WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА


 

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

Санкт-Петербургский институт истории

На правах рукописи

ЛУКОЯНОВ Игорь Владимирович

Россия на Дальнем Востоке в конце ХIХ – начале ХХ в.:

борьба за выбор политического курса

Специальность: 07.00.02 – Отечественная история

Автореферат

диссертации на соискание учёной степени

доктора исторических наук

Санкт-Петербург

2009

Работа выполнена в Санкт-Петербургском институте истории

Российской Академии наук

Официальные оппоненты:

Доктор исторических наук, профессор                Павлов Дмитрий Борисович

Доктор исторических наук, профессор                Ремнёв Анатолий Викторович

Доктор исторических наук                                Беляев Сергей Геннадьевич

Ведущая организация:

Санкт-Петербургский государственный университет

Защита состоится 24 февраля 2009 г. в 14.30 на заседании Диссертационного совета Д 002.200.01 по защите диссертаций на соискание учёной степени доктора исторических наук при Санкт-Петербургском институте истории Российской Академии наук (197110, Санкт-Петербург, ул. Петрозаводская, д.7).

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Санкт-Петербургского института истории Российской академии наук

Автореферат разослан января 2009 г.

Учёный секретарь Диссертационного совета,

кандидат исторических наук

П.В. Крылов

I. Общая характеристика работы

Актуальность исследования

Изучение политики России на Дальнем Востоке представляет собой комплексную исследовательскую задачу, так как находится на стыке внешней и внутренней политики, а с конца ХIХ в. к этому добавляется и колониальный аспект. Это также проблема расширения Российской империи, освоения новых территорий, закрепления их за собой и управления огромной по размеру страной. Угол зрения, используемый в диссертационном исследовании, позволяет также отнести его к изучению  самодержавия в целом, пределов его возможностей и условий устойчивости. В частности, это касается «технология власти» применительно к системе выработки внешнеполитических решений. Дальневосточная политика Петербурга – это часть истории отношений России со странами Дальнего Востока, её дальнейшее изучение может представлять интерес и для понимания современной ситуации в регионе. 

Степень изученности темы

Число работ, затрагивающих дальневосточную политику России конца ХIХ – начала ХХ вв. огромно и насчитывает не одну тысячу названий. Правда, большинство из них касаются этой проблемы «вскользь» либо представляют собой пересказ других сочинений. Число же настоящих исследований, выполненных на основании добротной документальной базы, невелико. Большое внимание уделялось этому вопросу в отечественной историографии в связи с происхождением русско-японской войны. Это задало исследовательский дискурс «кто виноват?», оказавший несомненное и сильное негативное влияние на историографию.

Первой фундаментальной работой, посвящённой российской дипломатии на Дальнем Востоке перед войной с Японией стал трёхтомник полковника П.Н. Симанского, выполненный в рамках работы Военно-исторической комиссии по описанию русско-японской войны1. Исследование оказалось весьма обстоятельным, опиралось преимущественно на архивы Военного министерства, Министерства иностранных дел, Министерства финансов, а также на личные бумаги некоторых важных действующих лиц (А.Н. Куропаткина, В.М. Вонлярлярского и др.). Но оно получило гриф «секретно» и было напечатано всего в 7 экземплярах. Для публики из труда П.Н. Симанского была сделана краткая выжимка, опубликованная как первая глава первого тома – «События на Дальнем Востоке, предшествовавшие войне, и подготовка России и Японии к этой войне в политическом отношении»2. Автор связал активность России на Дальнем Востоке с агрессивной деятельностью там других великих держав, особенно Англии (С.2). Офицер рассматривал политику Петербурга в регионе как вынужденное противостояние извечным своим соперникам в Европе с тем, чтобы вместо слабых Китая и Кореи не иметь у своих беззащитных дальневосточных рубежей сильного соседа вроде Великобритании (С.4). Какие-либо экспансионистские замыслы у российского руководства вообще не отмечены в книге. Наоборот, даже когда можно было отхватить себе что-то, например, в 1900 г. Маньчжурию, то ради дружбы (!) с Китаем Россия великодушно отказалась от этого (С.17). Причина же конфликта с Японией, по мысли военного историка, заключалась в агрессивной политике Страны восходящего солнца в Корее. Ей препятствовали безобразовцы, озабоченные защитой российских рубежей (С.25–27, 29). П.Н. Симанский, вопреки мнению подавляющего большинства своих современников, с нескрываемой симпатией относился к их деятельности. Он завершил очерк подробным изложением хода последних перед войной русско-японских переговоров, упирая на ультимативность и непомерный размах японских требований к России (С.31 и далее).

Альтернативную официальной точку зрения на причины происхождения русско-японской войны высказал главный архитектор дальневосточной политики России в 1890-е гг. С.Ю. Витте. Наиболее аргументировано его взгляд был представлен в появившемся уже после смерти графа «Прологе русско-японской войны»3. Это объёмное сочинение было подготовлено сотрудниками экс-премьера по его заказу и отражало исключительно мнение бывшего министра финансов как на российскую политику в регионе, так и на причины русско-японской войны4. Сановник предстал перед читателем как поборник исключительно мирной, экономически ориентированной политики России в Китае, исходившей из многолетней дружбы и добрососедства двух империй (С.23–24). Виноватыми в неудачах Петербурга оказались исключительно другие участники. Политика России в Маньчжурии после 1900 г. излагается на фоне повышенного внимания к ней других держав (как будто ранее такого не наблюдалось) (С.146–163) – понятно, что это камень в огород А.Н. Куропаткина, стремившегося аннексировать хотя бы её северную часть (С.175 и др.). Один С.Ю. Витте выступал за полный вывод русских войск из Северного Китая (С.174), при этом не слова не говорится о том, какими условиями министр финансов обставлял этот вывод. Наконец, это будущий граф предлагал совершенно поступиться Кореей в пользу Японии (С.189), его не послушали – и вот вам война. Ответственность за конфликт в книге возлагается на неразумную политику безобразовцев с их предприятием на р. Ялу, которые сумели разрушить единое ведение внешней политики, добившись передачи её на Дальнем Востоке в ведение наместника Е.И. Алексеева (С.351–352). Разумеется, провал переговоров с Токио – дело рук прежде всего русской стороны. В книге нет прямого упоминания главного виноватого, но он постоянно присутствует – это Николай II, не слушавший советов своего министра финансов и доведший таким образом всю политику до полного краха. Конечно, «Пролог…» – наиболее тонко составленное изложение дальневосточной политики России, но это не сделало его бесспорным. 

В 1918 г. увидело свет исследование, подготовленное Исторической комиссией по описанию деятельности флота в войну 1904–1905 гг., которая действовала при Морском Генеральном штабе5. Этот авторский коллектив написал историю русского флота на Тихом океане на рубеже ХIХ–ХХ веков. Офицеры работали над текстом каждый по 1–2 года, получился значительный том (505 страниц), насыщенным фактами. Он был основан преимущественно на архивных документах из Морского министерства, но использовались и документы Министерства финансов, Министерства иностранных дел и некоторых других ведомств. Авторы впервые ввели в научный оборот значительное количество архивного материала, что позволило им осветить многие вопросы, которые включали не только собственно историю Тихоокеанской эскадры, но и такую проблему, как поиск незамерзающего порта, злоключения вокруг приобретения участков на корейском побережье и некоторые другие. К сожалению, эта книга оказалась забыта и по сей день практически не известна и не используется даже специалистами.

Благодаря революции 1917 г., открывшей архивы, историки получили возможность обратиться к документам, остававшимся до этого закрытыми. В 1920–1930-е гг. в СССР появился ряд работ, посвящённых изучению дальневосточной политики России рубежа ХIХ–ХХ веков. В первую очередь, это книга Б.А. Романова «Россия в Маньчжурии», которая выросла из его статей, посвящённых критике воспоминаний С.Ю. Витте, где граф писал о своих действиях на Дальнем Востоке как министра финансов6. Работы же историка опровергали содержание мемуаров, показывали, что С.Ю. Витте для самооправдания создал совершенно ложную картину своей политики. Исследование стало явлением в отечественной историографии. Выполненное на материалах архива Общей канцелярии министра финансов, оно детально представляло картину экспансии Петербурга в Северном Китае. Однако автор, фактически отождествив действия С.Ю. Витте на Дальнем Востоке с внешней политикой империи (С.VI), преувеличил тем самым его действительное влияние (С.VIII). Говорить о его доминирующей роли можно лишь применительно к периоду: весна 1895 г. – зима 1897 г., пока М.Н. Муравьёв не положил ей конец, настояв на заходе русских кораблей в гавани Порт-Артура и Далянваня, несмотря на сопротивление министра финансов. Кроме того, Б.А. Романов исходил из того, что вся активность финансового ведомства была нацелена «именно на Маньчжурию и преимущественно на Маньчжурию» в течение 15 лет (1892–1906) (С.VI). В принципе, так оно и было, но это не должно оставлять вне сферы внимания политику в Корее. Только в их переплетении можно понять некоторые шаги Петербурга в Северном Китае. Корейская же политика России не получила внятного отражения в книге «Россия в Маньчжурии». Нельзя согласиться с представлением Б.А. Романова об агрессивном характере русской политики в Корее с середины 1880-х гг. (С.140): оно не имеет фактических подтверждений и полностью отвергается современными исследованиями.

Позднее, вопреки репрессиям («академическое дело» 1929-1931 гг.) и значительным жизненным трудностям, историк продолжил свои исследования дальневосточной политики. В 1947 г. он издал первое, а в 1955 г. – второе, значительно дополненное издание «Очерков дипломатической истории русско-японской войны». Эта книга оказалась построена иным образом, чем «Россия в Маньчжурии». В центр внимания автор поместил политику США. Однако стремление Б.А. Романова показать, «что Трумен – это переродившийся по последнему слову атомной моды Теодор Первый»7, то есть, быть полезным власти, сыграло с автором злую шутку. Несмотря на тщательную работу над многотомными публикациями документов (французской, немецкой, английской), многие интересные и точные наблюдения, книгу нельзя назвать однозначно успешной.

В 1931 г. в СССР вышла книга В.Я. Аварина (Аболтина) «Империализм в Мавньчжурии» (в 1934 г. появилось второе, значительно дополненное издание этого исследования). Основное место в ней было уделено событиям в Северном Китае после русско-японской войны, на период до 1905 г. автор отвёл чуть более 100 страниц. По обстоятельности эта монография значительно уступала книге Б.А. Романова, её скорее можно назвать кратким очерком. Но выполнен он был тщательно, с использованием документов Архива внешней политики Российской империи. Как и Б.А. Романов, А.Я. Аварин искал прежде всего экономическое объяснение борьбы великих держав на Дальнем Востоке. Россия не являлась исключением: по мнению автора, политика Петербурге в регионе стремилась защитить коммерческие интересы в Маньчжурии и Корее8. Так же, как и М.Н. Покровский, В.Я. Аварин разделил политику России на буржуазную (С.Ю. Витте) и авантюрную, осуществлявшуюся «главенствующей камарильей» с Николаем II. Но в отличие от Б.А. Романова, показывавшего доминирование С.Ю. Витте, А.Я. Аварин отдал безоговорочное господство «крепостникам»9. По его мнению, «эта группировка крепостников наложила в тот период своеобразный отпечаток на всю государственную жизнь России, полностью повернув в сторону удовлетворения своих узких интересов руль государственной политики, уклонявшийся временами в сторону удовлетворения интересов буржуазии» (С.70). Среди «крепостнической камарильи» он и искал виновных в русско-японской войне, упрекая Б.А. Романова за то, что тот указывал в первую очередь на С.Ю. Витте (С.78). Кроме того, если у Б.А. Романова на Дальнем Востоке действовали люди, то у В.Я. Аварина – исключительно «классовые интересы». Также книгу В.Я. Аварина, несмотря на опору на документы, отличает большое количество мелких неточностей. В целом она в историографии – скорее шаг назад по сравнению с работами Б.А. Романова из-за примитивных исследовательских установок автора.

Подход В.Я. Аварина получил продолжение в большой монографии А.Л. Нарочницкого10. Книгу будущего академика отличала огромная фактическая база, состоящая как из архивных, так и опубликованных документов, широкого использования периодической печати. Исследователь также скурпулёзно учёл работы предшественников, продемонстрировав к ним «классовое отношение». Однако собранным им фактам он постоянно навязывал заданную схему и оценки. Согласно А.Л. Нарочницкому, экспансия России в Азии отражала не только интересы отечественной буржуазии, но и «задерживала обострение классовых противоречий» в центре империи, позволяя тем самым «реакционному царскому правительству временно укреплять своё положение» (С.351). Вскрывая «классовую сущность» действий Петербурга на Дальнем Востоке как «реакционную», он, тем не менее, отмечал, что политика России носила менее агрессивный характер, чем других великих держав (С.362). Тем не менее, благодаря добротной фактической базе и отдельным тонким наблюдениям его книга сохраняет важное значение.

В «поздней» советской историографии дальневосточные сюжеты присутствовали в небольшом количестве и трактовались с осторожностью. Вместо анализа в них изобиловали общие оценки и представления. «Обличение» российской политики сменилась на стремление «обелить» её действия. Особенно выпукло эти установки проступили в общих работах, приведя авторов к весьма противоречивым и никак не стыкующимися между собой утверждениями. Так, в коллективной «Истории Дальнего Востока в эпоху феодализма и капитализма» констатировалось, что Россия двинулась на Дальний Восток по двум причинам. Первая из них – это экспансия в регионе других держав, в первую очередь – США, на которую Петербург был вынужден ответить. Вторая – это заинтересованность «русской буржуазии» в китайском рынке для сбыта промышленной продукции и железнодорожном строительстве (игнорируя тот факт, что всё оно осуществлялось исключительно на казённые средства). Оказывается, что политика С.Ю. Витте выражала взгляды именно этой группы11. Пересмотрены были также оценки отношений с Китаем. Если ранее Россия изображалась агрессором, то теперь утверждалась вечно доброжелательная позиция Петербурга к своему дальневосточному соседу. Железная дорога в Маньчжурии служила не более чем средством спрямления Сибирской магистрали и принесла только положительные результаты, в частности, способствовала росту торговли с Китаем12. В целом, сильнейший идеологический пресс на исторические исследования продиктовал их выводы и формулировки. Можно сказать, что к концу СССР создалась виртуальная история русско-китайских отношений, политизированная для доказательства «вечной дружбы» со стороны России. Конечно, эти установки сказывались на исследованиях по-разному. Например, в книге Г.Н. Романовой, посвящённой русской торговле с Китаем, получилась картина её успешного поступательного развития, не омрачённая какими-либо проблемами13. Но ценность монографии состоит в основном в сообщении значительного количества фактического материала.

Одновременно, к концу советской эпохи, наметился и отход от установленных стереотипов. В частности, его отразила вышедшая в 1989 г. книга А.В. Игнатьева о дипломатической деятельности С.Ю. Витте14. Она явилась первым за многие годы исследованием, в котором автор не искал ни «военно-феодальной», ни «империалистической» политики России на Дальнем Востоке, то есть, не давал «классовых оценок». Он показал действия министра финансов на широком фоне международных отношений и внутренних проблем России, в том числе экономических, а также непростых взаимоотношений среди российских сановников. Конечно, в целом, картина, представленная А.В. Игнатьевым, была уже хорошо известна. Другая особенность книги – это явные симпатии автора к своему герою. С.Ю. Витте представлен у него как политик, для которого на первом месте стояли интересы России (С.8) и который во имя их добивался больших успехов. Признавая противоречивость поступков своего героя (С.129), в целом историк очень высоко оценил действия С.Ю. Витте, хотя и признал их неоднозначный итог: промежуточные успехи и невозможность достичь конечной цели (С.9). Несмотря на то, что автор также отчасти преувеличил агрессивность безобразовцев и оказался склонен многое простить министру финансов, книга привлекает широтой подхода, богатой эрудицией исследователя, использованием некоторого количества новых источников. Главная заслуга автора – отказ от многих штампов советской историографии.

К столетнему юбилею начала русско-японской войны появилось посвящённое ей большое иллюстрированное двухтомное исследование В.А. Золотарёва и Ю.Ф. Соколова, претендующее одновременно на популярность и фундаментальность15. Работу отличает широкое использование различных, в том числе архивных, источников, пристальное внимание к историографии, особенно зарубежной (японской). Несмотря на то, что речь в книге идёт в основном о военных действиях, авторы остановились также и на предыстории конфликта. Она оказалась разбита на две части. Обострению русско-японских отношений накануне войны историки посвятили один из параграфов работы (Т.1. С.75–115), где кратко изложили главные проблемы дальневосточной политики России с середины 1890-х гг. Обращает на себя внимание то, что относительно много места В.А. Золотарёв и Ю.Ф. Соколов уделили авантюристичной, по их оценке, деятельности безобразовцев (С.93–100). Отдельно от основного текста оказалась представлена «историческая справка» под названием «Развязывание русско-японской войны 1904–1905 гг. и отношение к ней иностранных государств» (Т.1. С.249–306). В ней речь идёт о последних русско-японских переговорах, преимущественно – об их завершающей фазе декабря 1903 – января 1904 гг. Несмотря на краткость, в исследовании даны некоторые новые оценки, основанные на критическом отношении к дальневосточной политике Петербурга рубежа XIX–ХХ столетий.

В целом, в отечественной историографии на сегодня не оказалось хорошо документированного исследования дальневосточной политики России рубежа ХIХ-ХХ веков, выполненного на современном уровне, которое охватывало бы весь регион и базировалось бы на комплексе источников.

Англоязычные исследования, особенно до Второй мировой войны, посвящённые российской внешней политике, базировались в основном на материалах Форин оффиса и чаще всего разделяли оценки и соображения, почерпнутые у британских дипломатов. По мнению Дж. Лензена, «корень проблемы находится не в намеренной фальсификации истории, а в неспособности большинства специалистов по истории международных отношений читать по-русски и в недоступности советских дипломатических архивов для того небольшого числа западных исследователей, которые владеют [русским] языком»16. Конечно, сейчас многое изменилось, но нельзя признать, что вывод известного специалиста полностью потерял свою актуальность.

На общем фоне «старой» зарубежной историографии выделяется, пожалуй, лишь книга А. Малозёмова17. Её автор (род. в 1910 г.) – из семьи эмигрантов, в 1930-е гг. учился в Калифорнийском университете, специализировался на истории России. Его не вполне законченная диссертция всё-таки была опубликована в 1958 г. Исследование основана исключительно на опубликованных материалах, архивы в ней не использованы. Зато автор мобилизовал обширный круг публикаций и исследований как на русском (это и сделало его монографию заметным явлением), так и на европейских языках.

В представлении А. Малозёмова на Дальнем Востоке встретились колонизационные потоки Китая и России. Движение России он не увязывал только с экономическими интересами: слабость внутрироссийского производства (Р.186–196), по его мнению, предопределила незначительные размеры русской торговли с Китаем во второй половине ХIХ века (Р.6–9). А. Малозёмов – первый из историков, кто попытался также увязать интерес России к региону с «агрессивной» идеологией «восточников» (Н.М. Пржевальский, Э.Э. Ухтомский). Тем не менее, он пришёл к выводу, что в 1890–1900 гг. политика России на Дальнем Востоке не была захватнической (Р.51).

Историк почувствовал, что к началу ХХ века амбициозные планы С.Ю. Витте уже выдохлись, но объяснил это своеобразно. По его мнению, весной 1900 г. Россия перешла к медленным экономическим методам экспансии (Р.123), так как Сибирская магистраль и КВЖД ещё не были завершены и не позволяли Петербургу ставить на Дальнем Востоке амбициозные цели. А. Малозёмов заметил расхождения во взглядах на дальневосточную политику в российском руководстве (например, между А.Н. Куропаткиным и С.Ю. Витте во время боксёрского восстания – Р.131 и далее), но не придавал этому определяющего значения. Исследователь стал первым из историков, кто уделил значительное внимание деятельности безобразовской группы, справедливо расценив её появление как оппозицию программе С.Ю. Витте (Р.177–186 и далее). Серьёзные проблемы министра финансов он констатировал с 1902 г. (Р.196–207), но представил их в большей части как поток внешних неудач: ничего не давший сепаратный договор с Китаем, оживлённая деятельность безобразовцев и т.п., не анализируя корни этих событий. В объяснении причин русско-японской войны А. Малозёмов оказался не оригинален, повторив в основном версию, предложенную С.Ю. Витте: виноваты безобразовцы. В целом эта добротная для своего времени книга сейчас, когда появились работы, выполненные на японских, китайских и русских источниках, выглядит по содержанию и представлениям устаревшей.

Наибольшее значение в исследовании дальневосточной политики России в англоязычной историографии имеет большая монография Д. Лензена «Balance of Intrigue: International Rivalry in Korea & Manchuria, 1884–1899», опубликованная в 1982 г. Автор – Джордж Александр Лензен – из семьи русских эмигрантов, образование он получил в Колумбийском университете. Д. Лензен специализировался на истории Японии и ранним русско-японским отношениям. С 1950 г. он опубликовал большое количество статей и несколько книг о международных отношениях на Дальнем Востоке, в том числе – о ранних русско-японских контактах, о Маньчжурии, подготовил издание некоторых интересных документов, в частности, изложение дневника посланника Англии в Японии и Китае Э. Сатоу18. К сожалению, жизнь историка оборвалась трагически: Д. Лензен погиб 5 января 1979 г. в автомобильной катастрофе, ему было всего 55 лет. Последней его книгой стал «Баланс интриг», которую исследователь окончил в 1978 г.19.

Д. Лензен – едва ли не первый из западных историков, кто обратился к истории международных отношений на Дальнем Востоке, используя английские, русские и японские архивы (он знал три европейских, русский, китайский и японский языки). Его исследование удивляет размахом его фактической базы, а также аккуратной работой с ней. По точному наблюдению автора предисловия к «Балансу интриг» Дж. Стефана, его коллега являлся одним из немногих историков, у кого факты заслоняли аналитику20. Колоссальная фактическая база позволила Д. Лензену показать картину политики великих держав в Маньчжурии и Корее, во многом отличную от других работ англоязычной историографии. Применительно к России историк отказался от традиционного преувеличения её агрессивности в регионе, отметив, что с 1881 г. Петербург стремился к сохранению status quo в регионе (Р.850). Первым из исследователей он подчеркнул противоречивость курса Петербурга, показав неспособность министров финансов, иностранных дел, военного и морского договориться о проведении согласованного и последовательного курса (Р.839). У Д. Лензена маньчжурская и корейская политики увязаны – это подход, не присущий отечественной историографии. Историк также не подходил к дальневосточной политике России с излишней прямолинейностью, свойственной ряду общих работ, авторы которых представляли её как путь к русско-японской войне. Наоборот, он полагал, что захват Порт-Артура нельзя рассматривать как причину русско-японской войны, наоборот, договор об аренде открывал путь к русско-японскому соглашению, дальневосточной «антанте» (Р.851). Соответственно, у него нет попыток представить российский «империализм» либо «военно-феодальную политику самодержавия» как причины войны. Они – в конкретных политических решениях, а не в природе строя или основах политики. Это понимание, вытекающее из книги Д. Лензена, кажется весьма важным для изучения дальневосточного курса России.

Одна из последних книг о судьбе Маньчжурии во второй половине ХIХ – первой половине ХХ вв. принадлежит перу американского историка Сары Пэйн21. Она сосредоточила своё внимание на политике России в Китае на протяжении нескольких десятилетий. В частности, третья глава её монографии охватывает период 1896–1905 гг. (Р.178–268). Текст С. Пейн отражает современный уровень исследований: автор использовала литературу и архивные материалы из России, Китая, Японии. Однако авторский подход упростил многосторонность источниковой базы: С. Пэйн проводит как основную мысль о неизменной агрессивности политики России в Китае, в частности в Маньчжурии. Для автора важно предположение, превратившееся в аксиому, что эта агрессивность была значительно выше, чем у других великих держав. Для аргументации такого понимания исследовательница постоянно вплетает в контекст политики все возможные предложения об аннексии тех или иных территорий, в том числе исходившие часто от местных чиновников, забывая о том, что эти инициативы далеко не всегда встречали поддержку Петербурга. Надо также иметь в виду, что неопределённые желания завладеть всей Маньчжурией и Кореей не подкреплялись разработкой и тем более осуществлением конкретных планов, большей частью оставаясь в области общих рассуждений. Конечно, справедливости ради, надо признать, что мысль о грядущем присоединении Кореи и Маньчжурии к России к началу ХХ века стала общим местом в представлениях многих деятелей, связанных с дальневосточной политикой. Однако эти мечтания отражали не только агрессивность, но и ожидание скорого, как тогда казалось, раздела Китая, и связанного с ним опасения за границы собственных владений: Петербург категорически не хотел увидеть рядом со своими дальневосточными рубежами очередные британские владения.

С другой мыслью С. Пэйн также сложно согласиться. Она сглаживает агрессивность политики Японии, выводя её как неизбежную заботу о собственной безопасности после того как Россия в 1900 г. оккупировала Маньчжурию (Р.225, 234 и др.). В целом, несмотря на использование широкого круга матриалов, в том числе и архивных, книга не выглядит оригинальной, приведённые оценки в общем уже давно известны в историографии.

В 1985 г. в Англии в серии «Происхождение современных войн» увидела свет книга английского историка, специалиста по англо-японским отношениям Яна Ниша о возникновении русско-японской войны22. Автор откровенно сообщил читателю, что у него слишком мало сведений о том, как вырабатывалась и осуществлялась политика в Петербурге. Поэтому в исследовании заметно доминирующее влияние японской точки зрения на происхождение конфликта. Автор видит главную причину войны не в Корее или захвате Россией Порт-Артура, а в русской оккупации Маньчжурии в 1900 г. (Р.70) – Петербург решил остаться там, а это противоречило принципу «открытых дверей» (Р.93). Японская политика предстаёт под его пером в высшей степени миролюбивой, а нападение на Россию – как вынужденная акция. Много места Я. Ниш уделил последним русско-японским переговорам (Р.132–137, 183–187, 192–213). Он полагает, что японский кабинет не собирался сражаться из-за Маньчжурии (Р.197) (это несмотря на то, что имел там интересы) и что вопрос о войне не был окончательно решён до последнего момента. Тем не менее, историк признаёт, что в Токио решили воевать до того, как получили последние русские предложения – «компромисс», который пытался задержать Т. Хаяши (Р.210). Я. Ниш стремится дезавуировать их, усматривая в последнем слове Петербурга не позицию, а дипломатическую уловку, сделанную для того, чтобы обвинить Японию в развязывании войны (Р.213). Он также пытается найти конкретных лиц, виновных в войне (Р.245–253). С российской стороны он считает таковым Е.И. Алексеева, а С.Ю. Витте – нет (Р.250–253). В целом же у Я. Ниша получилась монография, оправдывающая японскую политику в регионе и позицию Токио по отношению к России.

Последним общим исследованием о внешней политике России начала ХХ века в англоязычной историографии является книга Дэвида Мак Доналда23. Автор уделил значительное внимание тому, как эта политика готовилась, кто принимал и осуществлял решения. Первые три главы он посвятил  дипломатической предыстории русско-японской войны (Р.9–75). Д. Мак Доналд смотрит на дальневосточную политику как на путь к войне. К сожалению, и его документальная база – в основном опубликованные материалы (особенно дневник А.Н. Куропаткина), а также архив С.Ю. Витте, хранящийся в РГИА (как можно понять, она является такой не по вине автора). Не удивительно, что историк воспроизвёл многие уже имеющиеся в литературе оценки и суждения, не все их которых являются точными. Например, легенду о «маленькой победоносной войне» В.К. Плеве (Р.71). Или – излишне прямолинейное представление о позиции Николая II в 1903 г. как объединении двух разных политик (Р.70). Вместе с тем, следует отметить, что большинство суждений и заключений Д. Мак Доналда вполне справедливо. К примеру, о длительной, до конца 1903 г. симпатии царя политике Е.И. Алексеева или о системном кризисе власти к этому времени и т.д. Дальневосточный «тупик» России Д. Мак Доналд представил по большей части как противостояние «триумвирата» (С.Ю. Витте – В.Н. Ламздорф – А.Н. Куропаткин) и безобразовского кружка (которому автор уделил немало места), начиная его чуть ли не с 1897 г. (Р.41). Дипломатия 1903 г. выглядит у исследователя соревнованием записок и выступлений, а интересы, за ними стоявшие, понятны далеко не всегда.

       Российскому «восточничеству», о котором впервые написал А. Малозёмов, посвящена монография Дэвида Схиммельпенника ван дер Ойе24. Его книга опирается на большое количество архивных источников, в том числе российских. Интерес автора сконцентрирован на влиянии идеологии на внешнюю политику России, хотя он и признаёт, что она редко играла направляющую роль (Р.9). Историк отметил общее для русских и европейцев отношение к Азии как к громадной территории, предназначенной для завоеваний (Р.94). В живом, полухудожественном стиле с многочисленными экскурсами в самые разные стороны Д. Схиммельпенник ван дер Ойе представляет в первой части монографии биографии своих основных персонажей (Н.М. Пржевальского, Э.Э. Ухтомского, В.С. Соловьёва, П.А. Бадмаева, А.Н. Куропаткина). Несмотря на то, что всех их объединял интерес к Востоку, исследователь отмечает значительные различия в мировоззрении своих героев (А.Н. Куропаткин и В.С. Соловьёв, например, больше склонялись к признанию «жёлтой опасности» – Р.102–103) и в степени их влияния на политику. Во второй части книги (около 100 страниц), где основное внимание уделено общей характеристике российской дальневосточной политики, начиная с Александра III, историк постоянно отмечает разницу во взглядах в российском руководстве – может быть, более акцентированно, чем многие другие авторы. 

В целом в историографии как отечественной, так и зарубежной получается весьма неоднородная картина российской дальневосточной политики рубежа ХIХ–ХХ веков. Есть серьёзные и многочисленные разногласия в оценке степени её агрессивности, далеко не всегда чётко формулируются намерения Петербурга. Большинство авторов, сужая проблему, ищут ответ на тему, что явилось причиной русско-японской войны, и ответы эти значительно расходятся (от стротительства Сибирской железной дороги до завершающего раунда последних перед войной переговоров Токио и Петербурга). Историки используют самый разный круг источников, но в большинстве, если не во всех случаях, можно говорить об их ограниченности (по многим причинам). Наконец, нет окончательного вывода: была ли война неизбежна, а если нет – то что именно привело к вооружённому конфликту, потрясшему весь регион и сейчас, когда после его завершения прошло уже более 100 лет, рассматриваемому как World War Zero.

Объект и предмет исследования

Объектом диссертационного исследования является политика России на Дальнем Востоке, отношения с Китаем, Японией, Кореей, а также с рядом великих держав в связи с указанным регионом.

Предмет – это действия различных ведомств и их представителей на местах, межминистерская борьба за определение политического курса, «вневедомственные влияния» и их место.

Цель и задачи исследования

Целью диссертационной работы является анализ дальневосточной политики России во всей её противоречивости и сложности, выявление её изменений и причин их, влияний на общий курс, использования различных инструментов (силовых, экономических и др.). Разумеется, невозможно обойти вопрос: как политика России зашла в тупик, при котором война с Японией оказалась неизбежной? Но исследование выполнено шире, чем непосредственный анализ причин русско-японской войны – это формирование дальневосточной политики Петербурга в целом в конце ХIХ – начале ХХ в., причины активизации России в этом направлении. В рамках диссертации автор поставил перед собой следующие цели: 

Определить содержание экономического колониализма С.Ю. Витте и его итоги.

Показать позицию различных ведомств по дальневосточным вопросам (МИД, Министерство финансов, Военное министерство, Морское министерство) и степень их влияния на выработку общей линии.

Изучить позиции представителей министерств в регионе, то, насколько они отличались от представлений и директив центрального аппарата.

Проанализировать причины появления вневедомственных влияний на дальневосточную политику Петербурга и их значение.

Выявить взаимосвязь возникновения русско-японской войны и общего состояния российской власти как системы управления империей.

Территориальные рамки

Территориальными рамками диссертационного исследования является Дальний Восток в целом – исторически сложившийся регион со своими особенностями. Это часть Российской империи, часть Китая (не затрагиваются его западные области (Синьцзян) и южные регионы (Тибет, Формоза)), Корея, Япония.

Хронологические рамки исследования

Диссертация охватывает период, когда Россия начала активно интересоваться своими дальневосточными владениями (1880-е гг.), и до начала русско-японской войны 1904-1905 гг., потребовавшая кардинальной перемены всей политики. Глава о Портсмутском мире, выходящая за эти хронологические рамки, введена как антитеза предыдущей политике.

Источниковая база исследования

Источники, отражающие политику России на Дальнем Востоке в конце ХIХ – начале ХХ вв., крайне многочисленны и разнообразны по жанру. Специфика источниковой базы заключается в том, что они в основном состоят из официальных материалов, комплексы которых, отложившиеся как в архивах различных ведомств, так и в личных бумагах, в значительной части дублируют друг друга. При этом в каждом крупном собрании бумаг находятся важные для темы исследования уникальные документы, которые отсутствуют в других местах. Это относится как к министерскому делопроизводству, так и к частным коллекциям документов. Наконец, в связи с существованием в России неофициальной дальневосточной политики, образовался целый корпус фондов личного происхождения, используя который только и можно проанализировать этот необычный процесс, так как по естественным причинам он не нашёл исчерпывающего отражения в официальном делопроизводстве.

Необходимо также отметить, что уже в момент образования документальных коллекций они использовались как орудие политической борьбы среди ряда крупных сановников либо как средство оправдания собственных действий (С.Ю. Витте, А.Н. Куропаткин, В.М. Вонлярлярский и др.). Это послужило причиной создания нескольких частных собраний бумаг, на основе которых создавалась канва для оригинальной версии событий и обвинений оппонентов.

В такой ситуации колоссальное значение приобретает степень сохранности документальных коллекций, как официального происхождения, так и особенно личных. Лучше других сохранился, по-видимому, архив Министерства иностранных дел (АВПРИ). Но это касается только материалов центрального аппарата ведомства. Среди корреспонденции, находящейся в фонде канцелярии министра иностранных дел (Ф.133. Оп.470) присутствует переписка с посланниками в Сеуле и Пекине. Материалы, касающиеся дальневосточной политики, в большом количестве сосредоточены в Китайском столе (Ф.143. Оп.491. 3438 дел). Здесь и корпус депеш российского посланника в Пекине в Петербург с начала 1890-х гг. (бумаги за 1880-е гг. содержится в Ф.161 (Санкт-Петербургский Главный архив. Оп.181/3 (V–Аз.)), и большая коллекция всеподданнейших докладов по Китаю, много консульских донесений, документов о борьбе разных стран за концессии и материалов о торговле. В Японском столе (Ф.150. Оп.493. 2058 дел) имеются сведения по политике России в Корее, о русско-японских переговорах по Корее (Д.183–201), большой корпус материалов по заключению Портсмутского мира (Д.619–629). Некоторое количество интересных документов отложилось в делах чиновника по дипломатической части приамурского генерал-губернатора (Ф.327. Оп.579) – в основном материалы по Маньчжурии и Корее. Значительно хуже уцелели документы дипломатических представительств России на Дальнем Востоке, особенно консульств в Китае, которых на рубеже веков насчитывалось около десятка. Часть из них утрачена, часть попала в руки эмигрантов и рассеялась по нескольким хранилищам русских бумаг за границей, преимущественно в США, часть, по-видимому, осталась в Китае. Эти материалы особенно важны для изучения торговли в регионе и степени проникновения русского капитала в Китай. Самые разные сведения содержатся в фонде миссии в Сеуле (Ф.191. Оп.768). Здесь много материалов, связанных с получением концессий и развитием торговли.

Другой, базовый для исследования, архив Министерства финансов существенно пострадал как из-за переездов, так и из-за пожара 1921 г. Это видно, в частности по наличию в современном фонде (РГИА. Ф.560) «сборных» описей, созданных из россыпи (Оп.43). Тем не менее, некоторые группы материалов, отложившиеся в бумагах различных ведомств, представлены весьма обильно. Это, к примеру, документы, касающиеся строительства Сибирской железной дороги. В основном они находятся в архивах Министерства финансов (Ф.560. Оп.27, 1874–1913 гг., 121 единица хранения) и Министерства путей сообщения (Ф.268. Оп.1, 3; Ф.265 (технический отдел Управления казённых железных дорог). Оп.2), где содержится многочисленная документация, касающаяся как технических вопросов сооружения магистрали (Ф.265. Оп.2. Д.617–621 – об изысканиях трассы Сибирской магистрали; Ф.268. Оп.3. Д.362–363, 423–430 – о сооружении Сибирской дороги, Д.536–540 – о строительстве Забайкальской дороги, Д.948–965 – об Амурской железной дороге и т.д.), так и отражающая деятельность различных подготовительных комиссий и совещаний, и, наконец, сам ход строительных работ. Вопросы эксплуатации дороги отражены преимущественно в других фондах, в частности, в архиве Управления Сибирской железной дороги (Ф.441, 67 дел), содержащем материалы ревизий и борьбу с хищениями (Д.10, 21, 29 и др.). Важное значение имеют документы Комитета Сибирской дороги (РГИА. Ф.1273, 655 дел) – специального органа, призванного координировать все вопросы, касавшиеся сооружения магистрали, и наделённого невиданными для межведомственной структуры полномочиями – права подготовки и представления в Государственный совет законопроектов, что делало его власть реальной. Разумеется, в подавляющем большинстве ведомственные материалы, касающиеся истории Сибирской железной дороги, представляют собой техническую документацию и переписку с другими ведомствами по разным вопросам. Политические вопросы там затрагивались крайне мало25.

Эту лакуну отчасти заполняют личные материалы. Самостоятельное значение имеют бумаги А.Н. Куломзина, управляющего делами Комитета Сибирской дороги, особенно – его обширные воспоминания, в которых много места уделено строительству Сибирской железной дороги (РГИА. Ф.1642). Кроме архива А.Н. Куломзина, планы сооружения Транссибирской магистрали находятся среди бумаг Е.В. Богдановича (ОР РГБ. Ф.58. Раздел I. К.39. №1, 2), а также вице-адмирала Н.В. Копытова, ещё в 1880-е годы выступившего с идеей спрямления Сибирской железной дороги через китайскую территорию (РГА ВМФ. Ф.12. Оп.1. Д.32, 33).

Иная ситуация сложилась с архивом КВЖД. Основная его часть долгое время (до 1945 г.) находилась в Харбине и неоднократно переживала существенные утраты. Первый пожар в здании правления КВЖД произошёл 14 ноября 1905 г., после чего 28 ноября, 12 и 19 декабря служебные площади горели вновь. В итоге нетронутой огнём осталась лишь четвёртая часть здания. Сомнений, что это были поджоги, у современников не было: пламя уничтожило в основном бумаги, касавшиеся вопросов строительства магистрали, которые отражали в той или иной степени многочисленные злоупотребления и кражи. Совершенно не пострадали документы тех служб, где красть было практически нечего: пути, телеграфа, сношения с китайскими властями, отчуждения земель, судоходства26. В 1917 г. в связи с ликвидацией полосы отчуждения опять пропало большое количество документов27. Уцелевшие документы составляют ныне фонд 323 в РГИА. Несмотря на многочисленные утраты, в составе 13 описей этого фонда представлены самые разные материалы, в том числе протоколы заседаний правления КВЖД (Оп.1. Д.1–121, 1177–1180), разные материалы, касающиеся строительства и эксплуатации дороги, о деятельности её администрации, об управлении в полосе отчуждения КВЖД, многие экономические вопросы Дальнего Востока (Маньчжурии, Кореи), личные дела нескольких тысяч сотрудников КВЖД (Оп. 9, 12, 13). Значительная часть документов попала в китайские архивы, где хранятся и поныне. Небольшие коллекции были вывезены эмигрантами, сейчас они разбросаны по разным странам. Например, бумаги начальника КВЖД Д.Л. Хорвата находятся ныне в Музее русской культуры в Сан-Франциско (США). Незначительная часть этих документов вернулась в СССР в 1945 г. в составе Пражского архива (ГАРФ. Ф.Р–6081, 183 дела).

В составе делопроизводства Морского министерства (ныне хранится в РГА ВМФ) основное значение имеет фонд Главного морского штаба (Ф.417), где сосредоточилась вся переписка по дальневосточным проблемам. Эти материалы наиболее полно представляют реакцию и планы руководства морского ведомства на дальневосточную политику, а также содержат весьма обильную информацию касательно желания заполучить незамерзающий порт на тихоокеанском побережье для нужд военной эскадры.

В архиве Военного министерства (РГВИА) основная масса документов, касающихся дальневосточной политики России, сосредоточена в фонде Военно-учёного архива (Ф.846 - это материалы, переписка и донесения о Корее, Китае, в том числе Маньчжурии), в азиатской части Главного штаба (Ф.400 содержит дела, касающиеся в основном Квантуна и Маньчжурии), а также ряде коллекций (Ф.447 – Китай, где в частности отложились донесения военных агентов, Ф.448 – Корея). В РГВИА находится значительное количество небольших фондов с материалами в связи с пребыванием русских войск в Маньчжурии (1900–1904 гг.): Ф.14383 – управление военного комиссара Гиринской провинции, 173 дела; Ф.14378 – управление военного комиссара Мукденской провинции, 252 дела; Ф.14465 – управление военного комиссара Хейлунцзянской провинции, 21 дело. Там также отложились материалы по управлению Квантунским полуостровом (Ф.14370 – полевой штаб командующего войсками Квантунской области, 28 дел; Ф.14372 – штаб войск Квантунской области; Ф.16120 – управление заведующего инженерной частью Квантунской области, 198 дел; Ф.16212 – управление почты и телеграфа Маньчжурии и Квантуна, 163 дела). Эти бумаги ещё не привлекали внимания исследователей.

Ещё в начале ХХ века, во время работы специальной комиссии для составления истории русско-японской войны 1904–1905 гг., группа офицеров, над ней работавшая, была допущена к ознакомлению со многими архивными материалами. Над предысторией войны работал военный историк, тогда полковник П.Н. Симанский. Он не только написал три тома, но и скопировал значительную часть документов, показавшихся ему интересными. Подготовительные материалы к исследованию П.Н. Симанского сохранились (ОПИ ГИМ. Ф.444. Оп.1. Д.67–128). Они включают в себя копии большого количества бумаг преимущественно из архивов Военного министерства, МИД, а также Министерства финансов. Такой исследовательский «архив копий» официальной переписки для начала ХХ века – большая редкость, учитывая то, что их сделал человек, не занимавший высших административных постов. Особую ценность его коллекции придаёт тот факт, что он сумел получить большое количество бумаг от А.М. Безобразова и В.М. Вонлярлярского. Среди них оказался и сборник документов, освещающих планы создания Восточно-Азиатской компании (Д.112–113), который мне нигде более обнаружить не удалось.

Среди фондов государственных учреждений материалы безобразовцев отложились преимущественно в архиве Особого комитета Дальнего Востока (РГИА. Ф.1337). Несмотря на то, что сам комитет так ни разу и не собрался, его канцелярия, возглавляемая А.М. Абазой, действовала почти два года, и от неё осталось немалое количество бумаг. Часть их оказалась после 1917 г. в фонде Царскосельского дворца (ГАРФ. Ф.543. Оп.1. Д.183–185, 187). Переписка безобразовцев с В.К. Плеве уцелела в архиве канцелярии министра внутренних дел (РГИА. Ф.1282. Оп.1. Д.759–761).

Исключительное важное значение для изучения дальневосточной политики России рубежа XIX–ХХ веков имеют личные архивы непосредственных участников тех событий. От А.Н. Куропаткин (РГВИА. Ф.165) остался огромный и хорошо сохранившийся личный архив, насчитывающий ныне 5351 единицу хранения. Он содержит много переписки, связанной с дальневосточной политикой, различных записок, вообще материалов политического характера. Особый интерес представляют дневники А.Н. Куропаткина – его записные книжки под номерами, куда он записывал все важнейшие события, в том числе – разговоры с Николаем II, «тотчас же, после беседы, в одной из соседних с кабинетом государя комнат»28. Дневники военного министра, изданные лишь частично, составляют сейчас более двухсот единиц хранения. Они содержат пространные записи о самых разных событиях, сделанные чаще всего по их горячим следам. Помимо прочего генерал любил фиксировать свои разговоры с другими сановниками. На основании своих записей А.Н. Куропаткин составил текст, призванный осветить путь России к войне с Японией, он был опубликован в 1925 г. вместе с дневником покойного к тому времени Н.П. Линевича и в значительной степени противостоял версии, изложенной в мемуарах С.Ю. Витте29.

Другой хорошо сохранившийся личный фонд принадлежит Е.И. Алексееву (РГА ВМФ. Ф.32, 511 дел). Адмирал оправдываться не намеревался, поэтому специально материалы, касавшиеся Дальнего Востока, не собирал. Но благодаря занимаемым им высоким постам главного начальника Квантунской области, а затем и наместника Дальнего Востока, у него сохранилось большое количество документов, имевших отношение к службе на восточной окраине (переписка с А.П. Извольским, Р.Р. Розеном, П.М. Лессаром, А.И. Павловым, В.Н. Ламздорфом, И.Я. Коростовцом, исполнявшем одно время должность его дипломатического чиновника, а также с безобразовцами). Важное значение имеет большой личный фонд В.Н. Ламздорфа (ГАРФ. Ф.568, 1034 дела). Дипломат в течение многих лет составлял для себя своеобразные досье в виде копий документов по многим внешнеполитическим вопросам, в том числе и касающимся Дальнего Востока. В частности, это материалы по подготовке русско-китайского секретного договора (ГАРФ. Ф.568. Оп.1. Д.126), переписка о занятии Порт-Артура (Д.127–128), переписка о Корее (Д.145, 177, 179), переговоры о сепаратном соглашении с Пекином в 1900–1904 гг. (Д.133–139), материалы по последним перед войной русско-японским переговорам (Д.180–182), переписка с некоторыми дипломатами. Значительный интерес для исследования представляет большой корпус писем С.Ю. Витте, до сих пор не опубликованных, во многих из которых затрагивались вопросы дальневосточной политики (Д.381). Хорошо известен дневник В.Н. Ламздорфа, все сохранившиеся тетради которого были опубликованы с купюрами, связанными с личной жизнью графа, в 1926–1991 гг. в трёх книгах30. Но дневник охватывает период со второй половины 1880-х гг. до 1896 г., когда его автор ещё не был министром. Между тем, за последующие годы сохранился не менее интересный и важный источник – записи всеподданнейших докладов В.Н. Ламздорфа, где он указывал, иногда – кратко, иногда – пространно – содержание разговора с царём и перечислял затронутые темы. В этом отношении записи сановника уникальны, так как в России не существовало практики стенографирования личных всеподданнейших докладов министров. Конспекты всеподданнейших докладов сохранились за 1897–1906 гг. (Д.58–67) и представляют собой важное дополнение к дневнику.

Архив С.Ю. Витте (РГИА. Ф.1622, 1033 дела), хотя и сохранился далеко не полностью, заслуживает отдельной и подробной характеристики из-за его специфики и репрезентативности для исследования дальневосточной политики России. Его хозяин очень рано, уже в 1900 г. начал активно собирать документы, в том числе письменные свидетельства непосредственных участников событий для доказательства своей правоты. Вряд ли министр финансов тогда задумывался над мемуарами, скорее это делалось для «битвы документов». Когда после смерти графа в феврале 1915 г. генерал-адъютант К.К. Максимович был послан забрать его бумаги, то выяснилось, что материалы личного архива тщательно систематизированы по отдельным вопросам, хранятся в виде папок, в том числе – по дальневосточной политике (дело №23 – «непосредственная безобразовщина», дело №24 – документы по Корее, дело № 26 содержало записки А.М. Абазы и В.М. Вонлярлярского, дело №21 – документы, касающиеся эвакуации Маньчжурии, дела №29, 31, 32 и 34 – материалы по заключению Портсмутского договора, дело №47 – переписку по поводу заявления, сделанного А.Н. Куропаткиным в 1909 г. о Портсмутском мире и т.д.)31. Сейчас в личном фонде С.Ю. Витте в РГИА не менее полутораста дел относятся к дальневосточной политике32. В основном это документы, связанные с его деятельностью, и сочинения некоторых безобразовцев (в частности – В.М. Вонлярлярского). Большинство бумаг представляют собой копии, подлинники встречаются редко. Несмотря на многочисленность материалов, в них заметны изъяны. В общем, архив С.Ю. Витте по информативности сильно уступает, например, комплексам бумаг А.Н. Куропаткина, В.Н. Ламздорфа или Е.И. Алексеева.

В отличие от других сановников, С.Ю. Витте ещё находясь в должности министра, уделил много внимания составлению исторических справок нужного ему содержания, для которых использовался не только личный архив, как было в случае с «Прологом русско-японской войны», но и делопроизводство Министерства финансов. Так, вероятно, в 1899 г. он поручил чиновнику особых поручений при Департаменте железнодорожных дел Министерства финансов М.Г. Зельманову подготовить исторический очерк строительства Сибирской железной дороги и КВЖД. Этот текст появился в печатном виде под заглавием: «Историческая справка о сооружении Великого Сибирского железнодорожного пути» СПб., 1903. (97 с.). Примерно в это же время Д.Д. Покотилов работал над «Исторической справкой о важнейших для России событиях на Дальнем Востоке в трёхлетие 1898–1900 гг.» (СПб., 1902. 93 с.)33. Её продолжение – «Историческая справка о важнейших для России событиях на Дальнем Востоке в четырёхлетие от 1900 г. до 1903 г.», издано не было, оно сохранилось лишь в виде машинописного текста34. Основное внимание в нём уделено безобразовцам и их деятельности. По-видимому, мы имеем дело с первым вариантом «Пролога русско-японской войны». 

К сожалению, личные фонды других участников разработки и осуществления дальневосточной политики, которые содержали бы обильную информацию по проблеме, отсутствуют. Ни от Н.К. Гирса, ни от А.Б. Лобанова-Ростовского, ни от М.Н. Муравьёва не осталось значительного количества бумаг. Документы М.Н. Муравьёва в АВПРИ объединены в небольшой фонд из нескольких десятков единиц хранения и содержат лишь некоторое количество личной переписки (Ф.340. Оп.806). Ещё меньше материалов сохранилось после Н.К. Гирса (Ф.340. Оп.803) – всего 19 дел. Документов по Дальнему Востоку среди них нет вообще. Бесполезно искать их и в двух личных фондах А.Б. Лобанова-Ростовского (АВПРИ. Ф.340. Оп.805, 54 дела; ГАРФ. Ф.978, 51 дело).

Чуть лучше дело обстоит с материалами дипломатов более низкого ранга. В личном фонде И.Я. Коростовца (АВПРИ. Ф.340. Оп.839) находятся преимущественно его объёмные воспоминания, касающиеся деятельности автора на Дальнем Востоке. Они пока опубликованы лишь частично (Международная жизнь. 1994. №4. С.113–122; 1994. №9. С.136–144, а также в выходившем в Торонто журнале «Россияне в Азии»). В частично сохранившихся бумагах Р.Р. Розена (РГИА. Ф.1038, 144 дела; ОР РНБ. Ф.647, 116 дел) представлена его личная переписка, в том числе с коллегами-дипломатами, служившими в Японии и Китае. Бумаги А.П. Извольского в АВПРИ (Ф.340. Оп.835, 59 дел) содержат лишь небольшую, но интересную часть его переписки за время службы посланником в Токио. Много материалов о дипломатии наместника Е.И. Алексеева, в том числе по переговорам с Японией и с Китаем в 1903–1904 гг., находится в фонде его дипломатического чиновника Г.А. Плансона (ГАРФ. Ф.818, 269 дел). Среди них – его дневник (Д.211–213), большая часть которого была опубликована в 1930 г.35 Там также отложились некоторые материалы в связи с Портсмутской конференцией (Г.А. Плансон входил в состав русской делегации). В частности – так и не увидевший свет пространный отчёт дипломата о ходе переговоров.  Большой личный архив остался после П.А. Дмитревского, долгое время служившего консулом России в Китае и Корее (ГАРФ. Ф.918, 24 дела; СПБ филиал Института востоковедения РАН. Ф.14, 365 дел). В его составе – часть дневников за время службы в Корее и многочисленная переписка, но в основном лично-бытового содержания. В бумагах сотрудника Министерства финансов Д.М. Позднеева (ОР РНБ. Ф.590. 196 дел) сохранилось несколько копийных книг его переписки по делам Русско-Китайского банка (Д.112–117), а также его дневник за 1903–1906 гг. (Д.12). Бумаги самого Д.Д. Покотилова были, по-видимому, переданы после его кончины в 1908 г. в Пекине в Министерство финансов, где и были рассыпаны среди дел канцелярии министра (Ф.560. Оп.29).

Немалое значение имеют небольшие и разрозненные коллекции материалов, отложившиеся в фондах различных государственных деятелей, так или иначе оказавшихся связанных с дальневосточной политикой. Конечно, их не могло не оказаться в бумагах последнего российского императора. В личном архиве Николая II (ГАРФ. Ф.601) имеются некоторые всеподданнейшие доклады С.Ю. Витте (Д.688), записки А.М. Абазы о русских предприятиях в Корее (Д.529, 718), материалы, касающиеся деятельности П.А. Бадмаева (Д.700, 792, 833, 1370), документы о политике России в Корее и о последних русско-японских переговорах (Д.514, 720, 2421, 2422) и др. Часть аналогичных бумаг находилась в библиотеке Царскосельского дворца (ГАРФ. Ф.543). Это, например, некоторые записки А.М. Безобразова общеполитического характера (Д.12), письма Э.Э. Ухтомского (Д.171, 173), различные тексты по вопросам дальневосточной политики (Д.170, 173, 176–179, 180). Большинству этих материалов следовало бы находиться в ведомственных архивах, они лишь по стечению обстоятельств попали в императорские библиотеки.

Лишь частично сохранились документы, отражающие деятельность безобразовской группы. Бумаги А.М. Безобразова, скончавшегося в эмиграции в Париже, в России остались лишь фрагментарно (РГИА. Ф.648, 122 дела). Из всех безобразовцев в России сохранилась лишь часть большого когда-то архива В.М. Вонлярлярского (основную массу бумаг он тайно вывез в Берлин в первой половине 1920-х гг. при помощи немецких дипломатов, куда затем в 1925 г. открыто выехал и сам)36. Оставшиеся же в России бумаги составили небольшой фамильный фонд в РГИА. (Ф.917, 252 дела), где материалы самого В.М. Вонлярлярского представлены примерно десятком единиц хранения. Среди них – машинописные экземпляры его отчёта об экспедиции в Северную Корею, «Материалы для выяснения причин войны с Японией» (Д.4,5,7, существующие, впрочем, не в одном экземпляре и имеющиеся и в других фондах). Они же (исключая деловые бумаги) попали в личный фонд близкого приятеля В.М. Вонлярлярского С.А. Панчулидзева (РГИА. Ф.1652. Оп.1. Д.96–100). По-видимому, В.М. Вонлярлярский таким образом заботился об их сохранности, так как сам С.А. Панчулидзев никакого отношения к безобразовской авантюре не имел.

Большое значение для изучения деятельности безобразовцев имеют бумаги их покровителей. В частности – архив графа И.И. Воронцова-Дашкова. Он весьма велик, поделён примерно на две равные части, одна из которых находится в РГБ (Ф.58, 5996 дел), другая – в РГИА (Ф.919, 5381 дело). Среди прочего у графа отложились некоторые записки А.М. Безобразова и В.М. Вонлярлярского (Ф.919. Оп.2. Д.599, 603), письма А.М. Безобразова (Ф.919. Оп.2. Д.1371; Ф.58. Раздел I. Папка 6. №2). Нельзя сказать, что они имеют большое значение для исследования дальневосточной политики России, но благодаря хорошей сохранности фонда в целом можно найти немало интересных деталей (в частности, ранние письма А.М. Безобразова).

В составе семейного архива Балашёвых (РГИА. Ф.892, 3080 дел) отложились частично и материалы И.П. Балашёва, безобразовского «ястреба», управлявшего в 1903 г. их лесопромышленным предприятием на р. Ялу. Правда, их количество весьма скромно. В частности, это копии некоторых записок А.М. Безобразова (Ф.892. Оп.3. Д.119, 126, 123) и незначительная часть переписки самого И.П. Балашёва. Он, правда, оставил обширные воспоминания, часть которых посвящена его деятельности на Дальнем Востоке. Но они составлялись без документов, содержат в основном общие рассуждения (Архив СПбИИ РАН. Ф.115. Оп.1. №1167).

Немного осталось от бумаг П.А. Бадмаева. Часть его архива попала в ГАРФ (после того как она побывала в руках следователей Чрезвычайной следственной комиссии в 1917 г.) и образовала небольшой фонд (Ф.713, 71 дело). Самые интересные документы были опубликованы в 1925 г. В.П. Семенниковым37. Совсем недавно в ЦГИА СПб также появился маленький личный фонд П.А. Бадмаева из бумаг, переданных из архива Главного управления внутренних дел Санкт-Петербурга и Ленинградской области (Ф.2300, 23 дела). Большинство полученных документов имеют отношение к его имуществу и судебному процессу о его наследстве (Д.18). Но есть и некоторые материалы о деятельности торгового дома «П.А. Бадмаев и Кo», о планировавшихся им железных дорогах в Китае (Д.2, 4, 7, 11) и т.д.

Среди опубликованных источников важное место занимают итоги различных обследований дальневосточных территорий, предпринимавшиеся в конце XIX – начале ХХ в. По направлениям подобных изысканий, степени их интенсивности и времени проведения можно сделать немало любопытных выводов относительно дальневосточной политики Рссии в целом.

В частности, после ввода русских войск в Маньчжурию в 1900 г. приказом по Приамурскому военному округу №666 было объявлено «высочайшее разрешение» произвести военно-статистическое описание Гиринской и Хэйлунцзянской провинций Китая (то есть, Северной Маньчжурии). Предполагалось сделать подробное описание территории, превосходящей по размеру многие европейские государства, с помощью 14 партий специалистов (каждая должна была состоять из четырёх человек: начальник (как правило, офицер Генерального шатаба), топограф и два строевых офицера). На основании семи отчётов по Гиринской провинции и пяти – Хэйлунцзянской (остались неохвачены Хайларское фудутунство и восточный Айгун) был опубликован свод данных по Гиринской провинции38. Результаты же работ партий по фудутунствам также увидели свет ещё до появления обобщающей книги39. Их издали в Хабаровске в серии «Материалы по военно-статистическому описанию Маньчжурии» в 1902–1903 гг. Путевые заметки выходили также и отдельными изданиями40. В принципе они ничем не отличаются от «сериалов».

Большое значение имеют подборки бумаг, опубликованные в «Красном архиве» в 1920–1930-е гг., которых насчитывается несколько десятков. Особенно это касается материалов, раскрывающих политику Петербурга на окраине с середины 1890-х гг. до 1904 г.41 Конечно, в них невозможно было исчерпывающе представить даже основные документы, тем не менее, многие важные свидетельства впервые увидели свет. В частности, это журналы Особых совещаний 26 апреля 1888 г., 9 августа 1894 г., 20 января 1895 г., 25 января 1903 г.42 Официальная переписка дипломатов и сановников касалась отношения России к японо-китайской войне 1894–1895 гг., подготовки договора о КВЖД. К сожалению, А.Л. Попов, подобравший эти документы и подготовивший обширную вводную статью (С.34–54), обозначил лишь общее место нахождения публикуемых им документов (АВПРИ, Китайский стол). Лишь по отмеченным в издании пометам на них Александра III и Николая II можно догадаться, что это подлиники. Кроме того, из дел Японского стола АВПРИ была обнародована переписка российского МИДа и некоторые всеподданнейшие доклады в связи с японо-китайской войной 1894–1895 гг. (всего 109 документов). Важное значение имеет подборка документов, касающихся занятия Германией Киао-Чао и реакция на это России (45 документов, часть из них представлена в извлечениях)43. К сожалению, в ней, как и в большинстве других случаев, никак не обозначены критерии отбора документов и точное их нахождение. Одна из публикаций посвящена русско-японским отношениям в 1901 г. после того, как Россия заняла Маньчжурию (это в основном переписка А.П. Извольского – всего 41 документ). Подготовивший её И.И. Ерухимович также весьма глухо заметил, что подлинники хранятся в Архиве внешней политики (С.7).  Исключение в этом отношении составила публикация Б.А. Романова «Портсмут», в сопроводительной статье к которой историк дал точные сноски на использованные дела44. Важно, что в большинстве случаев документы печатались без купюр. Кроме того, специалисты, их готовившие, могли весьма откровенно выражать свои взгляды, пока в 1920-е – первой половине 1930-х гг. существовал курс на разоблачение царской политики, что давало возможность отбирать наиболее яркие и откровенные свидетельства её «антинародной сущности», не стесняясь в комментариях.

Некоторое количество документов, важных для изучения дальневосточной политики России, появилось в различных сборниках. В частности, материалы из дневников А.Н. Куропаткина и Н.П. Линевича, опубликованные в 1925 г., сопровождались приложением из ряда писем (9) и записок (5) А.М. Безобразова Николаю II,  3 писем его же В.Н. Ламздорфу, 3 писем А.М. Абазы царю и нескольких материалов А.Н. Куропаткина и Н.П. Линевича45. К сожалению, никакого археографического предисловия к изданию предпослано не было. Б.А. Романов к своей большой статье «Лихунчагский фонд» приложил текст всеподданнейшего доклада С.Ю. Витте «О предприятиях Общества Китайской Восточной железной дороги» 14 марта 1903 г. и справку о выдачах из «лихунчагского фонда» до 1914 г.46

Иначе дело обстояло с дневниками. Они печатались как правило, со значительными купюрами либо частями, причём пропуски в тексте не оговаривались. Пример такого рода – записи Е.А. Плансона, опубликованные А.Л. Поповым47. То, что дневник представлен не полностью, можно узнать лишь сопоставив упоминание о двух тетрадях с записями «за период 1904–1905 гг.» и публикацию, в которой текст обрывается 2 ноября 1904 г. Для читателя остаётся также неясным принцип, по которому из текста удалялись его части: далеко не всегда это были личные либо бытовые записи, не представлявшие интереса в политическом отношении. В общем, это не только упрёк публикаторам и издательской культуре того времени, сколько констатация грустного факта: по большому счёту, все издания 1920–1930-х гг. нуждаются в сверке с оригиналом (там, где это возможно). Иногда дневники публиковались целиком, но это были счастливые исключения. Один из таких примеров – записи И.Я. Коростовца, секретаря русской делегации, о переговорах в Портсмуте, опубликованные сначала в «Былом», а затем – отдельным изданием)48.

Важным, хотя и не первостепенным источником для исследования явились воспоминания. Условно их можно разделить на две группы. Первая – это мемуары людей о Дальнем Востоке. Помимо ярких бытовых зарисовок их отличает высокая степень достоверности и критичности, особенно в бытовом плане49. Они позволяют точнее понять многие обстоятельства и ярко оттеняют сведения официальных источников. Очень интересны воспоминания русских людей, живших или бывавших в Китае или в Маньчжурии. Они также весьма выразительны и рассказывают о многих явлениях и событиях глазами русских, но с «той» строрны50. Пример таких мемуаров – записки врача В.В. Корсакова о его жизни в Китае, написанные хорошим литературным языком51. Но по части политики там содержится лишь случайная и фрагментарная информация.

В отдельную группу следует выделить мемуарные свидетельства тех, кто непосредственно участвовал в политике или близко наблюдал её. Они, как правило, носят совершенно иной характер: автор составлял их, прежде всего, чтобы объяснить свои действия и оправдаться, обвинив в ошибках или даже очернив других. Яркий пример таких мемуаров – воспоминания С.Ю. Витте. Имея под рукой обширный архив, он постарался представить свою дальневосточную политику как всегда правильную, найдя причины русско-японской войны в ошибочных действиях М.Н. Муравьёва, А.Н. Куропаткина, Е.И. Алексеева и безобразовцев52. Антиподом С.Ю. Витте стал один из лидеров безобразовской группы В.М. Вонлярлярский, который с большим опозданием, в 1939 г. опубликовал свои воспоминания, где главную вину за конфликт с Японией взвалил на С.Ю. Витте53. Естественно, к таким мемуарным свидетельствам следует относиться с большой осторожностью.

К сожалению, немногочисленны оказались записки дипломатов. Прежде всего, надо отметить очень интересные воспоминания И.Я. Коростовца, долгое время служившего на Дальнем Востоке (В Пекине, Порт-Артуре, Урге)54. Они написаны в эмиграции, имеют весьма значительный объём, опубликованы лишь частично. Щедрый на различные сочинения «дважды» посланник в Японии Р.Р. Розен, покинув Россию, издал свои мемуары в двух томах на английском языке55. Они составлялись дипломатом без привлечения документов. Да и авторский стиль предполагал не рассказ о жизни и местах службы, а в большей степени о встречах и международных проблемах. Дальневосточным делам в них уделено немного места. Книга Р.Р. Розена читается без особого интереса, его служебные материалы содержат куда больше важных сведений. Ещё один дипломат – Ю.Я. Соловьёв, служивший в Пекине в 1895–1898 гг. секретарём миссии, опубликовал книгу воспоминаний в Советской России56. Очень живо написанные, они рассказывают о жизни и людях русской миссии в Китае при А.П. Кассини.

Остались в рукописи значительные по объёму мемуары, начальника штаба Квантунской области перед русско-японской войной57. Они также составлялись в эмиграции, в 1929 г., исключительно по памяти, поэтому содержат в основном бытовые зарисовки и запомнившиеся эпизоды службы.

Если исключить китайские и японские источники, для использования которых требуется знание соответствующих языков, то доступных материалов остаётся очень немного. В первую очередь, надо упомянуть многотомную японскую публикацию дипломатических документов конца ХIХ – начала ХХ вв. «Ниппон гайко буншо», изданную большей частью в 1950-х гг., в которой представлена корреспонденция, передававшаяся по телеграфу на английском языке (вероятно, это было связано с шифровкой телеграмм). Известный интерес представляет японская Белая книга, предъявленная депутатам японского парламента уже в марте 1904 г., в которой представлены некоторые материалы по переговорам с Россией в 1903–1904 гг. Они публиковались, разумеется, выборочно, с целью оправдать развязывание войны и возложить ответственность за провал переговоров на русскую сторону. В 1905 г. она была переведена с английского на русский язык и опубликована безобразовцами в России вместе с английской Синей книгой, посвящённой переговорам о выводе русских войск из Маньчжурии в 1901–1904 гг58.

Для исследования русской дальневосточной политики определённое значение имеют мемуары Т. Хаяши, служившего посланником в Пекине, Петербурге и Лондоне и стоявшим за подготовкой англо-японского союза 1902 г.59 К сожалению, основное место в них уделено именно службе автора в Британии. К тому же они отражают, в первую очередь, желание дипломата изобразить удобную для себя версию событий. В 1913 г. в Лондоне увидели свет так называемые «воспоминания» Ли Хунчжана60. «Так называемые» – потому что автор вёл дневниковые записи на китайском языке, после его кончины в конце 1901 г. родственники предоставили их для перевода и публикации.  Составители весьма вольно обошлись с текстом, поэтому английская версия «воспоминаний» содержит много неточностей и по жанру скорее ближе к их художественному пересказу, чем к историческому источнику. Конечно, относиться к ним следует с удвоенной осторожностью. Однако и без того книга отражает в основном личные эмоциональные впечатления китайского сановника.

Методология исследования

Автор диссертации считает необходимым придерживаться в научном исследовании общих принципов историзма и объективности. Для выявления и использования максимально возможного количества источников большую роль играет архивная эвристика, позволяющая находить нужные для работы данные. В основу построения текста положен метод установление причинно-следственных связей между различными фактами и событиями (детерминизм). На основе этих связей, а также сравнения в процессе дальнейшего синтеза делаются более общие выводы. Большое значение для диссертации, где исследуется государственная политика, имеет личностный подход, требующий учитывать персональные качества и психологические особенности действующих лиц. Используются приёмы политологического анализа (в частности – системного), позволяющие давать качественную характеристику политической системы на разных моментах её развития. В частности, это теория элит. Для изучения «мирной экспансии» С.Ю. Витте с помощью финансовых рычагов использованы методы, традиционно присущие экономической истории.

Научная новизна исследования

Диссертационное исследование предлагает выводы, сделанные на основе изучения значительной источниковой базы преимущественно архивного происхождения не только из отечественных, но и зарубежных хранилищ, из которых в конечном итоге складывается оригинальная картина российской политики на Дальнем Востоке в конце ХIХ - начале ХХ в.

Практическая значимость исследования

Материалы и выводы, представленные в диссертации, возможно использовать для дальнейшей разработки вопросов внешней политики Российской империи второй половины XIX – начала ХХ в., исследования проблем функционирования самодержавной власти, а также при подготовке учебников, учебных пособий, курсов лекций соответствующей тематики. Хотелось бы надеяться, что диссертация сможет стимулировать аналогичные исследовательские проекты в Китае, Японии и Корее, что в будущем привело бы к появлению как общей, основанной на взглядах национальных историографий картины международных отношений в регионе, так и более глубокого и комплексного взгляда на происхождение русско-японской войны 1904-1905 гг. и последовавшей за ней в ХХ веке других вооружённых конфликтов на Дальнем Востоке.

Апробация работы

Основные положения исследования, его выводы, а также текст опубликованной монографии обсуждались на заседаниях Отдела Новой истории России Санкт-Петербургского института истории РАН, а также представлялись на международных конференциях и семинарах в Саппоро, Токио, Ничинане (Япония), Гановере (США), Санкт-Петербурге (Россия).

Структура исследования

Диссертация состоит из введения, характеристики источников и общей по теме литературы, 12 глав, заключения, списков использованных архивных фондов, опубликованных источников и литературы.

II. Основное содержание работы

Во введении обосновывается научная актуальность и новизна диссертации, поставлены её цели и задачи, определены предмет и объект исследования, его хронологические и территориальные рамки, исследовательские приёмы, возможности использования полученных результатов. Два последующих раздела представляют характеристику использованных источников, как архивных, так и опубликованных, а также основной литературы по проблеме в целом (историография отдельных вопросов рассматривается в соответствующих главах).

В первой главе «Сибирская железная дорога и КВЖД» исследуется история проектирования и сооружения железной дороги через Сибирь до Владивостока. Власть видела в ней прежде всего стратегическую трассу, призванную обезопасить дальневосточные владения России. Но с самого начала будущая железная дорога будоражила фантазии относительно её экономического использования и в первую очередь – для развития торговли с Китаем.

В частности, это вызвало к жизни проект спрямления трассы через территорию китайской Маньчжурии, разработанный во второй половине 1880-х гг. вице-адмиралом Н.В. Копытовым, а также план сооружения железной дороги в Китай, представленный в начале 1893 г. известным в столице «доктором тибетской медицины» П.А. Бадмаевым. Этот план, подготовленный не без участия С.Ю. Витте, впервые ставил совершенно новую задачу – не только проникновения с помощью магистрали на китайские рынки, а завоевания там господствующих позиций. Несмотря на то, что проект этот представлял собой пока что лишь общие рассуждения, он получил одобрение императора Александра III и отразил начавшееся формирование у министра финансов его плана широкой экономической экспансии России в Китае. Однако вскоре дороги С.Ю. Витте и П.А. Бадмаева разошлись.

Надо признать, что все надежды на роль Сибирской железной дороги как транзитного транспортного пути, соединяющего Европу и Дальний Восток, оказались безосновательны. Стоимость провоза грузов в несколько раз превышала морские тарифы, а выигрыш по времени оказывался не слишком велик. Да и технические возможности однопутной магистрали были рассчитаны на пропуск всего трёх пар поездов в сутки. Однако дорога играла важную роль в местном товарообороте.

Специальное внимание в главе уделено порядку финансирования и стоимости строительства как Сибирской железной дороги, так и КВЖД. К 1904 г. в эти трассы было вложено около 1,135 млрд. руб., а к 1914 г. эта сумма увеличилась до 1,5 млрд. руб. Далеко не все деньги оказались израсходованы производительно, на строительстве (особенно – КВЖД) процветали хищения и приписки. Такая магистраль была конечно же нужна России, в первую очередь – в стратегических соображениях. Но конкретный план её строительства оказался заложником огромной по масштабу и крайне слабо разработанной мечты С.Ю. Витте захватить рынки Китая для быстро развивавшейся российской индустрии. Министр финансов не смог ни точно расставить приоритеты, ни трезво соразмерить свои желания и возможности экономики Российской империи, ни правильно оценить международную обстановку. Все это сопровождалось ненужной тратой огромных средств, особенно на КВЖД. Вложенные деньги до 1914 г. не только не были окуплены, но и вообще не приносили отдачи. Это означает, что в качестве экономического проекта Сибирская дорога и КВЖД оказались несостоятельны.

Во второй главе  «Экономическая политика России на Дальнем Востоке: радужные надежды и разочаровывающая реальность» анализируется содержание виттевской экономической экспансии.  Даже общий взгляд на торговлю России со странами Дальнего Востока показывает, что размер её был незначительным, позиции русских товаров за отдельными исключениями (ткани, керосин) и то временно, не занимали видного места, постоянно проигрывая конкуренцию продукции из Англии, США, Японии. Казалось бы, что возможным решением этой проблемы могло бы стать развитие производства на русских землях. Вместо этого Министерство финансов ничего не делало для промышленного развития окраины, а отмена в 1900 г. порто-франко имела на первых порах явно отрицательный эффект. Борьба же за концессии в Китае осложнялась отсутствием значительных свободных средств для этого в русской казне. Даже специально созданное для этого в 1902 г. «Маньчжурское горнопромышленное товарищество» не преуспело. Оно сумело получить порядка полутора десятков концессий, из которых серьёзное значение имели лишь две-три. Ошибочной оказались надежды на частный капитал: он совершенно не шёл на Дальний Восток, наоборот, местные предприниматели предпочитали выводить свои средства в Европейскую часть России. События после русско-японской войны показали, что отечественная индустрия оказалась не в состоянии контролировать даже российские территории, не говоря уж о том, чтобы успешно соревноваться с другими державами в Китае. 

В третьей главе «Русско-Китайский банк в 1895-1904 гг.» исследуется деятельность этого кредитного института за первое десятилетие его существования. Распределение акций банка с самого начала позволяет сделать вывод, что с момента его учреждения Министерство финансов могло рассчитывать на большинство голосов в собрании акционеров, а в 1898 г. оно приобрело полный контроль над ним. Тем не менее, С.Ю. Витте поддерживал баланс в деятельности банка: он вёл себя как обычное кредитное учреждение, стремящееся к получению прибыли. И лишь в ряде важных случаев он  выполнял политические заказы министра финансов. Такая почва придала банку устойчивость и видную роль одного из главных кредитных учреждений на Дальнем Востоке.

Четвёртая глава «Русско-китайский союзный договор 1896 г.» посвящена истории подготовки и заключения этого важного документа. Договор – первый для Китая равноправный союз с европейской державой – стал следствием поражения Пекина в войне с Японией 1894-1895 гг. Если Пекин искал себе союзника против Японии, то Петербург был заинтересован получить согласие правителей Поднебесной на строительство железной дороги в Маньчжурии и получить незамерзающий порт на Жёлтом море.  Переговоры, которые велись с 1895 г., шли долго и трудно. Вопреки распространённой версии, взятка, обещанная главе китайского посольства, приехавшего на коронацию Николая II, Ли Хунчжану, вряд ли сыграла важную, и, тем более, решающую роль. Конечно, согласие Китая на русскую железную дорогу в Маньчжурии следует признать значительным успехом С.Ю. Витте. Но получить незамерзающий порт он так и не сумел.

Пятая глава «Корейская политика России и отношения с Японией» посвящена курсу Петербурга в отношении этого королевства. Среди исследователей нет единодушия в оценке российской политики в Корее. Отечественные авторы (Б.Д. Пак, Б.Б. Пак, Ю.Н. Розалиев и др.), как правило, подчёркивают миролюбивый характер действий России, отсутствие планов её аннексии и борьбу с Японией за сохранение независимости королевства. Наоборот, в современной корейской историографии Петербург предстаёт как один из главных агрессоров, соревнующийся с Токио за захват полуострова.

В основе корейской политики России, которая появившаяся в 1880-х гг., лежал принцип поддержания status quo в регионе. У России всегда имелось в Корее лишь два самостоятельных интереса – это приобретение в южной или западной части её побережья незамерзающего порта и опасение того, что королевство, находящееся рядом, может стать плацдармом для агрессии против российского Дальнего Востока. Петербург, даже имея хорошие возможности усилить своё влияние в королевстве, к чему его подталкивали и Сеул, и Пекин (усматривая в России противовес японским амбициям), не выказывал намерений воспользоваться ими. Наоборот, политика России носила очень сдержанный характер. Неоднократные обращения корейского короля о помощи чаще всего оставались без ответа, так как Петербург опасался поссориться из-за Кореи с Японией. Однако с такой линией были не согласны дипломатические представители России в королевстве. К.И. Вебер, А.Н. Шпейер и др. полагали, что Корея должна стать российской и что им следует всеми силами стремиться к упрочению в ней русского влияния. Даже после государственного переворота 8 октября 1895 г., устроенного японцами с целью укрепить собственное влияние, и бегства короля в русскую дипломатическую миссию 11 февраля 1896 г. (где он провёл целый год) Россия не воспользовалась представившимися для неё возможностями. Вместо этого 2 (14) и 28 мая (9 июня) 1896 г. были подписаны два соглашения Вебер-Комура и Лобанов-Ямагата, значительно ограничившие размах японской активности на полуострове. При этом Россия не выговорила для себя никаких преимуществ.

Эта политическая линия резко изменилась в 1897 г., когда С.Ю. Витте потерпел неудачу в переговорах с Пекином о предоставлении России незамерзающего порта. Внимание министра финансов переключилось на Корею, со второй половины 1897 г. там резко усиливается активность русских. Корейские финансы передаются в руки бывшего чиновника Министерства финансов К.А. Алексеева, учреждается Русско-Корейский банк, призванный стать главным кредитным учреждением в королевстве, а в Петербурге решают предоставить заём королю в 5 млн. иен. Однако эта активность так же быстро оборвалась: после захвата Порт-Артура в декабре 1897 г. и подписании договора об аренде Ляодунского полуострова в марте 1898 г. Петербург потерял всякий интерес к королевству. Но единодушия в российском руководстве не наблюдалось: если С.Ю. Витте был готов уступить Корею японцам как компенсацию за Ляодун, то моряки по-прежнему желали приобрести себе незамерзающую гавань на корейском побережье, а военные видели в Северной Корее важный стратегический заслон, обеспечивающий безопасность русских дальневосточных владений и арендованной у Китая территории. Такая неопределённость создала благоприятную почву для развития «вневедомственных влияний»: в начале 1898 г. к Николаю II обратилась группа лиц во главе с отставным гвардейским полковником А.М. Безобразовым, предлагавшая не оставлять, а, наоборот, усиливать российские позиции в Корее с помощью концессий. «Концессионеры» встретили у царя понимание и поддержку, а российская политика в королевстве с этого времени раздвоилась на царскую официальную и царскую же, но неофициальную. Ситуация ещё раз поменялась в 1900 г. после того как Россия ввела свои войска в Маньчжурию. В Токио полагали, что «естественной» компенсацией за это должна стать уступка Японии Кореи. Но Петербург мялся, колебался, был согласен лишь допустить на полуострове доминирующее японское влияние, что уже не устраивало Страну восходящего солнца. Разрешить эту ситуацию японское руководство решило с помощью визита в Россию Х. Ито. Маркиз, не занимавший на тот момент официальных должностей, провёл в Петербурге несколько неофициальных встреч, на которых он хотел бы добиться, чтобы Россия уступила Корею в одностороннем порядке. Разумеется, он услышал твёрдый отказ. Неудача миссии Х. Ито резко подстегнула англо-японские переговоры, завершившиеся заключением англо-японского союза в январе 1902 г. Его образование стало одним из важнейших просчётов российской дипломатии, так как именно этот союз сделал для Токио возможной войну с Россией.

Корейская политика оказалась весьма сложной и одной из самых неудачных для Петербурга. Имея колоссальные возможности, Россия так и не приобрела практически ничего в королевстве, ни преобладающего влияния, ни незамерзающего порта. Зато именно Корея стала главной причиной русско-японской войны 1904–1905 гг.

Глава шестая «Как и зачем Россия захватила Порт-Артур: события конца 1897 начала 1898 гг.» призвана по-новому посмотреть на причины приобретения Россией этого китайского полуострова. При обращении к теме Порт-Артура историки (Б.А. Романов, Ф.А. Ротштейн, А.В. Игнатьев и Г.В. Мелихов и др.), как правило, следуют схеме, изложенной в мемуарах непосредственного участника тех событий – министра финансов С.Ю. Витте. С точки зрения графа, инициированное им мирное, экономическое проникновение в Китай было грубо нарушено силовым захватом Ляодунского полуострова, на чём настоял министр иностранных дел М.Н. Муравьёв. Сохранение прежних отношений с Пекином стало невозможным, его курсу был нанесён непоправимый удар, явившийся также «первым шагом» к русско-японской войне. На самом деле появление российских кораблей на рейде Порт-Артура 4 (16) декабря 1897 г. с согласия Пекина ещё не означало, что Россия нацелилась на захват китайской территории. Решение занять гавани было продиктовано боязнью Петербурга, что её может опередить Англия. Однако позднее именно С.Ю. Витте впервые поставил вопрос о приобретении Россией Ляодуна, предложив в середине января 1898 г. увязать этот вопрос и заём Китаю, за который ожесточённо боролись Петербург и Лондон. Отказ от займа в пользу Англии Пекину следовало компенсировать передачей России навечно Порт-Артура и Далянваня. Именно эта комбинация и легла в отснову дальнейших действий России, в результате которых 15 (27) марта 1898 г. было заключено русско-китайское соглашение об аренде Ляодунского полуострова и о строительстве железной дороги к нему. Оно действительно ухудшило отношения Петербурга и Пекина, но справедливости ради, надо признать, что они и до этого не были блестящими. Этот договор также не привёл к обострению отношений с Токио: в Японии полагали, что за ним последует уступка Кореи, что их вполне устраивало.

Вместе с тем действия М.Н. Муравьёва в конце 1897 г. показали, что монополии С.Ю. Витте на дальневосточные дела пришёл конец. Но едва ли не самым важным стал фактический крах виттевской мирной экономической экспансии и тот тупик, в который она зашла к концу 1897 г.: после японо-китайской войны 1894–1895 гг. правители Поднебесной пришли в себя от страха и перестали отступать. По сути М.Н. Муравьёв оказался прав – чтобы добиться от Китая дальнейших уступок, нужны были новые, силовые рычаги давления. Наконец, обстоятельства захвата Порт-Артура и Далянваня не подтверждают справедливость обвинений С.Ю. Витте в адрес М.Н. Муравьёва: «славу» и ответственность за договор об аренде Ляодунского полуострова министру финансов следует разделить с главой внешнеполитического ведомства как минимум пополам.

Глава семь «Англо-русские переговоры о Китае 1898-1899 гг.» посвящена всё ещё недостаточно изученному соперничеству Лондона и Петербурга в Срединной империи.  Советские историки (Б.А. Романов, Ф.А. Ротштейн) подозревали Англию в нечестной игре, в том, что она симулировала желание договориться с Россией. Такое предположение вызывает большие сомнения. С другой стороны, Д. Лензен и Я. Ниш полагали, что британское правительство действительно стремилось к соглашению с Россией по широкому кругу международных вопросов.

Поводом к началу англо-русских переговоров по Китаю стал вопрос о предоставлении Пекину займа в 100 млн. лан (примерно 140 млн. руб.), возникший летом 1897 г., в соревновании за него обе стороны не хотели уступать. С инициативой англо-русских переговоров в разгар соперничества двух стран по поводу китайского займа выступил Лондон, предложив двум империям договориться по широкому кругу спорных вопросов на Дальнем и Ближнем Востоке. С.Ю. Витте, к которому первым обратился английский посол в Петербурге Н. О’Конор, предложил раздел сфер влияния в Китае, по которому за Россией признавалась бы свобода действий в центральных и северных его областях, а за Англией – в бассейне Янцзы. Однако это была его личная точка зрения, а не российского руководства в целом. Вскоре выяснились главные пункты противоречий: Министерство иностранных дел решило ограничиться лишь Дальним Востоком, полагая необходимым закрепить за Россией лишь Северный Китай. Кроме того, простой обмен сферами не выглядел выгодным для Петербурга: если российская сфера влияния в Маньчжурии признавалась другими державами, например, Францией и Германией, то британская в бассейне р. Янцзы – нет. С.Ю. Витте же категорически настаивал включении в русскую сферу центральных областей Китая. Если М.Н. Муравьёв предлагал провести черту по линии Пекина, то Министерство финансов располагало её южнее, «приблизительно около Хуанхэ» из-за «успехов» Русско-Китайского банка там (совершенно неизвестных в МИД).

Неожиданно в конце 1898 г. С.Ю. Витте изменил свою точку зрения, вернувшись к идее общего договора. В Англии без труда раскусили истинные цели министра финансов: заключить какое-нибудь соглашение, чтобы успокоить англичан и облегчить выход на лондонский финансовый рынок (в преддверии мирового экономического кризиса делать займы в Париже становилось всё труднее). Чтобы не создавать препятствий проникновению Русско-Китайского банка в бассейн р. Янцзы, министр финансов был готов допустить англичан в русскую сферу – Маньчжурию (т.е. севернее китайской стены), невзирая на очевидный риск такого шага. Позиция С.Ю. Витте вызвала энергичный протест со стороны военного министра А.Н. Куропаткина, не понимавшего, зачем ради интересов одного коммерческого учреждения (Русско-Китайского банка) открывать англичанам Маньчжурию. М.Н. Муравьёв также вынес категорический вердикт: «ради выгод частных железнодорожных компаний и кредитных учреждений императорское правительство едва ли может жертвовать политическими интересами первостепенной государственной важности», намекая на необходимости сосредоточить усилия на закреплении за Россией Маньчжурии. Тем неожиданнее оказался финал: в последний момент С.Ю. Витте отступил и заменил в тексте документа слово «не препятствовать» применительно к железнодорожным концессиям в сфере другой стороны на «не домогаться» согласно царской воле. По справедливому заключению Б.А. Романова, это означало, что министр финансов фактически отказался от железнодорожных предприятий южнее Великой стены, что он категорически не хотел делать ранее. Таким образом, идея общего договора России и Англии по делам Востока выродилась в малозначительный обмен нотами о разделе сфер железнодорожного влияния в Китае (территория севернее китайской стены – бассейн р. Янцзы, состоявшийся 16 (28) апреля 1899 г. Не удивительно, что соглашение не удовлетворило обе стороны.

Разумеется, ответственность за неудачу в англо-русских переговорах 1898–1899 гг.  ложится на обе стороны, но Россия не прошла свой путь до понимания необходимости урегулировать спорные вопросы с Британской империей на Дальнем Востоке, прежде всего, из-за амбиций С.Ю. Витте. Продолжение этой фантастической политики явилось громадной ошибкой, так как Англия начала искать себе других путей для решения собственных проблем в Поднебесной. Через несколько лет это завершилось англо-японским союзом.

В главе восемь «Россия и Китай в 1900-1903 гг.: конец экономической экспансии» анализируется политика Петербурга в отношении Китая во время и после боксёрского восстания. Народное движение, нацеленное против иностранного засилья, инспирируемое также официальным Пекином, привело к масштабным военным действиям в Центральном и Северном Китае, вводу русских войск в Маньчжурию, походу объединённого военного отряда на Пекин, чтобы освободить дипломатов, осаждённых в посольском квартале. Новые обстоятельства вызвали значительные изменения в политике Петербурга в Срединной империи. Несмотря на официальные заверения, что ввод войск не являлся объявлением войны пекинскому правительству и обещаний не аннексировать китайской территории, вся власть в маньчжурских провинциях попала в руки военных, которые не намеревались так просто уходить оттуда. Это вызвало сначала большую тревогу, а затем и недовольство С.Ю. Витте. С другой стороны, китайское руководство, напуганное как размахом восстания, так и ответом держав, было готово обещать значительные уступки и преференции лишь за сохранение территориальной целостности Срединной империи. Уже в августе – сентябре 1900 г. начались русско-китайские сепаратные (отдельно от «консорциума» держав-победителей) переговоры об условиях освобождения Маньчжурии. Хорошо знакомый российскому руководству Ли Хунчжан обещал сначала совершенно необъятное – свободное предоставление русским любых концессий и прав в Маньчжурии. Однако этим старый китайский сановник лишь начал свою игру – обещать и ссорить, постепенно забирая свои уступки назад. Удивительно, что российское руководство попалось на эту удочку. Ему пришлось постепенно проделать путь от радужных иллюзий до осознания того, что войска придётся выводить без всяких особых условий, не получив практически ничего от Пекина. Не помогло и очередное обещание взяток китайским должностным лицам. Трудность ведения переговоров объяснялась ещё и разногласиями внутри российского руководства: если военный министр А.Н. Куропаткин настаивал на сохранении там некоторого количества армейских частей, мотивируя это интересами защиты российских рубежей, то С.Ю. Витте был готов очистить Северный Китай от войск за экономические привилегии. По большому счёту стремление С.Ю. Витте подкрепить договорными преимуществами желание экономически доминировать в Маньчжурии недвусмысленно свидетельствовало: министр финансов отдавал себе отчёт в том, что он не имел возможностей добиться этого иным путём. Все прежние рассуждения о том, что Китай должен быть «наш» в смысле экономическом оказались не более чем мечтами. Своевременное признание их невоплотимости позволило бы избежать большого числа ошибок. К сожалению, этого не произошло. С.Ю. Витте лишь ограничил размах своей активности Северным Китаем и перестал делать ставку на экономическую экспансию, так как у него не имелось достаточно денег. Министр финансов также был готов отказаться в случае необходимости от всего, кроме КВЖД.

Впервые в отечественной историографии значительное внимание уделено переговорам российских должностных лиц и местной китайской администрации. Последняя оказалась более покладиста, чем Пекин, так как находилась целиком в руках военных. Однако значительных результатов эти соглашения (первое из которых было заключено в октябре 1900 г.) не принесли: число концессий, полученных от цзянь-цзюней, оказалось невелико (несколько десятков) и они, как правило, не представляли большой ценности (в основном это были разрешения на разведку и добычу золота). 

История подготовки сепаратного соглашения стала первым крупным провалом прежде всего для С.Ю. Витте, который чаще всего играл в этих переговорах ключевую роль. В ходе обсуждений также явственно проступили изменения во взглядах министра финансов на цели и методы дальневосточной политики. Сначала он отказался от движения в Центральный и Южный Китай, сосредоточившись на его северных окраинах, позднее С.Ю. Витте также признал, что чисто экономические рычаги не приносят желаемых результатов и сделал ставку на закрепления экономических преимуществ с помощью договоров – путь, который также не принёс результата. Весьма показательны были серьёзные расхождения во взглядах на цели и методы русской политики на Дальнем Востоке, которые выявились между С.Ю. Витте, А.Н. Куропаткиным и В.Н. Ламздорфом. Если министры финансов и иностранных дел всё-таки без особых затруднений находили общий язык, то военный министр не был склонен к компромиссам и стремился настоять на собственных решениях. После 1902 г. Петербург так и не мог решить, что именно он хочет и возможно ли этого добиться. Всё тонуло в соперничестве сановников, к которым к тому же подключились безответственные личности.

В главе девятой «Безобразовцы: царская «неофициальная» политика на Дальнем Востоке в 1898-1904 гг.» впервые в историографии исследуется деятельность «безобразовского кружка» (А.М. Безобразов, В.М. Вонлярлярский, Н.Г. Матюнин и др.). Он сформировался в начале 1898 г., поводом для его появления стала «концессия Бринера» - право на лесоразработки в бассейне корейской реки Ялу, полученное владивостокским купцом и лесопромышленником Ю.И. Бринером. Для освоения столь масштабной концессии у него не было денег и предприниматель приехал в Петербург с намерением продать концессию. У безобразовцев денег также не было, но они надеялись получить их из казны, придав предприятию политическое значение: «в руках компании <…> должно сгруппироваться всё влияние на общий ход дел в Корее». Благодаря содействию И.И. Воронцова-Дашкова «концессионеры» сумели попасть к Николаю II и царь одобрил идею. На личные средства он направил на полуостров две секретные экспедиции для обследования королевства и приобретения других концессий. Руководство операцией было возложено на великого князя Александра Михайловича. Однако идее резко воспротивился С.Ю. Витте, так как возобновление российской активности в Корее противоречило его политике. Его вмешательство привело к тому, что безобразовцы так и не получили значительных казённых средств для своего предприятия.

И далее, до конца 1902 г. министр финансов не давал развернуться «вневедомственным влияниям» в Корее. Безобразовцы отвечали резкой критикой всей политики С.Ю. Витте, но особого успеха не имели. Положение дел резко изменилось в конце 1902 г., после того как министр финансов официально отказался от прежних своих целей в Китае, предложив свернуть всякую активность России на Дальнем Востоке. Для царя, ещё продолжавшего грезить Тибетом, «освобождением» Индии от англичан и т.п., такое изменение курса явилось сильнейшим ударом по амбициям. Естественным стало разочарование в С.Ю. Витте и обращение к рецептам безобразовцев, которые, наоборот, предлагали всячески усиливать русское влияние на Крайнем Востоке.

Первая половина 1903 г. прошла под знаком острого соперничества лидеров «неофициального курса» и «триумвирата» С.Ю. Витте – В.Н. Ламздорф – А.Н. Куропаткин, выступавшего за умеренность и осторожность. Борьба шла с переменным успехом. Если на Особом совещании 26 марта, созванном по настоянию безобразовцев, большинство участников отвергло возможность государственной поддержки их предприятия, то 7 мая верх одержали «вневедомственные влияния» благодаря прямой поддержке Николая II. Тем не менее, потребовались ещё совещания в Порт-Артуре 18-28 июня и в Петербурге 1 августа, после которых Николай II окончательно принял сторону своих неофициальных советников, а главный их оппонент С.Ю. Витте получил отставку. Однако торжество «нового курса» обернулось новыми колоссальными проблемами в дальневосточной политике России. Её ведение было изъято из компетенции МИДа и передано наместнику Дальнего Востока Е.И. Алексееву, близкого во многих вопросах безобразовцам. Утрата единства в управлении сказалась самым негативным образом на русско-японский переговорах по Корее второй половины 1903 – начала 1904 гг. Деятельность же безобразовского лесного предприятия на р. Ялу получила скандальную известность не столько «заготовкой» леса, сколько сосредоточением в усте под видом лесной стражи нескольких сотен переодетых русских солдат и хунхузов, нанятых руководством предприятия. Она служила удобным поводом для Англии и Японии, чтобы обвинять Россию в агрессивных шагах в регионе.

Лесная концессия на р. Ялу была аннулирована корейским королём в мае 1904 г. Всего на авантюру по подсчётам самого А.М. Безобразова, ушло 2,58 млн. руб. Сколько стоили политические последствия – учесть практически невозможно. Дальневосточная политика России перед войной и появление безобразовцев стали одним из важных симптомов кризиса имперской власти в начале ХХ века. Безобразовцы, с одной стороны, отразили неспособность официального бюрократического аппарата действовать новыми методами, используя предпринимательскую деятельность, концессии и т.п. С другой, они показали, что бесконтрольная опора на личный фактор приводит к вовлечению в высокую политику совершенно не пригодных к этому людей. Применительно к дальневосточной политике России следует признать, что именно безобразовцы внесли решающий вклад в изменение её курса в 1903 г., в провал русско-японских переговоров и, таким образом, содействовали началу войны.

В одиннадцатой главе «Дальневосточное наместничество (1903-1905 гг.)» исследуется создание новой административной структуры управления Дальним Востоком в связи с внешней политикой Петербурга в регионе. С одной стороны, наместничество отражало особенности управления окраинами империи и явилось в определённой степени логичным завершением системы генерал-губернаторств. Но с другой, учреждение наместничества в 1903 г. с максимально широким кругом полномочий, вплоть до собственного бюджета и права наместника руководить внешней политикой России в регионе, отражали лишь желание безобразовцев разрушить «империю Витте». Однако назначенный 2 мая 1903 г. наместником Е.И. Алексеев столкнулся с большими трудностями при создании новой, надведомственной структуры управления в регионе. Он натолкнулся на сильнейшее сопротивление ведомств при попытке изъять у них ряд вопросов. Попытка создать отдельный бюджет наместничества натолкнулась на непреодолимое препятствие: для этого требовалось изменить принципы составления всей государственной росписи. Передача же наместнику вопросов внешней политики в регионе обернулась лишь большими неприятностями: Е.И. Алексеев оказался не готов играть такую роль.

Обращение к истории управления Дальним Востоком на рубеже ХIХ–ХХ веков показвыает быстрое переростание вопроса из области совершенствования механизма местной администрации и решения проблем управления арендуемой территорией в борьбу за обладание рычагами власти, в которой аппарат министерского управления стал помехой определённой группе лиц. Безобразовцы для реализации своей программы, заручившись согласием царя, попытались создать собственную структуру власти, которая действовала бы практически независимо от уже существующей. Вообще связь наместничества с реальными проблемами управления Дальним Востоком оказалась минимальна. Конечно, никаких межведомственных противоречий учреждение наместничества не сняло. Нелепостей же было более чем достаточно: царь, давая добро на учреждение такого «параллельного управления», фактически давал понять, что он не доверяет министерствам и министрам, то есть, тем людям, которых он сам и назначал. Одновременно монарх также являлся непосредственным начальником как над новой вертикалью власти (прямо над наместником, а также через возглавляемый им Особый комитет Дальнего Востока), так и над прежней, министерской. Вместо положительного эффекта такая реформа дала лишь разрушение прежней системы власти.

В главе одиннадцать «Последние русско-японские переговоры перед войной 1904-1905 гг.» анализируется их ход и намерениея сторон. Япония рассматривала переговоры как последнюю попытку мирным образом договориться с Россией о том, что Корея переходит в сферу исключительного влияния Страны восходящего солнца. Российское руководство подошло к лету 1903 г. – началу переговоров – в состоянии внутреннего кризиса. В российском руководстве выявилось несколько точек зрения на политику империи на Дальнем Востоке. С.Ю. Витте и В.Н. Ламздорф выступали за уступку Кореи и вывод русских войск из Маньчжурии. Однако их позиция не являлась доминирующей. Всё больший вес получало мнение безобразовцев и Е.И. Алексеева: Японии можно отдать половину Кореи, Маньчжурию эвакуировать не следует, наоборот, необходимо закрепить её за собой. Промежуточную позицию занимал А.Н. Куропаткин: поддерживая необходимость пассивной политики и уступок, он, тем не менее, полагал возможным ограничиться захватом Северной Маньчжурии.

30 июля (12 августа) посланник в Петербурге Ш. Курино передал В.Н. Ламздорфу японские предложения. В их основе лежала идея обмена Кореи на Маньчжурию (как бы Токио это не отрицал), причём обмена неравноценного (хотя речь преимущественно шла о судьбе королевства). За Россией Япония признавала только специальные железнодорожные интересы, тогда как сама хотела действовать в Корее практически без ограничений. Реакция всего российского руководства на полученный японский проект соглашения являлась эмоциональной и дружно негативной: притязяния Японии расценивались как наглость. Е.И. Алексеев, которому и было поручено ведение переговоров, подготовил контрпроект. Россия, соглашаясь уступить большую часть Кореи Японии, настаивала на том, чтобы бассейн р. Ялу стал нейтральной зоной. Петербург также хотел получить обещание Японии не вмешиваться в русско-китайские отношения.

Дальнейший ход переговоров представлял собой попытку установить компромиссную точку зрения между этими позициями. Россия стремилась оговорить свои преимущества в Маньчжурии, Япония – снятиь все органичения для себя в Корее. В конце концов осталось единственное препятствие – нейтральная зона на северной границе Кореи. Казалось, что стороны близки к согласию. Однако здесь негативную роль сыграли безобразовцы, активно вмешавшиеся в декабре 1903 г. в ход переговоров. В ходе переговоров, на их заключительном этапе резко негативное влияние оказали безобразовцы, вмешавшиеся в их ход. Они настаивали на жёсткой позиции России, В.Н. Ламздорф, наоборот, был склонен уступать. В итоге в январе 1904 г. ни одна точка зрения не победила. Петербург оказался не в состоянии в критический момент чётко сформулировать свои интересы и взвесить опасности им угрожающие.

Ход русско-японских переговоров 1903 г. показал, что едва ли не главную роль с русской стороны играли интриги и борьба за власть и влияние. То есть, в большей части они оказались продолжением внутренних проблем управления, явно находившихся в кризисном состоянии. Не удивительно, что Петербургу с трудом удавалось, и то не всегда, подыскивать ответы Токио, а чаще – он просто не находил их. Вместо формулирования консолидированной позиции российские верхи занимались либо перетягиванием одеяла на себя (Е.И. Алексеев и министерства – у кого больше власти), либо пытались настоять на собственном варианте решения проблем (А.Н. Куропаткин – присоединить северную Маньчжурию к России). Совершенно дезориентированные дипломаты действовали по противоречивым указаниям, а представления некоторых из них также нельзя назвать безошибочными (Р.Р. Розен). Тем не менее, в России практически никто не хотел участвовать в вооружённом конфликте. Самодержавная власть отчётливо ощущала, что находится накануне войны, но, несмотря на это, оказалась не в состоянии предпринять необходимых мер, чтобы предотвратить её. Разумеется, это никак не снимает ответственности с Японии за развязывание вооружённого конфликта с Россией в 1904–1905 гг.

В двенадцатой главе «Портсмутский договор: путь России к миру» анализируется процесс подготовки и хода мирных переговоров между Россией и Японией. Первые серьёзные контакты на эту тему состоялись летом 1904 г. между С.Ю. Витте и японским послом в Лондоне Т. Хаяши. Инициатором их был, по-видимому, С.Ю. Витте, хотя он и отрицал это. Вообще председатель Комитета министров на протяжении почти года был едва ли не единственным крупным сановником, выступавшим за немедленное прекращение войны. Российское руководство окончательно склонилось в пользу мира лишь после цусимской катастрофы 14-15 мая 1905 г. Несмотря на категорическое нежелание Николая II доверить заключение мира С.Ю. Витте, ему пришлось сделать это. Будущий граф был снабжён необходимыми инструкциями. На этот раз они были составлены профессионально, большую роль в этом сыграла российская разведка (И.И. Манасевич-Мануйлов и др.). Характерно, что минимум японских притязаний не противоречили пределу российских уступок. Это в принципе давало хороший шанс на успех мирной конференции.

Кроме того, С.Ю. Витте предпринял ряд удачных шагов, в частности, провёл переговоры в Берлине и Париже, заручившись определённой поддержкой руководства этих стран. Кроме того, он предпринял попытку развернуть в свою пользу американское общественное мнение и это ему отчасти удалось. Надо признать, что стартовые позиции России на переговорах были, пожалуй, более благоприятные, чем у японской стороны, несмотря на военные неудачи.

Внимательный анализ хода переговоров позволяет сделать вывод, что С.Ю. Витте склонялся уступать японцам. Он сделал ставку на заключение с ними союзного договора, для этого сановник был готов не только на территориальные потери (Сахалин), но и на уплату контрибуции. В том, что Россия официально так и не заплатила ни рубля, она обязана прежде всего твёрдой позиции Николая II, хорошо информированного о положении дел и роли американского президента благодаря хорошо налаженной системе перлюстрации, и поэтому категорически отказавшегося платить. Половину же Сахалина царь отдал на том основании, что не считал её русской землёй (эта часть острова  перешла к России по соглашению 1870 г.). 

В Заключении подводятся итоги диссертационного исследования. В дальневосточной политике России 1890-х – 1904 гг. выделяется несколько периодов. Её активизация (начальный этап) оказалась связана с планами, а затем и с началом строительства Сибирской железной дороги. По времени это совпало с приходом в правительство С.Ю. Витте, сначала как министра путей сообщения, а затем – министра финансов (1892 г.). Молодой сановник, будучи дилетантом в международных делах, тем не менее, решил связать свою бюрократическую карьеру с программой грандиозных действий на Дальнем Востоке. Что именно и как следовало делать, министр на первых порах совершенно не понимал, но у него уже имелось представление, что регион должен служить росту экономического могущества империи: быстро развивающаяся промышленность России нашла бы на восточной окраине огромный рынок сбыта для своей продукции. С самого начала речь шла не об освоении российских территорий, а об экономической экспансии за пределы империи, пользуясь будущей Сибирской железной дорогой. Ни о каких территориальных приобретениях и захватах речь тогда не шла.

       Определённость наступила в середине 1890-х гг. в связи с японо-китайской войной. В начале 1895 г. Петербург, наконец, решил, как ему использовать конфликт соседей. Из двух точек зрения, представленных министром иностранных дел А.Б. Лобановым-Ростовским (союз с Японией) и С.Ю. Витте (дружба с Китаем) верх одержала последняя. В сущности, тогдашнюю программу министра финансов можно свести к следующим тезисам: установив дружеские отношения с Пекином, следовало широко развернуть в Поднебесной деятельность русского капитала (кажется, С.Ю. Витте ещё не понимал, что это будут не частные, а исключительно казённые), затем к этому присоединился план строительства по Маньчжурии русской железной дороги (КВЖД) и желание получить незамерзающий порт на Жёлтом море. Остальное, по замыслу министра финансов, должна была сделать торговля. С этого момента С.Ю. Витте стал главным руководителем политики Петербурга на Дальнем Востоке. Важнейшим его достижением явились союзный договор с Китаем и контракт на постройку КВЖД, заключённые в 1896 г. Несмотря на провозглашение С.Ю. Витте программы экономической экспансии, большинство чиновников полагало, что это лишь новое средство для территориальных присоединений, видя в перспективе российское знамя над Маньчжурией и Кореей. Высказывания подобного рода нередки, их можно обнаружить у многих сановников. Но они не дают оснований к прямолинейному выводу об агрессивности России в регионе: реально для захвата или завоевания Маньчжурии и Кореи ничего не делалось, даже на уровне разработки программы или плана.

       Однако единоличное господство С.Ю. Витте продолжалось недолго. Его конец наступил на рубеже 1897–1898 гг. Новый министр иностранных дел М.Н. Муравьёв проявлял больший интерес к дальневосточным делам. Первым его самостоятельным шагом стал ввод русских кораблей в бухты Порт-Артура и Далянваня 4 декабря 1897 г. Несмотря на яростные протесты С.Ю. Витте, его точка зрения не была принята во внимание Николаем II. Помимо прочего, к концу 1897 г. в позиции министра финансов выявились слабости: Китай, оправившись от испуга после поражения в войне с Японией 1894–1895 гг., перестал уступать. Уговорить его либо воздействовать на Пекин экономическими рычагами, чтобы получить для России незамерзающий порт, не получалось. К тому же с конца 1897 г. С.Ю. Витте постепенно сокращал сферу своих экономических интересов в Поднебесной, ограничивая их преимущественно Северным Китаем. Поражение означало потерю монополии на политику в регионе. С этого момента на неё оказывали существенное влияния, кроме С.Ю. Витте и М.Н. Муравьёва, ещё и новый с 1 января 1898 г. глава военного ведомства А.Н. Куропаткин, а также некоторые другие фигуры. Надо признать, что потеря министром финансов «монополии» на дальневосточную политику стала следствием не только личных решений царя. За 1896–1897 гг., кроме договора о КВЖД, он не сумел добиться новых успехов в Китае, в частности – решить вопрос о незамерзающем порте. Экономическая же экспансия в Срединную империю, несмотря на первоначальные прожекты, свелась к весьма умеренной деятельности основанного в 1895 г. Русско-Китайского банка.

       Захват Порт-Артура также привёл к пересмотру корейской политики России. Если ранее, в 1896–1897 гг. Петербург проявлял большой интерес к некоторым незамерзающим гаваням в королевстве, то после заключения договора об аренде Ляодунского полуострова в марте 1898 г. о Корее решили забыть, постепенно уступив первенство на полуострове Японии. Такая политика отличалась последовательностью и логичностью, тем не менее, она встретила возражения со стороны моряков, а также группы неофициальных, но влиятельных лиц – безобразовцев. Используя корейский вопрос в своих корыстных целях, они убедили самодержца, что от Кореи нельзя отказываться, наоборот, её следует присоединить к России. «Царская неофициальная политика», нацеленная на приобретение королевства, не только ослабила и без того пошатнувшиеся позиции министра финансов. Она также резко ускорила уже начавшийся опаснейший процесс дробления политики России в регионе, которая и до этого уже не отличалась необходимым для успеха единством и последовательностью. Наконец, «новый» курс обещал серьёзно поссорить Петербург с Токио.

Расстановка сил в дальневосточной политике России ещё раз изменилась во второй половине 1900 г. после того как восстание боксёров привело к масштабным боевым действиям в Северном Китае и оккупации русскими войсками Маньчжурии. Колоссальное влияние на дела получили военные и, прежде всего, А.Н. Куропаткин. Они придерживались совершенно иных представлений о том, как следовало действовать на сопредельных России территориях, полагаясь больше на силу штыков, чем рубля и выступая за насильственное присоединение Маньчжурии к России. Несмотря на все усилия С.Ю. Витте, его влияние постепенно, но постоянно уменьшалось. В немалой степени этому способствовали неудачные переговоры с Пекином о сепаратном соглашении, призванном закрепить экономические преимущества России в Северном Китае. Непрерывные уступки китайской стороне, и, в конце концов, категорический отказ руководства Поднебесной принять русские условия нанесли сильный удар по прежней политике С.Ю. Витте, основанной на планах экономического доминирования. При стеснённых денежных возможностях и международной конкуренции все усилия министра финансов завершились приобретением 10–15 концессий, из которых лишь 2–3 имели сколько-нибудь важное значение. Стало ясно, что такие действия не имеют шансов на успех, их результаты разительно отличаются от мечтаний середины 1890-х гг., которыми С.Ю. Витте «кланялся» молодому монарху Николаю II. К концу 1902 г. царь окончательно разочаровался в политике министра финансов на Дальнем Востоке.

Первая половина 1903 г. прошла под знаком ожесточённой борьбы между сторонниками «бескомпромиссной линии» и поддержавшего их В.К. Плеве с «триумвиратом» С.Ю. Витте – В.Н. Ламздорф – А.Н. Куропаткин. Поражение «триумвирата» произошло в мае 1903 г., а черта под предыдущей политикой была окончательно подведена 16 августа 1903 г. увольнением С.Ю. Витте. Тем не менее, кризисные явления в действиях России на дальневосточной окраине только усилились. Их апогеем стало даже не отсутствие последовательного курса, а разрушение прежнего, централизованного механизма руководства ею благодаря созданию наместничества. Действия Петербурга в регионе с этого момента диктовались в основном противостоянием МИДа и наместника, они перестали учитывать в должной мере международный фактор, прежде всего, реакцию великих держав на поведение России. Весь этот тяжкий груз лёг на начавшиеся летом 1903 г. переговоры с Японией о судьбе Кореи. В них и проявилась принципиальная неспособность Петербурга придерживаться определённой и взвешенной точки зрения, а также достигнуть обоснованного, продиктованного национальными интересами компромисса. Итогом стала неожиданная для российского руководства война, начавшаяся в весьма неблагоприятных стартовых политических условиях для России.

Дальневосточная политика России – это не только международные дела, но и отражение внутренних проблем, накопившихся к началу ХХ века. В целом русско-японская война показала, что власть не справлялась со стоящими перед ней задачами. Можно сказать, что это яркий пример институционального кризиса самодержавия. Однако неудача дальневосточной политики в целом ещё не приговор политическому строю. Российский абсолютизм накладывал жёсткие рамки на возможности в политике – им просто надо было ограничиваться. История заключения Портсмутского мира показала, что если власть не раздирают противоречия и задача, стоящая перед ней, посильна, то она способна добиться успеха. Поэтому мирный договор стал, прежде всего, победой российской власти над самой собой. Тем не менее, совмещение статуса великой, мировой державы и самодержавного строя в начале ХХ века оказалось невозможным.

Основные научные результаты отражены в следующих публикациях:

Монография:

1. Лукоянов И.В. «Не отстать от держав…». Россия на Дальнем Востоке в конце ХIХ – начале ХХ в. СПб.: «Нестор-История», 2008. 668 с. 43,2 уч.-изд. листа.

Раздел в книге:

2. Витте С.Ю. Собрание сочинений и документальных материалов. Т.1. Кн.2. Ч.1. М.:Наука, 2004. (Памятники экономической мысли). Раздел I. Великая Сибирская железная дорога и КВЖД – С.123–412. Лукоянов И.В. Сибирская железная дорога – С.123–158 (2 уч.-изд. листа).

Статьи, опубликованные в журналах, входящих в список изданий, рекомендованных для публикации результатов диссертационных исследований:

3. Лукоянов И.В. Дипломатическая предыстория войны 1904–1905 годов // Космополис. 2004. Лето. №2 (8). С.37–60. (2 уч.-изд. листа)

4. Лукоянов И.В. Восточная политика России и П.А. Бадмаев // Вопросы истории. 2001. №4. С.111–126 (1,5 уч.-изд. листа).

5. Лукоянов И.В. Портсмутский мир // Вопросы истории. 2007. №2. С.16–33 (1,7 уч.-изд. листа).

6. Лукоянов И.В. Порт-Артур в политике России (конец ХIХ в.) // Вопросы истории. 2008. №4. С.49–66. (1,7 уч.-изд. листа)

7. Лукоянов И.В. Дальневосточное наместничество (1903–1905 гг.) // Отечественная история. 2008. №5. С.73–82. (1 уч.-изд. лист)

       Другие публикации: 

8. Лукоянов И.В. Дальневосточный наместник Е.И. Алексеев: необыкновенная карьера // Азиатская Россия: люди и структуры империи. Сборник научных статей. Омск: Из-во ОмГУ, 2005. С.393–416 (1,1 уч.-изд. лист).

9. Лукоянов И.В. Первый русско-китайский союзный договор 1896 г. // Санкт-Петербург – Китай. Три века контактов. СПб.: Европейский дом, 2006. С.180–211. (2 уч.-изд. листа). Эта статья переведена на китайский язык.

10. Лукоянов И.В. Последние русско-японские переговоры перед войной 1904-1905 гг. (взгляд из России) // Acta Slavica Iaponica. Tomus XXIII. 2006. P.1–36. (2,5 уч.-изд. листа).

11. Лукоянов И.В. Российский империализм на Дальнем Востоке в конце ХIХ – начале ХХ вв.: крах программы экономической экспансии С.Ю. Витте // Власть и общество в России во время русско-японской войны и революции 1905–1907 гг. Материалы научно-теоретической конференции 29-30 сентября 2005 года. СПб.: Олеариус-пресс, 2007. С.69-81. (1 уч.-изд. лист).

12. Lukoianov I.V. The Bezobrazovtsy // The Russo-Japanese War in Global Perspective. World War Zero. Ed. By John H. Steinberg ect. Leiden–Boston, 2005. P.65–86. (1,5 уч.-изд. листа). Есть сокращённый перевод этой статьи на японский язык.

13. Lukoianov I.V. Russian Imperialism in the Far East at the Turn of the Twentieth Century: The Collapse of S.Iu. Witte’s Program of Economic Expansion // Imperiology: From Imperial Knowledge to Discussing the Russian Empire. Ed. by K. Matsuzato. Sapporo, 2007. P.225–244 (1,5 уч.-изд. листа).

14. Lukoianov I.V. The First Russo-Chenese Allied Treaty of 1896 // International Journal of Korean History. Vol.11 (2007, December). P.151–178. (2 уч.-изд. листа)


1 Симанский П.Н. События на Дальнем Востоке, предшествовавшие русско-японской войне (1891–1903 гг.). Ч.I. Борьба России с Японией в Корее; Ч.II. Борьба России с Японией в Китае; Ч.III. Последний год перед войной. СПб., 1910. В 1994 г. эта книга была переиздана под другим названием: «Россия и Япония на заре ХХ столетия. Аналитические материалы отечественной военной ориенталистики». Мало того, что публикатор – В.А. Золотарёв – зачем-то дал исследованию название, искажающее его содержание, так он ещё и переделал систему сносок так, что пользоваться ими стало весьма неудобно.

2 Русско-японская война 1904–1905 гг. Работа военно-исторической комиссии по описанию русско-японской войны. Т.1. События на Дальнем Востоке, предшествовавшие войне, и подготовка России и Японии к этой войне в политическом отношении. СПб., 1910. С.1–84.

3 Пролог русско-японской войны. Материалы из архива графа С.Ю. Витте. С предисловием и под ред. Б.Б. Глинского. Пг., 1916.

4 Подробнее об обстоятельствах появления «Пролога…» см.: Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте – мемуарист. СПб., 1994.

5 Русско-японская война 1904–1905 гг. Часть I. Русские морские силы на Дальнем Востоке с 1894 г. по 1901 г. Работа исторической комиссии по описанию действий флота в войну 1904–1905 гг. при Морском Генеральном штабе. Пг., 1918.

6 Романов Б.А. Витте и концессия на р. Ялу. (Документальный комментарий к «Воспоминаниям» гр. С.Ю. Витте) // Сборник статей по русской истории, посвящённых С.Ф. Платонову. Пг., 1922. С.425–459; он же. Концессия на Ялу. К характеристике личной политики Николая II // Русское прошлое. Кн.1. Пг., 1923. С.87–108; он же. «Лихунчагский фонд». (Из истории империалистической политики на Дальнем Востоке) // Борьба классов. 1924. №1/2. С.77–126 и др.

7 Б.А. Романов – А.Л. Сидорову 30 декабря 1950 г. // ОР РГБ. Ф.632. К.90. №29. Л.12–13.

8 Аварин [Аболтин] В.Я. Империализм в Маньчжурии. Т.1. Этапы империалистической борьбы за Маньчжурию. 2-е, пересмотренное и дополненное издание. М.:Л., 1934. С.30.

9 В этом можно усмотреть некоторый положительный момент, так как автор подчеркнул, что уже в 1900 г. С.Ю. Витте не оказывал решающего влияния на дальневосточную политику России (Аварин В.Я. [Аболтин]. Указ. соч.  С.80). Это было справедливое замечание. 

10 Нарочницкий А.Л. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860–1895. М., 1956.

11 История Дальнего Востока в эпоху феодализма и капитализма (XVII в. – 1917). М., 1991. С.289–295.

12 История Северо-Восточного Китая XVIII–XX вв. Кн.1. Владивосток, 1987. С.288–294.

13 Романова Г.Н. Экономические отношения России и Китая на Дальнем Востоке в ХIХ – начале ХХ в. М., 1987.

14 Игнатьев А.В. С.Ю. Витте – дипломат. М., 1989.

15 Золотарёв В.А., Соколов Ю.Ф. Трагедия на Дальнем Востоке: русско-японская война 1904–1905 гг. Кн.1–2. М., 2004.

16 Lensen G.A. Balance of Intrigue: International Rivalry in Korea & Manchuria, 1884–1899. Tallahassee: University Presses of Florida, 1982. Vol.II. Р.835.

17 Malozemoff A. Russian Far Eastern Policy 1881–1904. With Special Emphasis on the Causes of the Russo-Japanese War. Berkeley: University of California Press, 1958.

18 Korea and Manchuria Between Russia and Japan 1895–1904. The Observation of Sir Ernest Satow, British Minister Plenipotentiary to Japan (1895–1900) and China (1900–1906). Tokyo, 1966.

19 Lensen G.A. Balance of Intrigue: International Rivalry in Korea & Manchuria, 1884–1899. Tallahassee: University Presses of Florida, 1982. Vol.I–II.

20 Lensen G.A. Op. cit. Vol.I. Р.XI.

21 Paine S.C.M. Imperial Rivals: China, Russia and Their Disputed Frontier, 1858–1924. N.Y., 1996.

22 Nish J. The Origins of the Russo-Japanese War. L.:N.Y., 1985.

23 Mac Laren Mc Donald D. United Government and Foreign Policy in Russia, 1900–1914. Cambridge (Mass.), 1992.

24 Schimmelpenninck van der Oye D. Toward the Rising Sun: Russian Ideologies of Empire and the Path to War with Japan. DeKalb, 2001.

25 Подробнее см.: Борзунов В.Ф. Архивные материалы по истории строительства Сибирской железной дороги (1880–1905 гг.) // Исторический архив. 1960. №5. С.194–207.

26 Шмуккер М.М. Финансы казённой сети железных дорог России в связи с бюджетом (1890–1913 гг.) и очерк «Восточно-Китайской железной дороги». Вольск, 1918. С.134–135; Нилус Е.Х. Исторический обзор Китайской Восточной железной дороги. 1896–1923 гг. Т.1. Харбин, 1923. С.340–350.

27 Нилус Е.Х. Указ. соч. С.ХIV–ХV.

28 Симанский П. Дневник генерала Куропаткина (из моих воспоминаний) // На чужой стороне. 1925. №11. С.79.

29 Русско-японская война. Из дневников А.Н. Куропаткина и Н.П. Линевича. Л., 1925.

30 Дневник В.Н. Ламздорфа (1886–1890). М.:Л., 1926; Ламздорф В.Н. Дневник 1891–1892. М.:Л., 1934; Ламздорф В.Н. Дневник 1894–1896. М., 1991.

31 Можно предположить, что всего их было много больше ста, так как только изъятая после смерти графа часть насчитывала 80 папок (Витенберг Б.М. К истории личного архива С.Ю. Витте // Вспомогательные исторические дисциплины. Т.XVII. Л., 1985. С.260).

32 Надо учитывать, что в советское время архивисты расшили оставшиеся «досье» графа, стараясь придерживаться принципа: один документ – одно дело.

33 Издания носили ведомственный характер, поэтому сколько-нибудь широкого распространения не получили.

34 РГИА. Ф.560. Оп.28. Д.249. Л.1–131.

35 В штабе адм[ирала] Е.И. Алексеева. (Из дневника Е.А. Плансона) // Красный архив. 1930. №4/5 (41/42). С.148–204.

36 Вонлярлярский В.М. Мои воспоминания 1852–1939 гг. Берлин, [1939]. С.242, 250.

37 За кулисами царизма. Архив тибетского врача Бадмаева. Л., 1925.

38 Цихович, подполковник Генерального штаба. Военный обзор Гиринской провинции в Северной Маньчжурии. СПб., 1904. С.1–2. Обобщающая работа по Хэйлунцзянской провинции появилась позднее (Доброловский И.А. Хэйлунцзянская провинция Маньчжурии. Краткий очерк географии, путей сообщения, населения, администрации и экономического положения. Харбин, 1906).

39 Богаевский. Сан-синское фудутунство. Хабаровск, 1903; Богданов [А.Ф.] Ансехинское фудутунство. Т.1–2 (Ч.1–3). Хабаровск, 1902; Дуров П. Цицикарское фудутунство. Хабаровск, 1903; Зигель. Гиринское фудутунство. Хабаровск, 1903; Ижицкий. Мергенское фудутунство. Хабаровск, 1902; Карликов К. Нингутинское фудутунство. Хабаровск, 1903; Лисовский. Гиринское фудутунство. Хабаровск, 1903; Лишин. Хунчунское фудутунство. Хабаровск, 1903; Люпов [С.Н.], капитан. Хуланьское фудутунство Хей-лун-цзянской провинции. Ч.1–2. Хабаровск, 1903; Мельгунов. Бутхасское фудутунство. Хабаровск, 1903; Тихменев. Чань-чунь-фу и фудутунство Бодунэ-Хайлар. Хабаровск, 1903; Щедрин. Айгунское фудутунство (западная часть). Хабаровск, 1903.

40 Свиягин Н.С. По русской и китайской Маньчжурии от Хабаровска до Нингуты. Впечатления и наблюдения. СПб., 1897; [Вейль Э.] Южно-Сунгарийский район. Разведка Генерального штаба капитана Э. Вейль в 1897–1898 году. Ч.1. Краткий военно-статистический очерк. Хабаровск, 1899; Самойлов [В.К.] Описание занятой нами территории на Ляодунском полуострове. СПб., 1899; ([Звегинцов А.И.] Северная Корея. Сборник описаний позиций. СПб., 1901; Звегинцов А.И. Описание Жёлтого и Японского морей и Корейского пролива как районов военных действий. СПб., 1904; Корф Н.А., Звегинцов А.И. Военное обозрение Северной Кореи. СПб., 1904 и др. 

41 Первые шаги русского империализма на Дальнем Востоке (1888–1903 гг.). Подготовил к печати А.Л. Попов // Красный архив. 1932. №3 (52). С.34–124; Из эпохи японо-китайской войны 1894–95 гг. Подготовили к печати Б.Г. Вебер и С.Р. Димант // Красный архив. 1932. №1–2 (50–51). С.3–63; Накануне русско-японской войны. (Декабрь 1900 г. – январь 1902 г.). Подготовил к печати И. Ерухимович // Красный архив. 1934. №2 (63). С.3–54.

42 Красный архив. 1932. №3. С.54–61, 62–67, 67–74, 110–124.

43 Захват Германией Киао-Чао в 1897 г. // Красный архив. 1938. №2 (87). С.19–63. Она подготовлена Ф.А. Ротштейном.

44 Красный архив. 1924. №6. С.5.

45 Русско-японская война. Из дневников А.Н. Куропаткина и Н.П. Линевича. Л., 1925. С.131–179.

46 Борьба классов. 1924. №1/2. С.117–126.

47 В штабе адм[ирала] Е.И. Алексеева. (Из дневника Е.А. Плансона) // Красный архив. 1930. №4/5 (41/42). С.148–204.

48 Коростовец И.Я. Мирные переговоры в Портсмуте в 1905 году // Былое. 1918. №1 (29). С.177–220; 1918. №2 (30). С.110–146; 1918. №3 (31). С.58–85; 1918. Книга 6. №12. С.154–182; Страница из истории русской дипломатии. Русско-японские переговоры в Портсмуте в 1905 г. Дневник И.Я. Коростовец, секретаря графа Витте. Пекин, 1923 (два издания).

49 Муров Г.Т. Люди и нравы Дальнего Востока. От Владивостока до Хабаровска (путевой дневник). Томск, 1901 и др.

50 Хвостов А. Русский Китай // Вестник Европы. 1902. №10. С.653–696, №11. С.181–208; Тиреер. Порт-Артур и его интересы до учреждения наместничества // Военный сборник. 1904. №1. С.179–194; №2. С.225–232; №3. С.187–200; Кулаев И.В. Под счастливой звездой (воспоминания). Тяньцзин, 1938 и др.

51 Корсаков В.В. В старом Пекине. СПб., 1904; он же. В проснувшемся Китае. Дневник – хроника русской жизни перед войной. 1902–1903. М., 1911.

52 Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания. Т.1. Рассказы в стенографической записи. Кн.1–2; Т.2. Рукописные заметки. СПб., 2003. Критике мемуаров С.Ю. Витте посвящён ряд работ Б.В. Ананьича и Р.Ш. Ганелина (Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте – мемуарист. СПб., 1994; они же. Сергей Юльевич Витте и его время. СПб.,1999; они же. С.Ю. Витте и издательская деятельность «безобразовского кружка» // Книжное дело в России во второй половине ХIХ – начале ХХ века. Вып.4. Л., 1989. С.59–78).

53 Вонлярлярский В.М. Мои воспоминания 1852–1939 гг. Берлин, [1939]. 

54 Коростовец И.Я. Россия на Дальнем Востоке. Пекин, 1922; [он же]. Накануне… 90 лет назад началась русско-японская война (записки русского дипломата) // Международная жизнь. 1994. №4. С.113–122; он же. После Портсмутского мира // Международная жизнь. 1994. №9. С.136–144. Его воспоминания о Монголии также опубликованы в нескольких номерах журнала «Россияне в Азии», издававшегося в Торонто.

55 Rosen, baron. Forty Years of Diplomacy. Vol.I–II. L.:N.Y., 1922. 

56 Соловьёв Ю.Я. 25 лет моей дипломатической службы (1893–1918). М., 1928; он же. Воспоминания дипломата 1893–1922. М., 1959.

57 ГАРФ. Ф.6683. Оп.1. Д.1в–5 – до русско-японской войны. 

58 Русский перевод английской Синей книги «Переписка о русской оккупации Маньчжурии Ню-чжуана» за время 1901–1904 гг.; русский перевод с английского языка японской Белой книги «Переписка о русско-японских переговорах 1903–1904 гг.» с параллельным французским текстом // Гиппиус А.И. О причинах нашей войны с Японией. С приложениями (документы). СПб., 1905. С.1–230 (вторая пагинация). 

59 [Хаяши Т.] Записки графа Хаяси об англо-японском союзе // Известия МИД. 1913. Кн.5. С.312–337; The Secret Memoirs of Count Tadasu Hayashi. Edited вy A.M. Pooley. N.Y.:L., 1915.

60 Memoirs of the viceroy Li Hung Chang. L., 1913.






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.