваучерная приватизация и пр.) вызвали рост скептических настроений относительно возможностей либеральной модели развития страны. Сомнения по этому поводу высказываются не только противниками, но и приверженцами либерализма. При этом основным аргументом выступает тезис об отсутствии прочных исторических корней либерализма в России, о традиционной авторитарности российского общества, о тоталитарно-коллективистском типе сознания и т. п.1

Имеется, однако, и принципиально иное мнение о том, что причину кризиса российского либерализма следует искать не в отсутствии отечественных либеральных традиций (как в плане общественно-политической мысли, так и в плане политической и политико-административной практики), а в игнорировании их современными либералами, в ориентации последних исключительно на западные, не адаптированные к российским реалиям образцы2. В создавшейся ситуации есть доля вины и самих обществоведов. По причинам преимущественно идеологического характера либеральная тематика неизменно оставалась на периферии советского обществоведения. Последних же двух десятилетий оказалось недостаточно, чтобы прийти к согласию по ключевым вопросам истории российского либерализма.

Таким образом, вопросы о происхождении, самостоятельности, историческом значении российского либерализма вышли за рамки чисто академического интереса, обретя общественно-политический смысл и актуальность.

Объектом исследования являются декабристы, как представители первого российского общественно-политического движения либеральной направленности. Характеризуя движение декабристов как либеральное, мы имеем в виду его идеологическое содержание, концептуальный смысл декларированных в программных документах целей. Что же касается методологии преобразований, то, повторяя общеевропейские тенденции, внутри движения декабристов шло разделение на два направления – революционное и реформаторское. В настоящей работе основное внимание уделено представителям реформаторского крыла движения.

Предметом изучения является служебная деятельность бывших членов тайных обществ декабристов, занявших в период правления Николая I влиятельные государственные посты. Для большинства декабристов события 1825–1826 гг. не стали непреодолимым препятствием к продолжению государственной службы. «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведенному Высочайше утвержденною 17-го декабря 1825-го года Следственною комиссиею» содержит 579 имен. Половину из них – 289 человек – составили те, чья вина в той или иной степени была доказана. Из их числа 5 человек были казнены, 88 – сосланы на каторгу, 18 – на поселение, 1 – на жительство в Сибирь, 4 отданы в крепостные работы, 4 высланы за границу, 15 разжалованы в солдаты и 124 переведены в другие полки и места службы, отданы под надзор полиции. Судьба еще 9 человек осталась без определения. Лица, причисленные ко второй половине, – 290 человек – были признаны чистыми от всяких подозрений. В их числе 34 человека, подвергшихся арестам и освобожденных «с очистительными аттестатами», и 120 человек, сведения о которых следователи оставили «без внимания». «Очень многие из привлеченных и прикосновенных (к делу декабристов – В. Ш.) закончили свое поприще на высших ступенях служебной лестницы, пользуясь полным, по-видимому, доверием императора Николая Павловича и его преемника», – отмечали Б.Л. Модзалевский и А.А. Сиверс, осуществившие первую публикацию «Алфавита» в 1925 г.3 Служебная деятельность бывших членов декабристских обществ в период правления Александра II заслуживает отдельного исследования, поэтому в настоящей работе была оставлена за рамками рассмотрения.

Совмещая необходимое с возможным, ограничим внимание анализом деятельности 13 человек, достигших наибольших карьерных высот в царствование Николая I. Таковыми, на наш взгляд, являлись: министр внутренних дел и министр уделов, управляющий Кабинетом и Академией художеств генерал от инфантерии и генерал-адъютант граф Л.А. Перовский; воспитатель цесаревича, санкт-петербургский генерал-губернатор и член Государственного совета генерал от инфантерии А.А. Кавелин; прибалтийский генерал-губернатор и генерал-адъютант светлейший князь А.А. Суворов-Рымникский; оренбургский и самарский генерал-губернатор и генерал-адъютант В.А. Перовский; командующий войсками на Кавказской линии и в Черномории генерал-адъютант П.Х. Граббе; варшавский и казанский военный губернатор генерал от инфантерии С.П. Шипов; главный начальник горных заводов хребта Уральского генерал от артиллерии В.А. Глинка; начальник штаба военно-учебных заведений генерал-адъютант и генерал-лейтенант Я.И. Ростовцев; обер-прокурор Святейшего Синода и сенатор С.Д. Нечаев; директор Департамента податей и сборов и сенатор генерал-лейтенант М.Н. Муравьев; оренбургский военный губернатор и сенатор генерал от инфантерии В.А. Обручев; начальник штаба Отдельного Кавказского корпуса генерал-майор В.Д. Вольховский и командир лейб-гвардии Гренадерского полка генерал-майор И.П. Шипов.

Целью исследования является оценка служебной деятельности бывших членов декабристских обществ, занявших влиятельные государственные посты в период правления Николая I, с точки зрения соответствия идеалам и требованиям либерально-реформаторской программы декабристов.

Для достижения поставленной цели были определены следующие конкретные задачи:

– дать обзорное описание служебных карьер высокопоставленных сановников, имевших опыт участия в тайных обществах декабристов;

– изучить вклад продолживших службу декабристов в разработку и реализацию внутриполитического курса российского государства и, особенно, в инициирование и реализацию либерально ориентированных законодательных и управленческих нововведений;

– выяснить характер взаимоотношений продолживших службу декабристов с репрессированными сочленами по тайным обществам;

– исследовать отношение продолживших службу декабристов как к новым оппозиционным общественно-политическим движениям, так и к протестным выступлениям народных масс;

– оценить позицию продолживших службу декабристов по вопросам свободы вероисповедания и религиозного инакомыслия.

Хронологические рамки исследования определяются временем правления императора Николая I, т. е. периодом с декабря 1825 г. по февраль 1855 г. Для большинства бывших членов тайных обществ декабристов это было время зрелости, достижения наивысших результатов карьерного роста. Одновременно в истории страны указанный период стал максимально неблагоприятным для деятельности либерально ориентированных политиков (по сравнению с предшествующим и последующим царствованиями Александра I и Александра II). С известной долей условности для такого рода обобщений можно сказать, что суть политического курса Николая I свелась к отсрочке кардинальных и широкомасштабных либеральных преобразований путем реализации частичных реформ и ужесточения режима.

Территориальные рамки исследования определяется территорией Российской империи в границах второй четверти XIX в. Достаточным основанием для такого заявления служит уже тот факт, что среди николаевских сановников с опытом участия в декабристских обществах были министры, директоры департаментов и сенаторы, компетенция которых распространялась на всю имперскую территорию.

Методология исследования. Методологической основой исследования станут подходы, свойственные модернизационной парадигме.

Переход от традиционного общества к индустриальному, в Западной Европе и в странах европейской «полупериферии» (в том числе Российской империи) осуществлялся по принципиально различным сценариям. В Западной Европе такой переход начался в XVI в. и развивался как спонтанное и комплексное изменение всех сфер общественной жизни: экономической, политической, социальной и культурной. Истоки процесса лежали в логике развития самого общества, стремившегося к более полному удовлетворению своих материальных и духовных потребностей. Роль государства не являлась определяющей и, в конечном счете, сводилась к приспособлению к менявшимся реалиям общественной жизни. Отставшие в развитии страны «полупериферии» оказались перед дилеммой: проведение своей модернизации (вторичной и подражательной по отношению к Западной Европе) или превращение в контролируемый извне источник сырья для европейского рынка (т. е. в «звено» чужого модернизационного процесса). В этих условиях в России (также как в Пруссии и в Турции) роль вдохновителя, идеолога и руководителя модернизации приняло на себя государство.

Изначально российское общество в модернизации – элемент страдательный, вынужденный приспосабливаться к процессу, искать в нем свое место. Если в передовых странах Западной Европы модернизационный процесс сопровождался формированием гражданского общества (в известном смысле – антипода государства), то в России государство становилось все более самодостаточным политико-административным субъектом. Бюрократия обретала статус и функции волеобразующего политического института. Этой авторитарной тенденции, вызванной не собственно модернизацией, но попыткой согласовать ее с российскими реалиями, противостояла иная, являвшая собой сущностный признак модернизационного процесса – тенденция либерализации, расширения и укрепления индивидуальной свободы. Британская индустриальная революция второй половины XVIII в. убедила европейцев в том, что труд свободного наемного работника эффективнее, чем труд подневольный. Свобода соединилась с экономической выгодой – perpetuum mobile формировавшегося буржуазного общества.

Опыт Великой французской революции выявил противоречивость революционного пути к свободе: с одной стороны революция вдохновлялась либеральными идеями, с другой – сопровождавшее ее насилие отрицало основополагающие либеральные принципы индивидуальной свободы, терпимости к чужим убеждениям. Выход был найден в дальнейшем развитии концепции либерализма, а именно в отказе от революционных методов в пользу эволюционно-реформистских преобразований. Для стран «полупериферии» вопрос приятия либерализма стал критерием «глубины модернизационного эффекта», показывающим, «копирует ли модернизация внешние – материальные, технологические, институциональные – проявления европейской цивилизации, или она нацелена на освоение ее глубинных социокультурных механизмов»4.

Методологически важными для настоящего исследования представляются и подходы, присущие историко-антропологическим исследованиям, а именно: «новой биографической истории», изучающей жизнь и деятельность исторических индивидов ради познания «включающего их и творимого ими исторического социума … для прояснения социального контекста, а не наоборот, как это практикуется в традиционных исторических биографиях» (Л.П. Репина)5 и «историко-политической антропологии» или «антропологическому анализу политики», фиксирующим «внимание на отношениях между индивидами и группировками, а не на классах или политических институтах» (Н.Ш. Коллман)6. Достижение цели нашего исследования сводится к анализу деятельности наиболее выдающихся личностей из числа продолживших службу декабристов с последующим определением типических черт, связанных с былым членством в тайных обществах и обусловленных влиянием либеральных идей. Таким образом, применяемый исследовательский метод можно назвать когортно-биографическим. История либерализма будет рассмотрена как история носителей либеральных взглядов, а не как история отвлеченного понятия.

Оценка деятельности персонажей второй четверти XIX в. с помощью критериев некого абстрактного либерализма, тем более его современной модели, противоречила бы принципу историзма. Наиболее полное концептуальное выражение либерально-реформаторская программа декабристов получила в «Законоположении Союза Благоденствия», более известном как «Зеленая книга»7. Использование этого документа для своего рода тестирования позднейшей деятельности интересующих нас лиц тем правомернее, что большинство из них прекратило формальное членство в обществах не позднее 1821 г., т. е. времени роспуска Союза благоденствия.

Научная новизна исследования определяется поставленной в работе научной проблемой. Советское декабристоведение рассматривало движение декабристов исключительно в русле революционной традиции. До сего времени участники движения, сделавшие служебные карьеры в царствование Николая I, либо совсем не привлекали исследовательского внимания, либо их историографические образы оказывались разделенными надвое (в одних работах – декабристы, в других – сановники). Настоящее исследование – первая попытка проанализировать влияние идеологии тайных обществ декабристов на формирование политических взглядов российской бюрократии второй четверти XIX в.

Ракурс, заданный темой исследования, позволяет рассмотреть в исторической реальности новые грани, получить порой предполагаемые, порой неожиданные ответы на ряд конкретных вопросов. В частности, были собраны воедино и проанализированы случаи помощи избежавших наказания декабристов своим репрессированным товарищам; выявлена роль бывших членов декабристских обществ в делах петрашевцев, славянофилов, «пензенских коммунистов», в иных политических процессах 1848–1855 гг.  (т. е. наиболее реакционного периода правления Николая I); создана целостная картина деятельности министра внутренних дел Л.А. Перовского по ослаблению крепостного права в России (более частный вариант – подобная же деятельность главного начальника горных заводов хребта Уральского В.А. Глинки на вверенной его управлению территории); проанализированы просветительские подходы к религиозной политике синодального обер-прокурора С.Д. Нечаева.

Источниками для проведения исследования послужили не только крупные массивы уже опубликованных мемуаров, дневников, писем и официальных документов, но и многочисленные впервые введенные в научный оборот архивные  документы из таких хранилищ, как: Российский Государственный исторический архив (РГИА), Российский Государственный архив древних актов (РГАДА), Государственный архив Российской федерации (ГАРФ), Российский Государственный военно-исторический архив (РГВИА), Российский Государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), Отдел письменных источников Государственного Исторического музея (ОПИ ГИМ), Отдел рукописей Российской Национальной библиотеки (ОР РНБ), Государственный архив Свердловской области (ГАСО). Среди использованных архивных материалов особо отметим: проект министра Л.А. Перовского «Правила для употребления помещичьих имений в губерниях Киевской, Подольской и Волынской»; серию записок С.Д. Нечаева о старообрядчестве и сектантстве; служебную документацию начальника уральских заводов В.А. Глинки; записку неизвестного автора «Неповиновение, бывшее на Урале в Ревдинском полковника Демидова заводе в 1841 году»; записку Н.К. Чупина «Обзор важнейших предметов деятельности генерала Глинки в бытность его главным начальником горных заводов уральских»; биографическую записку В.Н. Мамышева о князе А.А. Суворове; личные документы декабристов Л.А. Перовского, А.А. Кавелина, С.Д. Нечаева, В.А. Глинки, Ф.Н. Глинки.

Апробация работы. Диссертация была обсуждена и рекомендована к защите Отделением истории Учреждения Российской академии наук Институт истории и археологии Уральского отделения РАН. Основные положения, результаты и выводы диссертации нашли отражение в авторских монографиях «Генерал Глинка: Личность и эпоха» (1-е изд. – Екатеринбург: УрО РАН, 1998; 2-е изд., испр. и доп. – Екатеринбург: Банк культурной информации, 2006; 3-е изд., доп. – Екатеринбург: Банк культурной информации, 2008), «От тайного общества до Святейшего Синода: Декабрист С.Д. Нечаев» (Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2005), «Декабристы на государственной службе в эпоху Николая I» (Екатеринбург: УрО РАН, 2008), 16 публикациях автора в ведущих рецензируемых научных журналах, входящих в перечень ВАК, и 32 публикациях в региональных и федеральных изданиях. Общий объем публикаций по теме диссертации составил 105 п. л. (не считая переизданий). Результаты исследования изложены и обсуждены на международных, всероссийских и региональных конференциях в Москве, Екатеринбурге и Перми. В 1997 г. первые результаты исследования получили поддержку в виде индивидуального гранта Московского общественного научного фонда и Фонда Форда (США) «Либеральная бюрократия на периферии Российской империи (1826–1855 гг.)».

Практическая значимость. Результаты исследования и введенные в научный оборот факты могут быть использованы при подготовке обобщающих трудов по политической истории России и при разработке соответствующих вузовских курсов.

Структура работы. Исследование состоит из введения, пяти глав, разделенных на параграфы, заключения, списка источников и литературы.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается актуальность темы, определяются цель, задачи, объект и предмет исследования, его хронологические и территориальные рамки, раскрывается методология и методика исследования, апробация работы, ее научная новизна и научно-практическая значимость.

В первой главе – «Историография и источники» – анализируется степень изученности темы и характеризуется комплекс использованных в исследовании источников.

В первом параграфе – «Историография» – рассматривается процесс изучения темы, его характерные особенности, тенденции и основные результаты. Декабристы, сделавшие карьеру в царствование Николая I, не избалованы исследовательским вниманием. Имеются лишь единичные монографические исследования, посвященные биографиям отдельных представителей этого круга.

Монография Д.А. Кропотова «Жизнь графа М.Н. Муравьева в связи с событиями его времени и до назначения губернатором в Гродно» увидела свет еще в 1874 г. Автор стремился доказать, что его герой не только не был заговорщиком, но и стремился к ликвидации заговора декабристов. Муравьев интересовал биографа как крупный государственный деятель, яркий выразитель русских национальных интересов в западных иноязычных регионах империи8.

В 1977 г. вышла монография искусствоведа Э.В. Кузнецовой о графе Ф.П. Толстом9. Как в этой, так и в большинстве работ иных авторов, граф Ф.П. Толстой представлен преимущественно, как классик медальерного искусства, скульптор, живописец и график, как вице-президент Академии художеств, и менее – как член Союза спасения и председатель Коренного совета Союза благоденствия. Можно констатировать, что историки почти «уступили» этот персонаж искусствоведам.

Монография П.П. Черкасова (2008 г.) посвящена графу Я.Н. Толстому – члену Союза благоденствия, ставшему эмигрантом-невозвращенцем, а затем агентом III отделения в Париже. Историк утверждает, что советская историография неправомерно зачислила Я.Н. Толстого в ренегаты, поскольку «молодой Толстой был не более чем весьма умеренным либералом», а европейские революции, свидетелем которых ему довелось стать, превратили его в «убежденного консерватора»10.

В том же году появилась монография П.В. Ильина «Между заговором и престолом», строго говоря, не являющаяся работой биографического жанра, но скрупулезно разбирающая всего один (зато важнейший) эпизод из жизни Я.И. Ростовцева – его визит 12 декабря к великому князю Николаю Павловичу с сообщением о готовящемся выступлении декабристов11.

Упомянем собственные монографии, посвященные бывшим членам декабристских организаций. Первая из них, повествующая о жизненном пути главного начальника горных заводов хребта Уральского В.А. Глинки, впервые увидела свет в 1998 г., затем выдержала еще два издания – в 2006 и 2008 гг. Вторая монография рассказывает об обер-прокуроре Святейшего Синода и сенаторе С.Д. Нечаеве. Наконец, в 2008 г. увидела свет монография «Декабристы на государственной службе в эпоху Николая I», анализирующая позднейшую деятельность ряда бывших членов тайных обществ12. Указанные работы автор рассматривает как этапные шаги на пути к созданию представляемого обобщающего труда.

Таким образом, если не брать во внимание последние работы, генетически связанные с представляемым исследованием, приходится констатировать, что интерес большей части авторов историко-биографических монографий объясняется не столько участием их героев в декабристском движении, сколько иными мотивами: достижениями в административной деятельности, в искусстве и даже в шпионаже.

Важное значение для настоящего исследования имеет еще одна монография П.В. Ильина «Новое о декабристах» (2004 г.), посвященная прощенным, оправданным и не выявленным следствием декабристам. По мнению этого автора, концентрация внимания почти исключительно на участниках вооруженных выступлений, осужденных Верховным уголовным судом, повлекла радикализацию представлений о движении декабристов в целом, оставляя на периферии исследовательской традиции иные, не менее многочисленные категории участников тайных обществ. «Облик такого сложного общественного явления, как конспиративные объединения декабристов, ... не в последнюю очередь зависит от представлений о каждом из его участников», – справедливо отмечает историк13.

Работы меньшего масштаба, посвященные декабристам, поднявшимся по служебной лестнице после 1825 г., более многочисленны, но в большинстве своем страдают «раздвоенностью биографий»: в одних работах интересующие нас персонажи рассматриваются как декабристы, в других – как николаевские сановники. Присущая советской историографии установка на восприятие декабристов исключительно как революционеров, приводила к тому, что не вписавшихся в эту схему участников движения то зачисляли в «кающиеся декабристы», то стремились «революционизировать». Следствиями этой же установки стали вялость интереса историков к таким декабристам и переход исследовательской инициативы к представителям иных гуманитарных дисциплин, а также к краеведам.

Так, С.Д. Нечаев как декабрист впервые упомянут М.О. Гершензоном в 1910 г.14 В 1950-е гг. этот персонаж в качестве «кающегося декабриста» вернулся в работах литературоведа В.Н. Орлова15 и историка С.С. Волка16. В 1970-е гг. интерес к нему проявили литературовед В.Э. Вацуро17 и историк С.Л. Мухина18. На смену идее отступничества С.Д. Нечаева от идеалов декабризма пришло желание выявить его затаенную революционность: то С.Л. Мухина рассуждала о возможности его членства в Северном обществе19, то О.Е. Глаголева искала революционный смысл в организации им училищ в Тульской губернии20, то В.О. Осипов предполагал его участие в Московском съезде 1821 г.21

Очевидное противоречие позднейших биографий и карьер таких декабристов образу «первых русских революционеров» нередко приводит к отрицанию очевидного, а именно былого членства этих лиц в тайных обществах. Например, о В.А. Перовском часто пишут, что он «был близок к членам тайных обществ»22 или «недолго был связан с будущими декабристами»23. В значительном по объему издании «Оренбургский губернатор Василий Алексеевич Перовский» (занимающим пограничное положение между коллективной монографией и сборником источниковых материалов) нет ни строчки об участии этого деятеля в движении декабристов24. Так же оказался всего лишь «близок к декабристам» один из лидеров Союза благоденствия М.Н. Муравьев25, исследователи же его деятельности в 1860-е гг. привычно используют стереотип «раскаявшегося декабриста»26. При этом работы, посвященные декабристскому периоду жизни М.Н. Муравьева, по-прежнему единичны27. В череде указателей литературы о декабристах его отнесли к таковым лишь однажды – в 1929 г. (составитель Н.М. Ченцов), а в дальнейшем этого звания лишили.

Оценка административной деятельности декабристов-сановников советской историографией началась в 1930-е – 1950-е гг. с огульного осуждения ее вместе со всей «свинцовой эпохой» Николая I. «Одним из самых последовательных крепостников и проводников полицейской системы» называли Л.А. Перовского28, «одним из наиболее ярко выраженных представителей военного феодально-крепостнического режима» – генерала В.А. Глинку29 и т. д. Со временем накопленный фактологический материал перестал укладываться в жесткие рамки классового подхода. Отмечая неоднозначность деятельности таких администраторов, историки начали искать объяснение ей в политических увлечениях молодости героев, но резюме, как правило, сводилось к игре в либерализм, лицемерию и отказу от идеалов декабризма (см., например, оценки братьев Л.А. и В.А. Перовских30). Симптоматично, что переоценка этих деятелей начиналась не в сфере политической истории, а в сфере истории культуры, как наиболее автономной от классового подхода (см., например, оценки В.А. Глинки в работах литературоведов, искусствоведов, историков народного образования, краеведов31).

Так постепенно готовилась почва для воссоединения образов декабристов и николаевских сановников. Относительно В.А. Глинки это произошло в работах историка О.С. Тальской (1957, 1965 гг.)32 и журналиста Ю.Е. Ярового (1976 г.)33, для В.А. Перовского – в очерке краеведа В.В. Дорофеева (1995 г.)34, для С.Д. Нечаева – в упомянутом выше очерке писателя В.О. Осипова (1987 г.). Однако пока такие «единения образов» еще сохраняют характер скорее исключений, чем правила. Интересующие нас деятели оказались обделены вниманием исторической науки в обоих своих качествах: и как декабристы (поскольку не соответствовали стереотипу «первых русских революционеров»), и как государственные деятели (вплоть до 1980-х гг. историков редко интересовали вариации политических воззрений царских сановников). Вопрос о наличии в мировоззрении и деятельности декабристов-сановников типических черт, обусловленных былой причастностью к движению, в историко-биографических работах до сих пор освещен в весьма малой степени.

Подводя итог краткому историографическому очерку, отметим, что постановка вопроса о влиянии идеологии декабризма на формирование политических взглядов российской бюрократии представляется обусловленной и подготовленной развитием проблематики научных исследований истории России XIX в., а накопленный историографический материал позволяет рассчитывать на успешное решение этой проблемы посредством углубленного изучения деятельности декабристов, преуспевших на государственной службе в период правления Николая I.

Во втором параграфе – «Источники» – дается характеристика использованных в работе источников. Сведения о служебной деятельности бывших членов декабристских организаций в период правления Николая I отражены в опубликованных и неопубликованных источниках, из числа которых важнейшими для исследования являются источники личного происхождения и делопроизводственная документация. Поскольку предмет исследования составляет деятельность группы исторических персонажей, логично представить использованные источники по принципу концентрирующихся кругов: вначале тексты, вышедшие из-под пера интересующих нас лиц, затем те, авторство которых принадлежит их ближайшему окружению и т. д.

В  первый  круг  источников  объединим  записки В.А. Перовского35, А.А. Кавелина36, Я.И. Ростовцева37 и А.А. Суворова38 о событиях декабря 1825 г.; мемуары С.П. Шипова39; дневник и записную книжку П.Х. Граббе40; эпистолярные отчеты монарху воспитателя цесаревича А.А. Кавелина и его же поучения собственным детям41; разнообразное литературное наследие С.Д. Нечаева, включая путевые записки и дневники, равно как и документацию, связанную с выполнением секретной миссии на Урале42; аналитические записки М.Н. Муравьева о политической обстановке в западных губерниях в 1830–1831 гг.43; рассредоточенные по архивам и частным коллекциям письма В.А. Глинки. К сожалению, важность содержащейся в этих источниках информации часто обратно-пропорциональна ее достоверности. Если сведения частной переписки можно принимать почти без критики, то воспоминания о своем участии в движении декабристов нередко подвергались авторами (например, Я.И. Ростовцевым или С.П. Шиповым) намеренным искажениям.

Следующую по важности для нашего исследования категорию источников составили сочинения близких родственников интересующих нас лиц: А.Н. и Н.Н. Муравьевых, И.В. Малиновского, А.П. Кавелина44. Известная осторожность в отношении источников личного происхождения, о которой говорилось выше, уместна и здесь. И современники, и потомки декабристов-сановников предпочитали обходить стороной вопрос об их былой причастности к тайным обществам.

Третье место отдадим воспоминаниям, дневникам, письмам и статьям репрессированных декабристов (использовано порядка 35 публикаций). Сюда же причислим работы их ближайших родственников, потомков и воспитанников (6 публикаций). В источниках этого круга движение декабристов не является запретной или нежелательной темой. В контексте настоящего исследования важно, что здесь нередко упоминаются интересующие нас лица, даются оценки их деятельности.

Четвертый, самый малочисленный, но исключительно важный круг источников составили прижизненные сочинения, посвященные интересующим нас лицам. Это политические памфлеты П.В. Долгорукова о М.Н. Муравьеве и С.С. Ланском, а также две черновые архивные рукописи: биография А.А. Суворова, предположительно написанная В.Н. Мамышевым, и «Обзор важнейших предметов деятельности генерала Глинки в бытность его главным начальником заводов уральских» Н.К. Чупина45.

В пятый и самый многочисленный источниковый массив (порядка 60 публикаций) объединим мемуары, письма и записки чиновников, офицеров, деятелей культуры, представителей православной церкви, оппозиционеров всех направлений, светских дам, иностранцев и прочих современников. Особо выделим документы, созданные противниками декабристов: записку Николая I о восшествии на престол, воспоминания о тех же событиях адъютанта А.П. Башуцкого, мемуары секретаря Следственной комиссии А.Д. Боровкова46. К этому же массиву причислим неопубликованный дневник екатеринбургского купца В.А. Набатова (находящийся в частной коллекции) и записку неизвестного автора о восстании в Ревдинском заводе 1841 г.47

За кругом источников личного происхождения отметим, прежде всего, «Законоположение Союза благоденствия», послужившее программной основой для оформления в рамках декабристского движения либерально-реформаторского направления, а, когда настало время, уберегшее его приверженцев от правительственных преследований. О роли своеобразного теста на либеральность, отведенной этому документу в исследовании, уже говорилось выше. Немаловажным представляется и то обстоятельство, что основным его автором (или редактором, если учесть, что основой послужил устав прусского тайного общества «Tugendbund») выступил М.Н. Муравьев.

Использованная судебно-следственная документация, полицейские и агентурные материалы, разделены нами на две большие группы. Первую из них составили документы, содержащие информацию о движении декабристов: записка А.Х. Бенкендорфа – М.К. Грибовского о Союзе благоденствия; материалы следствия 1825–1826 гг. по интересующим нас лицам; «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведенному Высочайше утвержденною 17-го декабря 1825-го года Следственною комиссиею», составленный правителем дел комиссии А.Д. Боровковым лично для Николая I48. Во вторую группу объединены источники, сообщающие об общественных движениях в царствование Николая I: донесения агентов, записки и мнения чинов III отделения и МВД, цензурные материалы, рапорты региональных властей о крестьянских и рабочих выступлениях.

Среди прочих использованных архивных документов отметим: «Протоколы 1-й степени справедливой и совершенной ложи Любви к Истине на восток Полтавы», через «братство» которой пролег путь В.А. Глинки в Союз благоденствия; «Отчет по управлению Оренбургским краем с 1833-го по 1842-й год», итоживший военное губернаторство В.А. Перовского; записка генерала И.О. Сухозанета по поводу управления уральским горнозаводским регионом (1840 г.); проект министра Л.А. Перовского «Правила для употребления помещичьих имений в губерниях Киевской, Подольской и Волынской» (1847 г.).49

Итак, в нашем распоряжении имеются документы различного характера и происхождения, различной полноты и достоверности, но в целом сформированная источниковая база представляется достаточно репрезентативной для изучения избранной темы и достижения поставленной цели.

Во второй главе – «Избежавшие наказания и репрессированные декабристы» – рассматриваются биографии декабристов, достигших наибольших карьерных высот в царствование Николая I, и их взаимоотношения с осужденными товарищами по тайным обществам.

Первый параграф – «Служебные карьеры освобожденных от наказания и необнаруженных следствием декабристов» – посвящен описанию жизненного пути 13 участников движения: В.Д. Вольховского, В.А. Глинки, П.Х. Граббе, А.А. Кавелина, М.Н. Муравьева, С.Д. Нечаева, В.А. Обручева, В.А. Перовского, Л.А. Перовского, Я.И. Ростовцева, А.А. Суворова, И.П. Шипова и С.П. Шипова. Важнейшей задачей соответствующих биографических очерков было описание участия указанных лиц в движении декабристов и их служебных карьер в царствование Александра I и Николая I. Некоторые из них  (М.Н. Муравьев, Я.И. Ростовцев и А.А. Суворов) еще успели сыграть значительную роль в царствование Александра II, но эта часть их деятельности не рассматривается, поскольку выходит за хронологические рамки исследования.

Говоря об участии указанных лиц в тайных обществах, отметим, что оно, как правило, ограничивалось ранним периодом движения – до 1821 г., пока власть еще подавала надежды на либеральные реформы и, следовательно, сохранялась возможность для деятельности «некоего подобия конструктивной оппозиции» (В.М. Бокова)50. При этом многие состояли членами еще «преддекабристских организаций» (В.Д. Вольховский, М.Н. Муравьев, братья В.А. и Л.А. Перовские), а М.Н. Муравьев сыграл ключевую роль в формировании либерально-реформаторского направления в движении декабристов, которое на этапе Союза благоденствия стало главенствующим. По мере нарастания революционных тенденций эти люди отошли от движения. Только князь А.А. Суворов и Я.И. Ростовцев присоединились к тайным обществам уже на последнем этапе движения. Также имеются основания говорить об участии отдельных лиц в собраниях декабристов после 1821 г. (В.Д. Вольховский) или об их весьма неоднозначной позиции во время событий декабря 1825 г. (С.П. Шипов). Активно дискутируется ныне смысл предупреждения Я.И. Ростовцевым Николая Павловича о предстоящем возмущении. Современные исследователи Я.И. Гордин, П.В. Ильин, М.М. Сафонов склонны видеть в этом «демарше» попытку политического давления на претендента на престол. Биографии интересующих нас лиц после 1825 г. показывают, что участие в движении декабристов, как правило, не повредило их дальнейшим служебным карьерам.  В качестве  исключения можно указать на непростые карьеры М.Н. Муравьева (неизменно остававшегося на подозрении у Николая I) и П.Х. Граббе (впрочем, известного способностью портить отношения с начальством по любому поводу).

Второй параграф – «Взаимоотношения избежавших наказания и репрессированных декабристов» – освещает названные отношения со времени следствия 1825–1826 гг. и до конца правления Николая I. Уже во время следствия новоявленный флигель-адъютант В.А. Перовский ограждал арестованных (А.А. Бестужева, А.Е. Розена) от неподобающего отношения караульных офицеров, а Я.И. Ростовцев своими показаниями и ходатайствами содействовал освобождению И.Ф. Львова и А.С. Грибоедова. В силу близости и к подследственным, и к следователям Я.И. Ростовцев и В.А. Перовский нередко выполняли в обществе (через В.А. Жуковского, А.О. Смирнову-Россет, А.В. Никитенко) роль информаторов о ходе следствия и подробностях вынесения приговора.

Для многих репрессированных декабристов путь к свободе лежал через отличия в боевых действиях. Известно о хлопотах А.С. Грибоедова по переводу на Кавказ поэтов-декабристов А.А. Бестужева и А.И. Одоевского, а также о его обещании А.А. Добринскому и Н.В. Шереметеву содействовать их переводу в полк, которому предстояло участие в боях. Есть основания полагать, что в 1837 г. группа декабристов, отбывавших ссылку в Западной Сибири (А.Ф. Бриген, В.Н. Лихарев, Н.И. Лорер, М.А. Назимов, М.М. Нарышкин, А.Е. Розен, И.Ф. Фохт, А.И. Одоевский и А.И. Черкасов) была отравлена на Кавказ не без содействия воспитателя цесаревича Александра Николаевича А.А. Кавелина. В Кавказском корпусе репрессированные декабристы также не остались без опеки более удачливых товарищей. Об этом, в частности, свидетельствуют два нашумевших эпизода зимы 1829–1830 гг.: арест генерала Н.Н. Раевского (принявшего в свой конвой при переезде из-под Арзерума в Грузию З.Г. Чернышева, А.А. Бестужева, В.М. Голицына) и высылка из Тифлиса группы декабристов, проживавших там вне расположения своих подразделений (братьев Бестужевых, М.И. Пущина, Е.С. Мусина-Пушкина, Н.П. Кожевникова, Ф.Г. Вишневского, Н.Н. Оржицкого). Привольное тифлисское житье декабристам обеспечили полковые командиры А.М. Миклашевский и П.М. Леман, проходившие по делу 1825–1826 гг., а также Н.Н. Раевский. Последним покровителем А.А. Бестужева на Кавказе был начальник штаба корпуса генерал В.Д. Вольховский, не сумевший, однако, уберечь поэта-декабриста при высадке десанта на мыс Адлер в 1837 г. Покровительством В.Д. Вольховского пользовались также А.Е. Розен и, вероятно, братья П.П. и И.П. Коновницыны. Немолодой и увечный рядовой А.Е. Розен получил отставку в 1839 г. благодаря хлопотам начальника войск на Кавказской линии генерала П.Х. Граббе.

В 1833 г., став оренбургским военным губернатором, В.А. Перовский тщетно просил монарха о переводе в его подчинение А.А. Бестужева. Возможность в этом случае счастливого исхода для опального поэта, позволяет предполагать судьба декабриста А.А. Фока, оказавшегося в подчинении В.А. Перовского: в начале 1835 г. он получил отставку, а спустя еще 4 года был избавлен от полицейского надзора. О переводе на службу к В.А. Перовскому в Оренбург в разное время просили В.И. Штейнгейль, А.М. Муравьев (через М.Н. Муравьева и Л.А. Перовского), А.Ф. Бриген, но ни один из них не достиг желаемого.

Перевод на службу под свое начальство и через 4 года – отставку обеспечил Ф.Г. Вишневскому главный начальник уральских горных заводов В.А. Глинка. Он же на протяжении всех лет опалы по возможности опекал В.К. Кюхельбекера: посылал ему деньги и книги, добивался перевода в более благоприятные места сибирской ссылки. После кончины братьев В.К. и М.К. Кюхельбекеров В.А. Глинка на время приютил их детей в Екатеринбурге и не оставил в дальнейшем без своей опеки. Известны неоднократные обращения В.А. Глинки к руководству III отделения по поводу предоставления Ф.Н. Глинке права на выход в отставку, а затем о дозволении ему въезда в Санкт-Петербург.

В 1830–1831 гг. разгорелся конфликт между недавним ссыльным – иркутским городничим А.Н. Муравьевым и иркутским же архиепископом Иринеем (Нестеровичем). На помощь бывшему сочлену по тайному обществу пришел синодальный обер-прокурор С.Д. Нечаев: владыка был отрешен от должности и выслан в Вологду. В 1839 г. А.Н. Муравьев, служивший к тому времени архангельским гражданским губернатором, сам оказался уволенным от должности с запретом проживать на территории губернии. Помощь вновь подоспела от сочлена по тайному обществу – на сей раз от министра внутренних дел Л.А. Перовского, зачислившего Муравьева в свое министерство.

Стараниями А.А. Суворова М.И. Пущин в 1841 г. получил разрешение на въезд в Петербург, где у опального декабриста жили престарелые и больные родители. В 1853 г. А.А. Суворов же добился возвращения из сибирской ссылки в родную Нарву декабриста В.К. Тизенгаузена, и в том же году – разрешения на въезд в этот город для А.Е. Розена. Спустя еще два года А.А. Суворов исходатайствовал освобождение Розена из-под полицейского надзора и позволение переселиться к сыну на Украину.

Вероятно, наиболее распространенной и одновременно сложно выявляемой была помощь репрессированным товарищам через третьих лиц: родственников, знакомых, сослуживцев. Есть основания полагать, что послабления декабристам со стороны коменданта Читинского острога С.Р. Лепарского делались не без влияния его бывшего полкового товарища П.Х. Граббе («Смотрите, если из этого выйдет мне какая-нибудь неприятность, то я буду жаловаться на вас вашему другу Граббе»51). Многочисленные утеснения ссыльные декабристы испытали со стороны генерал-губернатора Восточной Сибири – ставленника жандармского ведомства генерал-лейтенанта В.Я. Руперта. В 1842 г. министр Л.А. Перовский добился назначения сенаторской комиссии для ревизии Восточной Сибири, работа которой привела к замене В.Я. Руперта на протеже Л.А. Перовского – Н.Н. Муравьева (Амурского), в свою очередь покровительственно относившегося к декабристам.

Со своей стороны репрессированные декабристы не противопоставляли себя продолжившим службу товарищам. «Людьми будущего» называл их непримиримый бунтарь М.С. Лунин52. Ссыльный С.П. Трубецкой, ведя заочный спор с властью, размышлял: «...видно, тайное общество состояло не из одних злоумышленных и безнравственных людей, когда многие из бывших его членов продолжали занимать … высокие должности…»53. «В защиту нравственных достоинств членов тайного общества», продолживших службу, выступал барон А.Е. Розен54. Акцентируя внимание уже не на нравственной,  а  на  политической стороне вопроса,  Д.И. Завалишин отмечал, что движение декабристов вынудило правительство доказывать, что «оно хочет и может сделать больше и лучше, заставляла его думать серьезно об улучшениях и о мерах к прекращению злоупотреблений…, то и пришлось волею или неволею обратиться к либеральным идеям и необходимости преобразований в либеральном смысле, что еще неизбежнее, чем многие из уцелевших членов общества достигли высших положений и не могли не внести в правительственную сферу своих прежних либеральных понятий»55.

Формируясь в одной среде с высшей бюрократией, декабристы не видели непреодолимой пропасти между собой и представителями государственной власти. Они не сочли предательством сотрудничество бывших сочленов с режимом Николая I, а, напротив, ощущая единство с ними, гордились их успехами. Для декабристов, чьи убеждения остались в рамках либерально-реформаторской программы, государственная служба и вовсе представлялись вернейшим способом служения «общественному благу». «Правительство есть многосложное целое, коего различные части устремлены к одной цели: пользе общей; – трактовало «Законоположение Союза благоденствия», – могут ли они стремиться и достигнуть предположенной цели, когда мы сами, … предпочитаем наши личные выгоды всем прочим, не тщимся исполнять ни гражданских, ни семейственных обязанностей и служим отечеству для получения только званий в обществе, а часто для постыдного насчет ближнего обогащения!»56 Уверенность в том, что правительство «имеет или должно иметь целию (ежели оно справедливо) благо управляемых», с одной стороны, и требование от сограждан «совокупления общих сил добродетели», с другой, – это, говоря современным языком, и есть либеральная модель симбиоза правового государства и гражданского общества.

Третья глава – «Декабристы и общественно-политические движения» – анализирует отношение продолживших службу декабристов к оппозиционным движениям николаевского царствования. Поскольку легальная оппозиционная деятельность в России второй четверти XIX в. была невозможна, речь идет, по сути, об отношении членов старых тайных обществ к новым – реальным или мнимым – тайным организациям.

Первый параграф – «Декабристы под подозрением в принадлежности к тайным обществам в 1826–1837 гг.» – посвящен изучению «шлейфа» подозрений и слухов, оставленного вооруженными выступлениями рубежа 1825–1826 гг., который неминуемо затрагивал репутацию продолживших службу декабристов. Николай I считал, что заговор раскрыт не до конца. В таких условиях бывшие члены декабристских обществ оставались на особом подозрении. В 1827 г. в связи с «делом о вольнодумстве» в Нежинской гимназии под такое подозрение за знакомство с преподавателями-«вольнодумцами» попал В.Л. Лукашевич, принятый в Союз благоденствия В.А. Глинкой. В 1828 г. в Новочеркасске было установлено «строжайшее наблюдение» за лицами, ранее посещавшими «литературные собрания» члена Северного общества сотника В.Д. Сухорукова.

Подозрения властей охотно поддерживали разного рода агенты. С 1827 по 1830 гг. литератор Ф.В. Булгарин снабжал III отделение слухами о «Партии патриотов», якобы возникшей на обломках Союза благоденствия. Вначале это были сведения о политической газете «Компас», за учреждение которой в Петербурге будто ходатайствовал С.Д. Нечаев. Затем, поднявшись до обобщений («уцелевшие от 14-го декабря все ныне в славе, в честях, в силе»57), Булгарин назвал одним из лидеров этой «партии» М.Н. Муравьева. В 1832–1834 гг. на самом высоком уровне изучалась сфабрикованная авантюристом Р.М. Медоксом дезинформация о «Союзе великого дела», который якобы составляли иркутский городничий А.Н. Муравьев и ссыльные декабристы в Сибири, а в Петербурге – С.П. Шипов и Л.П. Витгенштейн. Бывший член Союза благоденствия Л.П. Витгенштейн, согласно той же версии, брался издавать за пределами России журнал «Митридат». В 1837 г. отстранение от командования дивизией брата двух декабристов и члена «преддекабритских» обществ Н.Н. Муравьева (Карского) отозвалось во французской либеральной газете «Constitutionnel» сообщениями о «заговоре Н.Н. Муравьева, пронизавшем все корпуса русской армии».

Попытки отыскать возобновленное тайное общество с участием оправдавшихся или помилованных декабристов оказались тщетны. По сей день не обнаружено никаких свидетельств в пользу существования такой организации. Но сама готовность, с которой император Николай I верил этим слухам, служила источником опасности для продолживших государственную службу декабристов.

Второй параграф – «Деятельность Л.А. Перовского по созданию сыскной полиции МВД и дело петрашевцев» – раскрывает линию поведения как поименованного в заглавии министра, так и ряда иных бывших участников декабристской конспирации в 1848–1849 гг. Европейские революции укрепили Николая I в мысли о наличии тайных обществ в России. Между тем, Л.А. Перовский, подавший на высочайшее имя в 1840-е гг. ряд записок по крестьянскому вопросу, в том числе и «Об уничтожении крепостного состояния в России» (1846 г.), пользовался репутацией лидера либеральной бюрократии и, следовательно, первым попадал под подозрение. Главная опасность грозила со стороны III отделения, созданного после выступления декабристов, и упрекаемого теперь монархом в бездеятельности. В этих условиях Л.А. Перовский решил «сыграть на опережение» и первым «разоблачить заговорщиков». Осуществить такого рода операцию могла созданная им в недрах МВД неформальная (а, значит, никому помимо него неподотчетная) структура, которую современники называли «особенной канцелярией» или «контрполицией». Во главе ее был поставлен еще один фигурант следствия 1825–1826 гг. – И.П. Липранди, бывший военный разведчик, имевший опыт сотрудничества с французской Police de surete (сыскной полицией). На роль жертвы была избрана группа молодых людей, собиравшихся на «пятницы» М.В. Петрашевского, и виновных лишь в увлечении фурьеризмом. Подобные же «вечера» с обсуждениями политических вопросов проводились подчиненными самого Л.А. Перовского (В.И. Далем, Н.И. Надеждиным) непосредственно в здании МВД и теперь по устным распоряжениям министра были прекращены. Благодаря умелой интриге, Л.А. Перовский не только избежал опасности и обрел лавры «разоблачителя внутренней крамолы», но и оставил жандармерии грязную работу – аресты петрашевцев. Свою игру (проверку на лояльность) вел и Николай I,  сформировав  Следственную комиссию из Я.И. Ростовцева и Л.В. Дубельта (проходивших по делу декабристов и оправданных), а также И.А. Набокова и В.А. Долгорукова (родных братьев избежавших наказания декабристов). Военно-судная комиссия была учреждена под председательством В.А. Перовского. Тем не менее, следователи отнеслись с большим недоверием к поданному в их комиссию «Мнению» И.П. Липранди, а судьи, по слухам, были намерены ограничиться отдачей петрашевцев «в солдаты на Кавказ или, в крайнем случае, к ссылке в Сибирь на поселение». Лишь после гневной реакции царя комиссия В.А. Перовского осудила на смертную казнь 15 человек из 23 подсудимых. Вопреки заведенному порядку приговор поступил на утверждение не в Сенат, а в генерал-аудиториат, осудивший на смерть уже 21 подсудимого. Николай I повелел совершить «обряд смертной казни», и только после этого Я.И. Ростовцеву было поручено объявить о замене ее иными наказаниями. Четверо петрашевцев были зачислены в рядовые Оренбургского корпуса, при этом двоим из них (А.В. Ханыкову и А.Н. Плещееву) вернувшийся в Оренбург В.А. Перовский оказывал свое покровительство.

Третий параграф – «Политические процессы 1849–1850 гг. в свете межведомственной конкуренции МВД и III отделения Собственной его императорского величества канцелярии» – тематически продолжает предыдущий. Пытаясь реабилитироваться в глазах монарха за «заговор петрашевцев», III отделение «раскрыло заговор» в Училище правоведения (донос Д.Ф. Политковского), а вслед за этим арестовало чиновников МВД и славянофилов Ю.Ф. Самарина и И.С. Аксакова. Поводом для последних арестов послужили жалобы  прибалтийского  генерал-губернатора  князя А.А. Суворова, попавшего под критику славянофилов за покровительственное отношение к немецким баронам в ущерб, как им представлялось, русским интересам в Прибалтике. Идеи самаринских «Писем из Риги» высоко оценили лидеры российской либеральной бюрократии – граф П.Д. Киселев и Л.А. Перовский. Недолгое заключение Ю.Ф. Самарина и И.С. Аксакова в Петропавловской крепости завершилось благодаря хлопотам министра Л.А. Перовского, а также петербургского генерал-губернатора А.А. Кавелина и В.А. Перовского.

Два предыдущих дела, вероятно, определили линию поведения главноуправляющего III отделением графа А.Ф. Орлова в следующем деле, наиболее близком по своему политическому содержанию к «заговору петрашевцев». В феврале 1849 г., когда молодые правоведы жестоко поплатились за вольные речи, оно было инициировано III отделением, а уже в марте, когда император простил славянофилов, А.Ф. Орлов попытался передать его Л.А. Перовскому. Пензенские помещики А.А. Тучков и И.В. Селиванов в революционном 1848 г. побывали за границей, по рекомендации Н.П. Огарева встречались с А.И. Герценом, а в России принялись распространять «ложные понятия о коммунизме». Министр Л.А. Перовский хорошо знал бывшего члена Союза благоденствия и Северного общества А.А. Тучкова, видел его в Петербурге по возвращению из-за границы. Граф П.Д. Киселев предостерег А.А. Тучкова об опасности («Спросите Перовского, как на вас смотрят, он должен знать»). Лишь под нажимом графа А.Ф. Орлова Л.А. Перовский согласился на арест старого знакомого, но тотчас постарался вернуть дело в ведение III отделения. Дело о «секте коммунистов» затянулось до 1850 г. и едва не было реанимировано в 1852 г., когда жандармы обнаружили в бумагах умершего друга А.А. Тучкова – декабриста Г.А. Римского-Корсакова некое «воззвание к народу».

События 1848–1850 гг. не прошли без ущерба для репутации братьев Л.А. и В.А. Перовских, Я.И. Ростовцева, А.А. Суворова и безвозвратно погубили репутацию И.П. Липранди. Если выбор декабристов-сановников и был продиктован малодушием, то малодушие еще не есть политическая характеристика: эти события стали началом заката либеральной деятельности Л.А. Перовского, но взлет либеральной активности Я.И. Ростовцева и князя А.А. Суворова еще ждал впереди. Кроме того, если бы речь действительно шла о революционном движении, то декабристы-сановники могли видеть в нем только угрозу для реализации либеральных проектов.

В четвертой главе – «Либеральное реформаторство декабристов и социальный протест» – освещается деятельность продолживших службу декабристов по инициированию и продвижению проектов ограничения крепостного права и регламентации прав и обязанностей работников, а также их реакция на протестные движения крестьян, рабочих и казаков.

В центре внимания первого параграфа – «Реформаторская деятельность декабристов и крестьянское движение»  –  вновь находится деятельность Л.А. Перовского. Занимая важные посты в удельном ведомстве (вице-президента департамента и товарища министра) он разработал и осуществил реформу удельной деревни, ключевыми моментами которой стали: введение общественной запашки, образование продовольственных запасов и «хлебных капиталов», расходовавшихся на нужды общины, замена подушного оброка поземельным. «Попечительная» реформа Л.А. Перовского подняла доходность удельной деревни и была предложена Николаем I Секретному комитету 1835 г. как образец «для изыскания средств к улучшению состояния крестьян разных званий», оказала заметное влияние на реформу государственной деревни П.Д. Киселева. Предполагалось, что в дальнейшем подобные нормы правового регулирования будут распространены и на помещичью деревню. Став в 1841 г. министром внутренних дел, Л.А. Перовский подал монарху ряд проектов по ограничению крепостного права: о правах дворовых людей (обсужден Секретным комитетом 1844 г., издан закон 12 июня 1844 г.); «Об уничтожении крепостного состояния в России» (обсужден Секретным комитетом 1846 г., закрепившим некоторые имущественные права крепостных); «Правила для употребления помещичьих имений в губерниях Киевской, Подольской и Волынской» 1847 г. (комитет не созывался, подача осталась безрезультатна). Министр искал поддержки своим законодательным инициативам со стороны передового дворянства. В частности, в 1846–1848 гг. такую поддержку пытался организовать тульский губернатор Н.Н. Муравьев (будущий граф Амурский), опираясь на группу помещиков (в т. ч. поднадзорного декабриста графа В.А. Бобринского).

Реформаторскую деятельность Л.А. Перовского осложняли восстания крепостных и государственных крестьян, с недоверием встречавших любые правительственные нововведения. Отношение декабристов к народным восстаниям было резко отрицательным еще в пору деятельности тайных обществ (сама организация которых подавалась как альтернатива «кровавой революции»). Не удивительно, что и будучи министром, Л.А. Перовский одобрял карательные акции против участников «картофельных бунтов» и иных крестьянских выступлений. В силу служебных обязанностей в таких акциях довелось участвовать В.А. Глинке, В.А. Обручеву, В.А. Перовскому. Наконец, европейские революции 1848 г. повлекли за собой переход императора Николая I к открытой реакции, что в свою очередь сделало невозможным продолжение законотворческой активности Л.А. Перовского по ограничению крепостного произвола и инвентаризации взаимных прав и обязанностей помещиков и крестьян.

Во втором параграфе – «Казачье движение в Оренбургском крае в период управления им В.А. Перовским» – анализируются случаи массового казачьего протеста и меры, которые в этих случаях принимал военный губернатор и бывший член декабристских обществ.

Волнения в оренбургских станицах 1835 г. против общественной запашки и «запасного хлеба» типологически были близки крестьянским, но существенно уступали им по масштабу. В.А. Перовскому удалось в три дня прекратить их личным присутствием, без участия следовавшего из Оренбурга карательного отряда. Особенностью правового положения казаков был статус военнослужащих, ссылаясь на который, военный губернатор отказывался обсуждать доводы недовольных казаков. Понимая, что одними репрессиями решить проблему невозможно, В.А. Перовский уже в 1836 г. учредил в Оренбурге училище земледелия и лесоводства. Назначение нового учебного заведения состояло «в образовании для Оренбургского казачьего войска смотрителей общественной запашки и лесничих». Общественная запашка показала свою эффективность, принеся Оренбургскому казачьему войску значительную прибыль в натуральном и денежном выражениях (с 1835 по 1842 гг. – 1,7 млн. пудов хлеба и свыше 83 тыс. руб.). Однако, будучи внедрена насильно, она неизменно вызывала негативную реакцию казаков и в 1853 г., еще при В.А. Перовском, была упразднена. Вернуться к практике общественной запашки казаков вынудила только засуха 1891–1893 гг.

Другой рассмотренный в работе случай недовольства стал реакцией на развернутую в царствование Николая I ликвидацию сохранившихся элементов былых казачьих вольностей. В отличие от сформированного правительством Оренбургского казачьего войска, Уральское войско вело свою историю от вольного Яицкого. В губернаторство В.А. Перовского уральцам был назначен новый атаман (В.О. Покатилов, происходивший не из казачьей среды), войско лишилось сборов от винной продажи и таможенной части и т. п. Во время проезда через Уральск цесаревича Александра Николаевича 15 июня 1837 г. уральцы подали ему жалобу, ходатайствуя о восстановлении ряда старинных войсковых прав и привилегий. Уместившийся в несколько минут эпизод был представлен В.А. Перовским как серьезный бунт и повлек за собой с одной стороны непропорционально жестокое наказание участников акции, а с другой – разработку для уральцев нового войскового положения, еще более расширявшего полномочия атамана в ущерб казачьим правам.

В России права военнослужащих были наиболее детально разработаны и, соответственно, защищены государством. Со времен Петра I воинская служба была несовместима с крепостным состоянием. Возможно, отмеченная реакция В.А. Перовского на относительно безобидные формы протеста оренбургских и уральских казаков в 1830-е гг. объясняется его представлением о неактуальности и несвоевременности выступлений военных людей в крепостной России.

Третий параграф – «Деятельность В.А. Глинки на посту главного начальника горных заводов хребта Уральского и рабочее движение» – анализирует работу еще одного декабриста-сановника по регламентации прав и обязанностей заводских работников и его отношение к социальным конфликтам в подчиненном ему промышленном регионе. Особенностью рассматриваемого периода истории горнозаводского Урала (1837–1856 гг.) является отсутствие рабочих волнений на казенных заводах, при почти ежегодных социальных конфликтах на частных заводах и приисках.

В 1841 г. произошло кровопролитное восстание углежогов Ревдинского металлургического завода Демидовых. Поводом для его начала послужила рекомендация Уральского Горного правления утвердить для учета продукции углежогов на частных заводах единообразный и меньший по объему угольный короб, принятый на заводах казенных. Анализируя причины трагедии, В.А. Глинка предложил, во-первых, «ввести во всех частных горных заводах Уральского хребта те же самые насчет содержания людей положения, которые с такою пользою введены уже в заводах казенных», а, во-вторых, «обуздания своевольства заводских людей судить их за все вины судом военным». Второй пункт, как и первый, был нацелен на уравнивание положения рабочих казенных и частных заводов, поскольку образцом для правового положения первых служил статус военнослужащих.

Окончательно права рабочих казенных заводов были уравнены с правами военнослужащих штатами казенных заводов Урала 1847 г., разработанными и принятыми по инициативе В.А. Глинки. Рабочие получили увеличение оплаты труда, право на отставку и пенсион за выслугу лет, сокращение числа рабочих дней и отпуск во время сенокоса. Подобно военным, они считались состоящими на государственной службе и, если прежде были крепостными, освобождались от крепостной зависимости с момента поступления на заводы. После неудачи 1841 г. В.А. Глинка более не требовал одновременного и полного распространения казенных штатов на частные заводы. Его предложения стали менее радикальны: распространить действия штатов «на работающих в частных заводах казенных людей». С этой инициативой В.А. Глинка безуспешно выходил на министра финансов в 1847, 1848, 1849 и 1851 гг. Третьим и наименее эффективным способом решения проблемы было создание прецедентов ведения штатов на отдельных частных заводах. Положительную роль в решении проблемы в целом такие прецеденты могли сыграть лишь при последующем законодательном обобщении. И вновь помешала порочная правительственная практика вмешательства в отношения заводчиков и рабочих только в случаях возникновения волнений или их явной угрозы. Генерал В.А. Глинка проявил себя убежденным сторонником более действенного контроля государства над этими отношениями, но в главном – в подведении под них твердой законодательной базы – он потерпел неудачу. Противниками его выступали уральские заводчики (Н.В. и А.В. Всеволожские, И.О. Сухозанет и др.), часто пользовавшиеся большим влиянием при дворе и в правительственных кругах.

Пятая глава – «Отношение декабристов к религиозному инакомыслию» – характеризует отношение декабристов-сановников к старообрядчеству и сектантству, а также их участие в разработке, корректировке и реализации государственной конфессиональной политики.

В первом параграфе – «Деятельность С.Д. Нечаева по изучению и противодействию распространению старообрядчества и сектантства» – рассматривается история разработки бывшим членом Союза благоденствия оригинальной программы «просвещенного человеколюбия», ее основные мероприятия и частичная реализация. Оказавшись вовлеченным в анти-раскольничью деятельность в достаточной мере случайно, С.Д. Нечаев в 1826–1827 гг. инкогнито объехал обширную территорию Пермской губернии, собирая сведения лично и через завербованных им агентов-осведомителей. Созданная по результатам вояжа «Записка о сектах, существующих в Пермской губернии» (1827 г.)58, по сути, стала первой попыткой научного описания уральского старообрядчества и сектантства. Главными «причинами размножения раскольников», автор назвал, с одной стороны, «общее невежество» народа, а, с другой, низкие моральные качества и плохую профессиональную подготовку православного духовенства. Полагая, что антиправительственный и антицерковный запал одних старообрядческих толков иссяк, а другие слишком малочисленны, чтобы представлять угрозу государству, главный вред «расколов» С.Д. Нечаев усматривал в сфере нравственной, в частности, в разрушении семейных устоев. Меры, которыми он предлагал бороться с «расколами», выглядят парадоксально: разрешить старообрядцам открывать новые храмы; свободно искать себе священников, в том числе и среди официального духовенства; прекратить распространение грубых анти-раскольничьих сочинений; развивать миссионерство; позволить детям староверов не изучать в народных училищах закон божий и т. д. Смысл этих предложений можно объяснить только в логике просветительского идеализма: «расколы» есть порождение невежества, и «просвещенное человеколюбие» постепенно лишит их почвы и вернет заблудших в лоно официального православия.

Заслужив репутацию лучшего специалиста по «расколам», С.Д. Нечаев сделал стремительную карьеру в Святейшем Синоде, где, занимая с 1833 по 1836 гг. высший обер-прокурорский пост, сумел воплотить часть своих предложений (утверждение «Правил обучения поселянских детей и особенно раскольничьих грамоте», открытие миссионерских училищ, основание единоверческих монастырей близ староверческих селений и пр.). Однако к середине 1830-х гг. преимущественно репрессивный характер политики Николая I в отношении старообрядчества и сектантства уже вполне определился. Программа «просвещенного человеколюбия» оказалась невостребованной, а самого С.Д. Нечаева на посту синодального обер-прокурора заменил гусарский полковник граф Н.А. Протасов.

Второй параграф – «Взаимоотношения В.А. Перовского и В.А. Глинки с уральским старообрядчеством» – продолжает заданную тему на материалах второй половины 1830-х – первой половины 1850-х гг., когда конфессиональная политика николаевского царствования уже обрела свою определенность.

Приняв в 1837 г. пост главного начальника заводов хребта Уральского, В.А. Глинка отнесся к старообрядцам вполне лояльно: посещал при объездах заводов их молельные дома, поддержал проект перехода в единоверие с сохранением значительной степени автономии верхушки екатеринбургского беглопоповского купечества. Резкая негативная реакция Николая I на последний проект и указ 1838 г. о запрещении купцам-старообрядцам заниматься религиозной деятельностью подвигли его дистанцироваться от решения старообрядческой проблемы. Именно так он поступил в 1840 г. при изъятии часовен у старообрядцев Нижне-Тагильских заводов. При имевшейся на то высочайшей воле В.А. Глинка предоставил исполнять ее пермскому гражданскому губернатору и не вмешался даже при возникновении волнений. Такая линия поведения стала невозможна после 1845 г., когда в Екатеринбурге по указу императора и заключению Синода был учрежден Секретный совещательный комитет по делам раскольников, в состав которого начальник заводов вошел наряду с викарным епископом. Самым значительным анти-раскольничьим мероприятием, осуществленным В.А. Глинкой, стало изгнание старообрядцев из администраций частных заводов.

Отношение оренбургского военного губернатора В.А. Перовского к старообрядцам вначале (с 1833 г.) ограничивалось сбором статистических сведений. Перемена наступила в связи с фактом несанкционированной подачи прошения цесаревичу казаками Уральского войска в 1837 г. Одной из главных причин случившегося инцидента В.А. Перовский назвал приверженность казаков-уральцев старой вере. Декларируя, что «меры строгости, очевидно, не приносят пользы и в таком крае, каков Оренбургский, будут способствовать лишь к умножению сект»59, губернатор, очевидно, не избежал применения таких средств для понуждения казаков к переходу в официальное православие. Будучи невысокого мнения о православном духовенстве Оренбуржья, он в перспективе отводил ему важную роль в просвещении края. В 1851–1857 гг. В.А. Перовский вновь управлял Оренбуржьем уже в генерал-губернаторской должности. На этот период приходятся случаи жестокого наказания казаков-старообрядцев (Усть-Уйской, Кундравинской станиц Оренбургского войска и пр.). Однако в рассмотренных нами случаях речь неизменно шла о наказании не собственно за приверженность старой вере, а за связанные с ней нарушения воинской дисциплины. Такова же была подоплека и наступления В.А. Перовского на старообрядчество и после инцидента в Уральске в 1837 г.

В третьем параграфе – «Деятельность Л.А. Перовского по изучению скопчества и по противодействию проникновению в Россию Белокриницкой иерархии» – проанализированы анти-раскольничьи мероприятия бывшего члена декабристских обществ в период его службы министром внутренних дел в 1840-х – начале 1850-х гг.

Став министром, Л.А. Перовский уже в 1841 г. инициировал проведение исследования действовавших в России сект. Исходной точкой послужила записка о скопцах, составленная по секретному поручению бывшего тамбовского гражданского губернатора (а в 1826 г. – подследственного по делу декабристов) А.А. Корнилова. Министерское исследование завершилось в 1845 г. выходом четырехтомного издания, в который вошли работы чиновников МВД Н.И. Надеждина, И.П. Липранди, П.И. Мельникова (а также по высочайшей воле не поименованного среди авторов В.И. Даля). Предназначенное для служебного пользования издание имело ограниченный тираж. Но 1861–1862 гг. четырехтомник был переиздан Вольной русской типографией в Лондоне на деньги А.И. Герцена. Тот же 1845 год стал условной границей в деятельности Л.А. Перовского, за которой борьба с расколом возобладала над его изучением. Связано это с возникновением на территории Австрийской империи старообрядческой Белокриницкой иерархии. Исходившая от волжских и московских старообрядцев идея воссоздания «древлеправославной иерархии» за пределами России получила поддержку польской эмиграции и, главное, венского правительства и двора. В 1844 г. австрийский император подписал декрет об учреждении архиерейской кафедры в Белой Кринице, после чего российские старообрядцы были призваны «молиться о самодержавнейшем великом государе царе нашем Фердинанде». В 1847 г. сыскная полиция Л.А. Перовского произвела арест тайно прибывшей в Россию группы во главе с настоятелем Белокриницкого монастыря архимандритом Геронтием, признания которого, по оценке И.П. Липранди, прояснили «все козни венского двора». После получения от российского правительства ноты протеста, император Фердинанд I был вынужден в 1848 г. запретить деятельность Белокриницкого епископата. Жесткая реакция Л.А. Перовского на возникновение Белокриницкой иерархии была вызвана не собственно стремлением поповцев к восстановлению епископата и священства, а опасной для российских государственных интересов международной интригой, затеянной ими. Во всяком случае, И.П. Липранди, возглавивший в этот период анти-раскольничьи мероприятия МВД, неоднократно постулировал, что «с идеями надо бороться идеями же» и открытым гонениям предпочитал «увещевание». Вероятно поэтому, к таким мероприятиям Л.А. Перовский привлекал лучшие интеллектуальные силы своего министерства: профессора Н.И. Надеждина, В.И. Даля, Ю.Ф. Самарина, И.С. Аксакова, П.И. Мельникова (Печерского), М.Е. Салтыкова (Щедрина).

В Заключении обобщены результаты исследования и сделаны основные выводы. Анализ деятельности ряда сановников, вышедших из декабристских обществ, и оценка ее с точки зрения идеалов, канонов и требований «Законоположения Союза благоденствия» позволяют говорить о частичном соответствии либерально-реформаторской программе декабристов.

Так, не вызывает сомнений либеральная направленность инициатив министра внутренних дел Л.А. Перовского по регламентации отношений помещиков со своими крепостными. Министр указывал, что конечной целью регламентации должна стать полная отмена крепостного права. Его попытки запретить зачисление земледельцев в дворню основывалась на посылке, что крестьянин крепок земле, а не хозяину, что человек не может быть собственностью другого человека. По инициативе Л.А. Перовского был принят закон от 12 июня 1844 г. о порядке освобождения дворовых людей. Его же записка «Об уничтожении крепостного состояния в России» 1846 г. предлагала начать с определения крестьянских повинностей инвентарями, с признания за крепостными права на движимое и недвижимое имущество, с запрета продажи крестьян без земли и опять же прекращения переводов земледельцев в дворовые. Записка «Правила для употребления помещичьих имений в губерниях Киевской, Подольской и Волынской» 1847 г. вновь поднимала вопрос об определении крестьянских повинностей инвентарями не только в указанных губерниях, но и по всей стране.

Опыт прибалтийских губерний показал, что безземельное освобождение крестьян порождает новые вариации их несвободы. Появившееся и получившее силу закона при содействии Л.А. Перовского «Лифляндское земельное уложение» 1849 г., регулировало отношения между помещиками и безземельными арендаторами. Чтобы обеспечить крестьян ссудами для приобретения в собственность земельных участков, был учрежден Крестьянский банк. В 1853 г. Л.А. Перовский и А.А. Суворов отстояли от покушений жандармского ведомства право лифляндских крестьян переселяться в иные губернии на свободные земли.

Многолетней и последовательной была деятельность главного начальника горных заводов хребта Уральского В.А. Глинки по утверждению верховенства законов в горнозаводском крае. Инвентаризацией обязанностей и прав рабочих казенных горных округов стало утверждение новых штатов в 1847 г. Этот документ определил для каждого округа и каждой категории заводских работников объемы работ и оплаты, впервые установил единый срок службы мастеровых и работных людей (35 лет), оговорил их права на последующее получение пенсионов и при необходимости – мест в заводской богадельне. Еще в 1841 г. Глинка заявил о необходимости «ввести во всех частных горных заводах Уральского хребта те же самые насчет содержания людей положения, которые с такою пользою введены уже в заводах казенных». Не получив монаршего согласия в целом, он стал решать проблему по частям: предлагал распространить действие штатов на казенных работников, приданных частным предприятиям; на те горнозаводские округа, хозяева которых не выполняли обязательств перед рабочими; добивался передачи таких округов в опеку и казенный присмотр; секвестровал продукцию, чтобы вернуть рабочим долги по заработной плате и т. д.

Отстаивая права крестьян и рабочих, стремясь изменить законы в их пользу, декабристы-сановники одновременно участвовали в подавлении народных волнений и бунтов. Это был выбор всех либералов, отказавшихся от обращения к стихии народного возмущения со времен Великой французской революции. Мудрая государственная власть не доводит подданных до бунта. Но если подданные взбунтовались, то, как свидетельствует история, даже самая либеральная власть подавляет бунт или перестает быть властью.

Свобода человека может быть ограничена только по закону и только в рамках, предусмотренных законом. Этот принцип отстаивали и В.А. Перовский, протестуя против «вязания» А.А. Бестужева в декабре 1825 г., и В.А. Глинка, требовавший в 1845 г. снятия кандалов с крепостных рабочих И.О. Сухозанета. Недоказанная вина не должна служить основанием лишения свободы. Этим правилом руководствовался А.А. Кавелин, вызволяя из-под стражи помещиков и интеллигентов в Вильно в 1841 г. Так считал В.А. Перовский, требуя в 1850 г., чтобы повторно арестованного петрашевца А.В. Ханыкова, «по неимению к изобличению его ... ясных и положительных доказательств, учинить на основании узаконения свободным».

Авторитарный режим Николая I не допускал существования легальной оппозиции. Сообщение Ф.В. Булгарина об участии С.Д. Нечаева в проекте учреждения политической газеты «Компас» объясняется либо тем, что к лету 1827 г. режим еще не принял законченные формы, либо тем, что информатор III отделения сгустил краски. Для продолживших государственную службу декабристов откровенная оппозиционность не была характерна. Зато множественны случаи их покровительства подследственным и осужденным товарищам по тайным обществам, петрашевцам, славянофилам, полякам. Наиболее вероятным объяснением здесь являются личные или родственные связи, наконец, просто сострадание. Но иногда декабристы-сановники недвусмысленно высказывались в пользу права человека на политическое инакомыслие. Так во время следствия по делу петрашевцев Я.И. Ростовцев выступил в защиту фурьеризма Н.Я. Данилевского, чем спас подсудимого.

Само дело петрашевцев оказалось в значительной степени сфабриковано Л.А. Перовским и И.П. Липранди, стремившимися доказать, что ими раскрыт не «заговор идей», а настоящее тайное антиправительственное общество. Разумеется, широкомасштабная политическая провокация не красит Л.А. Перовского, но речь здесь идет о его политической, а не моральной характеристике. Главный организатор провокации И.П. Липранди настаивал, что «с идеями должно бороться не иначе, как также идеями». Иными словами, государственное насилие оправдано, если оно применяется в ответ на насилие революционное. В прочих случаях с оппозицией должно вступать в дискуссию. Вполне либеральная логика.

Такой подход И.П. Липранди с небольшими вариациями демонстрировал и в случае со старообрядцами и сектантами. Так же и В.А. Перовский утверждал, что «искоренению расколов ... меры строгости, очевидно, не приносят пользы». И С.Д. Нечаев писал, что «просвещенное человеколюбие при рассмотрении действительного состояния сих религиозных сословий вообще призывает более к великодушному смирению, нежели к строгим взысканиям за драгоценные для них заблуждения». У последнего идея «просвещенного человеколюбия» стала краеугольным камнем целой программы ненасильственного противодействия старой вере.

Даже став обер-прокурором Синода, С.Д. Нечаев не преуспел в гонениях на старообрядцев и сектантов. Зато на долю братьев Л.А. и В.А. Перовских, В.А. Глинки выпало отнюдь не рядовое участие в такого рода акциях. Но и их взаимодействие с «расколами» начиналось с изучения и поисков компромисса. Лишь позднее, очевидно подчиняясь давлению общеимперской политики, они переходили к репрессиям. Показательны попытки В.А. Глинки договориться с уральскими беглопоповцами в 1837–1838 гг. и его нежелание принимать участие в отчуждении старообрядческих часовен в 1840 г. Обер-прокурор С.Д. Нечаев добивался от православного духовенства западных губерний большей терпимости в отношении если не католического клира, то хотя бы униатского. Что же касается изначально враждебного отношения Л.А. Перовского к Белокриницкой иерархии, это была реакция на опасную межгосударственную интригу, инициированную староверами.

Итак, пусть не весь комплекс, но ряд базисных принципов либерализма в административной практике декабристов во второй четверти XIX в. присутствовал. Это и защита прав на личную свободу и собственность, и утверждение обязанности государства такую защиту осуществлять, и уверенность в превосходстве закона над приказом, и частичное признание прав человека на политическое и религиозное инакомыслие. Из числа лиц, деятельность которых рассматривалась в настоящей работе, это утверждение можно определенно отнести к братьям Л.А. и В.А. Перовским, В.А. Глинке, С.Д. Нечаеву и, вероятно, к А.А. Кавелину. Либерализм князя А.А. Суворова и Я.И. Ростовцева ярко проявился в начальный период следующего царствования, когда первый на волне студенческих волнений стал столичным генерал-губернатором, а второй сыграл одну из ключевых ролей в подготовке отмены крепостного права. Рассмотренные факты биографии М.Н. Муравьева характеризуют его как авторитарного администратора, но для понимания, был ли он «либеральным диктатором» или стал консерватором, их недостаточно. Не до конца ясным остается вопрос о политических воззрениях В.Д. Вольховского, П.Х. Граббе, В.А. Обручева, братьев С.П. и И.П. Шиповых.

В эпоху тайных обществ декабристам, связанным с государством лишь воинским долгом, было легче быть либералами, чем впоследствии – на высоких и ответственных постах. Их государственная служба во второй четверти XIX в. проходила в условиях нелиберального государства и нелиберального общества. В ней допустимо искать лишь общую или преимущественную либеральную направленность, при заведомом наличии черт, противоречивших либеральной «классике». Вероятно, наиболее адекватным для характеристики деятельности бывших членов тайных обществ в эпоху Николая I следует признать понятие либерально-консервативного синтеза. Принципиально важным представляется уже тот результат, что в процессе исследования не было выявлено фактов, недвусмысленно свидетельствующих в пользу перехода кого-либо из декабристов в стан реакционеров и крепостников.

Политический курс Николая I был проявлением нелинейности, но не остановки модернизационного процесса в России. Наряду с проявлением самостоятельной политической роли разночинцев, развитием общественного движения и элементов гражданского общества важнейшей предпосылкой будущей либерализации стало укрепление «либеральной партии» в среде высшей бюрократии. Продолжившие государственную службу декабристы, сторонники не революционного, а либерально-реформаторского пути преобразований, обеспечили преемственность от программных установок тайных обществ до законодательных инициатив либеральной бюрократии. «Политика есть медленное бурение твердых пластов, проводимое одновременно со страстью и холодным глазомером, – писал Макс Вебер. – Мысль, в общем-то, правильная, и весь исторический опыт подтверждает, что возможного нельзя было бы достичь, если бы в мире снова и снова не тянулись к невозможному»60. На невозможное покусились участники революционного действа в декабре 1825 г. Их уцелевшим и сделавшим карьеру товарищам выпало на долю постижение искусства политического компромисса, «медленное бурение твердых пластов» авторитарного режима и крепостничества.

ОСНОВНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ ПО ТЕМЕ ДИССЕРТАЦИИ

Монографии

1. Шкерин В.А. Генерал Глинка: Личность и эпоха. – Екатеринбург: УрО РАН, 1998. – 345 с.; 2-е изд., испр. и доп. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2006. – 240 с.; 3-е изд., доп. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2008. – 228 с.

2. Шкерин В.А. От тайного общества до Святейшего Синода: Декабрист С.Д. Нечаев. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2005. – 421 с.

3. Шкерин В.А.  Декабристы на государственной службе в эпоху Николая I. – Екатеринбург: УрО РАН, 2008. – 392 с.

Статьи, опубликованные в ведущих научных рецензируемых журналах

1. Шкерин В.А. Государственное управление уральским горнозаводским регионом в XVIII – первой половине XIX в. // Уральский исторический вестник. – № 3: Региональное развитие России. – Екатеринбург, 1996. – С. 70–79.

2. Шкерин В.А. Идея свободы в контексте российской модернизации XVIII – первой половины XIX в. // Уральский исторический вестник. – № 5–6. – Екатеринбург, 2000. – С. 247–259.

3. Шкерин В.А. Горный город: оазис свободы или цитадель крепостничества? // Родина: российский исторический иллюстрированный журнал. – 2003. – № 8. – С. 104–106.

4. Шкерин В.А. В.А. Перовский, В.А. Глинка и развитие системы народного образования на Урале // Известия Уральского государственного университета. – № 34. – Сер.: Проблемы образования, науки и культуры. – Вып. 17. – Екатеринбург, 2005. – С. 56–62.

5. Шкерин В.А. Об авторстве записки о Кыштымском восстании 1822–1823 годов // Вопросы истории. – 2005. – № 10. – С. 174–175.

6. Шкерин В.А. Государство и экономика: ведомственные противоречия в управлении Уральским горнозаводским регионом в XVII – первой половине XIX в. // Уральский исторический вестник. – № 10–11. – Екатеринбург, 2005. – С. 14–24.

7. Шкерин В.А. Бывшие члены тайных обществ декабристов и крестьянское движение в России в 1830–1840-е гг. // Известия Уральского государственного университета. – № 39. – Сер.: Гуманитарные науки. – Вып.10. – Екатеринбург, 2005. – С. 87–96.

8. Шкерин В.А. «Драгоценные заблуждения»: декабрист С.Д. Нечаев о старообрядчестве и сектантстве // Вестник Российского университета дружбы народов. – Сер.: История России. – М., 2006. – № 1 (5). – С. 24–36.

9. Шкерин В.А. «Каких ужасов был я свидетель в Персии!» // Родина: российский исторический журнал. – 2007. – № 2. – С. 45–48.

10. Шкерин В.А. Генерал В.А. Глинка и военное производство на горных заводах Урала в 1830–1850-х гг. // Уральский исторический вестник. – № 16. – 2007. – С. 45–50.

11. Шкерин В.А. Исследователь старообрядчества и сектантства С.Д. Нечаев и его агенты // Уральский исторический вестник. – № 17. – 2007. – С. 22–27.

12. Шкерин В.А. Русские шпицрутены для прусского дезертира // Уральский исторический вестник. – 2008. – № 1 (18). – С. 126–128.

13. Шкерин В.А. Об исследованиях по истории декабристского движения // Отечественная история. – 2008. – № 3. – С. 123–125.

14. Шкерин В.А. Просвещенный министр или вор-аристократ? // Уральский исторический вестник. – 2008. – № 3 (20). – С. 122–127.

15. Шкерин В.А. Грех с девкой Греховой // Родина: российский исторический журнал. – 2009. – № 1. – С. 40–41.

16. Шкерин В.А. Кавказские воды. Сезон 1832 года // Родина: российский исторический журнал. – 2009. – № 6. – С. 116–117.

Статьи и материалы докладов

1. Шкерин В.А. «Странный генерал» Глинка и пушки для Севастополя // Урал: литературно-художественный и общественно-политический журнал. – 1988. – № 9. – С. 157–159.

2. Шкерин В.А. Палач декабристов на Урале // Уральский следопыт: литературно-художественный, научно-популярный ежемесячный журнал. – 1990. – № 6. – С. 54–55.

3. Шкерин В.А. Заговор, которого не было (екатеринбургские пожары 1839 г.: история и историография) // Археография и источниковедение истории России периода феодализма: мат-лы науч. конф. студентов и молодых ученых, Свердловск, 22–24 мая 1991 г. – Свердловск, 1991. – С. 72–74.

4. Шкерин В.А. Кто виноват? (Ревдинское восстание 1841 года и высшая уральская горная администрация) // Уральский областник: историко-литературный альманах. – Вып. 4: Евразийская проблема и Урал. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1994. – С. 38–46.

5. Шкерин В.А. Закрытие старообрядческих часовен в Нижне-Тагильском заводском округе в 30–40-е годы XIX века // Религия и церковь в Сибири: сб. науч. ст. и документальных мат-лов / Тюмен. гос. ун-т; Тюмен. обл. об-во русской культуры. – Вып. 8. – Тюмень: РУТРА, 1995. – С. 94–102.

6. Шкерин В.А. Деятельность В.А. Глинки по развитию системы народного образования на горнозаводском Урале в 1830–50 гг. // Русская духовная культура Западной Сибири и Урала (проблемы филологии, истории, образования): сб. науч. тр. / Тюмен. гос. ун-т; Тюмен. обл. об-во русской культуры. – Т. II. – Тюмень, 1995. – С. 289–298.

7. Шкерин В.А. «Бог и царь» заводского Урала (В.А. Глинка) // Очерки истории Урала. – Вып.1: Город Екатеринбург. – Екатеринбург: Банк культурной информации, 1996. – С. 59–77; 2-е изд. Екатеринбург: Банк культурной информации, 1996. – С. 75–96; 3-е изд. Урал: литературно-художественный и публицистический журнал. – 1996. – № 5–6. – С. 184–194.

8. Шкерин В.А. Боевой путь генерала В.А. Глинки // Первые уральские военно-исторические чтения: мат-лы регион. науч. конф., Екатеринбург, 14 ноября 1996 г. / Урал. гос. ун-т. – Екатеринбург, 1997. – С. 55–56.

9. Шкерин В.А. Кюхельбекер и Глинка // Урал: литературно-художественный и публицистический журнал. – 1997. – № 4. – С. 182–185.

10. Шкерин В.А. Победа после поражения? (К вопросу о пересмотре значения движения декабристов) // Урал в прошлом и настоящем: мат-лы науч. конф., Екатеринбург, 24–25 февраля 1998 г. / Ин-т истории и археологии УрО РАН. – Екатеринбург: НИСО УрО РАН, Банк культурной информации, 1998. – Ч. I. – С. 369–372.

11. Шкерин В.А. Сибирский друг декабристов в Екатеринбурге (А.И. Арсеньев) // Екатеринбург – вчера, сегодня, завтра: мат-лы науч.-практ. конф., посвященной 275-летию города, Екатеринбург, 21–22 апреля 1998 г. / Ин-т истории и археологии УрО РАН; Урал. гос. ун-т – Екатеринбург, 1998. – Ч. II. – С. 214–217.

12. Шкерин В.А. «Как не стыдно тебе, Наркис Константинович?»: К вопросу о взаимоотношениях Н.К. Чупина и В.А. Глинки // Первые Чупинские краеведческие чтения: мат-лы регион. науч.-практ. конф., Екатеринбург, 7–8 февраля 2001 г. / Ин-т истории и археологии УрО РАН; Свердловск. обл. науч. биб-ка. – Екатеринбург, 2001. – С. 38–41.

13. Шкерин В.А. «Кругосветный моряк» Федор Вишневский на Урале // Туризм Уральского региона: проблемы, привлекательность, перспективы, технологии: мат-лы международ. науч.-практ. конф. под эгидой ЮНЕСКО / Урал. ин-т туризма – филиал Росс. международ. акад. туризма. – Т. IV. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2003. – С. 164–170.

14. Шкерин В.А. Декабрист С.Д. Нечаев о моральном облике уральского православного духовенства // Пятые Татищевские чтения: мат-лы регион. науч.-практ. конф., Екатеринбург, 22–23 апреля 2004 г. / Ин-т истории и археологии УрО РАН; Урал. гос. ун-т. – Екатеринбург: Банк культурной информации, 2004. – С. 202–206.

15. Шкерин В.А. Встреча декабристов С.Д. Нечаева и М.И. Пущина в Екатеринбурге // Пятые Татищевские чтения: мат-лы регион. науч.-практ. конф., Екатеринбург, 22–23 апреля 2004 г. / Ин-т истории и археологии УрО РАН; Урал. гос. ун-т. – Екатеринбург: Банк культурной информации, 2004. – С. 396–374.

16. Шкерин В.А. Поездка декабриста С.Д. Нечаева в Верхнее Прикамье // Культурный туризм и инновационные музейные технологии: мат-лы проектно-аналитического семинара, Соликамск, 1–2 ноября 2004 г. / Перм. гос. ин-т искусства и культуры; Соликамск. краевед. музей. – Соликамск, 2004. – С. 58–60.

17. Шкерин В.А. Уральский вояж декабриста С.Д. Нечаева // Вестник Уральского института туризма: сб. науч. тр. / Урал. ин-т туризма – филиал Росс. международ. акад. туризма. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2004. – Вып. 3. – С. 180–191.

18. Шкерин В.А. Романтическое путешествие поэта-декабриста С.Д. Нечаева в «полуденную Россию» // Туризм и культура: пути взаимодействия: мат-лы международ. науч.-практ. конф., Екатеринбург, 6–7 апреля 2005 г. / Урал. ин-т туризма – филиал Росс. международ. акад. туризма. – Екатеринбург: Банк культурной информации, 2005. – С. 132–147.

19. Шкерин В.А. Обер-прокурор Святейшего Синода С.Д. Нечаев и учреждение Екатеринбургского викариатства // История православия на Урале: мат-лы церковно-историч. конф., Екатеринбург, 29–30 ноября 2005 г. / Ин-т истории и археологии УрО РАН; Росс. гос. профессионально-педагогический ун-т.; Урал. отд. Росс. акад. образования. – Екатеринбург, 2005. – С. 302–304.

20. Шкерин В.А. Екатеринбург в путевых дневниках декабриста С.Д. Нечаева // Туризм и гостиничный бизнес: мат-лы науч.-практ. конф., Екатеринбург, 9–10 ноября 2005 г. / Урал. ин-т туризма – филиал Росс. международ. акад. туризма. – Екатеринбург: Банк культурной информации, 2006. – С. 128–132.

21. Шкерин В.А. Глинки и горнозаводской Урал // Шестые Татищевские чтения: мат-лы регион. науч.-практ. конф., Екатеринбург, 20–21 апреля 2006 г. / Ин-т истории и археологии УрО РАН; Урал. гос. ун-т. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2006. – Т. 2. – С. 192–197.

22. Шкерин В.А. Заводчик И.О. Сухозанет, государственные сановники и рабочий вопрос в крепостную эпоху // Промышленная политика в стратегии российских модернизаций XVIII–XXI вв.: мат-лы международ. науч. конф. / Ин-т истории и археологии УрО РАН. – Екатеринбург, 2006. – С. 174–177.

23. Шкерин В.А. Глинки // Веси: Литературно-художественный, историко-краеведческий журнал. – 2006. – № 8. – С. 66–71.

24. Шкерин В.А. Борьба горных и губернских властей за контроль над городом Екатеринбургом в первой половине XIX столетия // Мат-лы межрегион. науч.-практ. конф. «Административно-территориальные реформы в России. К 225-летию учреждения Пермского наместничества» (Дополнение) / ГОУ «Гос. архив Пермск. обл.»; ГОУ «Гос. общественно-политический архив Пермск. обл.». – Пермь: Пушка, 2006. – С. 73–76.

25. Шкерин В.А. Подача прошения Цесаревичу Александру Николаевичу уральскими казаками в 1837 г. // Десятые Романовские чтения: мат-лы науч. конф., Екатеринбург, 17–19 июля 2007 г. / Свердловск. обл. краевед. музей. – Екатеринбург, 2007. – С. 46–50.

26. Шкерин В.А. Специфика деятельности органов государственной безопасности Российской империи на примере «дела петрашевцев» // Проблемы безопасности общества, государства и личности: сб. науч. тр. / Урал. филиал Акад. проблем безопасности, обороны и правопорядка. – Вып. 1. – Екатеринбург: ГОУ ВПО УГТУ–УПИ, 2007. – С. 56–71.

27. Шкерин В.А. Уральские старообрядцы глазами декабриста С.Д. Нечаева // Образ Урала в документах и литературных произведениях (от древности до конца XIX в.). – Екатеринбург: Сократ, 2007. – С. 150–185.

28. Шкерин В.А. К вопросу о масонской странице в биографии генерала В.А. Глинки // Седьмые Татищевские чтения: мат-лы регион. науч.-практ. конф., Екатеринбург, 17–18 апреля 2008 г. / Ин-т истории и археологии УрО РАН; Урал. гос. ун-т. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2008. – С. 559–567.

29. Шкерин В.А. Путешествие цесаревича Александра по России в 1837 г.: курганский эпизод // Вестник Уральского института туризма: сб. науч. тр. / Урал. ин-т туризма – филиал Росс. международ. акад. туризма. – Вып. 5. – Екатеринбург: Банк культурной информации, 2008. – С. 155–162.

30. Шкерин В.А. Деятельность оренбургского губернатора В.А. Перовского по обеспечению безопасности азиатской границы России в 1830–1850-е гг. // Проблемы безопасности общества, государства и личности: сб. науч. тр. / Региональное отд. Акад. проблем безопасности, обороны и правопорядка. – Вып. 2. – Екатеринбург: Изд-во УГТУ–УПИ, 2007. – С. 92–103.

31. Шкерин В.А. «Жертва вечерняя»: кто и зачем сфабриковал дело петрашевцев? // Россия и мир: панорама исторического развития: сб. науч. ст., посвященный 70-летия исторического факультета Уральского государственного университета им. А.М. Горького / Урал. гос. ун-т. – Екатеринбург: НПМП «Волот», 2008. – С. 309–316.

32. Шкерин В.А. Бывшие участники движения декабристов и развитие системы народного образования на Урале в эпоху Николая I // Государство и развитие образования в России XVIII–XX вв.: политика, институты, личности: Мат-лы XIII Всеросс. науч.-практ. конф., Москва, РУДН, 14–15 мая 2009 г. / Российский ун-т дружбы народов. – М.: РУДН, 2009. – С. 244–250.


1 Рормозер Г. Пути либерализма в России // Полис. – 1993. – № 1. – С. 33.

2 Согрин В.В. Второе пришествие либерализма в Россию // Отечественная история. –1997. – № 1. – С. 111–112, 116.

3 Декабристы: Биографический справочник. – М., 1988. – С. 406.

4 Зубков К.И. Модернизация, либерализм и русская консервативная мысль // Уральский исторический вестник.– Екатеринбург, 1995. – № 2. – С. 15.

5 Репина Л.П. «Персональная история»: биография как средство исторического познания // Казус: индивидуальное и уникальное в истории. 1999. – М., 1999. – Вып. 2. – С. 78; Она же. От «истории одной жизни» к «персональной истории» // История через личность: историческая биография сегодня. – М., 2005. – С. 56.

6 Цит. по: Кром М.М. Историческая антропология. Изд. 2-е., испр. и доп. – СПб., 2004. – С. 103.

7 Законоположение Союза Благоденствия // Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. В 3-х т. – М., 1951. – Т. 1. – С. 239–276.

8 Кропотов Д.А. Жизнь графа М.Н. Муравьева в связи с событиями его времени и до назначения губернатором в Гродно: Биографический очерк. – СПб., 1874.

9 Кузнецова Э.В. Федор Петрович Толстой: 1783–1873. – М., 1977.

10 Черкасов П.П. Русский агент во Франции. Яков Николаевич Толстой (1791–1867 гг.). – М., 2008. – С. 421, 422.

11 Ильин П.В. Между заговором и престолом: Я.И. Ростовцев в событиях междуцарствия 1825 года. – СПб., 2008.

12 Шкерин В.А. Генерал Глинка. 1-е изд. – Екатеринбург, 1998; 2-е изд. – Екатеринбург, 2006; 3-е изд. – Екатеринбург, 2008; Он же. От тайного общества до Святейшего Синода: Декабрист С.Д. Нечаев. – Екатеринбург, 2005; Он же. Декабристы на государственной службе в эпоху Николая I. – Екатеринбург, 2008.

13 Ильин П.В. Новое о декабристах. – СПб., 2004. – С. 8.

14 Отголоски 14-го декабря в Московском университете. Сообщил М. Гершензон // Русская старина. – 1910. – № 2. – С. 346.

15 Орлов В. Биографические заметки // Декабристы: Поэзия. Драматургия. Проза. Публицистика. Литературная критика. – М., Л., 1951. – С. 595–596.

16 Волк С.С. Исторические взгляды декабристов. – М., Л., 1958. – С. 52, 69, 70.

17 Поэты 1820–1830-х годов. – Л., 1972. – Т. I. – С. 97–115; Вацуро В.Э. Лирика пушкинской поры: «Элегическая школа». – СПб., 1994. – С. 216.

18 Мухина С.Л. Из истории литературы декабризма (Деятельность члена Союза благоденствия С.Д. Нечаева) // Русский язык в киргизской школе. – 1971. – № 1. – С. 25–29; Она же. Литература декабризма о нерусских народах России. – Фрунзе, 1972. – С. 13; Она же. Безвестные декабристы (П.Д. Черевин, С.Д. Нечаев) // Исторические записки. – М., 1975. – Т. 96. – С. 231–251.

19 Мухина С.Л. Современник декабристов С.Д. Нечаев. – С. 185.

20 Глаголева О.Е. Основатель народных училищ Степан Дмитриевич Нечаев // Гордость земли Тульской (Замечательные люди нашего края).– Тула, 1991. – Т. II. – С. 340.

21 Осипов В.О. Перстень с поля Куликова. – М., 1987. – С. 27.

22 Штрайх С.Я. Роман Медокс. – М., 2000. – С. 26.

23 Савельзон В.Л. Пушкин и Оренбуржье. – Оренбург, 1998. – С. 89.

24 Оренбургский губернатор Василий Алексеевич Перовский: Документы. Письма. Воспоминания / Сост. Е.Г. Вертоусова, Г.П. Матвиевская, А.Г. Прокофьева. – Оренбург, 1999.

25 Мильчина В.А. Россия и Франция. – СПб., 2006. – С. 237.

26 Токть С.В., Кареев Д.В. Граф М.Н. Муравьев – проводник политики и идеологии царизма в Белоруссии в 30-е – 60-е годы XIX века // Наш Радавод. – Гродно, 1991. – Ч. 3. – Вып. 3. – С. 586–587; Фридман М.Б. Отмена крепостного права в Белоруссии. – Минск, 1958. – С. 161.

27 Щёголев П.Е. Граф М.Н. Муравьев – заговорщик // Современник. – 1913. – № 1. – С. 301–326; Долбилов М.Д. «…Считал себя обязанным в сем участвовать»: почему М.Н. Муравьев не отрекся от Союза благоденствия? // Декабристы: Актуальные проблемы и новые подходы. – М., 2008. – С. 195–214.

28 Каменев Л.Б. Предисловие // Энгельсон В. Статьи, прокламации, письма. – М., 1934. – С. 147.

29 Пятницкий А.Н. Свердловск. – Свердловск, 1935. – С. 25; Горловский М.А. Горный город Екатеринбург, 1807–1863: Краткий очерк. – Свердловск, – 1948. – С. 74; Пешкин И. Павел Петрович Аносов: 1799–1851. – М., 1954. – С. 269, 270.

30 Возный А.Ф. Петрашевский и царская тайная полиция. – Киев, 1985. – С. 48; Ольховский Е.Р. Владимир Иванович Даль // Деятели русской науки XIX–XX веков. – Вып. 2. – СПб., 2000. – С. 45; Эйдельман Н.Я. Обреченный отряд. – С. 380; Он же. Из потаенной истории России XVIII–XIX веков. – М., 1993. – С. 450.

31 Зайцев Г.Б. Художник Корзухин. – Свердловск, 1971. – С. 24–27, 31–32; Калинина Т.А. Развитие горнозаводского образования на Урале в дореформенный период // Социально-экономическое положение и борьба горнозаводского населения Урала в XVIII–XIX веках. – Пермь, 1981. – С. 68–70; Курочкин Ю.М. Бабушка уральского театра (Е.А. Иванова). – Свердловск, 1969. – С. 47, 49; Тынянов Ю. В.К. Кюхельбекер // Кюхельбекер В.К. Лирика и поэмы. – М., 1939. – С. LXI, LXVII, LXXIII, LXXVII; Он же. Пушкин и Кюхельбекер // Литературное наследство. – М., 1934. – № 16–18. – С. 344.

32 Тальская О.С. Декабристы в Екатеринбурге. – Свердловск, 1957. – С. 34–35; Она же. Декабристы на Урале // Урал. – 1965. – № 12. – С. 175–177.

33 Яровой Ю.Е. Странный генерал Глинка // Рифей. – Челябинск, 1976. – С. 159–223.

34 Дорофеев В.В. Василий Перовский и Оренбуржье: К 200-летию со дня рождения. – Оренбург, 1995.

35 Отдел рукописей Российской Национальной библиотеки. Ф. 380. Оп. 1. Д. 55.

36 Записки очевидцев 14 декабря 1825 года. Из архива М.А. Корфа // 14 декабря 1825 года. Источники. Исследования. Историография. Библиография. – СПб., Кишинев, 2000. – Вып. III. – С. 45–54.

37 Ростовцев Я.И. Отрывок из моей жизни 1825 и 1826 годов // Декабристы в воспоминаниях современников. – М., 1988. – С. 206–209.

38 Суворов А.А. Лейб-гвардии конный полк 14-го декабря 1825 года // Русская старина. – 1881. – Т. 30. – С. 205.

39 Шипов С.П. Воспоминания // Русский архив. – 1878. – Кн. 2.

40 Граббе П.Х. Из достопамятных записок графа Павла Христофоровича Граббе // Русский архив. – 1873. – Кн. 1; 1889. – Кн. 1.

41 Государственный архив Российской Федерации. Ф. 671. Оп. 1. Д. 362; Российский государственный Исторический архив. Ф. 947. Оп. 1. Д. 6. Л. 1–5 об.

42 Нечаев. Отрывок из путевых записок о Юго-Восточной России // Московский телеграф. – 1826. – Ч. 7. – № 1. – С. 26–41; Он же. Первые замечания о раскольниках Пермской губернии // Братское слово. – 1893. – Т. 1. – С. 550–564; Он же. Дневник // Братское слово. – 1893. – Т. 2. – С. 572–589, 662–672, 742–752, 827–838; 1894. – Т. 1. – С. 61–80, 143–153; РГИА. Ф. 1473. Оп. 1. Д. 3. Л. 283–350.

43 Кропотов Д.А. Указ. соч. – С. 505–519; Муравьев М.Н. Четыре политических записки // Русский архив. – 1885. – Кн. 2. – С. 162–182.

44 Кавелин П.А. А.А. Кавелин как воспитатель императора Александра II // Русская старина. – 1902. – Т. 109. – С. 555–560; [Малиновский И.В.] О жизни генерал-майора Вольховского. – Харьков, 1844; Муравьев А.Н. Сочинения и письма. – Иркутск, 1986; Муравьев Н.Н. Записки // Русские мемуары. – М., 1989.

45 Долгоруков П.В. Петербургские очерки: Памфлеты эмигранта: 1860–1867. – М., 1992. – С. 312–342, 352–357; ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 2964; Государственный архив Свердловской области. Ф. 129. Оп. 1. Д. 102.

46 Башуцкий А.П. Из воспоминаний адъютанта М.А. Милорадовича // Декабристы в воспоминаниях современников. – М., 1988. – С. 260–267; Боровков А.Д. Из воспоминаний правителя дел Следственной комиссии // Декабристы в воспоминаниях современников. – М., 1988. – С. 293–303; Записки Николая I // Николай Первый и его время. – М., 2002. – Т. 1. – C. 81–112; Из записок Николая I о вступлении его на престол // Декабристы в воспоминаниях современников. – М., 1988. – С. 225–238.

47 Государственный архив Свердловской области. Ф. 129. Оп. 1. Д. 54.

48 Бенкендорф А.Х. Записка о Союзе благоденствия, представленная Александру I в мае 1821 г. // Декабристы в воспоминаниях современников. – М., 1988. – С. 181–187; Восстание декабристов: Документы. – Т. XV. – М., 1979; – Т. XVI. – М., 1986; – Т. XIX. – М., 2001; – Т. XX. – М., 2001; Декабристы: Биографический справочник. – М., 1988. – С. 215–345.

49 Отдел письменных источников Государственного Исторического музея. Ф. 398. Д. 34; ОР РНБ: Ф. 571. Д. 13. Л. 21–21 об.; Ф. 1000. Оп. 2. Д. 1045; Российский государственный архив Древних актов. Ф. 1252. Оп. 1. Д. 90.

50 Бокова В.М. Беспокойный дух времени. Общественная мысль первой трети XIX в. // Очерки русской культуры XIX в. Т. 4: Общественная мысль. – М., 2003. – С. 104.

51 Якушкин И.Д. Записки, статьи, письма декабриста И.Д. Якушкина. – СПб., 2007.– С. 135.

52 Лунин М.С. Письма из Сибири. – М., 1987. – С. 140–141.

53 Ильин П.В. Новое об истории декабристского движения // Отечественная история. – 2003. – № 6. – С. 144–145.

54 Розен А.И. Записки декабриста. – СПб., 2007. – С. 127.

55 Завалишин Д. Воспоминания. – М., 2003. – С. 187.

56 Законоположение Союза Благоденствия. – С. 241.

57 Видок Фиглярин: Письма и агентурные записки Ф.В. Булгарина в III отделение. – М., 1998. – С. 393–394.

58 РГИА. Ф. 1473. Оп. 1. Д. 3. Л. 283–350.

59 ОР РНБ. Ф. 571. Д. 13. Л. 47 об.

60 Вебер М. Избранные произведения. – М., 1990. – С.706.







© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.