WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

 

         РОССИЙСКАЯ  АКАДЕМИЯ  НАУК

              ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ

___________________________________________________________

На  правах рукописи

СПИРИДОНОВА  Валерия  Игоревна

ЭВОЛЮЦИЯ ИДЕИ ГОСУДАРСТВА

В ЗАПАДНОЙ И РОССИЙСКОЙ СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКОЙ

  МЫСЛИ: СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

Специальность 09.00.11 социальная философия

 

  АВТОРЕФЕРАТ

  диссертации на соискание ученой степени

  доктора философских наук

                      Москва  2008

Диссертация выполнена в Институте философии

Российской Академии Наук

Научный консультант:

Доктор философских наук, профессор Шевченко Владимир Николаевич

Официальные оппоненты:

доктор философских наук, Андреев А.Л.

доктор философских наук, Барулин В.С.

доктор философских наук, Кувакин В.А.

Ведущая организация Московский государственный педагогический университет,

кафедра философии

Защита состоится____________________________ 2008 г.

в________  часов  на  заседании  Диссертационного

Совета  № Д 002.015.02. по  защитам диссертаций  на

соискание ученой степени  доктора  философских

наук при Институте философии РАН  по адресу:

119842, Москва, ул. Волхонка, д.14, комната __________

С  диссертацией  можно  ознакомиться  в библиотеке

Института философии  РАН

Автореферат разослан ______________________  2008 г.

Ученый секретарь Диссертационного совета,

Доктор философских наук  И.А.Крылова

       ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

       

Актуальность темы исследования. Сегодня государство в России перестало расцениваться как носитель всех тех акциденций, которые выводят его понимание за пределы обыденного, рядового института, учреждения (государства в узком смысле слова). Утрачено позитивное восприятие государства как выразителя общественного идеала и носителя проекта развития общества. В нем не видят более органический продукт истории конкретного народа. Оно не осознается как концентрированное выражение образа национальной идентичности. В политическом сознании отсутствует идея «общего блага» как высшей цели государственного бытия, отторгается тезис солидарности как идейно-духовной опоры консолидации общества. Расшатаны материальные и духовные основы целостности и единства общества – фундамента всякой государственности.

Ситуация вышла далеко за пределы либеральной интенции «минимизации государства». Государство и государственность в общественном сознании  ассоциируются со всем, что есть в обществе косного, тормозящего развитие, осуждается как «враг» прогресса. Такое понимание государства, во многом, является следствием некритического, одностороннего переноса в российскую действительность теоретических размышлений о государстве в западной политической мысли. Попадая в идеологический плен к Западу, российская философия теряет возможность осмысления собственных, отличных от европейской природы, «вызовов» и реалий.

Кризис общества, отчасти порожденный подобными обстоятельствами, требует устранения неадекватности современной ограничительной интерпретации «идеи государства». Конструирование нового материально-духовного единства, созидание гражданского и политического строя, принимая во внимание новые реалии, имеющие западное происхождение, должно учитывать наличные природные условия, согласовываться с социальной и интеллектуальной традицией российского бытия.

Один из главных мегатрендов современности – модернизация – заставляет обращаться к соответствующей практике цивилизованных стран. Однако негативные последствия преобразований последних лет сделали очевидной неплодотворность слепого копирования готовых западных образцов общественного устройства, органичных для самой Европы, но часто весьма далеких от жизненного модуса преобразуемых стран. В этих условиях совершенно необходимым становится углубленное самопознание государственной самобытности, которая возможна только через выявление и анализ доминантных черт национальной государственности.

Сложность внутренней задачи переустройства общества на новых основаниях дополняется тем, что в общепланетарном масштабе набирает силу глобализация, которая, в первую очередь, наступает на суверенитет государства. Сами характер и логика этого феномена таковы, что они не могут не задевать  свой антипод – национальное государство, бросая вызов его политическим интересам и функциям.

Ситуация, правда, противоречива и амбивалентна. Одновременно с умалением значимости государства глобализацией почти во всех странах растет заинтересованность в государстве. Исследователи констатируют появление позитивного этатизма нового типа, рожденного эпохой развития и реализации «социального государства» на Западе, ценности которого вошли в плоть и кровь европейских народов. Французский политический философ П. Бурдье именует этот феномен «государством в головах» - удержанием в коллективном сознании требований государственной активности, в частности, сохранения защитной патерналистской функции государства по отношению к своему народу.

Обстановка переходного периода сближает в этом отношении российские позиции и подходы с западными, выводя на первый план анализ перспектив развития в стране сильного суверенного государства. Опыт всех предшествовавших крупномасштабных трансформаций, свидетельствует о том, что первым и главным проводником и инструментом прогрессивных нововведений в подобные времена было именно государство. Так случилось в петровский век первого импульса европеизации, то же произошло в советский период, несмотря на теоретический негативизм в отношении государства в первое по-революционное время. Ныне государство вновь становится призванным создать свой противовес - гражданское общество, возродившись, таким образом, в форме правового государства.

Проблема осмысления и утверждения новой формы государственности требует ее сопряженности с основополагающей консенсусной характеристикой – категорией общего блага, которая, в свою очередь, в практическом плане необходимо связана с идеей внутренней солидарности общества как онтологически-духовной основы целостности государства. Обостренная потребность анализа интеграционных факторов, так же как и иных вышеуказанных проблем, актуализирует значимость сравнительного исследования соответствующего европейского опыта на этом поприще.

Степень научной разработанности проблемы

Различные аспекты исследования  государства, включающие проблемы происхождения, природы государства, типологии его устройства, условий и способов функционировании, раскрывающие экономические, политические, организационные, управленческие и другие моменты его деятельности, получили широкое освещение в отечественной и зарубежной науке. При этом значительная часть работ концентрирует свое внимание на экономических и правовых сторонах исследования или же дает общий обзор развития идей государственности.

Обсуждение актуализируется в переломные эпохи развития страны, сопровождающиеся масштабным кризисом государства. В такие периоды большинство философских исследований обращается к наиболее острым проблемам государственности, осмысливая специфику российской ситуации на фоне общемировых процессов. Так было в XIX - начале XX столетия, когда эти вопросы затрагивались в работах крупнейших российских мыслителей: К.Д.Кавелина, Н.Я.Данилевского, А.С.Хомякова,  А.С.Лаппо-Данилевского, В.С.Соловьева, Б.Н.Чичерина, М.А. Бакунина, Н.А.Бердяева, Н.А.Захарова, Н.Н.Алексеева, С.И.Гессена, И.А.Ильина, Л.П.Карсавина, Б.А.Кистяковского, П.Милюкова, П.Б.Струве, Л.А.Тихомирова, Н.С.Трубецкого, Н.В.Устрялова, В.И.Ленина и др.

Революционные преобразования в России конца XX века вновь вернули интерес к темам, размышление над которыми первоначально было стимулировано социальными переменами 1917 года. С 90-х годов прошлого столетия открылась дискуссия по вопросам государственности в работах А.И.Амосова, А.С.Ахиезера, Е.Т.Гайдара, К.С.Гаджиева, П.П.Гайденко, А.Г.Дугина, В.В.Ильина, Б.Г.Капустина, А.А.Кара-Мурзы, И.И.Кравченко, Л.С.Мамута, Н.Н.Моисеева, А.Г.Мысливченко, В.С.Нерсесянца, Л.И.Новиковой, И.Д.Осипова, А.С.Панарина, В.И.Пантина, Ю.С.Пивоварова, А.В.Репникова, И.Н.Сиземской,  В.Г.Федотовой, В.И.Шамшурина, В.Н.Шевченко и др. Особенность российской ситуации состоит в том, что острота происходящих процессов привлекает внимание к проблемам государства в эпохи радикальных преобразований, ставящих под вопрос фундаментальные основы государственности. В то время, как в зарубежной научной литературе эти темы постоянно находятся в фокусе научного анализа. К ним обращались и обращаются, в частности такие авторы, как: В.фон Гумбольт, Э.Дюркгейм, К.Маркс, Р.Арон, Б.Бади, Ф.Бенетон, П.Бирнбаум, Р.Даль, М.Дюверже, Ж.Бюрдо, П.Бурдье, М.Крозье, Ж.-П.Ляпьер, А.Леру, Г.Лефебр, Р.Пайпс, П.Розанваллон и другие.

Современные трудности преобразования российского общества стимулируют рост числа работ, посвященных отдельным острым и нерешенным проблемам государственности. Одни из них специально рассматривают  историю и генезис государств (Л.Е.Гринин, В.В.Ильин, А.С.Ахиезер, И.А.Исаев, Х.Линц), другие занимаются вопросами государственной идеологии, международных, внутренних социальных и этнических конфликтов, бюрократизации государственного аппарата, прогнозированием развития демократии и другими злободневными вопросами (.В.В.Аксючиц, А.Н.Аринин, Г.В.Атаманчук, А.С.Брычков, В.Г.Буров, И.Ю.Заорская, Б.Г.Капустин, И.И.Кравченко, В.Кувалдин, А.Г.Мысливченко, А.Рябов, Р.И.Соколова, В.Н.Шевченко). Новое открытие и переосмысление огромных полузабытых пластов дореволюционной российской философии рубежа XIX и XX века способствовали появлению значительного количества трудов, посвященных анализу идей представителей различных школ и идеологических направлений русской философии, трактующих проблемы государственности. Среди них особое место занимает список сочинений, которые анализируют оригинальные идеи и концепции государственности крупнейших русских философов (исследования Дж.Астуто,  С.И.Глушковой, А.В.Захарова, И.А.Иванникова, О.В.Никулиной и др.). Наконец, отдельный круг работ составляют произведения, разрабатывающие теорию правового государства, особенности и трудности его созидания в современной России ( Е.А.Гнатенко, И.Ю. Козлихин, В.С.Нерсесянц и др.).

Среди этих трудов, однако, нет работ, специально посвященных сравнительному исследованию идей о западной и российской государственности в ретроспективе оформления двух ведущих традиций анализа, обозначенных автором диссертации как «инструментальная» и «этическая». Отдельные замечания относительно эволюции западной мысли в указанных направлениях присутствуют в монографических сочинениях русских дореволюционных правоведов и философов – Н.Н.Алексеева «Идея государства. Очерки по истории политической мысли», Б.Н.Чичерина «Курс государственной науки», «История политических учений» и Н.А.Захарова «Система русской государственной власти», а также Вл.Соловьева, Б.А.Кистяковского, П.И.Новгородцева и др. Но все же специального целенаправленного и тем более сравнительного исследования в рамках названной темы не существует.

Схожим образом обстоит дело и с предметом вычленения доминантных характеристик российского типа государственности. Размышления о российской национальной идентичности присутствуют во всех произведениях русских дореволюционных ученых. Это и славянофилы братья И.С. и А.С.Аксаковы и братья П.В. и И.В.Киреевские,  Ю.Ф.Самарин, А.И.Кошелев, а позднее такие оригинальные русские мыслители, как Н.Я.Данилевский, К.Д.Кавелин, В.С.Соловьев, А.С.Хомяков, Б.Н.Чичерин, Н.А.Захаров и др.. Поток литературы на эту тему возрос в первые годы после крушения российской монархии и расширения кризиса российской государственности. Практически ни один крупный русский философ в эмиграции не обошел этот предмет стороной. Можно назвать такие имена, как Н.Н.Алексеев, Н.А.Бердяев, С.И.Гессен, И.А.Ильин, Л.П.Карсавин, Б.А.Кистяковский, П.Милюков, И.Л.Солоневич, П.Б.Струве, Л.А.Тихомиров, Н.С.Трубецкой, Н.В.Устрялов и др. Особый раздел составляют произведения современных российских деятелей науки, которые приняли участие в многолетней дискуссии о «русской идее», которая переросла в обсуждение «национальной идеи» (это такие авторы, как Г.Померанц, А.Янов, М.Блюменкранц, Д.Ильин, А.И.Николаев, Г.С.Лисичкин, В.М.Межуев, Г.Н.Пак, А.И.Подберезкин и др.).

Все эти труды, глубоко анализируя русский национальный характер, не затрагивают вопрос о систематизации ведущих черт российской государственности, которые составляют сквозные сюжеты практически всех идеологически весьма разнородных течений русской мысли. Именно этот аспект указанной проблемы представляет интерес для темы настоящей диссертации и находится в фокусе исследовательского внимания автора.

Сопоставительный анализ российских и западных идей о государстве невозможен без погружения в новые явления современного мирового процесса такие, как глобализация и модернизация. Полемика о концепциях модернизации обострилась в российской философской науке в первые десятилетия «перестройки», что естественным образом связано с императивом трансформации российского общества. Было издано несколько сборников и книг, специально сосредоточенных на преобразовании социальных систем: «Модернизация в России и конфликт ценностей. М. 1994; Модернизация и национальная культура. М.1995; Модернизация и глобализация: Образы России в XXI веке. М.2002; Модернизация России: История и современность. Борисоглебск. 2005.

Для автора диссертационного исследования особый интерес представляли такие аспекты модернизации, которые указывали на ситуации и возможности проведения изменений при сохранении значительного влияния государства, - так называемой этатистской модернизации. В этом отношении, помимо указанных исследований, полезными оказались материалы современных англоязычных авторов, специально посвященные этому вопросу и неизвестные российскому читателю. Анализ таких работ применительно к российским реалиям дал возможность сделать определенные выводы о специфике российской этатистской модернизационной стратегии в соотнесении с перспективами сохранения ключевых аспектов национальной модели государственности в ходе реформирования.

Что касается новейшего феномена современного мира – глобализации, то весомый вклад в его осмысление делают труды таких известных российских и зарубежных ученых, как Э.Б.Алаев, Э.А.Азроянц, А.С.Ахиезер, А.В. Бузгалин, В.С.Васильев, И.А.Гобозов, А.Б. Вебер, М.Г.Делягин, Г.Г.Дилигенский, М.В.Ильин, В.Л.Иноземцев, В.М.Межуев, А.И.Неклесса, А.С.Панарин, В.И.Пантин, А.И.Уткин, В.Г.Федотова, М.А.Чешков, А.Н.Чумаков, Ю.В.Шишков, Ю.В.Яковец, З.Бауман, П.Бергер, З.Бжезинский, У.Бек, Д.Белл, Э.Гидденс, Д, Гольдбланд, Э.Макгрю, Дж.Перратон, Дж. Стиглиц, Дж.Сорос, С.Хантингтон, Д.Хелд и др. Изданы монографии, специально посвященные глобализации. В последние годы появились словари и энциклопедии, сконцентрированные на этом предмете. Проводились многочисленные «круглые столы», конференции, обсуждавшие разные стороны глобальной динамики.  Разносторонние и острые дискуссии по глобалистике представлены в выступлениях и докладах постоянно действующего семинара «Глобальный мир».

Цели настоящего диссертационного исследования сужают круг глобальных проблем, существенных для раскрытия темы. Диссертант сосредотачивает свое внимание на анализе взаимоотношений национального государства и процессов глобализации. С новыми ракурсами государственного бытия в условиях глобализации знакомят читателя научные труды В.Г.Бурова, К.С.Гаджиева, А.А.Кара-Мурзы, В.С.Нерсесянца, Б.В.Кувалдина, Е.В.Осиповой, В.И.Пантина, Р.И.Соколовой, А.И.Уткина, В.Г.Федотовой, В.Н.Шевченко, и др. Однако работ, затрагивающих тему эволюции национального государства в глобализирующемся мире, значительно меньше. А потому для достижения целей настоящего исследования автор пользовался многочисленными иноязычными научными источниками, которые до сих пор не освещались в отечественной литературе.

Последний раздел диссертации обращен к таким фундаментальным государствообразующим категориям, как «общее благо» и «солидарность». В отношении первого предмета анализа ситуация в современной философии такова, что эта тема практически выпадает из поля зрения ученых. Она присутствует в рамках учебных пособий, где дается самое общее представление о существе вопроса1. В то же время опубликовано несколько серьезных изданий, посвященных философии политики в целом, в которых представлен фундаментальный подход к идее общего блага. Но подобные инициативы крайне немногочисленны2. Отсутствуют сравнительные исследования российских и западных представлений об общем благе, равно как нет работ, в которых бы прослеживалась эволюция этой категории в рамках разделения самой западной философии на две ветви анализа. Однако зарубежные авторы продолжают и сегодня уделять достаточно внимания проблеме «общего блага». Последнее обстоятельство предопределило источниковедческую базу настоящей диссертационной работы, которая вводит в научный оборот малоизвестные в России сочинения англоязычных и франкоязычных аналитиков. При изучении особенностей российского мировоззрения в отношении «общего блага»  использовались рассуждения об этом предмете, содержащиеся в трудах дореволюционных классиков русской философии.

Проблема солидарности в марксистской философии исследовалась в рамках исторического материализма как классовая, или пролетарская солидарность трудящихся, а также как интернациональная солидарность. Современные представления о солидарности излагаются, главным образом, в произведениях зарубежных социологов, а также некоторых отечественных ученых, традиционно интересующихся эволюцией идей европейской социал-демократии и проблемами «социального государства». В последние годы стали появляться работы, открывающие новые факторы консолидации общества в условиях реформируемой реальности и социального кризиса. Тема настоящей диссертации ограничивается теми моментами интеграционной динамики, которые позволяют, с одной стороны, раскрыть особенности российских взглядов на солидарность, а с другой стороны, дают возможность сопоставить их с новейшими западными теориями. В связи с этим автор использовал труды крупнейших русских философов, в которых дискутируются отдельные грани проблемы консолидации общества, а также современные русскоязычные и иностранные источники, специально затрагивающие данные вопросы. Это – статьи и книги Вл. Соловьева, Н.Н.Алексеева, И.А.Ильина, Б.А.Кистяковского, М.М.Ковалевского, А.Г.Мысливченко, Е.В.Осиповой, Т.З.Козловой, О.М.Здравомысловой, В.А.Ядова, Л.Буржуа, Дж.Ролза, А.Глюксманна,  М.Крозье,  П.Розанваллона, Ф.А. фон Хайека и др.

Представленный список тем и вопросов, составляющий различные и, в то же время, тесно связанные между собой аспекты государственности, позволил автору осуществить комплексный анализ острых проблем, актуальных для функционирования и перспектив развития современного российского государства, для преодоления его кризисного состояния.

       Объектом исследования в диссертации является проблема развития и изменения теоретических представлений о государстве, его сущности, функциях и целях.        Предмет исследования составляет социально-философский аспект этой проблемы с преимущественным вниманием к вопросам тождества и различия в восприятии смысла и реализации задач государства в западной и российской мысли.

       Цель диссертации  заключается в том, чтобы преодолеть неадекватность современной интерпретации идеи государства в российской научной литературе и на основе отмеченных изменений в эволюции идеи государства определить опорные точки феномена государственности в новых условиях посткризисного периода развития России в соответствии с общедемократическими реалиями, а также в зависимости от специфического российского понимания идеи государства.

       Цель определила постановку следующих задач:

- преодолеть узко-политическое и узкофункциональное институциональное понимание государства как учреждения;

- проследить эволюцию идеи государства в западноевропейской мысли и выявить главные тенденции такой эволюции;

- определить особенности развития идеи государства в российской философско-политической традиции, в том числе в сравнении с общемировой направленностью;

- охарактеризовать основные доминанты российской государственной идеи, составляющие сущностную основу жизнедеятельности и жизнеспособности российского государства;

- осмыслить значение исторически сформулированных доминантных характеристик российской государственности в ходе ее модернизации;

- проанализировать последствия процессов глобализации для фундаментальных основ государственности, в том числе в отношении таких основополагающих ее характеристик, как общее благо и солидарность;

- раскрыть ведущие черты эволюции западной социально-философской мысли об общем благе в их соотношении с двумя ведущими линиями развития идеи государства;

- прояснить особенности интерпретации концепции общего блага в российской социально-философской науке;

- исследовать современные представления западной социальной философии о значимости и видоизменениях понятия солидарности;

- раскрыть отличительные особенности восприятия солидарности в российском научном сознании;

- изучить новейшие учения о перспективах преобразования «социального государства» в западной теории с точки зрения преодоления кризиса российской государственности.

       Теоретико-методологическая основа исследования. В последние семь десятилетий российской истории (советского периода) основной и единственной методологической базой исследования государства была марксистско-ленинская идеология. Принимая во внимание более, чем полувековой разрыв с традицией осмысления государства домарксистскими российскими обществоведами, автор считал необходимым обратиться не только к фундаментальным трудам крупнейших современных российских и зарубежных ученых, но и к классическим работам русских политических философов, правоведов и социологов. Теоретико-методологическую основу диссертации, таким образом, составили в совокупности подходы, использованные в таких областях общественного познания, как социальная и политическая философия, социология, культурология, политология, сформировавшие основные методы современного научного анализа.

Сложность и многоуровневый характер предмета исследования, который не может быть раскрыт с помощью единственной методологической парадигмы, предопределили комплексность использованных подходов.

Сравнительная перспектива исследований, заявленная в теме диссертации, заставила автора обратиться к методам, используемым компаративистикой. Это – прежде всего  метод кросскультурного анализа и метод исторической реконструкции национальной культуры. Помимо масштабных цивилизационных параллелей между западноевропейской и российской культурами при анализе отдельных тем, делался преимущественный акцент на сопоставлении различных сторон французских и российских философских традиций. Сходный характер исторических процессов в данных странах обусловил возможность плодотворного анализа и синтеза изучаемого материала. К штрихам, объединяющим ментальность обоих народов, принадлежат: длительное господство монархической традиции в общественном сознании французского и русского общества; склонность к политическому протекционизму - опасения потерять свой особый национальный путь развития (страх перед американизацией во Франции и боязнь влияния Запада в России – царской и советской); наконец, индивидуализм асоциального, антигосударственного типа. Перечисленные факторы в реальной истории указанных стран обернулись усилением роли государства и идеи государственности в жизни общества, формированием особой – этатистской – традиции, которая идеологически трансформировалась в сакрализацию государства и политики. Идеи превосходства коллективного интереса над частным в Советской России и обожествление «всеобщего интереса» во Франции долгое время поддерживали особое отношение к государству и административным институтам.

Цели исследования, предполагающие комплексный  характер анализа такого многоуровнего предмета исследования как государство, делают обязательным использование системного анализа, который неизбежен для решения сложных проблем с учетом целостности исследуемого объекта. Системный подход вкупе со сравнительно-историческим методом позволили выделить сущностные качественные черты сходства и различия, тождества и противоположности между западно-европейской и российской общественными системами. Исторический метод дополнил этот анализ временной перспективой, что дало возможность вскрыть причины, которые обусловили указанные подобия и расхождения.

Культурологический метод, дополнивший вышеназванные методы, помог осмыслить связь историко-философских традиций конкретного сообщества с фактом жизнеспособности самого общества и формированием перспективного проекта его устройства, принимая во внимание кризис российской государственности, сложности переходного периода, а также теоретическую зависимость научного познания от общемировых тенденций. Культурологический подход позволил установить оптимальную диалектическую пропорцию в проблемах соотношения общего и особенного, универсального и национально-самобытного.

В целом указанные методы анализа позволили  решить поставленные диссертантом задачи исследования и определили новизну проделанной работы.

Научная новизна исследования. В диссертации впервые проводится комплексный анализ особенностей развития идеи государства в западной и российской социально-философской мысли, в результате которого:

- выявлено размежевание «инструментальной» и «этической» традиций государственности в западной социально-политической философии, заключающееся, соответственно, в акцентировании инструментально-функциональных и культурно-цивилизационных ее аспектов;

- проанализированы ведущие доминанты российской государственности, суть которых: идея единства, целостности как основа собирательной задачи государства; «нравственная идея» как высшая задача государства (функция ответственности государства перед обществом); идея служения как аксиологическая основа реализации нравственной задачи; идея сильной власти как способ реализации целостности и нравственной задачи государства;

- впервые исследованы западные концепции модернизационного «кода развития» применительно к таким понятиям как «сильное» и «слабое» государство, показаны специфические черты российского  «сильного государства»;

- раскрыта динамика взаимодействия глобализации и национального государства на основе анализа новейших научных источников;

- впервые изучена эволюция западных и российских концепций общего блага в исторической и сравнительной перспективе;

- рассмотрены актуальные западные теории солидарности в применении к современной российской ситуации;

  - прослежены перспективы создания «активного» социального государства, опираясь на современные учения.

На защиту выносятся следующие положения:

  1. В процессе эволюции западной мысли о государстве наметились две главные линии анализа – «этическая» и «инструментальная». Российская социальная философия наследует этическое восприятие государства как субстанциальной ценности общества. Оно воспринимается не только как реальное учреждение и институт политической практики (т.е. государство в узком смысле слова). В нем видят, с одной стороны, продукт определенного исторического развития, а с другой стороны, задачу и проект становления и преобразования постоянно эволюционирующей государственности.
  2. В полном соответствии с современными западными исследованиями, которые выступают за сохранение «кода» национального развития в процессе модернизации, Россия идет по пути мобилизации коренных и стратегически наиболее сильных сторон своей государственности. Трансформация принимает форму «этатистской модернизации», исторически характерной для стран, опирающихся в социальных преобразованиях на типологическую разновидность «сильного государства».
  3. Идея технологического детерминизма, определяющая глобальную логику унификации и лежащая в основе «универсалистской» модернизации, нашла свое продолжение в процессе глобализации. В социально-политическом плане, выступая как главный объективно-исторический фактор пересмотра роли и функций государства, глобализация в современных условиях превращается в орудие политической воли наиболее могущественных акторов мировой политики. Наступление глобализации на государственный суверенитет подрывает «укорененность» государства в территории и этносе; размывает классическую интерпретацию концепта «общего блага», солидарности. Указанные категории, однако, составляют важнейшие материально-духовные основания российской государственности.
  4. Эволюция западных исследований общего блага прошла путь от античной интерпретации как добродетели и социально приоритетной ценности до современных теорий, подстраивающих его под индивида. Позитивистская конструкция общего блага как максимизации личного выбора в условиях глобального, экологического, культурного кризиса признается недостаточной. Речь идет о необходимости возврата к трактовке его как нормативного идеала, объединяющего нацию, что совпадает с императивом интегративного конструирования нового общества в России.
  5. Анализ двух алгоритмов солидарности, распространенных в западной социальной философии, - «европейской» (инвестиционно ориентированной) и «американской» (концептуализирующей фигуру «жертвы») - показывает, что первая  более близка и больше соответствует российским условиям существования и российскому менталитету. Дополнительное акцентирование общности национальной судьбы, специфическое для российского восприятия солидарности, способствует формированию атмосферы органического единства, целостности общества.

Теоретическая и практическая значимость диссертации

Теоретическая значимость диссертации состоит в обосновании самостоятельного направления социально-философского анализа российской государственности, постулирующего приоритет комплексного подхода к его изучению на основе сочетания институционального и культурно-цивилизационного подходов. Данная ориентация находится в русле ведущих тенденций современной мировой гуманитаристики, отказывающейся от детерминизмов любого рода при анализе сложных социальных явлений.

Практический смысл работы определяется тем, что такая методология позволяет произвести переоценку значимости государства в процессе реформирования современного российского общества. Она восстанавливает преемственную связь современного восприятия и социальной роли государства с исторически устойчивой и плодотворно преобразовательной его функцией, доказавшей свою эффективность в конкретно-историческом российском контексте. Одновременно, подобное понимание государства нисколько не противоречит новейшим мировым тенденциям модернизационного развития.

Трансформация мировоззренческих установок и выводы, полученные в диссертации, могут быть приняты во внимание при формулировании политических программ и корректировке политического курса партий и социальных движений. Они также могут быть полезными при разработке и реализации долгосрочных планов развития страны и национальных  проектов. В то же время они создают базу для обоснования рекомендаций, адресованных субъектам управления и лицам, принимающим решения на общефедеральном уровне.

Материалы и основные тезисы диссертации  могут быть использованы в научной и преподавательской работе по таким разделам социальной философии, как социальное изменение, теория модернизации, глобальные проблемы современности, теория государственного управления, цивилизационные процессы, при разработке и чтении курсов по философским проблемам политики, социологии, культурологи, политологии.

Апробация результатов исследования.

Отдельные тезисы диссертации излагались и дискутировались в рамках научного семинара сектора философских проблем политики в мае 2006 года и в июне 2007 года. Диссертационная работа была обсуждена и одобрена на заседании сектора философских проблем политики Института философии РАН 30 октября 2007 года. Основные идеи и главные положения диссертации были освещены в монографиях: «Бюрократия и реформа» М. ИФРАН 1997;  «Государство в современном мире» (в соавторстве. М. ИФРАН. 2003). По теме диссертации также было опубликовано 28 статей в научных сборниках и научно-философских изданиях.

Некоторые разделы диссертационного исследования были предметом выступления автора на внутрироссийских и международных конференциях. («Гуманизм и мир», Москва, июнь 1990; «Трудный путь к демократии», Москва, июнь 1997; «Проблемы безопасности и устойчивости социально-политического развития», Москва, январь 1994; «Русский вопрос: проблемы национальной и международной безопасности», Москва, апрель 1995; Международный социалистический конгресс, Москва, ноябрь 2007).

Структура работы определяется целью и задачами исследования. Диссертация состоит из введения, пяти глав, заключения и библиографии.

               ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

       Во введении обосновывается актуальность темы, анализируется степень разработанности проблемы, определяются цели и задачи исследования, его теоретико-методологическая основа, показывается научная новизна, формулируются положения, выносимые на защиту, отмечается научно-практическое значение работы, представляется апробация ее результатов.

В первой главе диссертации – «Два направления эволюции западной социально-политической мысли о государстве: “институциональное” и “этическое”»  - демонстрируется тезис о формировании двух, во многом, противоположных традиции интерпретации государства. Первая склонна воспринимать институт государства в узком смысле как аппарат управления, политическую машину, механизм поддержания минимального порядка в обществе. Вторая предпочитает рассуждать о государстве в широком смысле слова и видит в нем, помимо сугубо институциональных параметров управления, органический продукт истории народа, развертывание в истории субстанциональной идеи мироздания и нравственную ценность, которая позволяет поддерживать моральные аспекты «поля общего» в конкретной стране. Телеология инструментальной парадигмы – эффективность, а это означает приоритет средств над целями. «Этическая» парадигма государственности настроена на поиск мягких политических технологий воздействия на человека, гармонизацию его отношений в обществе. Государство, согласно этой традиции, должно быть аутентично национальной культуре, соблюдать преемственность по отношению к коренным ценностям национальной идентичности, «взрастать» из них, внимать культурной уникальности объекта.

В первом параграфе «Объединительная и позитивно-нравственная государственная идеология античности» - исследуются истоки эволюции западной мысли о государстве. Показывается, что политическая идеология эллинизма выражалась, прежде всего, как позитивно-государственная идеология обязательного человеческого общежития. Квинтэссенцию идей античности представляет политическое учение Аристотеля. Поддерживая все те тезисы, которые, начиная с XVIII  века, формулируются как либерально-политические принципы, он вместе с тем видел в государстве единственное, главное, ведущее и, несомненно, благое оформление политического бытия.

Первое достижение Аристотелевой мысли, которое, пройдя сквозь века, позволяет сегодня обозначить философско-политическую основу государства – это то, что только идея государства дает возможность сформулировать и практически организовать «поле общего» в социуме. Такая постановка вопроса смещает акцент с государства как института политической практики (т.е. государства в узком смысле слова), на государство как идею, на восприятие его как задачи и как проекта. Открывается этически позитивная перспектива, когда властвующие (например, те же чиновники) ощущают себя представителями концепции государства, носителями государственного сознания. Именно подобным образом возникает возможность существования так называемой власти социального служения, или «власти в чужом интересе», которая предполагает подчинение общей пользе, включая и пользу самого служащего. Другая сторона политических отношений - подвластные – вовлекается в совместную диалектику властвования иначе: эта сторона ожидает и требует от руководства выражения и соблюдения общих интересов. Признание государства только как учреждения не создает подобной политико-идеологической атмосферы.

Второй важной стороной постановки вопроса о государстве является историчность. Аристотель описывает ситуацию своего времени, которая в существенных чертах повторяется в сегодняшней России. Он указывает на то, что политические философы зачастую выдвигают в качестве примера для подражания устройство соседних государств, которое вовсе не подходит данному народу (в его эпоху таковым считался Лакедемонский тип государственного бытия). Следствием становится вывод о возможности автоматического переноса абстрактно сконструированной модели государственности из одной социальной среды в другую. Однако чужеродная форма правления чаще всего оказывается неосуществимой или неустойчивой в новых условиях. При этом нарушается константа вектора национального существования, направленного из прошлого в будущее, что чревато бесплодными революционно-деструктивными взрывами социума вместо рационально-постепенного созидательного его реформирования. В современной российской обстановке столкновение общепризнанного европейского демократического идеала с этатистским наследием и опытом делает актуальной проблему осознания государства не только как учреждения и института управления, но и как органического продукта конкретных условий, а также  политической истории и идеологии народа.

Третий существенный момент, важный для осмысления государственности сегодня, - это акцент античной мысли на нравственной функции государственности, ибо главной целью государства является не просто коллективное проживание, вытекающее из потребностей и преимуществ совместной жизни, а продуцирование людьми, собранными в государство, деятельности, направленной к добру.

Во втором параграфе «Имплицитный раскол двух традиций государственности в эпоху Средневековья» - показывается, что общий этатистский дух, свойственный греческой политической мысли, был перенесен в средневековую философскую традицию, которая, в целом, укрепила и усилила его. Исключение составляет идеология раннего христианства, которая была диаметрально противоположна античному этатизму. Идеология расцвета средневековья, напротив, меняет свое отношение к государству, трактуя его как высшую ценность. Главная цель государства - объединительная, призванная наладить общую централизованную жизнь крайне раздробленного европейского феодального общества.

В то же время, в эпоху Средневековья наметился раскол западноевропейских и восточных, в т.ч. российских, социально-философских принципов. Для Европы было характерно острое противостояние власти папской и императорской, которое ускорило их конституирование преимущественно как учреждений. В отличие от Запада, восточно-византийская ветвь христианства, напротив, породила тесный симбиоз государства и церкви с последующим  первенством государства над церковью – цезарепапизмом.  Эта отрицательная, казалось бы, черта позволила усилить и сохранить этическое оправдание государства как высшей моральной ценности, акцентировать «поле общего» и создать впоследствии идею социального государства. Однако та же особенность породила и позднейшее перерождение умеренного и полезного этатизма в идеологический тоталитаризм.

На исходе средневековья идея государства теряет этическую коннотацию, вырождаясь в чисто инструментальную традицию его описания исключительно как института, учреждения.

В третьем параграфе «Утрата позитивно-нравственного восприятия государства в Новое время» - диссертант утверждает, что главным итогом становления западной мысли о государстве этого периода был тезис о том, что не государство является перводвигателем социального развития, истоки его кроются в самом обществе. И хотя такое утверждение создавало очевидный простор для эволюции как общества, так и государства, одновременно стирался «ценностно-общий» идеал и смысл государственности.

Символической фигурой Нового времени был Н.Макиавелли. Нравственная, этически-позитивная идея добра и блага несовместима с духом его учения. Несмотря на то, что он признает высокое предназначение государства, которое должно направлять человеческие действия, мораль его, по меньшей мере, релятивистична. Человеческая личность для него – ценность второго порядка, а государство фактически погружается в средневековую тему государства как «государства зла», «государства тьмы». Итогом его политической философии является несомненная девальвация идеи государства как гуманистической ценности.

Одной из центральных фигур новой европейской политической мысли является Т. Гоббс. Государство Гоббса – не только «смертный Бог», оно же – страшное чудовище, Левиафан. Вместо союзной, возвышенно объединительной функции государства античности, гоббсианская интерпретация впервые в истории социально-политической мысли отчетливо вводит тему государства как продукта физического насилия, в основе которого лежит первобытное чувство страха. Объединение людей в общество происходит не вследствие их общежительного инстинкта, как у Аристотеля. Государство Гоббса произрастает из низменных сторон человеческой натуры. Рождаясь из страха, оно создает власть, способную держать людей в страхе. Чтобы излечить одно зло – зло человеческого эгоизма и свободной игры человеческих страстей, предполагается создать еще большее зло – государство – Левиафан, власть которого поглощает всякую человеческую свободу. Симптоматично то, что Гоббс подчеркивает искусственный характер образованного таким образом «тела», цель которого обуздать негативные инстинкты, а не сплотить людей в союз. Если на этой основе и возникает нечто общее – это общее репрессивно-разъединительного свойства. Такое государство - это «необходимое зло», которое нужно, по возможности, минимизировать, на что собственно и направлена теория продолжателя гоббсианской традиции – английского философа Дж. Локка, который еще более сужает «поле государственности». Оно у него уже не равномасштабно обществу, как у Гоббса, оно не сменяет общество, не замещает его, оно - «третья сила», призванная регулировать общественную жизнь. Оно функционально, и, таким образом в зародыше содержит будущую логику эволюции в учреждение, организацию, аппарат управления, который, будучи сугубо «человеческим конструктом», может быть «минимизирован» или даже отменен. Утилитаристские теории конца XVIII века продолжили поиски инструментального «отлаживания» государства как  механизма социального функционирования. И если «договорные теории» все же частично признавали за государством позитивную нравственную ценность, видели в нем средство всеобщего спасения в условиях «борьбы всех против всех», то трактовка государства как продукта физического насилия в леворадикальных теориях XIX-начала XX века значительно подорвала моральную ценность государственного установления.

Диссертант приходит к выводу, что инструментальная парадигма, перенесенная в чужой, неевропейский контекст, допускает формирование государственной власти, насильственной по сути. Предполагается, что гоббсиана «страха» и «государства-чудовища» умеряется в конечном счете веберианской формулой «монополии на легитимное насилие». Однако такое насилие не может быть лишено своей репрессивно-принудительной сущности в странах, где отсутствует органически сложившееся правовое поле. Игнорируя самоценность национальной культуры, государство-инструмент превращается в страшное хирургическое орудие «шоковой терапии», перекраивающее живую ткань государственности по готовым лекалам модной модели современности.

В четвертом параграфе «Размежевание этической и инструментальной традиции государственности» - демонстрируется идея о том, что либеральным, анархистским и отчасти социалистическим теориям (на конкретном историческом отрезке эволюции), отказавшимся от восприятия государства как высшей ценности общества, определенную антитезу представляли органические теории государственности, которые наследовали «этическую» аристотелевскую традицию. Учения этого направления акцентируют значимость «социальной целостности», первенства коллективного тела, за которыми закрепляется позитивная оценка благого начала. У разных авторов основу ценностно-общего составляет разная субстанция. У Спинозы, который один из первых в политической философии Нового времени обращается к этой теме, государство – это проявление некоего универсального духа, который образует фундамент всех вещей. Руссо результатом государственной деятельности полагает новую форму общественного бытия, которая на место частного лица ставит моральное и коллективное тело, образующее новую сущность – «общее я», «общую волю».

Рассмотрение роли государства как позитивно значимой институции, как безусловной ценности и блага в концепциях Нового времени с наибольшей силой проявляется в трудах Гегеля. Немецкий философ «модифицировал, углубил и развил идеи Платона и Аристотеля о государстве как надиндивидуальной целостности и нравственной общности людей» (В.С.Нерсесянц).

Для Гегеля существуют два измерения, две плоскости существования государства. Первое, которое он называет «внешним», связано с рационализированием социальной действительности через установление определенных рамок поведения, правил игры, упорядочивающих отношения внутри общества. Это государство – «государство из соображений необходимости и рассудка». Оно важно для хорошего функционирования общества, но оно атомизирует, разрывает общество, и, соответствуя принципу индивидуализма, рождает состояние отчуждения. Такое государство утрачивает античный смысл «производства»  социального и политического состояния из «человеческого фактора». В соответствии с гегелевским описанием государство такого типа приближается по смыслу к тому, что было обозначено как «институциональная» линия понимания государственности. 

Второе – это «нравственное государство», главной функцией которого является сохранение подлинной жизни отдельных частей общества, индивидов. Смысл его заключается в созидании органической связи между ними. Именно в таком типе государства возможна реализация свободы.

Признавая историческую возможность существования государства первого типа, Гегель вместе с тем сущностным и приоритетным полагает удержание связей и отношений объединительно-нравственного характера, которые составляют подлинно человеческое измерение государственной жизни. Нравственное государство существует наряду с правовым. Более того, без присутствия первого второе вырождается в частную погоню за выгодой.

Гегель высвечивает проблему разрыва общего пространства социального бытия, когда общество рассматривается в институциональной перспективе разделения на государство-учреждение и гражданское общество. В таком варианте существуют свободы, с одной стороны гражданина, а, с другой стороны, государства. Но это состояние, как мы уже знаем, чревато узурпацией прав одной из сторон. Возникает угроза произвола и социальной анархии, в первом варианте, или тоталитарного господства во втором. Гегель же выступает за такую свободу, которая есть целостная свобода, свобода целого народа, включающая свободу отдельных индивидов.

«Нравственное государство» Гегеля исторично. Ратуя за обновление и модернизацию немецкой государственности, Гегель настаивает на том, что любые изменения являются результатом самобытного развития каждой отдельной нации. Такая интерпретация подразумевает, что государство не есть просто учреждение, которое «приходит в мир из ничего», т.е. может быть скопировано и перенесено из одной страны в другую. Государство имеет видимое бытие во времени, свою конкретную «историчность» и своеобразие.

Анализируя эволюцию «инструментальной» и «этической» традиций, диссертант отмечает, что к середине XX столетия в западной мысли наметился конструктивный синтез двух указанных тенденций. С одной стороны, практический подход к государству как к учреждению создал импульс поиска более рациональных форм управления и организации работы политической машины. С другой стороны, возникли теории социального государства, которые в отдельных странах Западного мира подняли нравственную ценность государства.

Подводя итоги, автор диссертации заключает, что, начиная с последней трети XX века, мир переживает смену методологической парадигмы. Общая тенденция гуманитаристики такова, что в ней произошли два принципиальных изменения. Первое заключается в отказе от детерминизма любого вида – экономического, технологического, биологического, культурного и т.д. Второе связано с тем, что в современных объектах все отчетливее проступает их постклассическая природа, которая, как и в объектах физики микромира, проявляет свою двойственную сущность. Особенность такого рода объектов состоит в сложной взаимосвязи обеих сущностей, которые выступают не как рядоположенные или параллельные, изолированные друг от друга атрибуты, а как взаимодействующие на глубинном уровне в форме интерферентной, взаимопроникающей и взаимозамещающей связи.

Факт методологического сдвига требует пересмотра подхода к каждому объекту исследования, в том числе и к предмету настоящей работы - государству. Двойственная природа государства проявляется в отождествлении его с концептом института, с одной стороны, и в интерпретации его как аристотелевского «самодовлеющего общения», с другой стороны. «Институциональный» подход разрывает «государственное образование»  и «гражданское общество», которые антагонистически противоборствуют из-за одной и той же социальной территории. Амплитуда подобной «войны» колеблется от тоталитарного господства одной части общества (государства-института) до его аннигиляции через процессы «минимизации» другой частью («гражданским обществом»). Восприятие государства как «общения» означает, что в когнитивном и психическом пространстве его следует определять как синкретичное обществу в целом. В такой ипостаси оно проявляет себя как субъект национальной идентичности, как носитель «коллективного бессознательного». Оно тогда реализует идею преемственности и, одновременно, является носителем проекта общества, соединяя, таким образом, вектор прошлого и вектор будущего в единый процесс развития.

Пребывая в институциональном измерении, государство проявляет себя через социально-экономические факторы бытия. Рассматриваемое как общение, государство реализует себя как культурный феномен. Проблема состоит в том, как соотносятся социально-экономическое и культурное бытие государства.

Классическая логика анализа имела однозначно детерминистский характер: марксизм делал упор на экономический детерминизм, тогда как теория Вебера склонялась к культурному детерминизму. Логика постклассической современности предполагает, во-первых, отказ от любого рода детерминизмов. Во-вторых, социально-экономическая и культурная составляющая, в соответствие с логикой интерференции, бытийствуют одновременно, перекрывая друг друга. Отречение от одной в пользу другой ведет к неполноценной реализации существования объекта.

Из этого следует, что сегодня недостаточным является исследование государства в рамках механического расщепления общества на административно-командный, или в западной терминологии «кибернетический» центр управления, конкурирующий с «гражданским обществом» («институциональный» подход). Сегодня вновь возникает идея государства как самодовлеющего общения, которое, соотносится с такими категориями, как моральный авторитет и моральная ответственность. Именно в рамках такого – «этического» - подхода шло историческое развитие российской мысли о государстве.

Во второй главе«Инварианты российской государственности» -  автор вычленяет основные доминанты российской государственности, которые подтверждают принадлежность российской идеологии к «этической» линии анализа. Диссертант отмечает, что в истории отечественной мысли имело место сближение в главных позициях представителей самых разных течений. Эта общность  взглядов позволяет зафиксировать в качестве основополагающих следующие фундаментальные факторы: идею созидания единства, целостности общества («собирательную идею»); «нравственную идею» (идею ответственности государства и правителей); идею служения; идею сильной власти.

В первом параграфе «Идея единства и целостности государства» -доказывается, что проблема формирования консолидированной общности пронизывает всю политическую и идейную историю страны. Имея корнями особенности исторического устройства в форме уделов, которые представляли полностью самостоятельные и разобщенные между собой образования, задача объединения для России искони являлась наипервейшей и наиглавнейшей. Российская удельность в отличие от европейского феодализма не имела под собой никаких прочных духовных интегративных основ. В Европе такими связующими нитями, пронизывающими раздробленные части, были мощный фундамент христианизации, наследие римского права, римских учреждений и рационализм классического мира. Именно они стали идейно-духовным фундаментом европейского единства и сохранили до сих пор свою непреходящую физическую крепость.

В России первое из указанных условий было крайне слабо по сравнению с европейским – православие никогда не имело той политической силы, какую католицизм имел в Европе. Второе - широкая правовая инфраструктура - отсутствовало вовсе. Таким образом, направленность усилий на созидание идейно-духовной, а в некоторые периоды и на восстановление физической общности сформировали главную задачу и цель российской государственности. Ведущей мировоззренческой установкой стала собирательная задачи государства, как главная доминанта российской государственности. Она составила стержневую тему размышлений российских философов самых разных идеологических ориентаций от либералов до консерваторов. Разнилась только концептуальная основа таких построений.

Славянофилы мыслили искомую слитность на основе возрождения и развития начал православной культуры, а также как преодоление того культурного разрыва, который возник в послепетровском российском обществе между его высшей европеизированной частью и остальным народом. Фактически они выдвигали идею выработки единого национального самосознания, органической консолидации социальных элементов снизу, на демократической основе, и потому особо предостерегали от отождествления своих предложений с какой-либо централизацией.

«Центристскую» точку зрения на государство в российской теоретической панораме, в определенной мере, представляют взгляды Вл.Соловьева. Для него государство есть организм, который решает определенную «задачу собирательной жизни» известного народа. Западноевропейская идея подчеркивает относительный характер государства. Собирательная задача в европейской модели отходит на второй план. Сам латинский корень status, от которого произошли современные названия государств в европейских языках, в переводе означает «состояние». Исторически государство в Европе складывалось как результирующая противоборства разнонаправленных, но равных по силе социально-политических факторов. Сначала это была борьба двух независимых сил – светской и духовной власти. Позднее возникло противостояние равнозначных претендентов на власть: короля, духовенства, феодалов и городских общин. В Новое время государство предстало как итог борьбы классов и партийных интересов. Смысл европейского государства, таким образом, определялся необходимостью примирения сторон или предупреждения конфликта, что нашло выражение в идее общественного договора. Логическим ее продолжением явилась модель правового государства, ибо право призвано найти новый вариант социального равновесия – равновесие частной свободы и общего блага. В отличие от европейской византийская политическая традиция признает в государстве «сверхправовое, сверхсоциальное начало», которое стремится соответствовать высшей правде. Сущностью российского развития, наследующего этот подход, становится объединительное, собирательное начало, которое в контексте  соловьевского универсализма из внутренней цели российского государства перерастает в цель собирательной всемирной духовности.

Либеральный взгляд на государство в российской политической философии концептуально наиболее полно реализован представителями «умеренного», или «охранительного» либерализма. Соединение двух тезисов (либерального и консервативного) в единой доктрине было обусловлено спецификой российской ситуации. Либерализм только начинал утверждаться в качестве традиции на русской почве, и потому консерватизм, один, способный учесть особые условия русской государственности, выступал важнейшим тактическим средством ее реализации в действительности. Отсюда возникали такие понятия, как «правовая монархия» Б.Чичерина, «самодержавная республика» К.Кавелина, идеи «соборного либерализма» С.Франка. Все они полагали выработку единого национального самосознания возможной в рамках подчинения единой воле на основе закона. Однако для них он воплощал не договорные начала западной конфликтологии, а высшие нравственные духовные интенции человеческого существования.

Неолибералы акцентировали, соответственно, интегративную роль «правового государства», базируясь на идеях солидарности и «достойного человеческого существования», которые выходили далеко за пределы формально-юридического понимания идеи права западноевропейских теорий.

Фундаментальной скрепой российской государственности евразийцы считали геополитическую идею преодоления и усвоения русским народом евразийского пространства, задачу осуществления и осознания великого культурно-материкового синтеза и уравновешивания двух культурно-исторических векторов развития - западного и восточного.

Императивность объединительной логики российской государственности доказал  исторический факт эволюции российского радикализма в его социалистической версии. Марксистско-ленинская теория выступила на политическую арену с идеей раскола. Классовый раскол – высшая форма социального раскола, ибо он заявляется как непримиримый и естественно-исторически закономерно «предустановленный». Парадоксально, но, как показала действительность, исходя именно из этой теории, для России был вновь предложен объединяющий проект. Преодолеть раскол классов предлагалось благодаря «идее пролетариата», с которым в идеале – физически, или хотя бы духовно, должно было слиться все общество. Несмотря на радикализм революции, раскол, оказался переходным состоянием к новому торжеству замысла консолидации.

Во втором параграфе «Нравственная идея как высшая задача государства» - показывается, что вторым концептуальным предпочтением российской социально-политической традиции являлся тезис «нравственного начала» как исходной точки и конечной цели, как истинного глубинного смысла государственности. Все проекты российской государственности, начиная с эпохи Ивана Грозного и кончая современным демократическим (по крайней мере, в ожиданиях общественного сознания), формулировались как нравственная максима. Отсутствие в России европейских идеологических компонентов интеграции исторически компенсировалось возвышением нравственно-духовного акцента государственности. Последний представляет собой часть исполнения «собирательной» задачи, но только в психо-ментальном плане.

«Панморализм», характерный для российской социальной философии в целом, в отношении государства, трансформировался в сакрализацию государственности общественным сознанием, которая создавала основу духовно-нравственной легитимации власти и, одновременно, предъявляла к ней повышенные требования исполнения государственного долга и ответственности за благо народа.

Лейтмотивом нравственной задачи государства стала сентенция «истина обязывает», которая требует строгого соблюдения идейных заветов и соответствия словесного исповедания истины неотступному исполнению на деле декларируемых идеальных намерений. Трагизм отречения от характера нравственного посыла избранной формы государственности не раз проявлял себя в истории России. В свое время Иван IV ясно осознавал современную для его времени нравственную государственную идею – монархическую,  однако его деяния доказывают, что он отверг им же самим сформулированные этические постулаты. Дальнейшая история отступления от нравственного обязательства государственности говорит сама за себя. Противоречие между словесным исповеданием истины и ее отрицанием в действительности погубило в более поздние эпохи монархическую государственность Романовых, и далее – сталинский и пост-сталинский советский социализм. В романовский период служение благу народа обернулось затянувшимся крепостническим рабством; духовное пастырство православия в большинстве своем - неправедностью, корыстолюбием и властолюбием священства; воспитательная роль общественной элиты – замкнутостью и отрывом высшего общества от народной массы; хозяйственная функция земского дворянства – равнодушием, отстранением и незнанием экономической жизни общества.

Зрелый советский социализм памятен полным вырождением социалистической идеи. Заявленные коммунистические идеалы народовластия и демократизма обернулись господством и своекорыстием номенклатурной бюрократии; формализмом  экономической отчетности; застоем политического развития и экономических преобразований; ограничением прав человека. То же происходит и ныне с «демократическим идеалом», который на деле выродился в господство финансовой олигархии, монополизацию, бюрократизацию и обнищание всей страны. Таково совершенно неудовлетворительное исполнение нравственной идеи государственности в нашем конкретном историческом контексте, что является лишним напоминанием о незавершенности «собирательной» задачи государственности не только в материальном, физическом, территориальном, но и в культурно-духовном плане.

Различное преломление нравственной коннотации государственности в российской социально-философской мысли позволяет увидеть ее аспекты, соответствующие многоликости представленных мировоззрений. Идея «нравственного начала» в построении государственности особенно ярко проявляется в учении славянофилов. Они более, чем кто-либо, проникли в культурные психоментальные элементы российской специфичности. Именно они соединили внешне антагонистичные принципы демократического народного начала с идеями сакрализации государства и построения могучего государственного тела. Они теоретически сконструировали государственный принцип как принцип высшего нравственного порядка, требуя прежде всего от правителей следовать нравственному закону и полагая народ потенциальным бессознательным носителем и охранителем высшей нравственной правды.

Смысл этически предустановленной ориентации государства присутствовал и в течениях русского либерализма. Они видели в нем сакральную  ценность, высшую природу, вбирающую в себя человеческое существование. Предвосхищая современную аналитику позитивно-нравственных оснований имперского импульса, Струве высказывал мысль о том, что государство бывает наиболее успешно тогда, когда ему удается полноценно реализовать формулу оптимального сочетания либерализма во внутренней политике со стремлением к могуществу во внешней. Ибо государство только тогда морально и ценностно привлекательно для своих граждан, когда оно несет в себе большой прогрессивный цивилизационный импульс, воспламеняющий сердца соотечественников гордостью за свою страну. Энергетическая воронка государственного могущества втягивает в себя воли и силы индивидов, наполняет смыслом их социальное существование. Логика государственной мощи, полагал он, означает, что не внешняя политика зависит от внутренней, т.е. не факт крепкой и устроенной социальности способствует успешности внешней политики. Наоборот, телеология внешней политики, нацеленность государства на могущество поднимают дух, сплачивают общество, дают ему жизненные силы и смысл. Представленная в таком виде интерпретация нравственной задачи и нравственной ценности государства оказывается теснейшим образом связана с идеей служения как средства осуществления нравственной идеи.

Нравственная идея, присутствующая в концепции российских «новых либералов», напротив, акцентирует внутригосударственную составляющую. Полнее всего она выражена в концепте, сформулированном как «право на достойное человеческое существование», которое привело их к формуле «правового социалистического государства», предвосхитив развитие теории демократического государства в направлении создания «социального государства» в европейских странах. В российских неолиберальных кругах предпочтительное распространение получила интерпретация права не столько как порождения силы, сколько понимание права как выражения справедливости и свободы. Это привело к тому, что сам закон стал рассматриваться не только с социально-политической, но намного более – с духовно-культурной, нравственной точки зрения. Несколько иначе видели главную нравственную миссию российского государства представители евразийства. По их мнению, она состоит в том, чтобы способствовать осознанию самобытной индивидуальности народа, населяющего Россию-Евразию. Они настаивали на том, что нравственную задачу самоидентификации следует отделять от превратного стремления к государственной самостоятельности, когда оно продиктовано не желанием быть «самим собой», а карикатурным и уродливым копированием жизни «передовых» народов.

В третьем параграфе «Идея служения как средство реализации нравственной задачи государства» - диссертант указывает на идеалообразующий смысл, присущий российской интерпретации служения. Речь идет фактически о функциональности социальной иерархии, когда каждый слой, каждое учреждение, каждое на своем месте превращается в «служилый элемент» общего целого. Высшая инстанция политической власти вдохновляется служением благу нации в совокупности, выполняя функцию арбитража между различными слоями общества, функцию ограничения конфликтности общества. Чиновничий слой, интеллигенция также рассматриваются как органические вспомогательные звенья в сфере обустройства экономической, хозяйственной, административной, интеллектуальной деятельности социума. В концепте «служения», специфическом для российской политической философии, с особой наглядностью проявились этические мотивы обоснования государственности.

Славянофилам принадлежит совершенно демократическое, по нашим современным меркам, толкование служения, исполнение которого распространяется на первое лицо государства. Власть при этом воспринимается не как право, а как обязанность. Для представителей либеральной мысли «охранительного» направления категория служения призвана опосредовать отношения индивидуального и государственного начал через категорию долга. По их мнению, в посвящении себя делу и идеалу общего блага личность реализует свое высшее предназначение. Они акцентируют ответственность власти и особенно интеллигенции за правовое воспитание общества в новых для России условиях свободы и самоуправления. Добровольное и свободное служение государству, согласно воззрениям Б.Н.Чичерина, есть высшая форма человеческой свободы – политической свободы.

Идея служения как высшая духовно-нравственная задача, которой держится государство, глубоко продумана И.А. Ильиным. Служение как высшая ценность политической жизни выводится им из глубинно-психологического, душевного и духовного строя человеческой личности, в которой живет иррациональное государственно-политическое настроение. Согласно концепции И.А.Ильина, служение для гражданина – это добровольное самообязывание, которое вытекает из его здорового патриотического чувства любви к родине. Оно выражается, в частности, в сознании глубочайшей ответственности главы государства, который ощущает себя призванным для исполнения «высшего задания государства». Очевидно, что такая интерпретация делает из власти не орудие, не средство, а ценность, что выражает устойчивую тенденцию русской политической мысли к этической интерпретации государственности и ее основных параметров.

Интерпретация служения в евразийских теориях своеобразно представлена в концепции Н.Н. Алексеева, который формулирует русскую государственную идею как идею «гарантийного государства» Человек в нем, осуществляя роль, заданную целым, служит ему, имея перспективу соучастия в этом целом, черпая в таком служении смысл и душевный покой. Причем, первым, кто в таком государстве чувствует бремя онтологического служения, является верховный правитель. Евразийцы выдвигают принцип «демотической власти», которая есть особая форма служения народу, ибо призвана уловить и отразить его сущностные устремления.

В четвертом параграфе «Идея сильной власти как способ реализации целостности и нравственной задачи государства» - диссертант рассматривает утверждение российских философов о том, что укрепление национального тела в условиях России осуществимо только посредством крепкой организации, т.е. сильного государства.

Во внутреннем плане положить предел как физической стороне распада государственности – дроблению ее на феодальные уделы, так и моральной – извращению организационной функции управления («вотчинному» характеру властвования и вырождению управленческой функции в «начальствование»), по мнению большинства исследователей, могла только сила, стоящая над обществом, физически и морально от него независимая. Историческое отсутствие четко очерченных общественных групп в российском обществе не могло привести к созданию государства в европейском смысле этого слова – как равновесия самостоятельных, равноправных и равносильных элементов (т.е. государства как status). Сама этимология российского слова «государство=господство» в первоначальном своем значении указывает на домовладыку. Единодержавная подоплека российской государственности проявилась даже в исторических установлениях, прославленных как прообразы демократических. Известно, что новгородцы (представители российского «народоправства») называли свое государство «господин Великий Новгород», олицетворяя его тем самым в образе могущественного монарха.

Идея сильного государства, несмотря на озабоченность защитой «народного начала», присутствует в идеологии славянофилов, что неудивительно, поскольку сами их воззрения замешаны на мировоззренческих постулатах Шеллинга и Гегеля о всемирно-историческом призвании великих народов. В славянофильской концепции особо акцентируется патерналистская функция власти и государства. Однако те же славянофилы были и первыми истинными и истовыми русскими демократами, ибо силу России видели не только в «силе власти», но главное – в воздействии на нее народа. (Знаменитая аксаковская формула: «царю – вся полнота власти, народу – вся полнота мнения»). Концепция славянофилов делает совершенно очевидным реальную совместимость идеи сильной власти с демократическим фундаментом государства – проблема, которая как никогда актуальна в сегодняшней России.

Обращение к идее сильной власти в специфических условиях России свойственно и для либеральной традиции. Специфика российского общественного сознания, по признанию ведущих русских либеральных мыслителей, состояла в том, что право никогда не воспринималось как ценность. В отличие от западноевропейской концепции либерализма, в которой права человека довлеют над обществом, власть имеет конвенциональный характер, а государство равноценно товариществу с ограниченной ответственностью, власть и государство в российском контексте приобретают сакральное значение сверхценности. Изменения в таком обществе, по мысли Б.Н.Чичерина, возможны только под лозунгом «либеральные меры и сильная власть». Рассуждая о принципе сильной власти в России, Чичерин, в то же время, понимал ее функцию как вспомогательного средства для реализации главной цели – создания в России крепкого гражданского строя как фундамента для строя политического – правового государства.  Приоритет в трактовке властного влияния он отдает «духовному элементу», тому нравственному авторитету власти, который привлекает к правительству доверие и уважение народа. Государство в его понимании есть высшая форма организации, своеобразный «страховой полис» нации. Необходимость сохранения государственного патернализма в условиях России, государства как опекуна и посредника, признавалась и российскими неолибералами. Расширения сферы деятельности государства в концепциях «правового социализма» тесно увязывалась ими с опорой на помощь государства в реализации положительных прав граждан.

В то же время необходимо помнить, что идея «сильной власти» при определенных исторических обстоятельствах чревата вырождением в тоталитаризм, чему немало способствует специфическая черта российского коллективного политического сознания - языческое «обожествление» культа силы. Позитивная функция «сильной власти», укорененная в российском мировоззрении, подрывалась и подрывается своеобразным «политическим двоеверием». Это означает, что высшая власть воспринималась, с одной стороны, как христианская ценность олицетворения высшей правды, орудие справедливости. С другой стороны, этот идеал поразительно уживался с языческим обожанием безмерной всепоглощающей силы, ничем нравственно не обусловленной – идеалом римского кесаря, оживленного и усиленного воздействием ближайших ордынских впечатлений (Вл.Соловьев). Именно такая двойственность русского сознания, сохранившаяся и до сегодняшнего времени, многократно попустительствовала превращению политически авторитетного этатизма в деспотию, тоталитаризм и вождизм. Именно такое политическое двоеверие, обращаясь к культу силы как высшему аргументу государственного устроения, порождало такие явления прошедшего столетия, как сталинский «культ личности» и «культ личности», последовавших за ним более мелких политических деятелей.

Превращению сильной государственности в самоцель в исторической действительности России всегда сопутствовал изоляционизм – физический и духовный. Проблема состояла в том, что российский народ терял «историческую дисциплину», которая заставляет признавать за каким-либо другим народом прогрессивные достижения и преимущества. Вставая на путь изоляционизма, Россия впадала в крайность национального самодовольства. Развитие как совершенствование в материальном плане (модернизация) прекращались. Таким образом, выход из тупика всегда лежал на пути уравновешивания крайностей «византизма» воздействиями Запада.

Подытоживая сказанное, автор диссертации отмечает, что представленные особенности российской государственности указывают на необходимость учета исторически сформировавшихся требований, которые сохраняют свое значение в любой форме государственной жизни: монархической, буржуазной, социалистической, капиталистической. Прежде всего, страна и народ должны существовать, а потому идея консолидации общества, воссоздания его материально-духовной целостности, не может оспариваться. Отмеченные идеалы духовно-нравственного восприятия государственности не могут быть забыты, потому что они сформировали нацию и продолжают присутствовать в «коллективном бессознательном». Они имплицитно представляют огромный плодотворный, востребованный ныне потенциал.

Сущностная задача государства – собирание народа через инструмент централизации под эгидой единой воли. Именно этот процесс имел место в Европе на определенном этапе ее истории, и процесс этот, поименованный как создание консолидированного национального государства, оценивался исключительно позитивно. Он составлял важный этап взросления нации. Именно полноценная завершенность этого процесса на Западе создала возможность реализации главной интенции современности – индивидуализации социального пространства. Она стала возможной только на основе и в результате полноценной интериоризации социально-политических ценностей государственного бытия европейскими народами. У современного европейского индивида государство находится внутри его сознания. Главная характеристика зрелого гражданина – добровольное и осознанное самоограничение в рамках определенной социально-правовой парадигмы существования. Европа потому и держится крепко, что традиция находится глубоко внутри сознания и психики каждого европейского гражданина. Именно это допускает переход к постмодернистской иронизации над традицией, которая в условиях незавершенности собирательной задачи российской государственности очевидно превратилась сегодня в откровенную анархию и распад социальности. Проблема – не в избавлении от идеи государства, а в ее преодолении через интериоризацию ценностей государства индивидом.

Сегодня, когда Россия стоит перед проблемой реализации идеи «правового государства», мы, как и в предшествующие «мутационные» периоды,  оказались перед фактом заимствования модели государственного устройства, органически возникшего и получившего наиболее полное развитие в рамках западноевропейской цивилизации.

Исследование доминантных идей российской государственности показывает, что российский вариант реализации правового государства имеет некоторые отличия от европейского. Он связан с традицией понимания сущности государства как признания особого служения высшей правде, которое в современной ситуации наполняется идеей права. Возрожденная нравственная коннотация могла бы сформировать особую правовую матрицу российского бытия, которую без принуждения признали бы обе стороны властных отношений: и народ, и правители. Важно, чтобы нравственный идеал служения был возвращен в политическую риторику. Именно он создает особый «правовой дух» правового государства. Без такого нравственного императива формально-правовое государство в российской действительности быстро вырождается в обычную плохо функционирующую государственную бюрократию, ибо именно в этом облике государство превращается «в саму по себе цель». Всеобщий интерес, в данном случае интерес права, замещается бюрократическим произволом на материальном фундаменте закона.

Без нравственного возвышения идея права выливается в правовое закрепление любого наличного, эмпирически установившегося соотношения личной свободы и общего блага. В таком случае «правовым» можно считать и такой вариант социальной реальности, как олигархическое господство немногих, пользующихся реальной свободой и материальным богатством всех в своих личных целях, предоставив остальным формальные свободы и реальную нищету. Введение в интерпретацию правового государства нравственного мерила «служения» праву, закону как высшей правде делает существование олигархического варианта «правового государства» невозможным.

Отсутствие в стране таких важных материальных и духовных аспектов «правовой инфраструктуры», как гражданское общество, развитое правовое сознание, укорененность правового идеала в качестве нравственной регулятивной идеи в обществе, в очередной раз взывает к государству как к ведущему властному институту, способному стимулировать рождение такой инфраструктуры. Оформить правовую идею в современной России, в которой необходимо создавать прежде всего гражданский правовой строй, а не декларировать формальные, материально необеспеченные свободы, может единственно сильный социальный агент – государство (естественно, под ограничительным нравственным контролем со стороны общественного мнения). Очевидно, что исполнение указанной задачи возможно при соблюдении преемственности в отношении базовых идей российской государственности.

В третьей главе «Проблема устойчивости национальных основ государственности в процессе модернизации» - диссертант обращается к вопросу о том, насколько и каким образом возможно сохранение доминантных свойств российской государственности в рамках такой современной универсальной тенденции мирового развития, какой является модернизация.

Отмечая эволюцию модернизационных идей, автор подчеркивает, что ранние теории модернизации, датируемые 50-60-ми годами XX века, акцентировали дихотомное восприятие процесса развития, противопоставляя традицию и современность. Национальные государства, в которых видели главный оплот традиционности, не рассматривались в качестве главных субъектов модернизации. Провал «универсалистской» модели модернизации привел в 70-80-ые годы к акцентированию специфичности духовной и институциональной структур традиционных обществ. Модернизация  стала рассматриваться как «вызов», на который каждое общество дает неповторимый «ответ», исходя из наиболее сильных сторон своей организации.

В разных вариантах получила распространение идея о том, что модернизация не может полностью «перемолоть» традиционность (Ш.Эйзенштадт), что существует устойчивый «код развития», культурно-национальная матрица, определяющая ход и особенности самого процесса модернизации. Bo второй половине 80-х и начале 90-х годов в зарубежной научной литературе провалы и успешность модернизационных действий стали связываться с тем, насколько эти процессы  смогли или не смогли вписаться в социо-культурные особенности каждой страны. Центральной задачей успешной модернизации сделалось предварительное выявление специфических ценностно-смысловых и социальных кодов конкретной государственности, прошедших проверку историческим временем. Родилась идея этатистского варианта модернизации. Тактическое возвышение фактора преемственности развития, который инкорпорируется именно в государстве, привело к тому, что ведущим институтом, осуществляющим модернизацию, было признано государство.

В первом параграфе «Этатистская модернизация» - автор диссертации характеризует неадекватность реформаторских устремлений конца 80-х - начала 90-х годов прошлого столетия в России, когда научному сообществу уже были хорошо известны превратности и неуспехи «догоняющего» однозначно-имитационного варианта модернизации. Реформаторы совершенно упустили из виду, что по сравнению с развитыми западными странами, проходившими путь индустриализации в прошлом веке, современный мир оказался в гораздо большей степени зависим от государственного управления. Не учитывалось то обстоятельство, что российские модернизационные программы нуждаются в обращении к традиционным доминантным ценностям, одной из которых в России всегда было – «сильное государство».

В перспективе глобалистской ориентации на модернизационный идеал США  «сильное» государство и модернизация виделись реформаторам как вещи совершенно несовместимые, а скорее взаимоисключающие. Однако опыт развитых стран Запада показывает примеры успешной трансформации и построения современного индустриального общества  как в странах традиционно обладающих «сильным» государством (Германия, Франция), так в странах, наследующих исторически «слабое» государство (США, Великобритания). Дело в том, что, несмотря на политическую волю, присутствующую во всяком изменении, модернизация носит скорее структурный характер. Западные исследования доказывают, что структурная заданность модернизационного процесса предполагает определенную преемственность развития. Если государство при прежнем режиме относилось к разряду сильного, то после периода революционной ломки и революционного волюнтаризма, его структура сохраняет и восстанавливает характеристики сильного государства. США, изначально формировавшиеся как слабое  государство с характерной парцелляцией и федерализацией власти, были слабым государством во времена Дикого Запада и остались им в конце ХХ столетия. Напротив, централизованная Франция эпохи Людовиков сохранила себя как сильное государство и после Великой французской революции, и при генерале де Голле, и при социалисте Миттеране.

Зарубежными авторами безоговорочно признается формирование в качестве ведущей культурной ориентации российского общества «очень сильной властной ориентации», которая господствовала как в стабилизационном, так и в реформаторском векторах развития страны. Более того, подчеркивается, что в организационной структуре России никогда не существовало иных инициаторов перемен, кроме сильного властного центра – государства.

Во втором параграфе «США как идеальный тип слабого государства» -предлагается описание модели так называемого «слабого» государства, которое не является агентом модернизационной стратегии.

В современных зарубежных исследованиях на основе определенных критериев выделяют в качестве моделей два предельно  приближающихся к идеальным типам так называемых парадигматических случая: США как максимально соответствующих эталону «слабого» государства и Франции как наиболее адекватного образца «сильного» государства.

Историческое образование американской нации не было результатом деятельности централизующей силы государства. Гегель объяснял такое относительное отсутствие государства в США простотой и изоляцией рождающегося американского общества. Оно не испытывало внешней угрозы, да и внутренние конфликты быстро рассеивались по мере освоения американцами Запада. Американская нация, чтобы консолидироваться, не нуждалась ни в ликвидации сильных феодальных вотчин, ни в борьбе против аристократического господства. Только во времена правления Рузвельта, получившего название «правительственной революции», произошло упрочение государства, первейшим следствием чего стал рост значения и силы воздействия центральной администрации на общество. Однако это явление было временным.

Итогом описанного исторического процесса стало образование современного «слабого» государства, главными характеристиками которого является фрагментация и дисперсия власти и авторитета внутри страны. Внутренняя структура американского государства отличается огромной степенью децентрализации, которая непосредственно связана с политическим федерализмом. Логика принятия решений имеет направленность от локального уровня к уровню штата и только потом уже к центру. Хорошо известна традиция придавать штатам фундаментальные  функции правительства. Компенсацией структурной формально-организационной «слабости» института государства в американской модели явилось усиление юридического принципа, которое и стало основанием могущества и действенности власти. Поэтому для  определения американской властности применяют термин – юридически жесткое государство (Ф.Фукуяма «Сильное государство». М. 2006.). Таким образом, с точки зрения социальной динамики, американское государство признается слишком фрагментированным и слабым, чтобы быть ведущим звеном экономической и социальной модернизации в противоположность, например, французскому.

В третьем параграфе «Франция как идеальный тип сильного государства» -приводится характеристика модели «сильного» государства, которое исторически и организационно является главным инициатором модернизационных преобразований в стране.

Отмечается, что в отличие от США на протяжении всей истории Франции именно государство на всех стадиях развития страны (абсолютистской, либеральной и социальной) созидало общество, причем в процессе трансформаций общественные институты больше зависели от государства, чем государство от них.

«Сильное государство» как модель обладает администрацией, соответствующей идеальному типу веберовской бюрократии – специализированной, профессиональной и сплоченной, что непосредственно формирует уровень ее независимости от влияния среды, провоцируя разной степени дирижизм, имеющий своей целью координировать частные интересы. Под сплоченностью сильного государства подразумевается строгая координация проектов и действий как между различными частями общественной администрации, так и между различными уровнями исполнительной власти и различными ветвями власти.

Формирование идеального типа сильного государства уходит своими корнями в абсолютистское прошлое Европы, однако он характеризуется чрезвычайной степенью устойчивости. Французская революция ничего не изменила с точки зрения его конфигурации. Напротив, ее следствием было дальнейшее акцентирование признаков сильного государства - возросла централизация, бюрократизация и автономия государственного аппарата. Модель «сильного государства» сохраняется и в современной Франции. Концентрации исполнительной власти благоприятствуют исторические особенности формирования государственной власти в стране: традиция могущественных министерских «кабинетов», элитарная манера формирования высших эшелонов власти, специфическая организация системы образования и отбора кадров, сеть мощных неформальных связей на основе личных знакомств. В дополнение к сильному государству во Франции отмечают наличие слабого общества, известного своим радикальным индивидуализмом, доходящим до изоляционизма. В условиях дефицита промежуточных ассоциаций и корпоративного начала в гражданском обществе именно на государство ложилась и ложится функция заполнения этой структурной пустоты. Образ государства как инстанции, способной отвечать за интерес нации в целом, подкреплялся глубоко укоренившейся в сознании французов руссоистской идеей «общей воли». В итоге в стране сформировался менталитет, пронизанный радикальным недоверием к частной инициативе и обожествлением государственного начала, которое до сих пор воспринимается общественным мнением как единственный институт, способный действовать во имя общего блага и от имени всеобщего интереса.

В четвертом параграфе «Западный взгляд на роль государства  в российской  модернизации» - анализируются европейские теории, освещающие этатистскую специфику модернизационных преобразований в условиях России.

Отмечается, что подобного рода концепции признают неизбежность сохранения институциональной преемственности в ходе социальных изменений в России. Наблюдая разделение стран, идущих в авангарде модернизации, на сильные и слабые государства в зависимости от роли, места и воздействия этого института на гражданское общество, западные авторы намечают три главные линии развития. На основе комбинирования двух видов властных ресурсов – капитала и принуждения – в Европе выделяются три географических региона по оси Запад – Восток. При этом Россию, относят к типу государства, которое шло по пути модернизации, используя главным образом, ресурсы принуждения. В России властная вертикаль была более сильной, а парцелляция власти менее заметной, чем в европейских странах. В стране исторически сложился монолитный сильный центр, который выстраивал свои действия и структуру властвования на основе раздачи привилегий элитарной части общества и церкви, при этом вовлекая их в служение государству. Государство, таким образом, становилось главным агентом модернизации.

Исследование модернизационной динамики России, проведенной в рамках структурно-функциональной методологии известным аналитиком модернизационных процессов Ш. Эйзенштадтом, подтверждает идею об особой значимости государства в ходе преобразований в стране. Он также отмечает, что главная институциональная характеристика России – это монолитность и могущество Центра. Начиная с XIV века, в ней практически никогда не существовало обособления идеологического, культурного и политического оснований общества. Все три атрибута соединялись в одном образовании, которое и составляло государство в широком смысле слова.

Постепенные реформы на постоянной основе удавались плохо, потому что отсутствовали устойчивые каналы трансляции изменений. Не было того, что в западной литературе именуется  «институциональными организаторами» - не сформировались другие центры силы. Отношения центр-периферия были однонаправлено мобилизационного типа: центр использовал ресурсы периферии в нужные периоды и в необходимых целях. Обратное воздействие было настолько слабо, что принимало вид краткосрочного бунтарского динамизма. Модернизации носили в России ультраразрушительный характер, что особенно полно проявилось в революции 1917 года. Несмотря на деструктивность, фактическим историческим результатом радикальных перемен было полное сохранение преемственности с прошлым с точки зрения структуры и тактики послереволюционных модернизаций.

По мнению зарубежных исследователей, это означает, что выходом из создавшейся ситуации  является, во-первых, признание ведущей роли государственного фактора в перестройке общества. Во-вторых, необходимо проводить постепенные, целенаправленные, постоянные, кропотливые структурные изменения в государственном строительстве. При этом единственным реальным агентом, который может это сделать, признается само государство. Именно оно стимулирует процессы децентрализации и самоорганизации населения. Только оно создавало на всем протяжении российской истории и способно создать в будущем гражданское общество и структуры, ограничивающие его собственную деятельность.

В пятом параграфе «Геополитические и психоментальные факторы формирования «сильного государства» в России» - диссертант приводит дополнительные доводы, подкрепляющие значимость преобразующей роли «сильного  государства» в России и показывающие его коренное отличие от сильных государств западного типа.

Важнейшим мотивом процессов централизации и упрочения сильного государства в стране является тот факт, что отечественная государственность складывалась и оформлялась не из племенного, национального, а из геополитического начала. Российское государство изначально образовывалось за счет свободного и практически беспрепятственного присоединения неосвоенных территорий на Востоке – колонизации в первозданном смысле слова. Обширную территорию можно было удерживать только мощной властной вертикалью. «Геополитическая» составляющая российского менталитета в немалой степени рождалась из «пограничной» ситуации, в которой находилась Россия – территориальной (огромная протяженность границ, большое количество соседей, а значит, потенциальных угроз) и межкультурной (между Западом и Востоком). Центрально-административный тип властвования был продиктован также суровыми  природными и климатическими особенностями места проживания.

Матрица сильной государственности выработана Россией в ходе длительного исторического экспериментирования. В свое время были испробованы формы чистого демократического устройства, «распыления» власти: вече и казачий круг. Однако первое показывало свою жизнеспособность только до определенных масштабов пространственного расширения. Из него либо выделялись новые самостоятельные единицы управления, либо оно сохранялось как верхушечная модель иерархии, тогда как внизу устанавливались жесткие формы властвования. Что касается казачьего государственного устройства, то оно удерживалось только как локально-ограниченный образ правления.

Особенностью исторической судьбы России было то, что развитие в ней сильного централизованного государства происходило по типу и в рамках империи. Однако в отличие от классических империй (Великобритании, Франции) территориальное расширение происходило за счет прилегающих к метрополии пространств, а не за счет отделенных от нее заморских территорий. Следствием этого было то, что Россия – империя и Россия-государство стали понятиями, полностью тождественными, а потому территориальные аннексии российских земель всегда составляли угрозу ее политическому строю. Центростремительный вектор администрирования не означал порабощения, деспотического правления или эксплуатации местного населения. Византийский «симфонизм», будучи унаследован Россией как принцип, трансформировался в государственно-культурную задачу русского объединительного племени, имперское «миссионерство» которого носило симбиотический характер. В сегодняшнем «постмодернизационном» контексте такая совместная выработка комплекса правил и норм признается позитивным фактором, формирующим легитимность власти, которая обеспечивается культурой, а не принуждением.

Подводя итоги, диссертант приходит к выводу, что «постмодернизационный» отказ от революционных попыток сломать «генеральный код развития» означает, что не следует ставить под сомнение перспективу российского государства как сильного (не в милитаристском, а в структурном смысле слова). Напротив, нужно использовать потенциал сильного центра для построения демократии и правового гражданского общества. В то же время необходима переоценка традиционного отношения к государству как части мира священного, отказ от его интерпретации как метаисторической сущности, как государства – Бога. Важно найти оптимальное соотношение между провиденциально-идеологической функцией государства, абсолютизация которой ведет к правлению тоталитарного типа, и управленческо-институциональной функцией, регулирующей модернизационное преобразование общества.

В четвертой главе «Государство в эпоху глобализации» - диссертант показывает, что идея технологического детерминизма, лежавшая в основании первоначальной идеологии модернизации, нашла свое продолжение в процессах глобализации, которые сегодня подрывают фундамент государства.

Глобализация наступает на государственный суверенитет, на «укорененность» государства в территории и этносе. Однако сущностная основа бытия российского геополитического гиганта базируется на скреплении единства территории и нации именно государством. Этическая телеология российской государственности, акцентированное служение «общему благу» составляют основу выживания российского народа. Международный масштаб глобализации размывает прежнее понятие «общего блага» нации как центрального телеологического элемента государственности. Он отвергает классические понятия общенационального единства, целостности, солидарности, предлагая взамен мифическую перспективу глобального гражданского общества и всемирной солидарности.

В первом параграфе «Смысл глобализации и этапы ее развития» обсуждаются различные интерпретации термина «глобализация» и прослеживаются основные вехи ее эволюции.

По свидетельству западных исследователей, глобализация сегодня приобретает значение парадигмы. На данном этапе выделяют несколько смыслов идеи глобализации: финансово-экономический, основывающийся на принципе достижения максимальной эффективности; философский, связанный с феноменом артифицировния природного мира человеком – создания общепланетарных смыслов; экологический, выросший из идеи общей судьбы и общего дома человечества.

В эволюции глобализации можно выделить три этапа. Первый охватывает период после окончания второй мировой войны до 70-х годов ХХ века и характеризуется господством идеи нации, национального государства, которое является главным субъектом политики. Движение капиталов и товаров остается целиком и полностью под контролем государства. Второй этап начинается в середине 70-х годов и ограничивается концом XX столетия. Транснациональные фирмы перешагивают национальные границы и имеют «дома» во многих странах, подвергая сомнению понятие единственности, особости «дома», «малой родины», привязанности к месту, территории, которые являются ключевыми для понимания сущности и смысла государства. С конца ХХ столетия начинается отсчет третьего этапа, который, собственно, и обозначают как глобализацию. Сеть интересов планетарных субъектов образует новую единую сущность, которая поднимается над национальными государствами и имеет планетарный масштаб. Отныне для того, чтобы понять экономическую, политическую и культурную жизнь нации, нужно исходить из мирового уровня анализа.

Во втором параграфе «Технологическая основа глобализации как материальный фактор подрыва государственности» - автор анализирует последствия трансформаций в области технологии пространственно-временных коммуникаций, которые архаизируют территориальный фактор существования государства.

Технологическая революция начала 80-х годов ХХ века порождает новую миграционную логику, радикально меняет понятие пространства, которое было органической приметой национального государства. Пространство подменяется параметром времени: в повседневности временная удаленность замещает дистанционную; для характеристики жизни индивида используется категория «плюрального города», которая дробит пространство. Нарастает интенсификация обменов всех видов, меняется их качество – они становятся интерактивными, уплотняя тем самым мировую социальную ткань. Изменения образа жизни в глобальном обществе синтезируются в новой социологической категории - «планетарной», «мировой», «глобальной деревне», что помогает формированию единого фундамента мира. Рождается новый тип стратегического поведения, которое в современной глобалистской литературе обозначают термином «глокализация», которая позволяет синтезировать способности «одновременно мыслить глобально, но действовать локально». Она символизирует «переходность» современного периода к этапу нового единого мироздания.

Торжество вектора времени, прогресса, ведущей черты европейской общности несет очевидную идеологическую нагрузку. Современный «провинциализм мировой деревни» провоцирует появление сильного организующего начала, внешней принудительной силы, которая привнесет в него строгий рациональный порядок и даст ему импульс прогрессивного развития. Материально-техническая база глобализации, таким образом, подкрепляет идею культурной унификации мирового пространства и становится фундаментом нового технологического детерминизма, из которого вырастает грядущая идеологическая доминанта «руководителя» глобализации.

В третьем параграфе «Политические истоки глобализации как идеологический фактор отрицания государственности» - автор анализирует источники, которые решают дилемму о том, является ли глобализация объективным естественно-экономическим процессом или  результатом целенаправленной политики каких-либо социальных акторов.

Ряд известных исследователей (политический философ П.Бурдье, ректор и профессор Университета Париж-Сорбонна Ж.-Ф. Дюмон и др.) утверждает что глобализация – это не социальный процесс, а функция политики и результат целого ряда политических решений и действий, имевших место, начиная с последней трети ХХ века. Они различают региональный, национальный и локальный уровни таких мероприятий, которые благоприятствовали формированию мирового масштаба глобализации.

Исторически первым шагом глобального сценария был Римский Договор 1957 года, положивший начало региональному объединению стран Европы. Этот акт носил чисто политический характер, поскольку противоречил интересам национальных, в частности, французских предприятий. Среди национальных политических решений, способствующих процессу мировой глобализации, отмечается уничтожение экономических границ, сокращение поля деятельности внутринациональных монополий, развертывание приватизации, отказ от протекционизма. В качестве глобализационно благоприятных решений особо выделяются крах коммунистических режимов, изменения в сфере национального законодательства, легитимирующего открытие национальных рынков. Продвижению глобализации на локальном уровне способствуют, прежде всего, оффшорные зоны и страны с чрезвычайно гибким администрированием, которые активизируют движение капиталов. В целом, полагают исследователи, международная торговая стратегия Америки объяснима только с точки зрения «стратегии политического могущества, скрывающегося под экономической подоплекой». Указанное признание существования политической доминанты глобализации с неизбежностью ставит под вопрос приоритет в политической картографии главного международного актора доглобализационной эпохи – национального государства.

В четвертом параграфе «Фундаментальные противоречия между глобализацией и национальным государством» - диссертант утверждает, что противоречие между глобализацией и государством носит обоюдоострый характер, ибо глобализация разрушает фундамент государств по нескольким направлениям, но, в то же самое время, государства есть фундаментальное препятствие, о которое спотыкается победное шествие глобализации.

Основное противоречие эпохи глобализации - противоречие между «глобализационными потоками», а, следовательно, движением в самом общем значении слова и укорененностью. Историческая ретроспектива свидетельствует о поэтапном разрушении укорененности. Первые социальные движения, начавшиеся с обезземеливания крестьян, лишив их традиционных корней и оторвав их от почвы во всех смыслах слова, сменились мощными процессами индустриализации и урбанизации. Индустриализация разрушила сословность общества, т.е. социальную укорененность людей в стратах. Урбанизация оторвала индивида от сакральности понятия земли, бросила его в обезличенную внеконфессиональную светскую культуру. Классовая борьба подорвала укорененность людей в нации. Глобализация посягает на последний бастион укорененности - территориальную привязанность народов. Базируясь на интенсификации обменов, она нарушает целостность, непроницаемость границ, т.е. вторгается в «святая святых» государства: в территориальный фактор.

Глобализация меняет смысл государства, которое укоренено, помимо территории, в народе, в этносе. Глобализированная система мира хочет видеть в качестве своего основания индивида, и потому распространению глобализации предшествует усиленная индивидуализация планетарного пространства. Другое следствие глобализации – разрушение идеи социального договора, который предполагается заменить планетарным договором. Концепция суверенитета, как часть социального договора, оформила понимание государства как рациональной сущности, наделенной волей, обладающей правами и обязанностями по отношению к своим гражданам. Глобализация уничтожает сложившуюся концепцию. Тем самым подрываются этические основания государственного патернализма, а также моральный авторитет ответственности и государственного долга перед народом-сувереном. Расстраивается функция обеспечения безопасности граждан. Глобализация, которая суть «потоки», разрушает статику государства, которая суть порядок. Умножение и диверсификация потоков и движений деформируют, подрывают сложившиеся системы солидарности. В контексте глобализации разновидностью «локального» становятся сами национальные государства.

Сегодня, однако, преждевременно говорить о «смерти» государства как приоритетной культурно-организационной модели. Хотя глобализация есть победа рынка, она, в то же время, создает потребность в государстве. Центральное направление деятельности, которое остается за государством и где рынок беспомощен, - сфера общего, или «коллективного» блага как цель общественного развития и идея солидарности как фундамент целостности общества.

В пятом параграфе «Социальные и духовные последствия наступления глобализации на государство» - исследуются проблемы дискредитации центральных демократических идей как следствие глобализации.

Дело в том, что глобализация подвергает эрозии модель «западного» государства, которое есть демократическое государство, и оно фактически теряет свою легитимность. Высший смысл демократии - это справедливость, но именно это понятие полностью удаляется из контекста человеческой жизни в эпоху глобализации. В глобализированном мире изъятой из обращения оказывается солидарность, что логически вытекает из жесткого бескомпромиссного господства экономических ценностей. В экономике нет солидарности как коммунитарной ценности, там существуют только партнеры. В глобализированном обществе индивиды превращаются в потребителей. Это в корне подрывает прежний образ демократии, центральными понятиями которого были понятия «гражданин» и «гражданское общество». Формула сегодняшнего дня: «Деньги - мера человека». Антигуманные последствия монетаристской глобализации выражаются в росте безработицы и маргинализации населения. Рынок как стержень и центр тяжести неолиберального проекта по своей логике уничтожает идеал как проект развития, ибо его основанием становится экономический человек настоящего, сиюминутного выбора.

В структуре глобализующегося мира сомнению подвергаются основополагающие принципы демократии, в частности, принцип «сдержек и противовесов», и главное в этом процессе – «империализация»  «четвертой власти». Сверхвласть современных медиа мегагрупп делает их проводниками новой идеологии, которая уже не есть идеология плюрализма мнений. СМИ более не ведут себя как «противовес». В такой ситуации неизбежно переосмысление социального смысла института государства, которое одно может стать достойным противовесом и противодействием надвигающемуся распаду общества и социальной жизни.

Современная американская политика осуществляется под лозунгом «расширения демократии». Во всех универсалистских попытках объединения планеты присутствуют имперские амбиции, их материальным стимулом является нехватка ключевых ресурсов. На смену географическому империализму, связанному с традиционным захватом территорий, пришел идеологический империализм,  когда контроль над народами осуществлялся концептуально-психологическими методами. Нынешний этап стремления к контролю над ресурсами через контроль над культурными моделями развития мира следует называть культурологическим империализмом. В реальности эта политика обозначена как глобализм. Она предполагает контроль над будущим всего человечества как тотальности. Как показывает реальный ход истории, глобализация амбивалентна. Она может вести как к росту рациональности и моральности, так и к удалению от этих высших целей эволюции. А потому задачей исследователей является строгий критический подход к феномену глобализации.

Автор приходит к выводу, что стремление подстроить экономику России под глобальные нужды чревато разрывами пространственного единства страны, для которой геополитический вектор организации государства до сих пор является альфой и омегой ее целостности. Сохранение государственного контроля над огромной по масштабам территорией страны остается важнейшим фактором бытия российского государства. Последнее с необходимостью формируется в согласии с классическими государствообразующими идеями – концептами «общего блага» и «солидарности». Эти понятия, несмотря на агрессивное вторжение общемировых процессов в сферу деятельности национальных государств, продолжают пребывать в центре внимания современных западных ученых. В то же время, они оказываются вне поля зрения российских обществоведов, что в современной ситуации императивного преодоления кризиса российской государственности предстает как значительное исследовательское упущение.

В пятой главе «Фундаментальные основы консолидации современного государства» - диссертант обращается к анализу таких основополагающих государствообразующих понятий как «общее благо» и солидарность, а также рассматривает современные западные идеи обновления «социального государства».

В первом параграфе «Эволюция западной концепции  «общего блага»  как ведущей консенсусной категории государственности» - исследуется изменение западных взглядов на идею «общего блага» от античного метафизического и средневекового религиозного его осмысления до восприятия общего блага как приоритетно личного блага свободного выбора.

Античная интерпретация общего блага дала ответ на вопрос о том, каким образом возможна ситуация непринудительного отождествления общего блага и частного. Противоречие снималось благодаря эйдетическому восприятию мира в древнегреческой мысли. Три главные составляющие – общение, государство, благо – признавались равнозначными и органичными, т.е. такими, без любой из которых невозможно существование явления в его целостности. Однако уже в рамках эллинизма наметилось расщепление в подходе к трактовке общего блага. Начали оформляться две главные тенденции его восприятия – государственническая и индивидуалистическая. Греческая идея общего блага осталась в пределах этической, нормативно-нравственной парадигмы. Римская правовая традиция привела к прагматической социологизации, инструментализации этого концепта. Особенность средневекового понимания общего блага определялась тем, что конфликта между коллективным, общественным и индивидуальным принципами бытия не существовало, поскольку оба начала были подчинены трансцендентной идее.

В либеральных теориях Нового времени на основании приложения номиналистического постулата к социальной реальности происходит революционный поворот в осмыслении концепции «общего блага» в трудах Т.Гоббса и Дж.Локка. В итоге метафизическая интерпретация «общего блага» как добродетели, характерная для классической и христианской традиций, трансформировалась в интерпретацию его как социального порядка, а сама идея блага, в конечном счете, заменилась идеей права. Одновременно с гоббсианско-локковской концепцией общего блага в истории западной философии появляется руссоистская интерпретация, которая вычленяет в нем момент абстрактно-общего, не принадлежащего миру позитивно-социального бытия людей.

Новые вызовы современного мира требуют отказа от идеи личного блага, понимаемого как максимизация индивидуального выбора. При этом выдвигаются четыре аргумента: «аргумент глобализации», «моральный аргумент», «этологический аргумент» и «культурологический (социо-культурный) аргумент». Все они, в конечном счете, сводятся к тому, что предлагают выработать новую концепцию «общего блага», в качестве основания которой выдвигается принцип взаимодополнительности индивидуально-либеральной трактовки и классически метафизической его интерпретации как  добродетели.

Полный отказ от восприятия особой роли государства как носителя субстанции общего блага и осмысления последнего как гражданской добродетели признается несостоятельным. Выдвигается требование возобновления дискуссии о философской природе общего блага, о возрождении значимости его классического понимания как социального идеала. Для России такой поворот мышления об общем благе особенно важен, ибо в российской ментальности сохранила свое влияние возвышенно-духовная интерпретация общего блага как нормативного идеала, усиленная нравственным смыслом бескорыстного общественного служения благу нации как высшей Правде.

Во втором параграфе «Особенности российской интерпретации общего блага» - диссертант раскрывает отличительные черты российской социально-философской традиции, которая по контрасту с западной индивидуалистической направленностью неизменно тяготела к признанию безусловного превосходства общего блага над частным.

Российская философия всегда тесно и однозначно увязывала общее благо с ответственностью государства за сохранение общественных ценностей и за интеграцию общественных сил ради общей цели. Конкретизации концепта общего блага препятствовала неразвитость идеи частной собственности, которая подвела прочный фундамент под идеологию личного блага на Западе. Исследователи подчеркивают отсутствие в России «западной идеи собственности». Существует различие между двумя ее видами: владением (лат. «possessio») и собственностью-господством (лат. «dominium»). Первый тип широко распространен на Западе и вытекает из либерально-индивидуалистической логики максимизации личного выбора. Эта концепция выводит все общественные явления из отношений индивида к индивиду. Государство в ней видится как один из индивидуумов. В такой теории всякое ограничение отношений собственности сверху воспринимается либо как печальная необходимость, либо как правонарушение. Вторая разновидность предусматривает сохранение собственности как dominium  за государством. В России собственность строится не из индивидуума, которому потом аналогизируется государство, но – политически, т.е. из симфонического целого. Именно так рождается приоритетно этатистский акцент в российской концепции общего блага. «Этатизация» общего блага имеет и другое негативное следствие - «освобождение» промежуточных эшелонов российской бюрократии и чиновничества от добросовестного служения общему благу. Другой недостаток - неразвитость идеи частной собственности -тормозит формирование правового сознания и, соответственно, конкретизацию концепта общего блага. Сравнение с европейской перспективой выявляет плюсы и минусы такого положения. Позитивен энергетический импульс моральной ответственности. Отрицательны незаинтересованность и пассивность больших масс населения, плохо ощущающих свое непосредственное участие в доле общего.

Русская традиция «духовно-соборного» акцента в интерпретации общего блага, его непосредственная сопряженность с государством как единственной и безраздельной инстанцией реализации была легко интегрирована коммунистической доктриной и трансформирована в коллективистски-общегосударственную форму. Не произошло эволюции концепции общего блага в перспективе сближения его с целями и ожиданиями частного лица.  Это привело к превращению понятия общего  блага в откровенно схоластическое понятие. Ситуация времени, однако, поставила Россию перед императивом создания «правового» индивидуализированного сообщества. В новых условиях необходимо искать и выстраивать новое диалектическое равновесие между обеими частями социального тождества.

В третьем параграфе «Современные западные  модели солидарности как интеграционный фундамент государственности» - автор диссертации акцентирует внимание на формировании двух принципиально разных концепций достижения общественной солидарности – американской и европейской.

Классическая концепция солидарности общества предполагала создание гражданского пространства – «духа гражданственности» при помощи и поддержке национального государства через т.н. повседневную гражданственность – службу в армии, школьное обучение, соседскую взаимопомощь.

В современном обществе, переживающем кризис классических форм гражданской жизни, выдвинуто предложение о «смене парадигм» – о переходе от «государства социальной помощи», патерналистского по сути, к «государству инвестиций», стимулирующему развитие человеческого и социального капитала. Главной задачей является интеграция людей в общество, т.к. большинство населения оказывается в состоянии маргинализации в широком смысле слова. Появились две новые теории солидарности. Европейская схема базируется на идее социальных рисков и их преодоления, исходя из переосмысленного понятия взаимопомощи. Американская модель основывается на философии возмещения убытков. В данном обществе центральной фигурой социального взаимодействия выступает фигура жертвы, а не гражданина. В таком государстве толерантность становится более важной ценностью, чем солидарность, а непредвзятость более предпочтительной, чем равенство. «Хорошим обществом» считается то, где допускается мирное сосуществование различий, а не то, которое обеспечивает социальную интеграцию людей.

Диссертант приходит к выводу, что для России более предпочтительна европейская модель, учитывая своеобразие климатических и природных условий страны, которая территориально полностью лежит в зоне «риска». Такой подход максимально схож с российской философской традицией, национальной психологией и ментальностью, освещенных идеями коммунитарности и соборности. Формирование американского типа общества всеобщей «виктимизации» (от французского «victime» – жертва) способно только усилить иждивенчество и пассивность, и без того являющиеся постоянными препятствиями для движения и прогресса. Напротив, европейская солидаристская теория максимально соответствует российскому императиву создания органического единства и целостности общества.

В четвертом параграфе «Духовные основы российской идеи солидарности» - рассматривается специфика  российской концепции солидарности, которая воспринимается, в первую очередь, как духовно-нравственная категория.

Российская мысль стремится к единению органическому, а потому и сама солидарность выводится из глубинных и высоких чувствований человека. Солидарное единство вырастает из чувства «общего достояния», чувства необходимости друг в друге, что в историческом времени рождает настроение связанности общей духовной судьбой и переживается как «великая совместимость» (И.А.Ильин). Из рационализации этих эмоций  складывается правосознание. При этом сохранение целостности общественной среды путем «общежительной солидарности» граничит с инстинктом самосохранения социума. Стремление к органической солидарности в представлении российских философов отнюдь не равнозначно уничтожению или умалению личных прав. Напротив, именно такого рода солидарность способствует их более полной реализации и расцвету. Разрешение дилеммы человек - государство, которое в западной мысли идет по пути противоположения обеих сущностей, в российской теории нацелено на создание «замиренной среды».

Российское понимание солидарности, симфонически выплавленной из индивидуальных стремлений и воль, противоположно дюркгеймовой апелляции к высшей моральной ценности, рождающейся из функционального характера объединения членов общества, в основе которого лежит разделение труда. Расхождение западных и российских взглядов на солидарность тесно увязывается с двумя подходами к анализу государства – «инструментальному» и «этическому».

Несомненными плюсами западной концепции солидарности являются постоянно прогрессирующие поиски новых механизмов бесконфликтного совместного существования людей в обществе. Новые феномены массовой маргинализации населения конца столетия вызывают к жизни стремление снизить остроту противоречия через новые образовательные и инвестиционные программы в человеческий капитал. Именно такой практической направленности переустройства социума не достает российской государственной политике.

Диссертант заключает, что в условиях российской действительности, очевидно, помимо верификации и адаптации элементов «страховой» и «интегративной» солидарности западного образца, нельзя оставлять без внимания традиционную российскую устремленность к  максимизации идеи духовно-общежительного объединения людей. Ибо существует принципиально важное негативное следствие сужения концепции солидарности, присущее западной модели. Точно так же, как рационализация идеи «общего блага» привела к фактической замене его идеей «максимизации личного выбора индивида», идея солидарности подменяется идеей «политкорректного» сосуществования индивидов. Солидарное единство вытесняется идеей «строительства отношений» и поведений на базе взаимной терпимости. Место чувства братской общности занимает рациональный расчет по уравновешиванию взаимных прав. Однако только солидарность как чувствование, как переживание образует ценностную общность людей, воспринимающих свою национально-культурную нишу как общее достояние.

В пятом параграфе «Создание «активного» социального государства» - диссертант анализирует новейшие западные теории социального государства, а также возможности и перспективы их усвоения в российском контексте.

Тенденции развития современной западной мысли направлены на «десакрализацию» государства, на то, чтобы сделать его «более скромным», но одновременно более активным и инициативным. Тем самым актуализируется старый спор о рационализации баланса между государственной властностью и государственным патернализмом, который решается, в частности, на пути размежевания таких понятий, как государственная регламентация и государственное регулирование.

«Активное» государство либерального образца, которое уже не есть «минимальное» государство, помогает создать регулируемое рыночное общество. Оно дополняется «активным» социальным государством, которое делает  общество гуманистическим, человеческим, духовно-культурным. Новые «человекоцентричные» модели изменения общества призваны противостоять, с одной стороны, «технократической модели» реформирования общества, с другой, неолиберальной, поскольку обе полагаются на возможность «количественной рационализации» действительности без учета «человеческого жизненного пространства».

Диссертант заключает, что хотя сегодня цели и перспективы социального строительства  определяются в России идеалом «правового государства», игнорировать этатистскую специфику и оставлять без внимания этатистский ресурс духовно-морального возвышения идеи государства невозможно и нерентабельно. Это тем более очевидно, если принять во внимание двойственный характер государства, перспективу его возможной эволюции и инволюции. В последние годы инволюционные стороны его сути такие, как олигархический вариант использования государственной власти, бюрократизация властных структур, социально-репрессивная политика в отношении населения, проявили себя в России достаточно ярко. Именно фундаментальность этической концептуализации российской государственности предопределяет возврат на путь создания в стране такой модели правового государства, которая поставит во главу угла общие интересы нации в целом, выстроит адекватную времени и национальному сознанию концепцию «общего блага» и объединит общество на базе идеи «солидарности», созидающей общую судьбу российского народа. Проект грядущего воссоздания российского государства лежит на пути продуктивного синтеза «активного», «ответственного» взвешенного вмешательства государства в построение гражданского общества и усиления позитивно-эволюционных нравственных аспектов традиционных национальных доминантных черт российской государственности.

       В Заключении диссертационной работы подводятся итоги проведенного исследования, намечаются перспективы дальнейшего развития анализируемой проблематики.

Основные положения диссертации изложены в следующих публикациях общим объемом  57,7 п.л. в том числе: 

 

       Публикации в ведущих рецензируемых научных журналах и изданиях по перечню ВАК

1. Спиридонова В.И. Идея государства: западный и российский контекст. // Философские науки. М., 2007. № 4. – 1, 0 а.л.

2. Спиридонова В.И. Глобализация: политико-идеологические изменения. // Полигнозис. М., 2004. № 4. – 1,0 а.л.

3. Спиридонова В.И. Амбивалентность глобализации. // Полигнозис. М., 2003. № 1. – 1,0 а.л.

4. Спиридонова В.И. Слабое и сильное государство как две исторических модели модернизации в современных условиях. // Вестник МГУ. Серия 12. Политические науки М., 2001. № 4 – 1, 0 а.л.

5. Спиридонова Эволюция концепции общего блага в западной политической мысли. // Полигнозис. М., 2001 № 2. – 1,2 а.л..

6. Спиридонова В.И. Стратегия реформ  М. Крозье. // Свободная мысль. М., 1993. № 11. – 1,4 а.л.

7. Спиридонова В.И. Как преодолеть кризис государственности? //  Общественные науки и современность. М., 1993 № 4. – 1,2 а.л.

8. Спиридонова В.И. Власть, демократия, привилегии Материалы «круглого стола») // Вопр. Философии. М. 1991. № 7. – 0, 5 а.л.

9. Спиридонова В.И. Понятие власти в концепции общества М.Крозье. // Вестник МГУ Сер. 7. Философия. М., 1983. № 5. – 0, 6 а.л.

  Монографии и брошюры

10. Спиридонова В.И. (в соавторстве с Р.И.Соколовой) Государство в современном мире. М., 2003. 11,4 п.л.

11. Спиридонова В.И. Бюрократия и реформа. М., ИФАН. 1997. – 9,2 а.л.

Статьи

12. Спиридонова В.И. Западные теории бюрократии и российская действительность. // Современная бюрократии: теория и реалии жизни. М., ИФ РАН, 2007. - 3,0 а.л.

13. Спиридонова В.И. Современное государство: опыт Запада и проблемы новой России. // Жизнеспособность российского государства как философско-политическая проблема. М., ИФ РАН, 2006. - 3,0 а.л.

14. Спиридонова В.И. Глобализация и национальное государство. // Судьба государства в эпоху глобализации. М., 2005. – 2,5 а.л.

15. Спиридонова В.И. Социально-политические вызовы эпохи глобализации // Россия: Духовная ситуация времени. М. 2004. № 3-4. – 3,0 а.л.

16. Спиридонова В.И. Противоречия глобализации и новая картина мира. // Россия: Духовная ситуация времени. М., 2004. № 1-2. – 1,2 а.л.

17. Спиридонова В.И. Концепция «общего блага» в современной западной науке. // Духовное измерение современной политики. М., ИФРАН. 2003. – 2,5 а.л.

18. Спиридонова В.И. Демократическая перспектива этатистской модели государственности в современной России. // Этатистские модели модернизации М., ИФРАН. 2002. 1,5 а.л.

19. Спиридонова В.И. Диалектика власти и реформа. // Литературное обозрение. М., 1998. № 5-6. – 0, 6 а.л.

20. Спиридонова В.И. Акционализм. // Политическая энциклопедия. М., 1999. – 0,25 а.л.

21. Спиридонова В.И. А.Турен. // Политическая энциклопедия. М., 1999. – 0,25 а.л.

22. Спиридонова В.И. М. Крозье // Политическая энциклопедия. М., 1999. – 0,25 а.л.

23. Спиридонова В.И. Кризис российского общества и проблема лидерства. // Функционирование власти в кризисные периоды: проблемы легитимности, эффективности и ответственности. Вологда., 1997. – 0, 7 а.л.

24. Спиридонова В.И. Методы политического влияния и манипулирования (в соавторстве с Р.И.Соколовой) // Технология власти. М., ИФАН. 1995. – 2,0 а.л.

25. Спиридонова В.И. Политический человек как инструмент реализации власти. // Технология власти. М., ИФАН. 1995. – 1,0 а.л.

26. Спиридонова В.И. Власть и влияние. // Технология власти. М., ИФАН. 1995. – 0, 5 а.л.

27. Спиридонова В.И. Кризис идентичности в России и проблемы его преодоления.  // Инф. Сб. Безопасность. М., 1994. № 1-2. – 0, 7 а.л.

28. Спиридонова В.И. Политический кризис современной Франции в концепции М. Крозье. // Сб. Проблемы политической философии. М., 1991. – 1, 0 а.л.

29.  Спиридонова В.И. (в соавторстве с Е.В.Осиповой) Феномен бюрократической власти в зеркале неконсервативной идеологии // Сб. Власть. Философско-политические аспекты. М. ИФАН. 1989. – 1,0 а.л.

30. Спиридонова В.И. Fahigkeit und Grenzen des Liberalismus bei der Losung der Gesellschaftsprobleme. // Der Ernstfall auch in Russland. Baden , 1997. - 0,5 а.л.


1 Менгер К. Основания политической экономии. М.;  Нерсесянц С.В. Курс лекций: Философия права М.2002;

2 Кравченко И.И. Политика и мораль. М. 1995; Кравченко И.И. Бытие политики М. 2001; Качоха В. Проблема общего блага в современной демократии. // Вопр.филос. М. 2000. № 9.






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.