WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

 

На правах рукописи

Дашковский Петр Константинович

МИРОВОЗЗРЕНИЕ И СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ КОЧЕВНИКОВ САЯНО-АЛТАЯ ПОЗДНЕЙ ДРЕВНОСТИ И РАННЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ

ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX НАЧАЛА XXI в.

Специальность 07.00.09 – историография, источниковедение
и методы исторического исследования

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора исторических наук

Барнаул 2010

Диссертация выполнена на кафедре археологии, этнографии и музеологии ГОУ ВПО «Алтайский государственный университет»

Научный консультант:        доктор исторических наук, профессор

Кирюшин Юрий Федорович

Официальные оппоненты:        доктор исторических наук, профессор

Демин Михаил Александрович

       

доктор исторических наук, профессор

Мартынов Анатолий Иванович

доктор исторических наук, профессор

Шерстова Людмила Ивановна

Ведущая организация:        ГОУ ВПО «Новосибирский

               государственный педагогический

               университет»

Защита состоится «17» декабря 2010 г. в 15.00 ч. на заседании диссертационного совета ДМ 212.267.03 по историческим наукам при ГОУ ВПО «Томский государственный университет» по адресу: 634050, г. Томск, пр. Ленина 36 (3 уч. корп.), ауд. 41.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Томского государственного университета.

Электронная версия автореферата размещена на официальном сайте ВАК.

Автореферат разослан «____» ____________ 2010 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

доктор исторических наук, профессор        О.А. Харусь

ВВЕДЕНИЕ

Актуальность. В исторической науке историография все чаще становится предметом специального изучения, поскольку без оценки самой науки и творчества предшественников, невозможны дальнейшие плодотворные исследования и новые открытия. Не случайно история науки рассматривается как важнейший показатель уровня ее развития. Нужно учитывать и тот факт, что историческая наука, пережившая в последние годы методологический кризис, выходит на новый этап своего развития, связанный с междисциплинарными исследованиями. Сложившаяся ситуация закономерно отражается и на историографии, что проявляется в обновлении теоретико-методологических основ, эволюции проблематики, расширении источниковой базы, совершенствовании исследовательских методов.

Изучение номадов Саяно-Алтая и сопредельных регионов эпохи поздней древности и раннего средневековья ведется более полутора столетий. При этом фактически уже со второй половины XIX в. сформировались направления в кочевниковедении, связанные с исследованием мировоззрения и социально-политической организации кочевников. Развитие этих направлений было обусловлено целым рядом факторов. Прежде всего, необходимо отметить перевод на русский язык значительного корпуса разнообразных письменных источников, включающий, с одной стороны, сведения китайских, византийских, персидских, арабских, греческих авторов о номадах. С другой стороны, в эпоху раннего средневековья тюркоязычные племена Центральной Азии вырабатывают свою систему письменности – руническую, дешифровать которую удалось во второй половине XIX в., что существенно расширило возможности ученых.

Вторая группа факторов обусловлена постоянно возрастающим объемом археологических материалов, качеством раскопок, применением новых методик и повышением уровня сложности анализа источников, постепенным складыванием синтетических технологий, объединяющих несколько наиболее апробированных и адекватных исторической действительности методов, использованием междисциплинарного синтеза. Третью совокупность факторов составляли методологические установки и парадигмы, а также социально-политическая обстановка и идеология, оказывавшие влияние на научную деятельность ученых.

Наконец, четвертая группа причин, обусловливавших развитие кочевниковедения в обозначенных направлениях, связана с персоналиями исследователей, их успехами, сложностью ставившихся и решаемых задач, а также их талантливостью и научной смелостью.

Процесс изучения кочевых культур Саяно-Алтая неизменно приводит к тому, что постепенно все актуальнее становится необходимость глубокого анализа концепций, подходов, методов и результатов исследований отдельных ученых и научных школ, занимавшихся вопросами реконструкции мировоззрения и социально-политических структур номадов.

Степень разработанности проблемы. Первые попытки историографического анализа мировоззрения кочевников Саяно-Алтая были предприняты еще в начале XX в. Однако первоначально такие работы касались освещения работ по изучению религиозно-мифологических представлений раннесредневековых номадов. Так, уже в 1915 г. Н.И. Веселовский опубликовал специальную историографическую статью, в которой попытался представить основные интерпретации изваяний и балбалов в отечественной и зарубежной науке, подчеркнув, что исследователям в решении этого вопроса «не встречалось для полета фантазии никаких преград»1.

В последующие годы к раскрытию назначения тюркских ритуальных памятников и соответствующих верований неоднократно обращаются многие исследователи. В своих работах авторы укажут на альтернативные мнения по дискуссионным вопросам, правда, часто не раскрывая факторов, повлиявших на их формирование. Определенным исключением станет обширная историографическая публикация В.Д. Кубарева2, которая подведет итоги многолетнему изучению ритуальных памятников раннесредневековых кочевников, хотя дискуссионность данной проблематики сохранится вплоть до настоящего времени.

Следует отметить, что в советский период краткие историографические экскурсы достаточно часто давались учеными в монографиях и статьях при интерпретации религиозной системы тюрок раннего средневековья. Уже Л.П. Потапов одним из первых подверг критическому анализу разработки отечественных и зарубежных исследователей по данной проблеме3. В своих публикациях он положительно оценил вклад В.В. Радлова, П.И. Мелиоранского, В.В. Бартольда в изучение религиозных верований тюрок, особенно пантеона. Принципы историко-этнографического подхода в мировоззренческих реконструкциях ученый будет считать основополагающими при изучении религии раннесредневековых номадов, поэтому не случайно Л.П. Потапов скептично оценивал исследование И.В. Стеблевой4, связанное с изучением религиозно-мифологических представлений номадов в рамках структуралистской парадигмы.

Практически одновременно с работами Л.П. Потапова выходит в свет концептуальная статья С.Г. Кляшторного5. Тюрколог аргументировано показал, что Ж.-П. Ру, Л.П. Потапов, И.В. Стеблева, С.А. Амбрамзон исчерпали почти все основные возможности корреляции рунических текстов и этнографических материалов. Основным результатом исследований этих ученых, по мнению
С.Г. Кляшторного, стало общее описание религии номадов VIII в., а также установление ее ретроспективной связи с мировоззрением традиционных тюрко-
язычных народов Саяно-Алтая.

Во второй половине 1980-х г. вопросы историографии изучения мировоззрения тюркоязычных кочевников, в частности кыргызов, были подняты
Ю.С. Худяковым. Исследователь высоко оценил вклад в разработку данной проблематики своих предшественников, которые, выявляя шаманскую основу религии кыргызов, тем не менее, обращали внимание на проникновение мировых конфессий6.

В отличие от историографии мировоззрения раннесредневековых номадов Саяно-Алтая специальные работы, раскрывающие процесс изучения религиозно-мифологических представлений кочевников поздней древности, появляются только в конце XX в. В этой связи следует отметить, что во второй половине XX в. реконструкция мировоззрения кочевых народов скифской эпохи происходила преимущественно на основе анализа искусства. К концу столетия опыт исследований в этом направлении был накоплен весьма значительный, поэтому вполне закономерным явлением стало появление специальной историографической статьи Д.М. Дудко7. Развитие семантического направления в отечественной скифологии ученый тесно увязывал с разработками в этой же области зарубежных коллег. В результате он пришел к выводу, что в скифологии сформировалось несколько основных направлений в изучении скифского звериного стиля – тотемическое, магическое и мифологическое.

Развернутые историографические характеристики процесса реконструкции мировоззрения номадов Центральной Азии на основе анализа произведений искусства представлены в работах Е.С. Богданова. Исследователь отметил, что в отечественной науке выработалось несколько направлений семантической интерпретации произведений древнего искусства, которые основаны на принципах археолого-этнографических сопоставлений, привлечения индоиранских аналогий, раскрытия палеоастрономических знаний или выявления структурно-семиотического текста8. Другой ученый, Д.В. Черемисин, попытался обосновать положение о том, что трактовки скифского звериного стиля во многом были обусловлены господствующими представлениями об уровне развития религиозных систем номадов в целом. Д.В. Черемисин акцентировал внимание на том, что в 1930–1970-е гг. многие ученые рассматривали образы искусства как символы тотемов кочевников. Однако уже в 1970-е гг. постепенно стали активно развиваться и другие подходы к интерпретации искусства – магической и мифологической. При этом ученый особо подчеркнул, что успех мифологической интерпретации скифского звериного стиля во многом обусловлен распространением структурно-семиотического подхода в отечественной науке, в том числе и в мировоззренческих реконструкциях в кочевниковедении9.

Второе историографическое направление, связанное с изучением концепций социально-политического развития номадов Саяно-Алтая поздней древности и раннего средневековья, стало формироваться преимущественно с середины XX в. Правда, нужно отметить работу К. Иностранцева10, в которой он указал на то, что большинство ученых к середине 20-х гг. XX в. рассматривали организацию хунну в качестве полиэтничного государства. Однако в целом содержание указанной работы демонстрирует еще отсутствие в номадологии интереса к социально-политической истории кочевых обществ поздней древности.

Одной из первых работ, в которых специально дается историографический анализ разработок ученых по социально-политической организации тюрок и кыргызов, являлась монография А.Н. Бернштама11. Подробно рассматривая историю открытия и изучения рунических текстов, ученый отметил, что уже в конце XIX – начале XX в. тюркологи стали обращать внимание на социально-политическую проблематику. В этой связи он коснулся взглядов В.В. Радлова и В.В. Бартольда, отметив, что ученые справедливо указывали на государственность у номадов. В то же время, находясь под влиянием марксистских идеологических установок, А.Н. Бернштам попытался выявить элементы теории классовой борьбы в концепциях предшественников, что привело к субъективным историографическим оценкам их научного наследия.

Осмыслению истории изучения разных сторон социально-политической организации номадов в советский период было посвящено достаточно много работ в последней четверти XX – начале XXI в.12 Однако разработки по кочевым социумам Саяно-Алтая поздней древности и раннего средневековья в указанных исследованиях привлекались крайне слабо, преимущественно для иллюстрации начального этапа социо- и политогенеза номадов. Нельзя не учитывать и то, что оценки достижений советских ученых в указанном направлении довольно существенно различались. Показательными в этом отношении являются исследования Н.Н. Крадина, по мнению которого, в советской историографии постепенно оформилось множество школ и направлений, по-разному трактующих ключевые вопросы истории номадизма. В результате формирования такой тенденции к началу 1990-х гг. отечественное кочевниковедение было далеко от выработки каких-либо концептуальных решений13. Необходимо отметить и то, что Н.Н. Крадин фактически первым обосновывает выделение трех периодов изучения общественной организации номадов: 1) 1920-е – начало 1930-х гг.; 2) 1934-й – середина 1960-х гг.; 3) середина 1960-х – начало 1990-х гг. Каждый из периодов характеризовался формированием новых концепций, расширением источниковой базы и степенью вмешательства государственной идеологии в историческую науку.

Серьезные историографические исследования социально-политического направления в кочевниковедении Саяно-Алтая начинаются в конце XX – начале XXI в. Этому процессу способствовали становление и развитие «социальной археологии» в СССР. В частности, зарождение исследований социальной организации кочевников в отечественной археологии в середине 1920-х – первой половине 1930-х гг. было довольно детально рассмотрено в работах А.Д. Пряхина, Н.П. Писаревского, В.Ф. Генинга, которые продемонстрировали в рамках обозначенного направления переход от эволюционизма к марксизму14.

Особого внимания в контексте рассматриваемой проблематики заслуживают историографические оценки С.А. Васютина, который попытался обобщить накопленный исследователями опыт в развитии социального направления номадологии, обозначив пять периодов: 1) 1920-е – начало 1930-х гг.; 2) вторая четверть 1930-е – середина 1940-х гг.; 3) конец 1940-х – середина 1960-х гг.; 4) конец 1960-х – середина 1980-х гг.; 5) конец 1980-х – первая половина 1990-х гг.. Выделение каждого нового периода обусловлено качественными изменениями в подходах исследователей к изучению общественных систем кочевников (расширение источниковой базы, смена методологических парадигм, развитие методики социальных реконструкций и др.)15.

В контексте рассмотрения степени изученности обозначенной проблематики следует указать не только на появление обобщающих работ, но и публикаций по отдельным частным историографическим проблемам. Так, роль отечественных ученых в развитии социального направления в номадологии на основе изучения древностей Сибири, основной круг проблем, использование палеосоциологических методик были частично рассмотрены В.В. Бобровым и Ю.И. Михайловым16. Стоит также указать на обстоятельный обзор методик изучения стратификации древних обществ по данным погребальных памятников А.А. Кильдюшевой и Ю.Ю. Тырышкиной17. Отдельно изучалась учеными деятельность коллектива, объединившего М.И. Артамонова, М.П. Грязнова, В.В. Гольмстен и Г.П. Сосновского, под названием бригады по истории кочевого скотоводства («бригада ИКС»)18.

История социальных реконструкций на основе изучения археологических памятников кочевников Саяно-Алтая и сопредельных территорий поздней древности и раннего средневековья нашла отражение в целом ряде современных исследований19.Среди историографических экскурсов особого внимания заслуживают публикации, посвященные освещению процесса изучения учеными социально-политической организации номадов хунно-сяньбийского и тюркского периодов. Дело в том, что историографическое направление номадологии, связанное с рассмотрением указанных двух периодов, в отличие от скифской эпохи представлено крайне слабо. Так, один из первых очерков по истории изучения общественной организации хунну представлен Н.Н. Крадиным, который подчеркнул, что, несмотря на значительный интерес ученых к истории хунну, тем не менее в XVIII – первых десятилетиях XX в. социальная истории этого народа практически никак не разрабатывалась20. Изучение социогенеза номадов, по его мнению, началось только в 1930-е гг., когда утверждалась марксистская формационная теория, которая в то же время оказалась мало пригодна для изучения номадизма. В результате кочевниковеды стали рассматривать хунну как рабовладельческое, военно-демократическое или феодальное общество. В последующие периоды развития отечественного кочевниковедения ученые интерпретировали историю хунну с позиций раннегосударственной или дофеодальной (предклассовой) теорий.

Занимаясь изучением номадизма исследователи пришли к выводу, что в отличие от хунну социальная организация номадов хунно-сяньбийского времени Тувы и Алтая стала попадать в орбиту научных интересов только с 1970-х гг.21 Сложившаяся ситуация обусловлена прежде всего сравнительно поздним накоплением археологических источников при почти полном отсутствии прямых письменных свидетельств о народах указанных регионов. Эти обстоятельства сдерживали проведение и историографических исследований в обозначенном направлении.

В последние годы кроме историографии социогенеза номадов поздней древности появляются работы, затрагивающие аналогичную проблематику в отношении раннесредневековых кочевников Саяно-Алтая и сопредельных регионов. Наиболее показательным в этом отношении является исследование Н.Н. Серегина, которой обратил внимание на то, изучение социогенеза номадов на основе анализа письменных источников предпринималось учеными фактически на всем протяжении развития отечественной тюркологии, в то время как археологические материалы использованы крайне слабо даже на современном этапе22.

Серьезный научны        й резонанс получил опыт осмысления развития социального направления в кочевниковедении, представленный авторами коллективной монографии «Социальная организация ранних кочевников Евразии. В этой работе предложена периодизация социальных интерпретаций по данным археологии и основные дискуссии по вопросам оценки общественно-политической организации кочевников IX в. до н.э. – середины I тыс. н.э., проживавших в обширном степном поясе Евразии, включая Саяно-Алтай. Данная периодизация охватывает следующие периоды: 1) 1920-е – начало 1930-х гг.; 2) 1934-й – середина 1950-х гг.; 3) 1956–1990 гг.; 4) 1991-й – начало 2000-х гг.23

Кроме обобщающих работ по истории изучения социо- и политогенеза номадов, нельзя не отметить и публикации, касающиеся биографии и творчества ведущих отечественных ученых, которые занимались изучением разных аспектов, в том числе мировоззренческого и социально-политического, истории кочевых народов Саяно-Алтая и сопредельных территорий.24 Проведенные ими исследования во многих случаях позволяют глубже понять причины обращения ученых к обозначенной проблематике, формирование их теоретических и методических взглядов, влияние различных научных концепций, а также коллектива, где они работали. Не последнюю роль на научную деятельность кочевниковедов оказывали политические события в стране.

Несмотря на пристальное внимание ученых к тенденциям развития отечественного кочевниковедения, тем не менее многие вопросы, связанные с историей данного направления, остаются не решенными. Прежде всего отсутствуют работы, в которых в рамках целостной концепции были бы представлены особенности мировоззренческих и социально-политических разработок ученых, касающихся истории номадов Саяно-Алтая поздней древности и раннего средневековья. Фактически не выработана единая периодизация, отражающая особенности развития номадологии в указанных направлениях, не рассмотрено в полной мере влияние методологических подходов и идеологии на формирование научных идей, гипотез и концепций. Особенно слабо разработанной является проблематика, затрагивающая историографические проблемы мировоззренческих реконструкций. Кроме того, в обобщающих работах прослеживается недостаточное внимание к истории изучения отечественными учеными социальных и властных институтов у номадов скифского, хунно-сяньбийского, тюркского периодов. Востребован и историографический анализ постсоветских исследований российских кочевниковедов..

Объект исследования историография отечественной исторической науки, занимающаяся изучением мировоззрения и социально-политической организации кочевых народов в конкретных социально-экономических, политических и идеологических условиях.

Предмет исследования совокупность историографических фактов и источников, отражающих различные аспекты развития исторического знания, динамику научной проблематики, источниковой базы, теоретических принципов и методов исследования мировоззрения, социо- и политогенеза кочевников Саяно-Алтая эпохи поздней древности и раннего средневековья.

Цель и задачи работы – изучение концептуального развития отечественной историографии мировоззрения и социально-политической организации номадов Саяно-Алтайского региона, выявление его закономерностей и этапов. Для их выполнения поставлены следующие задачи:

1. Рассмотреть особенности начального этапа исследования мировоззренческих представлений и общественной организации кочевников.

2. Дать оценку влияния марксистской методологии и идеологии на изучение мировоззрения и социально-политической структуры номадов в исторических концепциях ученых.

3. Охарактеризовать процесс появления в отечественной исторической науки советского и постсоветского периодов новых методологических парадигм, расширения источниковой базы, разработки методики мировоззренческих и социально-политических реконструкций в номадологии.

4. Проанализировать основные современные тенденции в изучении религиозно-мифологических систем, социо- и политогенеза номадов Алтае-Саянского региона, а также изложить авторский взгляд на дискуссионные проблемы в рамках обозначенной проблематики.

5. Разработать периодизацию, отражающую особенности мировоззренческого и социально-политического направлений в номадологии Саяно-Алтая с учетом процесса накопления источников, методологических и методических поисков, организации науки и политической ситуации в стране, продемонстрировать преемственность между этапами.

Территориальные рамки диссертации в историографическом отношении охватывают административные границы Российской империи, СССР, Российской Федерации, в которых на протяжении второй половины XIX – начале XXI в. издавалась анализируемая литература. В то же время следует особо отметить, что при подготовке диссертации учитывались территориальные рамки распространения изучаемых учеными археологических культур и народов в пределах Саяно-Алтая. Данный регион представляет собой обширную историко-этнографическую область на стыке Центральной и Северной Азии. В состав Саяно-Алтая входят четыре ландшафтных зоны: Алтайская, Кузнецко-Салаирская, Саянская и Тувинская. В отдельных случаях в диссертации затрагиваются разработки ученых по номадам, проживавших в сопредельных регионах Центральной и Средней Азии.

Хронологические рамки работы охватывают период становления и развития отечественного кочевниковедения как части исторической науки со второй половины XIX до начала XXI в. Нижняя граница обусловлена началом целенаправленного изучения учеными истории кочевых народов Саяно-Алтая эпохи поздней древности и раннего средневековья в процессе исследования археологических эпиграфических памятников, переводов на русский язык различных письменных источников.

С точки зрения исторической проблематики диссертация охватывает эпохи поздней древности (ранний железный век, конец IX в. до н.э. – V в. н.э.) и раннего средневековья (поздний железный век, VI–XI вв. н.э.), в пределах которых в Саяно-Алтае и сопредельных регионах проживали различные кочевые народы. Согласно наиболее разработанной периодизации эпоха поздней древности делится на раннескифский (конец IX в. до н.э. – 2–3 четверти VI в. до н.э.), скифо-сакский (вторая половина VI – III в. до н.э.), хунно-сяньбийский (гунно-сарматский) (II в. до н.э. – V в. н.э.) периоды. Эпоха раннего средневековья охватывает тюркское время (VI–XI вв. н.э.)25.

Источниковая база сформирована исходя из особенностей предмета исследования, требующего междисциплинарного рассмотрения, и включает в себя историографические и исторические источники. При этом под историографическим источником понимаются те источники, которые определяются предметом историографии и несут информацию о процессах, протекающих в исторической науке и условиях ее функционирования. По содержанию и характеру историографические источники можно разделить на следующие группы.

Первая группа включает монографии и статьи ученых, раскрывающих особенности верований, обрядов, социально-политической организации кочевых обществ Саяно-Алтая эпохи поздней древности и раннего средневековья. Эта группа историографических источников является апробацией авторских концепций, гипотез, мнений и позволяет проследить эволюцию научных представлений ученых.

Вторая группа представлена тезисами и материалами тематических конференций, семинаров, симпозиумов, в рамках которых происходило обсуждение заинтересованными специалистами методических основ и конкретных результатов мировоззренческих и общественных реконструкций в номадологии.

В третью группу источников включены диссертационные исследования и авторефераты, в которых различными учеными отражен процесс изучения отдельных особенностей мировоззрения и социально-политической организации номадов. Важность диссертационных работ увеличивается тем, что не все они опубликованы, но в то же время в значительной степени характеризуют уровень развития исторической науки на отдельных этапах ее развития.

В четвертую группу источников входят публикации, посвященные истории отечественной номадологии и археологии. Эти работы обладают высоким информационным потенциалом и позволяют выявить уровень разработанности мировоззренческой и социально-политической проблематики, оценить состояние теоретико-методологической, организационной и источниковой основы кочевниковедческих исследований.

Пятая группа источников охватывает работы в области теории кочевниковедения ведущих отечественных ученых. Выделение данной группы историографических источников обусловлено, во-первых, тем, что в ней представлены методологические и методические принципы исследований, которыми руководствовалось несколько поколений кочевниковедов. Во-вторых, в таких публикациях, несмотря на их теоретический характер, исследователями даются конкретные исторические оценки с опорой на фактический материал по рассматриваемым в диссертации кочевым обществам.

В шестую группу включены труды обобщающего характера по истории отдельных областей Центрально-Азиатского региона. Такие фундаментальные работы, как правило, готовились сотрудниками научно-исследовательских институтов АН СССР и бывших союзных республик. Важность указанных трудов заключается, прежде всего в том, что они в емкой форме отражали господствующую в науке точку зрения на трактовку указанных проблем. Однако нельзя не отметить, что в силу того, что такие фундаментальные работы готовились в течение длительного периода, то не всегда к моменту их публикации представленные материалы отражали уровень накопления и осмысления источников.

Седьмая группа источников демонстрируется рецензиями ученых на наиболее значимые публикации, касающиеся изучения религиозно-мифологических представлений и социально-политических отношений различных кочевых народов Центральной Азии поздней древности и средневековья. Кроме того, учитывались также рецензии на работы историков, востоковедов и религиоведов, которые оказали существенное влияние на развитие мировоззренческих, социально-политических реконструкций в номадологии.

Восьмую группу источников составляют учебники и учебные пособия, Несмотря на то, что специальных учебных изданий, посвященных непосредственно истории номадизма в обозначенных направлениях практически нет, тем не менее имеется учебно-методическая литература, в которой представлены соответствующие тематические разделы. Анализ таких изданий позволяет дополнительно установить, какие концепции заняли наиболее прочные позиции в отечественной науке и образовании.

Многоплановость диссертационного исследования потребовала обращения не только к историографическим, но и к историческим источникам. Основные исторические источники, используемые в диссертации, можно разделить на три группы: письменные, археологические и этнографические.

Письменные источники эпохи поздней древности и средневековья, представленные переводами на русский язык, по содержанию можно разделить на две группы: повествовательные и религиозно-философские. Повествовательные источники в зависимости от происхождения делятся на китайские, арабские, персидские, византийские, тюркские, греческие. Они позволяют познакомиться с особенностями духовной культуры, социальных отношений, структуры власти у кочевников в контексте военно-политической истории народов Центральной Азии.

Религиозно-философские источники представлены переводами на русский язык древних сакральных индоевропейских и иранских текстов, которые часто в рамках сравнительно-религиоведческих исследований привлекают ученые при изучении религиозно-мифологических систем кочевников.

Вторая группа исторических источников включает археологические материалы, прежде всего полученные диссертантом в процессе самостоятельных раскопок в Саяно-Алтае более 70 погребально-поминальных объектов пазырыкской, тюркской, сросткинской, кыргызской и других культур на могильниках Ханкаринский дол, Чинета-II, Коргон-I и др. Кроме того, в процессе изучения обозначенной проблематики учитывались результаты исследования памятников кочевников указанного региона скифо-сакского, хунно-сяньбийского и тюркского периодов, полученные в разное время М.П. Грязновым, С.В. Киселевым, С.С. Миняевым, В.Д. Кубаревым, Н.В. Полосьмак, В.И. Молодиным, Д.Г. Савиновым, А.Д. Грачом, Л.Р. Кызласовым, Г.В. Длужневской, А.С. Суразаковым, Ю.Ф. Кирюшиным, Ю.С. Худяковым, Л.С. Марсадоловым, А.А. Тишкиным и многими другими.

Третья группа источников включает данные этнографии по скотоводческим народам Центральной Азии, представленные в работах В.В. Радлова,
Н.Э. Масанова, С.И. Вайнштейна, В.П. Дьяконова,  С.М. Амбрамзон, Л.П. Потапова, Л.Л. Викторовой, Н.А. Алексеева, А.М. Сагалаева, Н.Л. Жуковской и др. Кроме того, диссертантом использован материал, полученный в ходе самостоятельных этноконфессиональных исследований в Западной Монголии. Собранные данные, в совокупности с другими этнографическими источники, способствовали формированию научных выводов об особенностях влияния мировых конфессий на традиционное мировоззрение кочевых обществ.

Методология и методы исследования. Современная методология исторического исследования базируется на междисциплинарном синтезе, что обуславливает многоаспектность и структурную сложность методологической базы. Необходимо учитывать и то, что историческая наука вписана не только в систему академических знаний, но и в специфику культуры и общественных отношений. Современный уровень исследований предполагает знание наиболее признанных историко-концептуальных моделей. В настоящее время, по мнению некоторых ученых, значительное распространение в западных и отечественных исследованиях получили три макротеории: формационная, цивилизационная и модернизационная. Каждая из обозначенных парадигм имеет определенные значимые принципы для исследования. В рамках данной работы особое внимание уделяется цивилизационному подходу, признающему пространственное многообразие и акцентирующемуся на динамических формах отдельных цивилизаций и культур. Такая парадигма фокусирует внимание на целостности процессов в обществе, которая обусловлена действием различных интеграционных факторов. В этой связи цивилизации представляют собой культурно-исторические типы, отличающиеся самостоятельными своеобразными планами религиозного, социального, политического, научного, бытового, промышленного, художественного развития. Несмотря на дальнейшую дискуссию относительно самого понятия «цивилизация», закономерностей и механизмов развития, тем не менее ученые отмечают, что изучение такого феномена лежит в плоскости междисциплинарного синтеза. Именно такой подход предлагается исследователями при изучении кочевой цивилизации26. В историографических исследованиях цивилизационный подход дает возможность изучать процесс исторического познания как обусловленный объективными (социокультурная среда) и субъективными (личность ученого) факторами, позволяющими анализировать исторические факты и явления в динамике, во взаимосвязи с другими фактами и явлениями, а также условиями, при которых они формировались.

Необходимым при исследовательской методологии является принцип историзма, рассматривающий каждое явление в развитии и конкретной исторической обусловленности. Реализация указанного подхода предполагает выявление историографических закономерностей различных этапов научного познания, которые проявляются специфически как формирование идей, взглядов, концепций под влиянием объективных условий развития науки и общества, а также отражают субъективные особенности авторов этих теорий27. Важнейшая историографическая закономерность – признание того, что периоды накопления фактического материала сменяются периодами его научного обобщения и разработкой теорий. В этой связи особую значимость приобретает положение о преемственности в накоплении знаний, их качественное преобразование на основе старых идей, выводов и обобщений. Кроме того, необходимо учитывать «внешние» факторы, оказывающие влияние на развитие исторических исследований. К их числу причисляются социально-экономические и политические процессы в стране, «социальный заказ», образовательная политика государства, идеология, состояние смежных дисциплин и т.д.

Следует отметить, что с середины 1980-х гг. особую значимость в историографических исследованиях отечественных историков стал приобретать культурно-антропологический подход, пытающийся скоррелировать принципы историзма и герменевтику. В рамках такого подхода, во-первых, акцентируется внимание не только на научном творчестве, но и на личности историка, формирование и деятельность которого протекали в определенных исторических условиях. Во-вторых, большое значение придается пониманию текста – историографического источника. Таким образом, указывается на то, что историографическое изучение всегда диалогично, поскольку этот процесс представляет собой диалог двух культур автора и исследователя текста

При подготовке диссертации использовались сравнительно-исторический, проблемно-хронологический, ретроспективный методы, принцип объективности, терминологический анализ, метод актуализации, метод периодизации, прием перспективности. Отмеченные методы и принципы являются основными как в исторических, так и в историографических исследованиях.

При изучении письменных, археологических и этнографических данных во многих случаях использовались те же методы, что и при анализе историографических источников. Более того, при разработке авторской концепции мировоззренческого и социально-политического развития кочевников Саяно-Алтая поздней древности и раннего средневековья дополнительно привлекались и другие теоретические принципы и методические приемы. Особо необходимо отметить применение системно-структурного подхода, основанного на диалектических принципах взаимосвязи части и целого, а также взаимосвязи частей в целом, при анализе объектов как систем. Этот подход включает в круг своего рассмотрения все приемы и методы, теоретические модели, так или иначе касающиеся межэлементарных и внешних системных отношений и оценивающие их в количественных и качественных показателях. В рамках такого подхода кочевое общество выступает как целостная структура, важнейшими составными частями которой являлись религиозно-мифологическая система, социальные отношения и политическая организация номадов.

Научная новизна работы определяется следующими позициями. Во-первых, в диссертации впервые с применением современных теоретико-методологических подходов и на основе широкого круга источников представлена целостная историографическая концепция развития отечественного кочевниковедения в мировоззренческом и социально-политическом направлениях во второй половине XIX – начале XXI в.

Во-вторых, впервые анализируются отдельные выводы и концепции ученых в области изучения мировоззрения номадов Саяно-Алтая и сопредельных территорий, разрабатываемые по мере расширения источниковой базы, смене методологических парадигм и совершенствования методических приемов. Приведенные материалы свидетельствуют о том, что, несмотря на непопулярность мировоззренческой проблематики в советский период, отсутствие долгое время религиоведения как самостоятельной научной дисциплины, тем не менее указанное направление достаточно успешно развивалось в кочевниковедении.

В-третьих, в диссертации представлены итоги изучения социо- и политогенеза номадов Саяно-Алтая поздней древности и раннего средневековья, рассмотрены основные дискуссии по проблеме, а также продемонстрирован процесс формирования и апробации методики палеосоциальных реконструкций на основе археологических источников.

В-четвертых, отдельное внимание уделено анализу степени распространения различных теоретико-методологических концепций, оказавших наибольшее влияние на реконструкцию мировоззрения и социально-политической организации номадов. В результате показано значительное воздействие марксистской методологии и идеологического фактора на отечественные кочевниковедческие исследования в советский период. Не менее значимо рассмотрение особенностей проникновения в отечественную номадологию начиная с конца 1960-х гг. различных альтернативных методологических подходов, выработанными зарубежными исследователями (цивилизационный, структурно-семиотический, мир-системный, социально-антропологический, герменевтический подходы, аналитическая психологии (теория архетипов), кросс-культурный анализ, концепция традиционных обществ, неоэволюционизм, неомарксизм, многолинейные теории,.

В-пятых, для верификации мировоззренческих и социально-политических концепций ученых, а также для выработки собственной позиции по обозначенной проблематике диссертантом использовались письменные, археологические и этнографические источники. При этом следует подчеркнуть, что значительная часть археологических источников получена в процессе самостоятельных исследований погребально-поминальных комплексов кочевников скифо-сакского, хунно-сяньбийского и тюркского периодов на территории Саяно-Алтая. Это позволило не только внести уточнения и дополнения в разработки других ученых, но и сделать авторские выводы относительно: 1) особенностей влияния иранского комплекса верований, китайской культурной традиции, прозелитарных религий (буддизм, манихейство, несторианство) на мировоззрение «пазырыкцев», хунну, тюрок, кыргызов; 2) иерархической социальной организации и милитаризации пазырыкского общества, а также тенденции на становление ранней государственности; 3) процесса формирования и развития элиты в кочевых социумах Саяно-Алтая и сопредельных территориях в эпоху поздней древности и раннего средневековья.

В-шестых, предлагается периодизация развития двух указанных научных направлений, выработанных с учетом процесса накопления источниковой базы, распространения методологических парадигм, разработок методик реконструкций, особенностей организации науки и политической ситуации в стране.

В-седьмых, определены наиболее дискуссионные и перспективные направления дальнейшего изучения проблем мировоззренческого, социального и политического развития номадов Саяно-Алтая и сопредельных территорий.

Апробация. Основные положения диссертации докладывались и обсуждались на международных, всероссийских и региональных конференциях, конгрессах, съездах, семинарах. Полученные результаты продемонстрированы в более 100 публикациях.Разработка темы диссертационного исследования была поддержана Фондом Президента РФ, РГНФ, МИОН и др.

Практическая значимость работы заключается в использовании положений диссертации в учебном процессе. Результаты данного диссертационного исследования могут быть использованы при подготовке трудов по истории исторической науки, при разработке различных программ гуманитаризации среднего и высшего образования, а также для разработки школьных и университетских учебных курсов по отечественной историографии, номадологии, истории религии и социально-политической организации народов Саяно-Алтая.

Структура диссертации. Работа состоит из введения, четырех глав, заключения, списка использованной литературы и источников, списка сокращений. В основу структурирования работы положен проблемно-хронологический принцип изложения материала.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДИССЕРТАЦИИ

Во введении диссертации обосновывается актуальность темы, дан обзор степени разработанности проблемы, определяются цель и задачи, объект и предмет, хронологические и территориальные рамки работы, представлена источниковая база, методология и методы исследования, охарактеризованы научная новизна, апробация результатов и практическая значимость работы.

Глава первая «ИСТОРИОГРАФИЯ ИЗУЧЕНИЯ МИРОВОЗЗРЕНИЯ И ОБЩЕСТВЕННОЙ ОРГАНИЗАЦИИ КОЧЕВНИКОВ САЯНО-АЛТАЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX НАЧАЛЕ 30-х гг. XX в.» посвящена анализу начального периода постановки мировоззренческой и социально-политической проблематики в кочевниковедении, накоплению источниковой базы и выработке теоретических и методических приемов исследования.

В первом разделе «Мировоззренческие представления номадов поздней древности» рассматриваются начальный процесс целенаправленного научного изучения различных культур кочевников поздней древности Саяно-Алтая и сопредельных территорий. Незначительность накопленной исследователями информации по истории кочевых народов обусловливала предварительные и самые общие оценки мировоззренческого развития номадов скифского и хунно-сяньбийского периодов. В то же время археологические исследования в отдельных частях региона во многом заложили основы комплексного подхода к изучению разных аспектов развития кочевых обществ, в том числе и к реконструкции мировоззрения. Первые разработки видных отечественных ученых касались преимущественно описания погребальных обрядов и отдельных образов искусства кочевников. В методологическом аспекте на протяжении 1920-х – начала 1930-х гг. наметился переход от эволюционистской парадигмы, которая господствовала в дореволюционной отечественной науке. На смену эволюционизму все активнее прокладывала себе дорогу новая марксистская формационная методология, на несколько десятилетий ставшая единственной теоретической основой для общественных наук. Именно в этот период широкое распространение в отечественной науке получил стадиальный подход к изучению древних обществ, один из разработчиков которого – академик Н.Я. Марр. Ученый и его последователи попытались соотнести «лингвистические стадии» с данными по истории материальной культуры, однако эта попытка оказалась неудачной. В отношении апробации теории стадиальности при изучении мировоззрения кочевников показательной является исследования В.В. Гольмстен, которая соотнесла особенности искусства и верований с социально-экономическими стадиями.

Во втором разделе «Мировоззренческие представления раннесредневековых кочевников» отмечается, что в отличие от номадов поздней древности духовная культура скотоводов раннего средневековья оказалась изучена отечественными историками в большей степени. Во многом это обусловлено наличием широкого спектра письменных источников (китайских, персидских, арабских, византийских). Кроме того, дешифровка тюркской (орхоно-енисейской рунической) письменности и исследование элитных мемориальных комплексов в Монголии существенно расширили исследовательские возможности. В результате тюркологи уже смогли указать на то, что основу религиозных традиций тюркоязычных кочевников составлял шаманизм (П.М. Мелиоранский, Д.М. Позднеев и др.), хотя отмечались проникновение и влияние мировых религий, прежде всего манихейства на уйгуров (В.В. Бартольд, Н.Ф. Катанов).

В рассматриваемый период происходит становление методики изучения истории кочевых народов, в том числе и мировоззрения. В это время оформляются историко-этнографический подход и метод сопоставления письменных и археологических источников, которые не потеряли своего значения и на современном этапе развития тюркологии. Возникают первые дискуссии относительно интерпретации тюркских элитных мемориальных комплексов, оградок, изваяний и балбалов (В.В. Радлов, П.М. Мелиоранский, Н.И. Веселовский и др.).

Следует отметить, что на становление мировоззренческого направления в номадологии существенно повлияла научная деятельность отечественных востоковедов (Н.Я. Бичурина, М.Д. Храповицкого, М.Н. Суровцева, В.В. Бартольда), изучавших Центрально-Азиатский регион. Серьезные успехи были достигнуты и в процессе накопления археологических источников. Благодаря исследованиям В.В. Радлова, Н.Я. Ядринцева, Г.Н. Потанина, И.Р. Аспелина, А.В. Адрианова и других ученых уже в дореволюционный период были обнаружены и исследованы сотни погребальных и мемориальных объектов. Процесс накопления археологических источников продолжился и после закрепления советской власти на Алтае и в Минусинской котловине (С.А. Теплоухов, М.П. Грязнов, С.И. Руденко, С.В. Киселев, Л.А. Евтюхова, С.С. Сергеев и др.), однако в мировоззренческом аспекте полученные материалы интерпретировались еще крайне слабо. Смена политической власти в стране первоначально никак кардинально не сказывалась на творчестве кочевниковедов. Показательными в этом отношении как раз являются работы В.В. Бартольда, опубликованные в 1920-е гг. Ситуация в исторической науке в целом и в номадологии в частности стала постепенно меняться с конца 20-х гг. XX в., когда началось внедрение марксизма.

В третьем разделе «Общественная организация номадов поздней древности» на основе анализа историографических источников показано, что первые попытки социальных интерпретаций были предприняты В.В. Радловым еще во второй половине XIX в. Однако более концептуальные оценки общественного развития номадов стали даваться уже в советской исторической науке. В первое десятилетие советской власти в исторических исследованиях кочевников разных периодов устойчивые позиции сохраняло эволюционное направление. В рамках такого подхода номадные социумы представлялись как достаточно сложные общественные объединения. Родоплеменная система у номадов (она была достаточно хорошо изучена российскими путешественниками, историками, этнографами) уже не рассматривалась только как признак архаичности и примитивности. Большинство исследований того времени строилось на изучении состава кланово-племенной структуры номадов, различных форм внутренних и межклановых социальных связей, бытовых и культурных аспектов. Так, например, значительная часть ученых в 1920-х гг. рассматривали социальную структуру номадных объединений как иерархию подразделений рода или более крупных институтов – племени, союза племен, орды. Кочевники считались одним из примеров родовых обществ. Но при этом исследователи указывали на элементы сословного деления и другие атрибуты развитых социальных систем, которым, однако, отводилась второстепенная роль (Ц. Жамцарано, А. Турунов, Б.Э. Петри, М.Н. Богданов, Б.А. Куфтин и др.). В целом господствовало представление, что эволюционные возможности кочевников были ограничены средой их обитания в степях, предгорьях, полупустынях. Исследователи полагали, что в этих условиях не было возможности интенсифицировать хозяйственную систему, обеспечить дальнейшую динамику социального развития. Кроме того, образ кочевников в исторических исследованиях во многом рисовался в сопоставлении номадов рубежа XIX–XX вв. с современными им индустриально развивающимися европейскими державами, колониальными империями. Если говорить о социально-политической организации номадов, то отечественные исследователи в первой трети XX в. редко определяли конкретную стадию или этап в общественной эволюции, на которой находилось изучаемое ими номадное объединение, ограничиваясь в основном фиксацией родового характера и отсталости (экономической, социальной, политической, культурной) от современных им европейских обществ, простоты быта и пр.

Многие археологи этого времени избегали социальных интерпретаций, ограничиваясь при описании результатов полевых исследований в Саяно-Алтае и на сопредельных территориях фиксацией «богатых» («княжеских»), «рядовых» («бедных») погребений скифского и хунно-сяньбийского периодов (С.А. Теплоухов, М.П. Грязнов, С.И. Руденко и др.). В то же время расширение источниковой базы, выработка принципов комплексного изучения проблематики заложило основы для формирования социального направления в номадологии.

В четвертом разделе «Общественная организация раннесредневековых кочевников» раскрываются особенности изучения общественной структуры тюркоязычных номадов. Несмотря на довольно обширные исторические и археологические изыскания, обобщающих работ по истории кочевых народов раннего средневековья было немного, а социально-политическая организация практически не нашла специального отражения в дореволюционных изданиях. Исключением можно считать работы Д.М. Позднеева и В.В. Радлова по анализу китайских сведений об истории уйгуров и некоторых других народов, комментарии российских ученых к переводам древнетюркских надписей и китайских хроник. По существу в исследованиях конца XIX – начала XX в. указаны только общие оценки кочевых обществ, которые можно транслировать и на раннесредневековый период.

В 1920-е – начале 1930-х гг. в изучении истории скотоводов ведущая роль принадлежала дореволюционным исследователям. Особое место среди них занимал В.В. Бартольд, который один из первых предложил социально-полити-
ческую типологию средневековых номадов. Археологическое направление исследований памятников раннего средневековья также было представлено преимущественно учеными с дореволюционным стажем – В.А. Адриановым, П.К. Козловым, С.И. Руденко, Б.Я. Владимирцовым и др. Наряду с ними в обследование и изучение раннесредневековых памятников включились М.П. Грязнов, С.В. Киселев, А.Ю. Якубовский, А.Н. Бернштам и др. Однако в целом в рассматриваемый период археологические объекты раннего средневековья чаще всего выступали как материал для разработки культурно-хронологических схем, а не социальных реконструкций.

К концу 1920-х гг. в исторических и археологических кочевниковедческих исследованиях наметились определенные изменения. Они были связаны со стремлением части ученых, как правило, представляющих уже советское поколение, более активно внедрять в науку марксистские принципы. В результате различных дискуссий в исторических изысканиях приоритетным становился марксистский социологический подход, трактовки которого были весьма различны. Так, необходимость изучения общественно-экономических формаций на основе археологических материалов отстаивалась сторонниками «истории материальной культуры» в противовес, как они определяли, последователям «археологического вещеведения». Определение целей археологии, как восстановление по памятникам материальной культуры общественно-экономических формаций, сделало социальные реконструкции, а также разделы по экономической и социально-политической истории неотъемлемой частью археологических работ.

На изучение раннесредневековых номадов оказывали влияние и исследования по этнографии кочевых народов конца XIX – начала XX в. Они прежде всего отражали желание молодых исследователей освоить и адаптировать к истории и этнографии кочевников различные трактовки стадиальной теории. Ряд исследований формировался на фоне продолжительной борьбы в Средней Азии с баями и «другими контрреволюционными элементами». В этой связи целая группа социологов и историков видела в кочевничестве особую линию социогенеза, в ходе которой номады, минуя рабовладельческую стадию, переходили от родового общества к сословному государству и/или феодализму, сохраняя родовые институты (А.П. Чулошников, Г.А, Кушнер  и др.).

Если говорить о новых тенденциях в конце 1920-х гг., связанных со становлением «истории материальной культуры» и «теории стадиальности», свертыванием дискуссий, первыми репрессиями против кочевниковедов, переходом многих авторов на более «правильные» методологические позиции, то исследования социально-политической организации раннесредневековых номадов они затронули слабо. Определенную эволюцию, правда, можно отметить во взглядах В.В. Бартольда и в разработке концепции кочевого феодализма Б.Я. Владимирцевым. Однако принципиально ситуация в номадологии изменится только в середине 1930-хх гг.

В конце главы подведены итоги развития мировоззренческого и социально-политического направления в номадологии в указанный период, что позволило выделить два этапа. Первый этап (вторая половина XIX – третья четверть 1920-х г.) характеризуется накоплением источников, постановкой проблематики, выработкой методических приемов научного изучения. В методологическом отношении большинство отечественных работ кочевниковедов базировалось на эволюционистских позициях. В эти годы еще не было жесткого тотального контроля за наукой и обществом со стороны советской власти, что позволяло представителям разных историко-методологических подходов достаточно мирно сосуществовать и полемизировать, хотя дискуссии порой уже выходили за рамки только научной проблематики. На рубеже 1920-х – 1930-х гг. номадология, как и другие области исторической науки, вступила в новый этап развития, связанный с распространением марксистской парадигмы, идеологии и активным вмешательством государства в исторические исследования.

Во второй главе «МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ И СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА НОМАДОВ АЛТАЕ-САЯНСКОГО РЕГИОНА В ИСТОРИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ ВТОРОЙ ТРЕТИ 1930-х СЕРЕДИНЫ 1960-х гг.» проанализирована литература, отражающая изучение обозначенной проблематики в рамках господства одной методологической парадигмы – исторического материализма, а также влияния идеологического фактора на развитие отечественной исторической науки.

В первом разделе «Мировоззрение кочевников поздней древности» обращается внимание на то, что середина 1930-х г. окончательно закрепила переход отечественной исторической науки на новые принципы историописания, базирующиеся на марксистской формационной методологии и сталинских оценках истории. Этот важный рубеж ознаменовал «внешний» разрыв с предшествующей традицией изучения номадов в дореволюционной России.

Несмотря на сложившуюся противоречивую ситуацию в науке, были достигнуты определенные результаты в изучении мировоззрения номадов, что обусловлено несколькими факторами. Во-первых, были исследованы новые, а также полностью введены в научный оборот ранее раскопанные погребальные памятники скифского и хунно-сяньбийского периодов. Не случайно в археологических и исторических монографиях М.П. Грязнова, С.И. Руденко, С.В. Киселева, Л.Н. Гумилева появляются отдельные разделы, посвященные верованиям номадов. В то же время господствующая в отечественной науке марксистская формационная парадигма накладывала свой отпечаток и на изучение духовной культуры. В связи с тем кочевые общества поздней древности рассматривались преимущественно как военно-демократические, что автоматически вело к занижению уровня развития религиозно-мифологических систем. В такой ситуации становится понятным, почему кочевниковеды вынуждены были ограничиваться рассмотрением отдельных обрядов и верований без указания на существование именно религии у номадов, как основы мировоззренческой системы.

Определенные нестыковки между выявляемыми историческими процессами, требованиями идеологии и официальной науки в это время часто просматриваются в работах ученых. Так, С.И Руденко столкнулся с развитой погребально-поминальной обрядностью «пазырыкцев» Алтая, которая слабо укладывалась в «примитивные» религиозные верования. Это заставляло ученого различными косвенными приемами демонстрировать сложность мировоззренческой системы номадов. Л.Н. Гумилев, несмотря на скудную информативность письменных источников, тем не менее во многом пришел к тем же выводам в отношении хунну, о чем свидетельствует использование термина «религия», а не просто понятий «верования» и «обряды».

В методическом отношении все мировоззренческие разработки ученых базировались на соотношении археологических и письменных источников. Несмотря на определенную научную непопулярность изучения религиоведческой проблематики в исторической науке, тем не менее отечественным кочевниковедам удалось впервые представить достаточно полную на тот период времени картину мировоззренческого развития кочевых обществ Саяно-Алтая поздней древности.

Во втором разделе «Мировоззрение номадов раннего средневековья» рассматриваются особенности исторической рефлексии на проблему реконструкции религиозно-мифологических представлений тюркоязычных кочевников Саяно-Алтая и сопредельных территорий. В отличие от номадов поздней древностей на изучение истории мировоззрения средневековых кочевников, кроме археологических и эпиграфических исследований, существенный отпечаток накладывало развитие этнографической науки. Ее успехи во многом были связаны с тем, что этнографические знания по разным народам окраин Советского Союза должны были способствовать закреплению советской власти на местах. При изучении традиционных обществ исследователи вынуждены были обращаться к истории конкретного народа, что и стимулировало развитие историко-этнографического направления. Особенно успешной его реализация оказалась при изучении народов Алтая и Тувы. Развитие мировоззренческого направления в тюркологии стимулировал и процесс накопления археологических материалов..

Большинство ученых рассматриваемого периода акцентировало внимание на проявлении ранних формах религии у кочевников. Так, А.Н. Бернштам отмечал у тюркоязычных номадов анимизм и тотемизм, а Л.Р. Кызласов, Л.П. Потапов выделяли черты шаманизма. В то же время анализ тюркских рунических текстов и повторный их перевод М.Е. Маловым позволил как самому ученому, так и другим тюркологам более обстоятельно уделять внимание проблеме знакомства кочевников с мировыми религиями. Постепенно такое влияние стало прослеживаться не только по письменным источникам, но и по археологическим данным – погребальной обрядности и предметам торевтики, что нашло отражение в работах С.В. Киселева и С.Г. Кляшторного. Именно в этот период уходят истоки будущей дискуссии относительно степени распространения мировых религий у кыргызов.

Другая проблема, которую исследователи активно обсуждали на страницах научных изданий, касалась соотношения китайских источников и данных археологии по погребально-поминальной обрядности и верованиям тюрок. В целом же мировоззренческая проблематика еще мало интересует ученых в этот период. Вероятно, не последнюю роль в сложении такой ситуации сыграли годы репрессий, Великая Отечественная война, да и определенная неконъюнктурность подобной тематики научных исследований в отечественной исторической науки. Ситуация стала в определенной степени меняться со второй половины 1950-х гг., поскольку преимущественно с этого времени начинают появляться основные работы по обозначенной проблематике.

В третьем разделе «Социально-политическая структура кочевников поздней древности» освещены публикации ученых, посвященные реконструкции социо- и политогенеза номадов. Cо второй трети 1930-х гг. марксистская методология стала быстро внедряться в концепции общественного развития номадов. В немалой степени этому способствовали показательные совещания на партийных заседаниях и в научных учреждениях, где обосновывалась необходимость изучения общественно-экономических формаций. В то же время утвердившаяся формационная схема не привела к содержательно-хроноло-
гическому однообразию оценок общественно-политических организаций номадов и земледельцев. Наоборот, уже первые работы по социальной истории кочевников, написанные с марксистских позиций, обозначили отсутствие единогласия среди ученых. Кочевниковедам даже на этапе утверждения и развития формационной теории было «тесно» в тех социально-классовых параметрах, которыми характеризовались первобытно-общинный, рабовладельческий и феодальный строй в марксистско-ленинской теории исторического процесса.

В изучении отечественными учеными общественных систем номадов генеральной тенденцией был переход от сугубо социально-теоретических разработок, в которых археологические материалы играли по большей части иллюстративную роль, к попыткам выявления в многообразии артефактов тех сведений, которые были бы соотносимы с теоретическими установками и данными письменных источников. Этот переход отчетливо прослеживается на рубеже 1940–1950-х гг., когда в кочевнической археологии был накоплен определенный фактический материал, позволявший проводить сравнительный анализ погребений в рамках той или иной культурной провинции и выявить дифференциацию погребений по размерам надмогильных сооружений и составу сопроводительного инвентаря. Данная тенденция стала одним из главных факторов в поступательном развитии кочевниковедеческой археологии и в последующие периоды.

Необходимо также учесть, что в поле зрения археологов попали памятники кочевой элиты. Показательными в этом отношении были работы М.П. Грязнова и С.И. Руденко, посвященные результатам раскопок Пазырыкских курганов. Это открывало путь для разработки специальных методов палеосоциологического анализа и их апробации. Уже в конце 1950-х – середине 1960-х гг. подобные исследования дали существенный результат и позволили К.А. Акишеву, Г.А. Кушаеву, С.И. Руденко, С.С. Черникову характеризовать кочевые сообщества как сложные социальные организмы.

Исследователи, развивавшие идею рабовладельческих отношений у номадов, столкнулись с непреодолимым препятствием в лице малой заинтересованности кочевников в рабском труде. Несмотря на большое количество невольников и работорговлю (скифы, хунну), источники не давали возможности говорить о значительном удельном весе рабов в составе кочевых общин. В силу этого в качестве «рабов» фигурировали в основном земледельцы и ремесленники, жившие на подвластных номадам территориях. В оценке ряда раннекочевнических обществ как «рабовладельческих» отразился еще один момент. В частности номадов древности перестали рассматривать только как «варварскую периферию», подчеркивая, хотя и с помощью «рабовладельческого инструментария», высокий уровень их социального развития.

С другой стороны, сложность общественных структур кочевников Саяно-Алтая поздней древности, как и других регионов, подтверждаемая археологическими и письменными источниками, часто не получала должного объяснения, упрощалась и сводилась к стандарту: рабы (данники), общинники, родоплеменная знать и племенной вождь (царь). Возникал «замкнутый круг», причиной которого были идеологические установки, определявшие оценки отечественных исследователей. Признавая развитую социальную стратификацию кочевых социумов и возможность возникновения у ранних кочевников государства, ученые для общей характеристики могли выбрать только модели позднеродового объединения, военной демократии или рабовладельческого общества. В довольно однообразных концепциях социального устройства кочевников нашли отражение неразработанность проблемы ранней государственности и ограниченная формационными рамками типология социальных систем. В таких случаях разногласия оппонентов сводились часто к хронологическим определениям.

В то же время стоит подчеркнуть, что оригинальные и эталонные палеосоциологические разработки М.П. Грязнова, С.И. Руденко, К.А. Акишева и других исследователей заложили традицию комплексного изучения социальных аспектов истории кочевников, которая реализовывалась отечественными учеными на материалах памятников не только Саяно-Алтая, но и Центральной и Средней Азии. Однако общее число социальных исследований было пока еще незначительным, ограниченным оставалось и количество задействованных в таких социальных интерпретациях памятников.

В четвертом разделе «Социально-политическая структура номадов раннего средневековья» отмечается, что изучение раннесредневековых кочевников Саяно-Алтая, как и номадов поздней древности, было связано с окончательным утверждением формационной теории в сталинской трактовке. Советским кочевниковедам предстояло апробировать марксистскую концепцию на конкретно-историческом материале. Преимущественно в отношении раннесредневековых номадов господствовали точки зрения о развитии у них рабовладения (С.П. Толстов) либо феодальных отношений (Н.Н. Козьмин, А.Н. Бернштам, Л.П. Потапов и др.). Однако по мере исследований становилось очевидным, что кочевники раннего средневековья не очень соответствовали классическим параметрам классовых обществ. Особенно наглядно это показала дискуссия о патриархально-феодальных отношениях, где даже сторонники феодализма у номадов писали о специфичности и неразвитости феодальных отношений у скотоводческих народов. Окончательная ревизия этих взглядов в отношении номадов раннего средневековья была осуществлена Л.Н. Гумилевым, который открыто выступил против рабовладельческой и феодальной трактовки социально-политической организации номадов раннего средневековья. Другой особенностью рассматриваемого периода являлось то, что для кочевниковедов были практически не характерны палеосоциологические исследования на археологических материалах раннесредневековых кочевников.

Завершая историографическое рассмотрение мировоззренческих и социально-политических кочевниковедов второй трети 1930-х – первой половины 1960-х гг., в диссертации сделан вывод о том, что важным рубежом в номадологических исследованиях являлся 1956 г. Именно этот год, ознаменовавший наступление «эпохи оттепели», позитивно сказался как на развитии исторической науки в целом, так и кочевниковедения в частности. На первом этапе, до середины 1950-х гг., исследователи вынуждены были опираться не только на принципы исторического материализма и марксизма, но и учитывать идеологические установки. Во второй период (середина 1950-х – середина 1960-х гг.) у кочевниковедов, при сохранении господствующей методологической парадигмы, появилось больше возможностей опираться на формируемую источниковую базу, что позитивно сказывалось на исторических выводах. Именно введение в научный оборот новых источников, особенно археологических, определенное ослабление идеологического давления на науку, а также меньшая степень политизации (по сравнению, например, с работами по истории России) кочевниковедческих исследований, позволили ученым сделать значимые выводы в области изучения мировоззрения, общественных отношений и структуры власти у номадов поздней древности и раннего средневековья.

В третьей главе «РЕКОНСТРУКЦИЯ МИРОВОЗЗРЕНИЯ И СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ КОЧЕВЫХ ОБЩЕСТВ САЯНО-АЛТАЯ В ПОСЛЕДНЕЙ ТРЕТИ 1960-х НАЧАЛЕ 1990-х гг.» раскрываются особенности формирования концепций развития кочевых народов Саяно-Алтая в контексте формирования источниковой базы, расширения методологических и методических принципов исследования, ослаблении идеологического контроля со стороны государства.

В первом разделе «Мировоззренческие системы кочевников поздней древности» на основе анализа историографических источников демонстрируются серьезные результаты в изучении духовной культуры номадов. Во-первых, в данный период шел активный процесс накопления именно археологических источников, который требовал всестороннего осмысления и анализа.  В этом отношении показательной являлась дискуссия об информативности погребального обряда, в рамках которой ученые подчеркивали источниковедческую важность не только элитных, но и «рядовых» погребально-поминальных комплексов.

Во-вторых, в рассматриваемый период получили развития четыре подхода к мировоззренческим реконструкциям в номадологии, которые могли использоваться как по отдельности, так и в сочетании. Первый, «традиционный» подход базировался, как и ранее, на сопоставлении археологических и письменных источников. К указанным двум группам источников все чаще начинают добавлять третью – этнографические материалы. При этом не всегда четко выдерживается методологическая корректность привлекаемых сведений. В целом традиционный подход в методологическом отношении базировался на эволюционистских принципах.

Второй подход связан с активным привлечением индоевропейских и индоиранских аналогий при изучении мировоззрения кочевников скифо-сакского времени. Исследователи практически единогласно пришли к выводу, что кочевники степной полосы Евразии, в т.ч. Саяно-Алтая, в скифскую эпоху были ираноязычны. Первоначальный импульс этому выводу был задан исследованиями языковой принадлежности скифов, проводимых В.И. Абаевым. Затем его закреплению способствовали концепции М.П. Грязнова и А.И. Мартынова в области общих тенденций развития скифских культур на обширной территории. В этой связи важно подчеркнуть, что такая позиция давала широкие возможности для привлечения при изучении религиозных воззрений номадов аналогий в рамках всего скифо-сакского мира.

Третий подход связан с привлечением в процессе мировоззренческих реконструкций мифологических универсалий. Показательна в этом отношении мифологема, например, модели мира в виде символического мирового древа, горы и т.п. Такая мифологема находила, по мнению ученых, свое выражение в произведениях искусства, в костюме «золотого человека» и в некоторых других элементах культуры номадов скифской эпохи.

Важно также отметить, что привлечение индоиранских аналогий к явлениям скифской культуры успешно коррелировалось учеными с методикой использования мифологических универсалий. Кроме того, оба обозначенных подхода тесно связаны с распространением в отечественной науке структурно-семиотического направления. Новая методология стала активно внедряться в изучение духовной культуры кочевников скифо-сакского периода с середины 1970-х гг. Наиболее информативной системой для мировоззренческих реконструкций было признано искусство.

Одна из основных проблем, поднятых в номадологии, касалась сущности религии кочевников Саяно-Алтая. При этом, с одной стороны, ученые указывали на элементы ранних форм религии у номадов – анимизма, тотемизма, фетишизма, культа предков магии, шаманизма (С.С. Сорокин, Т.М. Михайлов и др.). С другой стороны, все отчетливее просматривался индоиранский пласт в мировоззрении не только саков Казахстана и Средней Азии (Б.А. Литвинский,
А.К. Акишев,Е.Е. Кузьмина, Л.А. Лелеков и др.), но и «пазырыкцев» Алтая (В.Д. Кубарев, А.И. Мартынов, А.С. Суразаков и др.), «саглынцев» Тувы (А.Д. Грач). Более того, возник вопрос о терминологическом обозначении влияния иранской религиозной традиции. Не случайно ученые указывали на влияние митраизма, маздаизма, зороастризма или просто индоиранского пласта.

В отличие от скифо-сакской проблематики, мировоззрение кочевников Саяно-Алтая и сопредельных территорий хунно-сяньбийского периода оставалось слабо изученным. В этой связи кочевниковеды ограничивались преимущественно описанием зафиксированных особенностей погребального обряда и рассмотрением их либо в культурно-хронологическом, либо в социальном контексте. Правда, в отдельных случаях номадологи касались верований хунну и сяньби, однако этот процесс сопровождался преимущественно констатацией сведений, приводимых в китайских источниках. Аналогичная ситуация наблюдалась и в изучении мировоззрения кочевых народов, которые находились на периферии империй Хунну, Сяньби и Жужаней в Туве и на Алтае.

Во втором разделе «Мировоззренческие системы номадов раннего средневековья» дается характеристика изучения религиозных представлений и обрядов тюркоязычных кочевников. В результате отмечается, что на первый план при изучении данной проблематики выходят археологические источники. Существенное расширение археологического материала вновь позволило ученым продолжить попытки его корреляции со сведениями китайских источников о погребальном обряде номадов, хотя полного соответствия обнаружить не удалось. В то же время изучение погребально-поминальной обрядности номадов позволило номадологам отметить, что во всем кочевом обществе от рядового кочевника до элиты господствовала одна мировоззренческая система. Важным источником при реконструкции религиозных представлений, прежде всего кыргызов, становятся предметы торевтики. При этом развернулась дискуссия вокруг трактовки таких предметов в русле буддийской, манихейской и буддийско-манихейской иконографии (Л.Р. Кызласов, Г.Г. Король, Ю.С. Худяков и др.). В работах ученых все отчетливее просматривается идея о сложности и даже синкретичности религиозно-мифологических систем номадов в эпоху раннего средневековья.

Важной особенностью мировоззренческих реконструкций является широкое привлечение материалов по современным тюркоязычным народам Алтая, Тувы и Хакасии. Благодаря деятельности целой плеяды выдающихся этнографов (Л.П. Потапов, Н.А. Алексеев, Т.М. Михайлов, Л.И. Шерстова, В.Я. Бутанаев и др.) был собран огромный фактический материал, который стало возможным использовать в процессе историко-этнографического изучения кочевых народов. Не меньшее значение приобретает и изучение эпоса тюрко-монгольских народов. Этнографические и фольклорные источники при изучении верований средневековых кочевников начинают активно привлекать не только сами этнографы, но и археологи. Существенные результаты были достигнуты в области тюркского языкознания, что дополнительно позволяло решать вопросы мировоззренческого и социального характера.

В рассматриваемый период публикуется большое количество статей и разделов в монографиях, в которых специально рассматриваются вопросы религиозных верований тюрок, кыргызов, уйгуров и других кочевых народов. Отдельно стоит указать на публикацию концептуальных работ, посвященных распространению буддизма, манихейства, несторианства в Центральной Азии и сопредельных регионах, т.е. на территории активного взаимодействия номадов и земледельческих обществ. Появились возможности, хотя и ограниченные, использовать альтернативные методологические разработки в мировоззренческих реконструкциях, прежде всего структурно-семиотического подхода.

В третьем разделе «Социо- и политогенез кочевников поздней древности» делается вывод о том, что рассматриваемый период стал временем зарождения альтернативной формационной модели концепции социально-политического развития номадов. Значительное число конкретно-истори-ческих и обобщающих исследований социальных отношений и политических институтов у кочевников, наряду с менявшимся в СССР отношением к науке (увеличение финансирования, рост числа союзных и международных конференций, знакомство с теоретическими и практическими разработками зарубежных исследователей, ослабление идеологического контроля за учеными и др.), в какой-то мере предопределило существенный сдвиг в изучении кочевых социумов в сторону расширения спектра теоретических основ научных исследований и снижения влияния сталинской формационной доктрины.

Под влиянием трудов целого ряда исследователей общепризнанной стала точка зрения о том, что кочевникам не были присущи развитые рабовладельческие отношения. Г.Е. Марковым, С.Е. Толыбековым, Н.Э. Масановым, А.М. Хазановым, Н.Н. Крадиным открыто был поставлен вопрос о несоответствии реалий истории кочевых обществ признакам феодальных социумов.

Творческий подход к марксистской теории (разработка характеристик предклассовых, раннеклассовых, дофеодальных обществ, фиксация у номадов особых способов производства – номадного, экзополитарного) и привлечение методологических стратегий, применявшихся преимущественно зарубежными исследователями (концепции вождества и раннего государства, мир-системный анализ, цивилизационный, структуралистский, социально-антропологический подходы), существенно повлияли на трансформацию кочевниковедческих исследований в СССР. Сложившийся научный плюрализм подготовил сравнительно быстрое освоение частью отечественных специалистов инновационных моделей изучения социальных и властных структур у кочевников.

Важно подчеркнуть, что исследование сотни памятников «рядовых» кочевников позволило выявить более сложные социальные системы номадов скифо-сакского и хунно-сяньбийского периодов. Значительно расширился в этот период спектр критериев для палеосоциальных исследований. Нельзя не отметить и успешное использование сравнительно-исторического метода особенно при изучении социальной организации номадов Алтая и Тувы. Наконец, успехи в изучении разных кочевых культур позволили ученым выйти и на новый уровень теоретического обобщения проблем изучения номадизма. Определенным итогом в изучении социальной организации кочевников скифской эпохи стали работы А.И. Мартынова, в которых изложены концепции «скифо-сибирского культурно-исторического единства» и «степной скотоводческой цивилизации».

Социальная структура и военная организация хуннуского общества часто рассматривались совместно со средневековыми объединениями номадов, отмечалась их генетические связи и аналогии. Таким образом, исследователи как бы «стирали» различия между древними и средневековыми кочевниками, подчеркивая порой полную тождественность как отдельных общественных институтов, так и всей социально-политической организации хунну и средневековых номадов. Наиболее отчетливо эта идея прослеживается в концепции А.И. Мартынова о начале средневековья с хуннуского времени.

Следует особо отметить формирование разных подходов к максимально сложным формам социальной организации у кочевников и возможностям возникновения у номадов государственных систем. Среди археологов М.П. Грязнов и М.И. Артамонов оставались наиболее последовательными сторонниками ограниченности социального развития ранних кочевников военно-демокра-тическим уровнем. Против государственности у ранних кочевников высказались также Н.А. Боковенко и Е.П. Бунятян. Они полагали, что хозяйственно-культурный тип кочевников и полукочевников обусловливал консервативность экономической и социальной системы номадов и даже ее стагнацию. Другие ученые предполагали определенную эволюцию общественного устройства ранних кочевников. Так, С.С. Черников выделял период «военной демократии» (VII–IV вв. до н.э.) и «время примитивной государственности в степях» с III в. до н.э. Близкую позицию занимал В.М. Массон.

В четвертом разделе «Социо- и политогенез номадов раннего средневековья» отмечается, что изменения в советской науке позитивно сказались на качестве социально-политических исследований раннесредневековых кочевников. Менее догматизированные схемы развития номадов позволили более адекватно историческим реалиям освещать вопросы социального и политического устройства. Большое значение имела разработка концепции раннеклассового общества, критика теории кочевого феодализма, представления о схожести социальной организации номадов древности и средневековья, структурный анализ кочевых обществ и т.д.

В 1970–1980-е гг. уровень изученности археологических и письменных источников позволил ученым решать задачи по реконструкции социальной жизни средневековых кочевников. Наибольшим вниманием отечественных археологов по-прежнему пользовались памятники, связанные с историей каганатов. Сохраняло свое значение мнение Л.П. Потапова о «патриархально-феодальном» облике данных образований. Наиболее распространенной можно считать точку зрения о «раннефеодальном» характере обществ тюркской эпохи. Такая позиция, определявшаяся в основном марксистской методологией и информацией письменных источников, даже не требовала серьезной археологической аргументации, кроме упоминания, общественной дифференциации, отраженной в погребальных памятниках. Формационной модели феодализма наиболее соответствовала оценка Л.Р. Кызласовым Кыргызского каганата как «раннефеодального» (VI–VIII вв.) и «феодального» (VIII–X вв.) объединения. На иные черты кочевых обществ раннего средневековья обратил внимание С.Г. Кляшторный. Основную роль у номадов, по его мнению, играли свободные мужи-воины, а рабовладельческая эксплуатация была связана только с домашним трудом плененных женщин. Тем самым, не высказывая развернутых оценок общественных отношений у кочевников, этот исследователь показывал, что причин для сословного деления номадных сообществ раннего средневековья не было. Схожие оценки высказали Н.Н. Крадин и С.В. Дмитриев.

В отношении властных институтов раннесредневековых кочевников Саяно-Алтая и сопредельных территорий наблюдается единство подходов. Практически все авторы рассматривали крупные политические образования номадов VI–XI вв. как государственные. Исключением практически стали только исследования Н.Н. Крадина, который полагал, что кочевая экономика и особенности общественных отношений у номадов служили препятствием для возникновения государственной политической иерархии. При этом он указывал на возможность появления государственных структур у номадов в случае захвата обширных территорий с земледельцами.

Среди исследований в социальном русле с опорой на археологические материалы следует выделить разработки Г.В. Длужневской, Д.Г. Савинова, Ю.С. Худякова, П.П. Азбелева. Их немногочисленность объясняется тем, что число изученных раннесредневековых памятников номадов существенно уступало количеству раскопанных и опубликованных объектов скифской и хунно-сяньбийской эпох. Пожалуй, интенсивными были только исследования в Минусинской котловине и Туве, но даже там археологическая «картина» средневековья только начала проясняться. Имеющаяся информация совершенно не соответствовала образам кочевых держав, рисуемых письменными источниками. К тому же среди уже исследованных материалов трудно было выявить свидетельства социальной стратификации, так как погребения средневековых номадов отличались гораздо меньшей дифференциацией по социально значимым признакам от памятников предшествующего периода. Требовались массовые археологические материалы и определенный наработанный опыт палеосоциологических реконструкций, чтобы в области изучения социальной структуры раннесредневековых кочевых обществ был сделан существенный прорыв.

В конце главы отмечается, что важнейшим итогом развития мировоззренческих и социально-политических реконструкций в отечественной номадологии в последней трети 1960-х – начала 1990-х гг. была апробация, а затем постепенный отход от сталинской версии формационной теории, разработка новых подходов, признание схожести мировоззренческих и социальных систем номадов древности и средневековья, выработка специальных методов исследования и реконструкции религиозно-мифологических представлений, общественной организации по археологическим данным, создание социально-типологических классификаций погребений номадов, внесение изменений в теоретические основы и социальную терминологию кочевниковедения. При этом нельзя не отметить, что в определенной степени переломный этап в развитии номадологии наступил в середине 1980-х гг. с началом «перестройки» в СССР. Уже на первом этапе (последняя треть 1960-х – первая половина 1980-х гг.) рассматриваемого периода началось проникновение новых методологических подходов в исторические и кочевниковедческие исследования, в результате чего появилось значительное количество концептуальных и во многом хорошо обоснованных работ в области изучения мировоззрения, социо- и политогенеза номадов. С «эпохой перестройки» открылись еще большие возможности для апробации альтернативных методологических парадигм, разработки на их основе собственных теорий. Успешное развитие наметившейся тенденции во многом подкреплялось накоплением к середине 1980-х гг. значительного массива разнообразных источников. Однако не нужно забывать, что во второй половине 1980-х гг. кочевниковедческими исследованиями занимались еще ученые, становление которых происходило в духе классической советской исторической науки. В этой связи многим исследователям, даже при легально открывшихся возможностях свободного использования достижений зарубежной исторической, философской, политологической, социологической, религиоведческой мысли, требовалось время, чтобы осмыслить происходящие перемены и окончательно избавиться от идеологизированности своих концепций. Некоторые ученые в силу внутренних убеждений целенаправленно продолжали свои изыскания в русле традиционной для советской науки марксистской парадигмы.

В четвертой главе «МИРОВОЗЗРЕНИЯ, СОЦИО- И ПОЛИТОГЕНЕЗ КОЧЕВНИКОВ САЯНО-АЛТАЙСКОГО РЕГИОНА В СОВРЕМЕННОЙ НОМАДОЛОГИИ (1990-е НАЧАЛО 2000-х гг.)» представлен анализ современной научной литературы, посвященной изучению кочевых обществ по обозначенной проблематике, в условиях методологического плюрализма, широкой источниковой основы и отсутствия идеологического давления. Рассматриваемый период стал временем окончательной интеграции отечественной исторической науки, в том числе номадологии, в мировую науку (спектр взаимодействия включает круглые столы, конференции и симпозиумы, стажировки, гранты, совместные исследования и публикации).

В первом разделе «Мировоззрение номадов поздней древности» сделан вывод о том, что современный этап изучения мировоззрения кочевников оказался чрезвычайно плодотворен. Прежде всего продолжилось расширение источниковой базы за счет исследования рядовых и элитных памятников. Среди кочевых культур скифо-сакского времени наиболее существенные результаты были получены при исследовании религиозной системы «пазырыкцев» Алтая, хотя накапливаются материалы по верованиям и других народов.

В рассматриваемый период сохранили и укрепили свое значение методологические принципы и методические подходы, успешно применяемые ранее. Ведущие позиции в реконструкции мировоззренческих представлений кочевников продолжает играть структурно-семиотический подход. Следует подчеркнуть, что в отношении изучения мировоззрения кочевых народов Саяно-Алтая данное направление начинают использовать не только при анализе произведений искусства, но и погребального обряда номадов скифской эпохи. Значительные результаты по изучению духовной культуры «пазырыкцев» были достигнуты на основе комплексного междисциплинарного анализа материалов, полученных при исследовании памятников на плоскогорье Укок под руководством В.И. Молодина и Н.В. Полосьмак. По-прежнему сохраняет свои позиции и традиционный подход, основанный на сопоставлении различных источников. В целом же на теоретическом и методическом уровне все больше современных исследователей стараются опираться на системный и комплексный подходы, позволяющий рассматривать духовную культуру номадов во всем ее проявлении в различных источниках в контексте исторического и социально-политического развития кочевых обществ.

Среди дискуссий, поднятых в этот период, можно отметить проблему синкретичности религий номадов Саяно-Алтая скифского времени, связанную прежде всего с выделением элементов буддизма, шаманского комплекса верований и его соотношением с индоиранским пластом. Отдельной проблемой религиозного и социального характера выступает изучение служителей культа и сакрализация правителей в кочевых обществах. Серьезное распространение в рассматриваемый период получает палеоастрономическое направление.

Исследование элитных комплексов хунну в Забайкалье и Монголии дали новый импульс для изучения религиозной системы кочевников, которая, по мнению ученых, испытала китайское влияние. Отдельно рассматриваются специалистами вопросы проникновения в кочевые империи хунну, сяньби и жужаней буддизма.

Во втором разделе «Мировоззрение раннесредневековых кочевников» на основе анализа историографических источников и фактов показано, что современный этап отечественной тюркологии, несмотря на сложные социально-политические преобразования в России и бывших республиках Советского Союза, тем не менее ознаменован значительными успехами в области изучения мировоззрения номадов. Сокращение объемов археологических и эпиграфических исследований, экономические трудности заставили ряд ученых уйти из науки. Однако те исследователи, которые сохранили ей преданность, акцентировали внимание на публикации полученных ранее результатов раскопок огромного количества погребально-поминальных комплексов и эпиграфических памятников. В результате были опубликованы новые монографические исследования или переопубликованы «старые» работы, касающиеся истории  кочевых народов раннего средневековья.

В области изучения мировоззрения тюркоязычных кочевников первостепенное внимание ученые сосредоточили на изучении религиозного аспекта искусства. Полученные выводы вместе с данными письменных источников использовались для характеристики этноконфессиональной ситуации в регионе. В результате ученые все более акцентируют внимание не только на шаманской основе религиозных систем тюркоязычных народов , но и на существенном влиянии несторианства, религии бон, манихейства и буддизма. При этом большинство из исследователей отмечают, что обращение кочевой элиты к мировым конфессиям обусловлено исключительно политическими мотивами и стремлением выработать единую идеологию в полиэтничных государствах. В этом контексте особую значимость приобретает изучение сакрализации правителей ирелигиозной элиты. Не менее важно заключение ученых о влиянии китайской культуры прежде всего на мировоззрение тюрок.

В методическом аспекте прослеживается следование традициям отечественной тюркологии дореволюционного и советского периодов. Наиболее популярными у кочевниковедов оставались историко-этнографический, сравнительно-исторический, искусствоведческий и сравнительно-лингвистический подходы. Отмечены попытки возобновить исследования в рамках структурно-семиотического направления, но широкого распространения они пока не получили.

Следует отметить, что многие вопросы, связанные с реконструкцией мировоззренческих представлений, вызывают дискуссии в научных кругах. Среди наиболее дискуссионных тем этого времени можно выделить следующие: интерпретация назначения тюркских оградок, изваяний и балбалов; трактовка антропоморфных изображений в качестве богов, служителей культа или людей; степень влияния мировых религий на традиционное мировоззрение номадов.

В третьем разделе «Социально-политическая организация номадов поздней древности» указывается на то, что последний этап оказался достаточно плодотворен и по целому ряду показателей (число оригинальных разработок и направлений исследований, апробация инновационных методик палеосоциологических реконструкций, обобщающие оценки) вполне сопоставим с аналогичными изысканиями 1970-х – начала 1990-х гг. Важными факторами этих достижений были дальнейший рост количества изученных элитных и «рядовых» памятников, а также огромный опыт палеосоциологического анализа и интерпретации накопленных в предыдущий период археологических материалов. Определенное влияние оказала и возможность применения новых методологических концепций и подходов. Кроме того, серьезным положительным фактором стало развитие компьютерных технологий и программного обеспечения, которые позволяли оперативно систематизировать, коррелировать и анализировать огромный и разнообразный археологический материал. В то же время следует учесть, что еще в 1970-х гг. марксистские установки стали играть меньшую, чем раньше, роль в социальных исследованиях, а в годы перестройки идеологические барьеры были и вовсе сняты. Поэтому современный этап изучения общественно-политического устройства кочевников скифского и хунно-сяньбийского периодов представлен самыми разными подходами и социально-терминологическими трактовками: от эволюционистско-марксистского концепта военной демократии и неоэволюционистской теории вождества до идеи «кочевой цивилизации».

В постсоветский период наблюдался рост интереса российских исследователей к теоретическим аспектам социально-политической истории кочевников. Об этом наглядно говорят материалы многочисленных научных конференций и форумов, специальные сборники, монографии и статьи разных ученых. Особо стоит выделить коллективную монографию «Кочевая альтернатива социальной эволюции». Авторы издания отмечают, что при изучении кочевников важно использовать не столько категориальный аппарат, применяемый для исследования оседло-земледельческих обществ, сколько попытаться выработать дефиниции, отражающие именно специфику феномена номадизма.

Современные исследователи достаточно справедливо указывают на то, что развитие номадов, в том числе и социально-политическое, было сопряжено с особенностями взаимодействия с оседло-земледельческими цивилизациями. В то же время рассматривать в качестве решающего фактора возникновение кочевой государственности и специфические взаимоотношения кочевых и оседлых обществ представляется преждевременным. Вероятно, такой перекос «в пользу» оседлых обществ, как генераторов государственности, произошел из-за того, что некоторые российские специалисты рассматривают кочевой мир как периферию земледельческих цивилизаций, выступающих в роли центра или «ядра». Между тем важно учесть, что диада центр–периферия находит наибольшую актуализацию прежде всего в рамках одной конкретной цивилизации. В этой связи социально-политическая природа в макросоциальной системе динамична. В результате ученые подчеркивают, что внутренние интеграционные процессы у номадов являются не менее важным фактором общественно-политического усложнения, чем взаимодействие с другими обществами.

Российские кочевниковеды располагают достаточно большим спектром социальных теорий, которые позволяют интегрировать результаты изучения номадных социумов в археологии, истории и антропологии. При этом приходится признать, что в отечественной литературе нередки случаи оценки номадных обществ как переходных от первобытности к классовому состоянию (Ю.В. Павленко) либо как феодальных (Е.И. Кычанов, С.Г. Кляшторый), а некоторые авторы отстаивают концепцию «военной демократии» и возможность ее широкого применения в рамках изучения истории кочевников (Н.П. Макаров). Тем не менее общий ракурс кочевниковедческих исследований существенно изменился. Можно определенно говорить о том, что российскими специалистами на основе различных методологических концепций были проведены исследования разных кочевых обществ, самостоятельный и инновационный характер которых не вызывает сомнения. Не последнюю роль в изучении социальной структуры и политической иерархии в разных кочевых обществах сыграло новое направление в рамках археологической науки – социальная или социологическая археология. В таких исследованиях погребально-поминальная обрядность становится все более надежной источниковой базой.

Применительно к изучению хунно-сяньбийского периода возникает возможность, в отличие от скифской эпохи, проводить более достоверную корреляцию результатов изучения археологических и письменных материалов. При этом случаи осуществления палеосоциологических реконструкций по материалам памятников Монголии и Северного Китая, составлявших некогда центр кочевых политий хунно-сяньбийского времени, все еще редки. В то же время социальная организация обществ, находившихся на периферии крупных кочевых империй в Саяно-Алтае, исследуется преимущественно на основе археологических материалов в силу слабого или полного отсутствия информации письменного характера.

Ученые практически единогласно отмечают появление в этот период достаточно сложных в социально-политическом аспекте номадных образований (империи хунну, сяньби, жужаней), хотя в отношении факторов, причин и предпосылок таких процессов высказываются различные позиции. В то же время совершенно очевидно, что формирование и развитие социально-политических структур у кочевников существенно отличаются от аналогичных процессов у земледельческих обществ.

Следует также отметить, что применительно к завершающему этапу эпохи поздней древности исследователи впервые указывают на формирование таких социально-политических явлений в кочевой среде, как зрелые формы центр–периферийных отношений, появление в степи городов и оседлого ремесленно-земледельческого населения, связанные с этим инновационные политические практики номадов, возникновение феномена «двойной элиты», в социокультурном плане – новых форм отражения в погребально-поминальной практике социальных аспектов.

В четвертом разделе «Социально-политическая организация раннесредневековых кочевников» анализ опубликованных работ ученых показал возросший научный интерес к проблемам социо- и политогенеза тюркоязычных номадов. Накопление археологических источников дало достаточно многомерную картину социальных отношений, позволило выявить маркеры социальных различий, охарактеризовать ментальные установки, получившие отражение не только в символике погребальных обрядов, но и в наскальных рисунках, изваяниях, отдельных предметах и т.д. В то же время необходимо отметить, что общая картина социальной дифференциации номадов VI–XI вв, по данным археологии, остается крайне не ясной. В постсоветский период за редким и не всегда удачным исключением отсутствуют генеральные обобщения по культурам, периодам. В определенной степени это объясняется спецификой погребений раннесредневековых кочевников и их недостаточной изученностью. Во-первых, погребальные памятники тюркского времени в сравнении с памятниками скифо-сакской и хунно-сяньбийской эпохи гораздо слабее дифференцированы по размеру насыпей, внутримогильных сооружений, сопровождающему инвентарю и т.д. Во-вторых, стандартность погребального обряда не всегда позволяет проследить зависимость между богатством/бедностью инвентаря, наличием сопроводительных конских захоронений, размерами надмогильных и сложностью внутримогильных сооружений. В-третьих, малочисленны факты монографического изучения могильников тюркской эпохи, что сдерживает процесс изучения социальной организации номадов. В-четвертых, мало изучены захоронения каганов и других представителей элиты кочевых объединений VI–XI вв., что позволит в перспективе существенно продвинуться в реконструкции социальной организации. В-пятых, практически не проводилось изучения социальной структуры раннесредневековых номадов по данным погребений в Монголии, которая была эпицентром раннесредневековых кочевых политий. В итоге кочевниковеды не располагают, что особенно важно, реконструкцией общественной системы кочевников на образцовых материалах указанного региона, необходимых для сравнительного анализа. Дело в том, что социальные отношения на периферии каганатов могли в определенной степени «копировать» ту модель социальной структуры, которая существовала в Монголии – центре большинства раннесредневековых кочевых объединений имперского типа.

С другой стороны, среди российских номадологов, занимающихся средневековьем, социально-политическая тематика приобрела необычайную популярность. В кочевниковедении наблюдается заметный рост числа публикаций, либо специально посвященных анализу социальных отношений в том или ином кочевом сообществе, либо затрагивающих отдельные социальные сюжеты. Несомненно, сказывается и влияние разных методологических подходов и пост-
модернистских традиций. В 1990–2000-х гг. возобладало внимание к частным сюжетам и проблемам. Ученые в этот период, изучая раннесредневековые памятники номадов, по существу ограничивались отдельными наблюдениями, сравнениями и оценками. Характерное для советской эпохи стремление выстроить конкретный материал и выводы по социальным вопросам на основе изучения локальных памятников в какую-либо генеральную схему практически отсутствовало. Только в последние годы вновь наметился интерес к теоретическим и методическим вопросам. В связи с этим можно прогнозировать особое внимание к комплексным исследованиям, опирающимся на большой массив данных, что позволит выйти на уровень обобщений и фиксации тенденций социальной эволюции крупных кочевнических общностей. Следует также подчеркнуть, что раннесредневековые общества номадов рассматриваются большинством отечественных ученых как государственные образования, хотя в трактовках последнего заключения наблюдается определенная вариабельность мнений.

В конце главы отмечается, что методологический плюрализм, разнообразная источниковая база позволила отечественным ученым на современном этапе достигнуть серьезных результатов в области изучения мировоззрения, социо- и политогенеза номадов поздней древности и раннего средневековья. Можно сделать вывод о том, что современные российские кочевниковеды располагают достаточно большим спектром теорий, которые позволяют интегрировать результаты изучения номадных социумов в археологии, истории, религиоведение и антропологии. В современный период произошла окончательная институализация мировоззренческого и социального направлений в номадологии.

В заключении подводятся итоги изучения проблемы. Историография мировоззрения и социально-политической организации номадов Саяно-Алтая поздней древности и раннего средневековья прошла сложный путь развития. Проведенное исследование позволило выделить следующие периоды: 1 период вторая половина XIX в. начало 1930-х гг. (1 этап – вторая половина XIX – третья четверть 20-х гг. XX в.; 2 этап – рубеж 1920–1930-х – начало 1930-х гг.); 2 период вторая треть 1930-х середина 1960-х гг. (1 этап – вторая треть 1930-х гг. – первая половина 1950-х гг.; 2 этап – середина 1950-х – середина 1960-х гг.); 3 период последняя треть 1960-х начало 1990-х гг. (1 этап – последняя треть 1960-х гг. – первая половина 1980-х гг.; 2 этап – вторая половина 1980-х гг. – начало 1990-х гг.); 4 период 1990-е начало 2000-х гг. Каждый из периодов имеет яркие отличительные черты, обусловленные следующими факторами. Во-первых, на протяжении всего развития номадологии наблюдалось постоянное расширение источниковой базы. При этом, если во второй половине XIX – начале XX в. основное внимание уделялось анализу письменных источников и проведению этнографических параллелей, то в последующие периоды на первое место выходят результаты археологических изысканий.

Во-вторых существенное влияние оказывали исходные методологические парадигмы, которые на протяжении обозначенного периода были представлены эволюционизмом, историческим материализмом, цивилизационным, структурно-семиотическим, мир-системным, социально-антропологическим, герменевтическим, кросс-культурным подходами, аналитической психологией (теория архетипов), концепцией традиционных обществ, неоэволюционизмом, неомарксизмом, многолинейной теорией. Степень влияния указанных парадигм на развитие мировоззренческих и социально-политических реконструкций в номадологии различна, однако именно методологический плюрализм, который постепенно стал набирать обороты с 1970-х гг., во многом позволил отечественной науке занять лидирующие позиции в изучении обозначенной проблематики. В-третьих, в номадологии наблюдается постоянное совершенствование методического инструментария в области мировоззренческих и социально-политических реконструкций. Если на начальном этапе ученые ограничивались описанием и формальным анализом источников по вопросам религиозного развития, а также социо- и политогенеза, то в настоящее время номадология вышла на уровень комплексного междисциплинарного изучения указанных проблем.

В-четвертых, нельзя не отметить влияние идеологического фактора на развитие кочевниковедческих исследований, особенно в 1930–1960-е гг. Утверждение марксизма в качестве господствующей идеологии и внедрение его принципов в исторические исследования имели в определенное время явные перегибы в сторону субъективности и тенденциозности исследования. В то же время приоритетное внимание именно к социально-экономическим процессам исторического развития во многом подтолкнули аналогичные изыскания в области изучения кочевых народов. Влияние государства на развитие кочевниковедческих исследований прослеживается и в экономической сфере. Именно в советскую эпоху, с середины XX в., развернулись широкомасштабные археологические, этнографические, эпиграфические изыскания в Саяно-Алтае и сопредельных регионах Центральной и Средней Азии, которые и привели к расширению источниковой базы и соответственно к развитию мировоззренческих и социально-политических реконструкций в номадологии.

Несмотря на значительные успехи в изучении мировоззрения и социально-политической организации номадов Саяно-Алтая скифо-сакского, хунно-сяньбийского и тюркского периодов, тем не менее многие вопросы далеки от своего разрешения. Среди перспективных направлений необходимо отметить разработки в области методологии и методики исследования. Исторические исследования на современном этапе все более ориентированы на междисциплинарные исследования, что обусловлено как спецификой источниковой базы, так и соответствующими теоретико-методологическими основами.

Перспективным представляется изучение проблемы влияния различных религиозных систем на традиционное шаманское мировоззрение кочевников. При этом среди исследователей развернулась дискуссия о природе такого шаманизма, особенно у номадов скифо-сакского периода. В отношении кочевников хунно-сяньбийского периода особую значимость сохраняет изучение влияния китайской культуры, а также степень знакомства номадов с буддизмом. Еще более актуальным это направление становится в отношении раннесредневековых номадов, которые с помощью мировых конфессий часто стремились выработать новую государственную идеологию. Серьезного внимания требует и проблема формирования и функционирования служителей культа в кочевых обществах.

В исследовании социально-политических систем кочевников перспективным представляется изучение элиты. Другой весьма дискуссионный вопрос – существование государства у кочевников – не имеет однозначного решения. С одной стороны, популярна оценка даже наиболее масштабных объединений кочевников в виде кочевых империй как суперсложных вождеств и ксенократических квазигосударств; с другой – среди отечественных ученых широко распространена позиция, согласно которой у центральноазиатских номадов начиная с Хунну существовала единая линия развития государственности.

Дискуссионными остаются такие аспекты, как определение социально-типологических групп, выявляемых в ходе классификации погребений на основе социально значимых признаков, оценка конкретных погребений как «рабских», «жреческих», «дружинных» и т. д., значение данничества и этносоциальной иерархии у кочевников, характер власти людей, погребенных в «царских» и «аристократических» курганах, степень распространения в тех или иных номадных сообществах обряда «соумирания» как свидетельства существования различных категорий зависимого населения. В последние десятилетия обозначилась также необходимость разработки и унификации социальной терминологии, адекватно отражавшей особенности общественно-политических систем номадов.

Основные научные результаты диссертации

отражены в следующих публикациях:

Публикации в ведущих рецензируемых журналах, рекомендуемых перечнем ВАК:

1.        Дашковский П.К., Тишкин А.А. Рец. на колл. монографию: Кочевая альтернатива социальной эволюции. М., 2002. 260 с. // Восток. – 2003. – №5. –
С. 26–30. (0,25 / 0,4 п.л.).

2.        Дашковский П.К. Сакрализация правителей кочевых обществ Южной Сибири и Центральной Азии в древности и средневековье // Известия Алтайского государственного университета. Сер.: История. – Барнаул, 2007. –№4/2. – С. 46–52.  (1,1 п.л.).

3.        Дашковский П.К., Тишкин А.А. К дискуссионным аспектам изучения религиозно-мифологической системы кочевников Горного Алтая пазырыкского времени // Известия Алтайского государственного университета. Сер.: История. Барнаул, 2008. №4/2. С. 46–59. ( 2 /  1 п.л.).

4.        Дашковский П.К. Религиозный аспект политической культуры и служители культа у кочевников Центральной Азии в хуннуско-сяньбийско-жужанский период // Известия Алтайского государственного университета. Сер.: История. – Барнаул, 2008. – Вып 4/2. – С. 36–45.  (1,2 п.л.).

5.        Дашковский П.К. Элементы религиозного синкретизма у населения Южной Сибири и Центральной Азии в эпоху поздней древности // Религиоведение. – 2009. – №1. – С. 48–61. (1,3 п.л.).

6.        Дашковский П.К. Религиозная политика и служители культа в Кыргызском каганате // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: История, филология. – Вып. 5: Археология и этнография. – 2009. – С. 199–208.  (1,2. п.л.).

7.        Дашковский П.К. Служители культов у тюрок Центральной Азии в эпоху средневековья // Известия Алтайского государственного университета. . Сер.: История, политология. – 2009. – Вып. 4/1 (64). – С. 65–71. (1,2 п.л.).

8.        Дашковский П.К. Мировоззрение кочевников Центральной Азии эпохи средневековья в отечественной историографии вт. пл. 1930-х – п.п. 1960-х гг. // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: История. – Новосибирск, 2010. – C. 51–63. (1,3 п.л.).

9.        Дашковский П.К. Изучение духовной культуры ранних кочевников Центральной Азии в отечественной исторической науке в 1930-е – п.п. 1960-х гг. // Известия Алтайского государственного университета. Сер.: История и политология. – Барнаул, 2010. – Вып. 4/1 (64). – С. 78–85. (1,4 п.л.).

Монографии

10.        Тишкин А.А., Дашковский П.К. Социальная структура и система мировоззрений населения Алтая скифской эпохи: монография. Барнаул, 2003. 430 с. (27 /  14 п.л.).

11.        Дашковский П.К., Тишкин А.А. Горный Алтай в скифскую эпоху // Социальная структура ранних кочевников Евразии: монография / под ред.
Н.Н. Крадина, А.А. Тишкина, А.В. Харинского. Иркутск, 2005. С. 82–109. (2/ 1,2 п.л.).

12.        Васютин С.А., Дашковский П.К. Социально-политическая организация кочевников Центральной Азии поздней древности и раннего средневековья (отечественная историография и современные исследования): монография. Барнаул, 2009. 400 с. (46 / 23 п.л.).

Публикации в сборниках, материалах конференций

13.        Дашковский П.К. Некоторые аспекты развития мировоззрения древних кочевников Центральной Азии в скифскую эпоху // Алтай и Центральная Азия: культурно-историческая преемственность (к 350-летию Ойротской письменности). – Горно-Алтайск, 1999. – С. 193–196. (0,25 п.л.).

14.        Дашковский П.К. Некоторые проблемы и направления изучения скифской эпохи Алтая // Древности Алтая. Известия лаборатории археологии. №4. –  Горно-Алтайск, 1999. – С. 66–74. (0,9 п.л.)

15.        Дашковский П.К. Историческая психология и изучение древних обществ (к вопросу о формировании психоархеологии) // Историческая наука на пороге III тысячелетия. – Тюмень, 2000. – С. 86–87. (0,25 п.л.).

16.        Дашковский П.К. Проблемы изучения социальной организации пазырыкцев Горного Алтая // Пятые исторические чтения памяти М.П. Грязнова: тезисы докл. Всерос. науч. конф. – Омск, 2000. –  С. 40–42. (0,35 п.л.).

17.        Дашковский П.К. Проблема реконструкции социальной организации кочевников Горного Алтая скифской эпохи в творчестве С.И. Руденко // Гуманитарные исследования на пороге нового тысячелетия. – Барнаул, 2001.
– С. 109–112. (0,35 п.л.)

18.        Дашковский П.К. К вопросу о служителях культа в пазырыкском обществе // Историко-культурное наследие Северной Азии: итоги и перспективы изучения на рубеже тысячелетий. – Барнаул, 2001. – С. 316–319. (0,3 п.л.).

19.        Дашковский П.К. Основные аспекты изучения религиозно-мифологических представлений пазырыкцев // Древности Алтая. Известия лаборатории археологии. – Горно-Алтайск, 2001. – №6. – С. 73–80. (1,2 п.л.).

20.        Дашковский П.К. К вопросу об изучении ментальности кочевников Центральной Азии скифской эпохи // Интеграция археологических и этнографический исследований: материалы X Междунар. семинара. – Омск; Ханты-Мансийск, 2002. – С. 203–204. – (0,25 п.л.).

21.        Дашковский П.К. К вопросу о мировоззренческом и ментальном развитии кочевников скифской эпохи Центральной Азии // Л.Н. Гумилев: теория этногенеза и исторические судьбы Евразии. – СПб., 2002. – С. 192–196. (0,35 п.л.).

22.        Дашковский П.К. Представления о пространстве и времени у кочевников Горного Алтая пазырыкского периода // Интеграция археологических и этнографических исследований: материалы XI Междунар. семинара. – Омск, 2003. – С. 94–98. (0,5 п.л.).

23.        Дашковский П.К. О военной структуре «пазырыкского общества» // Исторический опыт хозяйственного и культурного освоения Западной Сибири. – Барнаул, 2003. – Кн. I. – С. 56–60. (0,4 п.л.).

24.        Дашковский П.К. Особенности социальной структуры «пазырыкского» общества Горного Алтая // Социогенез Северной Азии: прошлое, настоящее, будущее. – Иркутск, 2003. – С. 61–66. (0,4 п.л.).

25.        Дашковский П.К. Половозрастная структура кочевников Горного Алтая пазырыкского времени // Древности Алтая.  – Горно-Алтайск, 2003. – №10.  –С. 88–100.

26.        Дашковский П.К. Синкретизм религиозно-мифологической системы и служители культа у кочевников Горного Алтая скифской эпохи // Древности Алтая. – Горно-Алтайск, 2003. – №11. – С. 59–72. (1,2 п.л.).

27.        Дашковский П.К. Комплексный поход в реконструкции системы мировоззрений кочевников Горного Алтая скифской эпохи // Интеграция археологических и этнографических источников: материалы XII Междунар. семинара. Омск; Алматы, 2004. С. 81–84. (0,6 п.л.).

28.        Дашковский П.К. Основные аспекты изучения пазырыкской культуры Алтая // Комплексные исследования древних и традиционных обществ Евразии. Барнаул, 2004. С. 54–59. (0,45 п.л.).

29.        Дашковский П.К. О сакрализации правителей государственных образований номадов Центральной Азии // Древние кочевники Центральной Азии (история, культура, наследие): материалы Междунар. науч. конф. Улан-Удэ, 2005. С. 63–67. (0,45 п.л.).

30.        Дашковский П.К. Формирование элиты кочевников Горного Алтая в скифскую эпоху // Социогенез в Северной Азии. Иркутск, 2005. Ч. 1. С. 239–246. (0,5 п.л.).

31.        Дашковский П.К. К вопросу о формировании мировоззренческого статуса правителей кочевых обществ Евразии в скифо-сакский период // Археология Южной Сибири: идеи, методы открытия: материалы Междунар. науч. конф. – Красноярск, 2005. – С. 147–149. (0,35 п.л.).

32.        Дашковский П.К. Археологические, этнографические и письменные источники как основа реконструкции половозрастной структуры кочевников Горного Алтая пазырыкского периода // Интеграция археологических и этнографических исследований: материалы XIII Междунар. семинара. – Омск, 2005. – С. 130–136. (0,4 п.л.).

33.        Дашковский П.К. К вопросу о выделении мифологем в мировоззрении кочевников Горного Алтая пазырыкского периода // Актуальные вопросы истории Сибири. – Барнаул, 2005. – С. 245–247. (0,3 п.л.).

34.        Дашковский П.К. Итоги и перспективы изучения культуры енисейских кыргызов на Алтае и сопредельных территориях // Изучение историко-культурного наследия народов Южной Сибири. – Горно-Алтайск, 2007. –  Вып. 5. – С. 135–144. (1.2 п.л.).

35.        Дашковский П.К. К вопросу об изучении религиозной системы кыргызов Южной Сибири и Центральной Азии // Алтае-Саянская горная страна и история освоения ее кочевниками. Барнаул, 2007. С. 65–69. (0,5 п.л.).

36.        Дашковский П.К. Философско-методологические аспекты реконструкции мировоззрения древних и традиционных обществ // Теология и религиоведение. – Барнаул, 2007. – Вып. 2. – С. 66–75.  (0,4 п.л.).

37.        Дашковский П.К. К вопросу об этносоциальном развитии енисейских кыргызов на Алтае // Интеграция археологических и этнографических исследований: материалы XV Междунар. семинара. – Омск, 2007. – С. 151–155. (0,45 п.л.).

38.        Дашковский П.К. Некоторые аспекты реконструкции мировоззрения древних народов в рамках структурно-семиотического подхода // Неверовские чтения: материалы II регион. конф., посвящ. памяти В.И. Неверова. – Барнаул, 2007. С. 298–305. (0,55 п.л.).

39.        Дашковский П.К. О служителях культа у кыргызов Южной Сибири и Центральной Азии // Древние и средневековые кочевники Центральной Азии. Барнаул, 2008. – С. 27–30.  (0,4 п.л.).

40.        Дашковский П.К. Об одном из компонентов религиозного синкретизма у населения Южной Сибири и Центральной Азии в эпоху поздней древности (по археологическим, письменным и этнографическим источникам) // Интеграция археологических и этнографических источников: материалы XVI Междунар. семинара. – Омск; Новосибирск, 2008. – С. 106–110.  (0,6 п.л.).

41.        Дашковский П.К. О служителях культа в кочевых империях сяньби и жужаней // VII Исторические чтения памяти М.П. Грязнова. – Омск, 2008.
– С. 362–366. (0,4 п.л.).

42.        Дашковский П.К. Начальный этап формирования религиозной элиты у кочевников Центральной Азии: к постановке проблемы // Социогенез в Северной Азии: материалы 3-й Всерос. конф. – Иркутск, 2009. – С. 119–125. (0,45 п.л.).

43.        Дашковский П.К. Изучение духовной культуры кочевников Центральной Азии эпохи средневековья во вт. пол XIX – нач. XX в. // Природные условия, история и культура Западной Монголии. Ховд; – Томск, 2009. – Т. I.
С. 22–28. (0,7 п.л.).

44.        Дашковский П.К. Накопление источников и начальный этап изучения духовной культуры кочевников Центральной Азии эпохи средневековья // Теоретические и прикладные исследования в религиоведении. – Барнаул, 2009. – Вып. 1–2. – С. 97–117. (1.8 п.л.).

45.        Дашковский П.К. К вопросу о сущности религии тюрок Центральной Азии раннего средневековья: историографический аспект // Сибирь на перекрестке мировых религий: материалы IV межрегион. науч.-практ. конф. – Новосибирск, 2009. – С. 228–235. (0,6 п.л.).

46.        Дашковский П.К., Культякова Д.В. Влияние иранского религиозного комплекса на мировоззрение населения Южной Сибири и Центральной Азии в скифскую эпоху // Мировоззрение населения Южной Сибири и Центральной Азии в исторической ретроспективе. – Барнаул, 2007. – Вып. I. – С. 24–44 (2 / 1,1 п.л.).

47.        Дашковский П.К., Мейкшан И.А. Актуальные проблемы изучения мировоззрения хунну Центральной Азии // Время и культура в археолого-этнографических исследованиях древних и современных Западной Сибири и сопредельных территорий: проблемы интерпретации и реконструкции: материалы XIV Западно-Сибирской арх.-этнограф. конф. – Томск, 2008.
– С. 278–282 (0,5 / 0,3 п.л.).

48.        Дашковский П.К., Мейкшан И.А. Изучение элиты кочевых народов Центральной Азии поздней древности и раннего средневековья: теоретический и исторический аспекты // Культура как система в историческом контексте: опыт западно-сибирских археолого-этнографических совещаний: материалы XV Междунар. Западно-Сибирской арх.-этнограф. конф. – Томск, 2010. – С. 149–153 (0,5 / 0,3 п.л.).

49.        Дашковский П.К., Серегин Н.Н. Погребальный обряд тюркской культуры Алтая и некоторые особенности религиозной системы кочевников // Мировоззрение населения Южной Сибири и Центральной Азии в исторической ретроспективе. – Барнаул, 2009. – Вып. III. – С. 35–63 (2 / 1,2 п.л.).

50.        Дашковский П.К., Шабанова Д.Ю. Служители культа в кочевых обществах Центральной Азии: терминологический аспект. Т. II: Теоретические и прикладные исследования в религиоведении // Неверовские чтения: материалы III Всерос. конф. (с междунар. участием), посвящ. 80-летию со дня рождения В.И. Неверова. – Барнаул, 2010. – С. 18–27 (1,7  / 0,9 п.л.).

51.        Тишкин А.А., Дашковский П.К. О государственности «пазырыкцев» // Теория и практика археологических исследований. – Барнаул, 2005. – Вып. 1.
– С. 50–59 (0,8  / 0,5 п.л.).

52.        Тишкин А.А., Дашковский П.К. Рец. на монографию: Крадин Н.Н. Империя Хунну // Теория и практика археологических исследований. – Барнаул, 2005. – Вып. I. – С. 160–162 (0,5 / 0,25 п.л.).

53.        Dashkovskiy P.K. Religious aspect of political authority of nomads of Central Asia in ancient times and the Middle Ages // Hierarchy and Power in the History of Civilizations: Аbstract. – Мoscow, 2009. – P. 165. (0,1 п.л.).


1 Веселовский Н.И. Современное состояние вопроса о «Каменных бабах» или «Балбалах» // ЗИООИД. Одесса. 1915. Т. XXXII. С. 415.

2 Кубарев В.Д. Изваяние, оградка, балбалы (о проблемах типологии, хронологии и семантики древнетюркских поминальных сооружений Алтая и сопредельных территорий) // Алтай и сопредельные территории в эпоху средневековья. Барнаул, 2001.

3 Потапов Л.П. Умай – божество древних тюрков в свете этнографических данных // ТС 1972. М., 1973; Потапов Л.П. К вопросу о древнетюркской основе и датировке алтайского шаманизма // Этнография народов Алтая и Западной Сибири. Новосибирск, 1978; и др.

4 Стеблева И.В. К реконструкции древнетюркской религиозно мифологической системы // ТС 1971. М., 1972.

5 Кляшторный С.Г. Мифологические сюжеты в древнетюркских памятниках // ТС 1977. М., 1981.

6 Худяков Ю.С. Шаманизм и мировые религии у кыргызов в эпоху средневековья // Традиционные верования и быт народов Сибири. Новосибирск, 1987.

7 Дудко Д.М. Религиозно-мифологическая семантика скифского звериного стиля: история исследования // НАА. 1985. №4.

8 Богданов Е.С. Образ хищника в пластическом искусстве кочевых народов Центральной Азии (скифо-сибирская художественная традиция). Новосибирск, 2006.

9 Черемисин Д.В. Искусство звериного стиля в погребальных комплексах рядового населения пазырыкской культуры: семантика звериных образов в контексте погребального обряда. Новосибирск, 2008.

10 Иностранцев К. Хунну и гунны (разбор теорий о происхождении народа хунну из китайских летописей, о происхождении гуннов и о взаимоотношениях этих двух народов. 2-е изд. доп. Л., 1926.

11 Бернштам А.Н. Социально-экономический строй орхоно-енисейских тюрок VI–VIII вв. М.; Л., 1946.

12 Марков Г.Е. Кочевники Азии. Структура хозяйства и общественной организации. М., 1976; Коган Л.С. Проблемы социально-экономического строя кочевых обществ в историко-экономической литературе (на примере дореволюционного Казахстана): автореф. дис. … канд. экон. наук. М., 1981; Халиль Исмаил. Исследование хозяйства и общественных отношений кочевников Азии (включая Южную Сибирь) в советской литературе 50–80 гг.: автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1983; Крадин Н.Н. Кочевые общества (проблемы формационной характеристики). Владивосток, 1992. С. 12–43; и др.

13 Крадин Н.Н. Кочевые общества в контексте стадиальной эволюции // ЭО. 1994. №1; Крадин Н.Н. Кочевники в мировом историческом процессе // Философия и общество. 2001. №2.

14 Пряхин А.Д., Писаревский Н.П. Проблема изучения древних кочевнических обществ степи и лесостепи Евразии в работах советских археологов первой половины 30-х годов // Скифо-сибирский мир (искусство и идеология). Кемерово, 1984; Генинг В.Ф. Очерки по истории советской археологии (у истоков формирования марксистских теоретических основ советской археологии. 20-е – первая половина 30-х гг.). Киев, 1982; и др.

15 Васютин С.А. Социальная организация кочевников Евразии в отечественной археологии: автореф. дис. … канд. ист. наук. Барнаул, 1998. С. 6–17; и др.

16 Бобров В.В. Историография и современное состояние изучения социальной организации древних обществ в археологии // Социальная организация и социогенез первобытных обществ: теория, методология, интерпретация. Кемерово, 1997; Бобров В.В., Михайлов Ю.И. Проблемы использования методов реконструкции в системе палеосоциологических исследований древнего общества // Социальная организация и социогенез первобытных обществ: теория, методология, интерпретация. Кемерово, 1997; и др.

17 Кильдюшева А.А. О методике изучения положения индивида в социальных структурах древних обществ по материалам погребальных памятников // VII исторические чтения памяти Михаила Петровича Грязнова. Омск, 2008; Тырышкина Ю.Ю. К вопросу о развитии социального направления в археологической науке // VII исторические чтения памяти Михаила Петровича Грязнова. Омск, 2008.

18Жук А.В. Дебют ИКСа // IV исторические чтения памяти М.П. Грязнова. Омск, 1997; Свешникова О.С. Забытая работа группы ИКС // VI исторические чтения памяти М.П. Грязнова. Омск, 2004.

19 Марсадолов Л.С. История и итоги изучения археологических памятников Алтая VIII–IV вв. до н.э. (от истоков до начала 80-х гг. XX в.). СПб., 1996; Крадин Н.Н., Данилов С.В., Коновалов П.Б. Социальная структура хунну Забайкалья. Владивосток, 2004; Васютин С.А., Крадин Н.Н., Тишкин А.А. Реконструкции социальной структуры ранних кочевников в археологии // Социальная структура кочевников Евразии. Иркутск, 2005; Тишкин А.А., Дашковский П.К. Социальная структура и система мировоззрений населения Алтая скифской эпохи. Барнаул, 2003; Матренин С.С. Социальная структура населения Горного Алтая хунно-сяньбийского времени (по материалам погребальных памятников булан-кобинской культуры II в. до. н.э. – V в. н.э.): автореф. дис. … канд. ист. наук. Барнаул, 2005; Серегин Н.Н. Опыт и перспективы реконструкции социальной организации кочевников тюркской культуры Саяно-Алтая // Теория и практика археологических исследований. Барнаул, 2008. Вып. 4; и др.

20 Крадин Н.Н. Империя хунну. Владивосток, 1996.

21 Савинов Д.Г. Кокэльский могильник в Туве // Социальная структура кочевников Евразии: монография. Иркутск, 2005; Матренин С.С. Опыт социальной интерпретации археологических материалов Горного Алтая хунно-сяньбийского времени (историографический аспект) // Историко-культурное наследие народов Южной Сибири. Горно-Алтайск, 2006. Вып. 3–4.

22 Серегин Н.Н. Опыт и перспективы реконструкции социальной организации кочевников тюркской культуры Саяно-Алтая // Теория и практика археологических исследований. Барнаул, 2008. Вып. 4.
C. 146–148.

23 Васютин С.А., Крадин Н.Н., Тишкин А.А. Реконструкции социальной структуры ранних кочевников в археологии // Социальная структура кочевников Евразии: монография. Иркутск, 2005. С. 11–18.

24 Вайнштейн С.И., Кляшторный С.Г. В.В. Радлов и историко-этнографическое изучение тюркских народов // ТС 1971. М., 1972; Щербак А.М. Малов С.Е. – исследователь древнетюркских и древнеуйгурских памятников // СТ. 1975. №5; Бобров В.В. Проблемы социальных реконструкций в научном наследии М.П. Грязнова // Четвертые исторические чтения памяти М.П. Грязнова. Омск, 1997; Артюх Е.А. Алтайский период в научной деятельности В.В. Радлова: автореф. дис. … канд. ист. наук. Барнаул, 2006; и др.

25 Тишкин А.А. Создание периодизационных и культурно-хронологических схем: исторический опыт и современная концепция изучения древних и средневековых народов Алтая. Барнаул, 2007.

26 Мартынов А.И. О степной скотоводческой цивилизации I тыс. до н.э. // Взаимодействие кочевых культур и древних цивилизаций. Алма-Ата, 1989; Пиков Г.Г. О «кочевой цивилизации» и «кочевой империи». Статья первая: «Кочевая цивилизация» // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: История, филология. Новосибирск, 2009. Т. 8, вып. 1; Крадин Н.Н. Кочевничество в цивилизационном и формационном развитии // Цивилизации. М., 1995. Вып. 3.

27 Сахаров А.М. Методология истории и историография (статьи и выступления). М., 1981. С. 91–120; Могильницкий Б.Г. Введение в методологию истории. М., 1989; Барг М.А. Историческое сознание как проблема историографии // ВИ. 1982. №12; Зевелев А.И. Историографическое исследование: методологические аспекты. М., 1987. С. 83–94. Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования. М., 1987. С. 209–211;  и др.

 



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.