WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

 

На правах рукописи

Приёмышева Марина Николаевна

ТАЙНЫЕ И УСЛОВНЫЕ ЯЗЫКИ В РОССИИ XIX В.:

ИСТОРИКО-ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ

Специальность 10.02.01 русский язык

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

2009

Диссертация выполнена в словарном отделе Института лингвистических исследований Российской академии наук

Официальные оппоненты:

доктор филологических наук

профессор

Надежда Евгеньевна Сулименко

доктор филологических наук

профессор

Михаил Александрович Грачёв

доктор филологических наук

профессор

Валерий Михайлович Мокиенко

Ведущая организация:

Московский государственный областной университет

Защита состоится 15 декабря 2009 г. в 14 часов на заседании диссертационного совета Д 002.055.01 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора наук при Институте лингвистических исследований РАН по адресу: 199053, г. Санкт-Петербург, Тучков пер., д.9., конференц-зал.

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Института лингвистических исследований РАН по адресу: 199053, Санкт-Петербург, Тучков пер., д.9.

Автореферат разослан « » ноября 2009 г.

Учёный секретарь

диссертационного совета

д.ф.н.

В. В. Казаковская

Диссертация посвящена исследованию тайных языков России XIX в. В работе рассматриваются источники, фиксирующие лексику русского тайноречия, дается характеристика русских арго с социальной и лингвистической точек зрения, анализируется лексика основных условных языков, определяется зона лексического взаимодействия условных языков с другими подсистемами национального языка.

Объектом исследования послужила лексика тайных языков, зафиксированная в источниках XIX в. Предметом исследования является историко-лингвистическое рассмотрение лексических систем русских тайных языков, употреблявшихся на территории России XIX в.

Актуальность исследования определяется необходимостью 1)  изучения малоизвестного, лексически недостаточно репрезентативного объекта, занимающего определенное место в социолингвистической парадигме XIX в., в языковой ситуации XIX в., для формирования объективной картины изучения истории русского национального языка, 2) систематизации и обобщения собранных данных по тайным языкам XIX в. для создания исторической перспективы лексикологических и социально-диалектологических исследований; 3) создания единой концепции русского тайноречия с целью определения его места в истории русского языка и русской лексикологии; 4) хронологической и историко-лексикологической дифференциации материалов XIX в. в общем фонде изучаемых русских профессиональных (В. Д. Бондалетов) и воровских арго (М. А. Грачев), позволяющей как выявление их историко-лингвистических особенностей, так и изучение исторической динамики этих систем в отдельности, 5) необходимостью отграничения этой лексики от других форм национального языка в «Словаре русского языка XIX в.» (ИЛИ РАН).

Цель работы – исследовать тайные языки как факт языковой действительности XIX в., определить степень их взаимодействия с социально и функционально близкими лексическими подсистемами, а также выявить их роль и значение в истории русского национального языка.

Указанная цель предполагает решение следующих задач:

1) определить границы объекта среди других форм социальных диалектов и критерии его выделения,

2) проанализировать источники с фактическими данными по русским тайным и условным языкам, выявить традиции их изучения,

3) дать общую социальную и лингвистическую характеристику русских тайных языков XIX в.,

4) проанализировать материалы зафиксированных условных языков,

5) определить зоны лексического взаимодействия тайных языков с другими подсистемами национального языка XIX в., а также механизмы этого взаимодействия.

Материалом исследования послужили около 350 этнографических, публицистических, ведомственных и собственно лексикографических источников по тайным и условным языкам, созданных и опубликованных на протяжении 1780-1910-х гг. на территории Российской Империи (включая территории современных Украины, Белоруссии, отчасти Польши). Анализ конкретного материала 48 условных языков торговцев, ремесленников и нищих осуществлялся на базе 77 словников (более 11500 лексических единиц); раннего воровского арго петербургских воров – на материале 5 словников (более 600 лексических единиц). Широко использованы и введены в научный оборот материалы архивных рукописных лексикографических источников, находящихся преимущественно в архивах РАН. Составлена компьютерная база данных всей зафиксированной в XIX в. лексики русских арго.

Методы исследования. В исследовании применялись сравнительно-сопоставительный и сравнительно-исторический методы, а также методы дистрибутивного и источниковедческого анализа, в совокупности позволяющие провести описание большого лексического фонда русских арго и определить степень их взаимодействия с другими подсистемами национального языка. Социально-психологическая и социально-историческая детерминированность объекта потребовала использования теоретических исследований по социальной психологии и социальной истории России, а также по этнологии и этнографии.

Научная новизна. В исследовании впервые

1) обобщены разрозненные толкования тайных языков, сведения по ряду социальных диалектов, выполняющих социально-символическую функцию, и предложена единая концепция русского тайноречия в теоретическом и историко-лингвистическом аспектах; конституирующие свойства тайных языков как лингвистического объекта определены с учётом социально-психологических, социально-исторических факторов; уточнены теоретические границы объекта, сам объект системно противопоставлен близким по функциональной сфере объектам: корпоративным жаргонам и профессиональному просторечию;

2) систематизированы традиции собирательства, описания и изучения тайных и условных языков в России XIX в.; уточнено авторство некоторых источников, в ряде случаев обнаружена их неаутентичность; введен в научный оборот ряд источников;

3) материал рассмотрен в исторической перспективе (в рамках XIX в., в некоторых случаях – в рамках XX-XXI вв.); предложена классификация русских тайных языков;

4) систематизирован малоизвестный и неизвестный лексический материала русских арго XIX в. в аспекте характеристики отдельных языков с целью создания целостной картины по русскому тайноречию XIX в.;

5) выявлены конкретные факты взаимодействия лексики условных языков с другими подсистемами национального языка XIX в.

Теоретическая значимость. Работа вносит вклад в теорию социолингвистики, в разработку ряда вопросов исторической лексикологии, истории русского языка, русской диалектологии, а также проблем методологии исследования социальных диалектов, расширяя некоторые сложившиеся традиции их изучения.

Практическая значимость. Результаты исследования имеют значение для исторической лексикологии и лексикографии, диалектологии и диалектной лексикографии, а также для истории русского языка. Они могут быть использованы в исследованиях по фонетической семантике, этнолингвистике, лингвофольклористике, постфольклору, этнографии, этнологии, культурологии. Результаты работы также можно применять как справочный материал при составлении «Словаря русского языка XIX в.», диалектных словарей, словарей жаргонов; при разработке теории и классификаций социальных диалектов, вопросов их терминологической идентификации; для этимологических исследований диалектной лексики. Материалы исследования могут быть использованы в практике преподавания истории русского языка, диалектологии, этнолингвистики и социальной лингвистики.

Основные положения, выносимые на защиту:

1. Тайные языки – условное наименование специфических лексических систем, используемых рядом социальных групп в определенных социально-экономических условиях. Важнейшим параметром характеристики социальной группы, способствующим возникновению арго, являются ее референтные установки: стремление группы к сохранению корпоративных традиций и социального престижа.

2. Тайные языки только условно можно считать тайными: доминирующими функциями тайноречия оказываются социально-символическая (в интегративной, дифференцирующей и репрезентативной подфункциях) и игровая (поэтическая).

3. Тайными языками считаются не только социально-детерминированные лексические подсистемы, но и системы механистических моделей шифрования, идентичные в целом ряде этнических культур и в детских тайных языках, что позволяет дифференцировать тайноречие. Под тайными языками в широком смысле понимаются различные системы языковой игры, которые отчасти можно рассматривать как специфический жанр устного народного творчества, под тайными языками в узком смысле – социально-детерминированные формы речи, собственно условные языки, арго.

4. Тайные языки – существенный фрагмент языковой ситуации в России XIX в., свидетельством популяризации которых в этот период оказывается значительное количество письменных источников, фиксирующих их  данные.

5. Социальный статус арготирующих в XIX в. разнообразен и не является «низким»: носителями тайных языков оказываются преимущественно представители мещанства и крестьянства.

6. Лингвистическая классификация тайных языков основывается на самом существенном их свойстве – «форме» языкового знака.

7. Тайные языки представителей отхожих промыслов (торговцев, ремесленников, нищих) на территории всей Российской Империи (в том числе на территориях современных Украины, Белоруссии) обладают значительной лексической общностью. Каждый условный язык, независимо от объема словника, обязательно состоит из лексических единиц трех типов: а) слов, фонетических и словообразовательных вариантов лексики офенского языка, б) слов, фонетических и словообразовательных вариантов лексики других условных языков, в) оригинальной лексики.

8. В совокупности русские условные языки образуют ряд попеременно пересекающихся лексических совпадений, однако часть из них позволяет говорить о доминировании трех различных традиций их пополнения: офенской, «угличско-кашинской» и «белорусской».

9. Наибольшее влияние на другие социальные диалекты на протяжении XIX в. имели торговые арго, среди которых значительную роль играл офенский язык, тогда как русское воровское арго в данный период существенно уступало ему по распространенности и популяризации.

10. В формировании воровского арго XIX в. выделяются две самостоятельные традиции: арго столичных воров (40-70-е гг.) и арго воров южной России (70-90-е гг.).  Формирование воровского и тюремного жаргона в конце XIX-начале XX в. происходит на базе южнорусского воровского арго. 

11. Характер взаимодействия лексики условных языков торговцев, ремесленников и нищих с другими подсистемами национального языка (воровское арго, бурсацкий жаргон, просторечие) позволяет говорить, что основным его механизмом, помимо территориального, была языковая мода.

Апробация работы осуществлялась в форме докладов и сообщений на более чем 30 международных, всероссийских научных, практических конференциях, круглых столах, семинарах в Санкт-Петербурге (2006 – 2009), Иваново (2007), Кокшетау (Казахстан) (2007, 2008), Вологде (2008), Петрозаводске (2008), Орле (2008), Нижнем Новгороде (2007, 2009), Пензе (2008), конгрессе исследователей русского языка в Москве (2007), на заседаниях словарного отдела ИЛИ РАН (2006 – 2009). Основные положения и результаты исследования изложены в 41 публикации общим объемом 66,1 п.л., включая  монографию (46 п.л.), статьи в периодических изданиях: «Ученые записки Орловского государственного университета», «Вестник Кокшетауского государственного университета», «Vergleichende Studien zu den slavischen Sprachen und Literaturen» (Германия). 11 статей опубликовано в рецензируемых научных изданиях, рекомендуемых ВАК: «Acta linguistica petropolitana: Труды Института лингвистических исследований РАН», «Известия РГПУ им. А. И. Герцена», «Филологические науки», «Русский язык в школе», «Русская речь».

Объем и структура работы. Диссертация объемом 505 с. состоит из Введения, пяти глав, Заключения, Приложения (502 с.). Библиография включает 867 наименований, в том числе 54 на иностранных языках.

Во Введении обосновываются предмет и объект исследования, его актуальность и новизна, цели, задачи, теоретическая и практическая значимость.

История русского языка много десятилетий традиционно изучается преимущественно в аспекте проблем формирования русского литературного языка. Однако в европейской лингвистике уже с середины XIX в. рассмотрение нелитературных языковых фактов, таких как арго, жаргоны, специальные языки и пр., обязательно включалось в общую парадигму проблем развития национального языка (A. Pott, Fr. Kluge, А. Dauzat, А. Бах и др.).

Малоисследованной в истории русского национального языка, особенно в истории русского языка XIX в., оказывается одна из групп социальных диалектов, отличительный фрагмент языковой ситуации XIX в. – тайные языки. Тайные языки – условное традиционное обобщенное название для особых лексических систем, для особых языковых «кодов», которые использовались представителями ряда социальных групп в контексте особых социально-исторических и экономических условий с целью демонстрации социального престижа группы, с целью языкового пароля, идентификации, между ее членами, с целью дифференциации среди других социальных групп, что часто называют эзотерической (В. Д. Бондалетов), конспиративной (М. А. Грачёв), криптофорной (В. А. Са­ля­ев), криптолалической (О. С. Ахманова) функцией.

Тайные языки как лингвистические объекты редко привлекают внимание ученых по целому ряду причин. Лексика тайных (условных) языков, как правило, представляет собой герметичную парадигму, часто состоящую из искусственных элементов, имеющую социально-ограниченную сферу распространения и мало влияющую на общенародный язык, обнаружение которой также представляет известные трудности: материал по тайным языкам требует целенаправленного поиска. Тайные языки противопоставлены по совокупности выполняемых функций различным формам устной речи и являются, таким образом, языковыми подсистемами, оппозиционными общей системе национального языка, изучение которых требует только целостного системного подхода и не может быть эпизодическим.

Следует выделить две традиции появления, функционирования и, как следствие, изучения различных форм тайноречия. Тайные языки являются неотъемлемым языковым состоянием у ряда народов, находящихся на стадии родо-племенных отношений или сохраняющих их: например, тайные языки фиксируются у папуасов Новой Гвинеи (А. А. Леонтьев), у осетинских, адыгских охотников, наездников (Б. Х. Бгажноков, Ю. Ю. Карпов, С. Х. Ма­фе­дзев) и др. Другая традиция возникновения тайных языков связана с развитием промышленного капитализма, феодальных отношений в экономически развивающихся государствах, с ростом городов и ростом асоциализации общества, что нашло отражение в многочисленных исследованиях по воровским языкам Германии, Франции, Польши (A. Pott, Fr. Ave-Lallment, Fr. Kluge, L. Sainan, A. Dauzat, K. Estreicher, A. Kurka, A. Landau, H. Uaszyn и др.), а также в работах, посвященных языкам торговцев, ремесленников различных стран (Н. Пантусов, А. Л. Хромов, J. Wolff, W. Budziszewska, C. Ireek и др.).

Интерес к русским тайным языкам, особенно к условным языкам торговцев, ремесленников, раннему воровскому арго, имеет двухвековую научную традицию. Следует отметить попытки лингвистов XIX-начала XX в. ввести в научный оборот данные офенского языка (И. И. Срезневский, В. И. Даль, В. И. Чернышев), других профессиональных языков (В. И. Даль, В. Н. Добровольский, П. Н. Шейн, В. И. Чернышев). Материалы по русским условным языкам вызывали интерес у зарубежных ученых (L. Diffenbach, Francisque-Mishel, R. Grasserie, J. Magiste). Определенное внимание было уделено лексике условных языков с точки зрения ее происхождения (L. Diffenbach, M. Фасмер). Теоретический обобщающий анализ преимущественно восточнославянского тайноречия дал впервые И. Ягич1. Данные об условных языках использовались в исследованиях по социальной лингвистике и социальной диалектологии в 20-30-е гг. XX в. (В. М. Жирмунский, Б. А. Ларин, Д. С. Лихачев, Р. О. Шор, В. Стратен и др.). С 50-60-х гг. XX в. в контексте развития территориальной диалектологии возрождается интерес к русским условным языкам торговцев и ремесленников (В. Д. Бондалетов, Д. И. Алексеев, Л. И. Скворцов, А. Н. Попов, Н. В. Попова, Э. А. Якубин­с­кая-Лемберг и др.), к украинским, белорусским арго (О. Горбач, В. Д. Бонда­летов), и материалы XIX в. закономерно попадают в поле зрения ученых.

Системно лексика условных языков в русистике была исследована в рамках социальной диалектологии (В. Д. Бондалетов2, М. А. Грачёв), а условно-профессиональные языки, воровское арго охарактеризованы как особые формы социальных диалектов, имеющие только им свойственные функции, систему словообразования, семантические и номинативные особенности. Как факт истории русского национального языка тайные языки не являлись объектом научного интереса.

В первой главе исследования «Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования» анализируется терминология, используемая в отношении к данному объекту, обобщаются его теоретические свойства, дается системная характеристика, предлагается единая концепция, объединяющая различные его интерпретации, выявляются дифференциальные особенности по сравнению с близкими по классификациям типами социальных диалектов.

Тайные языки фиксируются не в каждой социальной группе, следовательно, существенным параметром их характеристики оказываются социально-психологические свойства группы их носителей. Для возникновения тайного языка необходимо несколько социально-психологических условий, к которым относится тип социальной группы (большие, условно организованные, относительно закрытые, референтные группы)3, особая групповая этика, групповой престиж, идеологически выделяющий данную группу из остальных и из общества в целом (Т. Шибутани, Г. М. Андреева). Именно групповой этикой диктуется необходимость демонстрирования социального статуса через вербальное, намеренное (акцентированное и стилизованное), прямое и основное его выражение (В. Карасик).

Для популяризации и широкого функционирования тайных языков в России XIX в. важным оказываются особые социально-исторические и экономические условия. Экономическое развитие (переход к капиталистическим формам производства), жесткое социальное расслоение, неравномерность развития экономических зон, различная населенность регионов, а также сложный этнический и религиозный состав способствовали возникновению, а в определенный период расцвету отхожих промыслов, возникновению в городах (особенно в столицах) организованных асоциальных групп, расцвету сектантства и т.п. Социальный статус представителей социальных групп, использующих арго, преимущественно невысок, но в целом разнообразен: помимо крестьянства, обедневшего крестьянства, пролетариата, социальной базой русского тайноречия было и мещанство (торговцы).

Принципиальным критерием идентификации тайных языков по сравнению с другими типами социальных диалектов является иерархия выполняемых ими функций. Доминирование игровой языковой формы над содержанием высказывания в прагматике тайноречия позволяет утверждать, что коммуникативная и номинативная функции не являются для него основными, что на первый план среди различных коммуникативных функций (В. А. Аврорин, Делл Х. Хаймс, Л. Б. Никольский, Н. Мечковская, ПЛК, А. Д. Швейцер, Р. О. Якобсон и др.), выступают социально-символическая (К. А. Абульханова-Славская, Е. Я. Басин, В. М. Краснов, Б. Л. Бойко, Е. Ф. Тарасов, Л. С. Школьник), включающая репрезентативную, интегрирующую, дифференцирующую подфункции, и поэтическая (Р. Якобсон), или игровая, людическая (Э. В. Береговская). Наличие собственно эзотерической («криптофорной», «конспиративной», «криптолалической» и т.п.) функции вызывает сомнение: представление о последней может возникнуть в результате доминирования дифференцирующей и репрезентативной подфункций социально-символической функции и игровой.

Лингвистически тайные языки представляют собой особые лексические системы, состоящие из однотипных элементов. Важно подчеркнуть, что в немецком Rotwelsch, Gaunersprache (A. Pott, Fr. Kluge и др.), французском арго (Francisque-Mishel, R. Grasserie, A. Dauzat и др.), в целом ряде тайных языков Англии, Австралии, Японии, Китая, Вьетнама, Судана и др. (D. Laycock), в языках иранских ювелиров, осетинских охотников, молодежных, «девичьих» языках некоторых народов Кавказа (Ю. Ю. Карпов), детских тайных языках (Г. Виноградов, E. Crotti, A. Magni) используются одни и те же способы затаения, сокрытия внутренней формы слова: а) добавление особого форманта к слову (между различными частями слова, в конце слова), б) субституция первого слога и особого форманта, в) перестановка слогов и др. Отличия заключаются только в фонетическом составе формантов. Целый ряд единиц в большинстве тайных языков представляет собой лексику, образованную на базе немотивированных (часто – заимствованных) в данном языке основ. Если содержательно для семиотики тайноречия свойственно «остранение» (И. И. Ревзин), то формально-линг­вис­тическим облигаторным его принципом оказывается «отстранение»: все способы маскировки внутренней формы арготического слова «отдаляют» последнее от лексической системы базового языка.

Дифференциальным свойством тайных, условных языков оказывается функционирование их как особой знаковой системы, в которой форма используемых словесных знаков принципиально имеет дополнительную, социально-символическую, нагрузку. Это наблюдение позволило рассмотреть тайные языки как особые семиотической системы, принципиально оппозиционные и литературному языку, и территориальным диалектам. Как особая семиотическая система тайный язык не является системой развивающейся: основной формой сохранения системы является стабильность (статика) его элементов, динамика заключается в их варьировании, что ведет традиционно к их исчезновению или растворению в других языковых подсистемах. Особенно показательна для определения дифференцирующих свойств объекта проблема перевода тайного языка (в нашем случае, на русской основе) на другие языки. Перевод – это трансляция между двумя языковыми системами. Так как тайный язык является особой (третьей) знаковой системой, то возникает неразрешимое противоречие ее адекватного принципиального перевода: тайные языки на базе какого-либо одного языка – непереводимые системы на другие языки, что, однако, позволяет использовать косвенные способы их перевода (М. И. Баландина, В. Д. Бондалетов, С. Влахов, Я. И. Рецкер, С. Флорин и др.).

По рассмотренным выше параметрам оказалось возможным выявить дифференциальные отличия тайных языков от ближайших к ним по «нелитературной» зоне социальным диалектам, представленных в целом ряде типологий (В. Д. Бондалетов, Б. А. Серебренников, Э. Г. Туманян и др.).

тайные (условные) языки; арго

корпоративные

жаргоны

профессиональная речь

(профессиональное просторечие)

Тип социальных групп

большие (малые),

организованные (условно организованные),

устойчивые,

закрытые (относительно закрытые),

референтные (обязательное наличие стереотипных установок, традиций)

малые (большие),

условно организованные,

устойчивые/ситуатив-ные,

открытые (относительно закрытые),

группы членства

малые,

неорганизованные,

устойчивые/ситуатив-

ные,

открытые,

группы членства

Выражение социального

статуса

вербальное

намеренное

прямое

основное

вербальное

намеренное

косвенное

дополнительное

вербальное

ненамеренное

косвенное

дополнительное

Иерархия выполняемых функций

1. социально-символическая (репрезентативная, интегрирующая, дифференцирующая подфункции),

2. игровая («людическая», «поэтическая», метафункция),

3.собственно коммуникативная,

4. прочие функции, обусловленные содержание высказывания, в том числе и экспрессивная

1.коммуникативная,

2. эмоционально-экспрессивная

3. игровая («людическая», «поэтическая», метафункция),

4. социально-символическая (только в интегрирующей подфункции)

1. коммуникативная,

2. эмоционально-экспрессивная,

3. прочие функции, обусловленные содержание высказывания

Структурная организация лексической

системы

фактическое существование как системы элементов (парадигма),

функционирование преимущественно синтагматическое

(возможно эпизодическое ввиду недостаточности лексических средств)

гипотетическое существование системы, фактическое существование отдельных элементов,

преимущественно эпизодическое функционирование

(возможно синтагматическое ввиду наличия необходимых для высказывания языковых средств)

несистемная структура наименований отдельных элементов,

эпизодическое их использование

Лингвистические

особенности

намеренное использование нетрадиционных для базовой языковой системы элементов:

устойчивых моделей, механизмов, преимущественно отсутствующих в обычном языке (как в отношении к форме, так и к содержанию языкового знака)

традиционное, но необязательное использование различных, типичных для языковой системы механизмов

(обычно в отношении к содержанию языкового знака)

необязательное использование традиционных для языковой системы механизмов

(обычно в отношении к содержанию языкового знака)

Возможность перевода на другие языки

принципиально непереводимые системы; возможность нетранслитерированной передачи, других способов литературного перевода

лексика может быть переведена через просторечный эквивалент

лексика может быть переведена через просторечный, разговорный эквивалент

Тайные языки – это не только социально-символические лексические системы, это еще и одна из форм народной языковой игры, одна из специфических форм устного народного творчества (R. Grasserie, С. Е. Никитина). Преемственность некоторых форм тайноречия от одной этнической культуры к другой, позволяют предположить, что сам принцип использования особых языковых кодов является традиционной формой народной языковой игры. Тайные языки имеют устную форму бытования, передаются и сохраняются путем устной традиции, анонимны по своему происхождению. Функционирование тайных языков так же, как и других форм фольклора мотивировано концептуальными категориями коллективного языкового сознания и коллективной языковой личности. В пользу такого утверждения говорят первые фиксации ранних форм русского воровского арго пословично-прибауточного генезиса, обязательное наличие у всех социальных групп, носителей тайных языков, самобытных произведений других фольклорных жанров – песен, сказок, пословиц и др.: тайные языки оказываются обязательным элементом в парадигме устного народного творчества каждой социальной группы и никогда – единственной формой творчества данной социальной группы. Тенденции, связанные с развитием фольклора (изменение фольклорной парадигмы) также свойственны и тайным языкам. Раннее воровское арго органично продолжает традицию «смеховой» антикультуры Московской Руси, что позволяет его генезис тесно связывать с общей скоморошьей культурой (Д. С. Лихачев).

Таким образом, тайные языки – языковая сфера, относящаяся к самой нижней ступени социально-диалектологических классификаций, но не ограниченная ими: тайные языки занимают пограничное положение между социальной диалектологией и фольклором. К тайным языкам традиционно относятся как факты социально-детерминированных форм речи, особая группа социальных диалектов, которую чаще называют условными языками (арго), так и речевые факты фольклорного генезиса (языки-табу первобытных народов, детские тайные языки, символическая лексика религиозно-мистических групп), объединяющиеся как по использованию особых механизмов языкового кодирования, так и по доминированию социально-символической и игровой функций над остальными коммуникативными функциями (при учете доминирования первой в социально-детерминированных формах речи и второй – в фольклорных). Как конкретно-историческое явление тайные языки являются частью языковой ситуации в России XIX в., частью общей истории русского национального языка, наличие и популярность которых практически не имеют аналогов в последующий период в России. Последнее наблюдение определило направление дальнейшего исследования. Ввиду ретроспективного изучения малоизвестных и неизвестных данных устной речи, к которой относятся тайные языки, очевидно, что оно пропорционально объему собранного фактического материала, зафиксированного в письменных источниках исследуемого периода.

Вторая глава исследования «Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.» посвящена обзору письменных источников XIX в. на предмет упоминания в них или фиксации материалов тайных и условных языков, что представляется необходимым как с точки зрения истории вопроса их изучения, так и с точки зрения освещения историко-культурного значения тайноречия в России.

По данным письменных источников XIX в. выявляется несколько направлений, благодаря которым данные условных языков становились предметом филологического или этнографического интереса: этнографические источники, научная (лингвистическая) литература, собственно лексикографические источники, художественная, художественно-публицистическая и мемуарная литература.

Наибольшее количество фактического лингвистического материала по условным языкам представлено в этнографической литературе XIX в. Характеристика собранного материала дает достаточно системную целостную картину. Подлежащим обобщению оказывается количественная иерархия материала, география, хронология источников, а также общность некоторых однотипных проблем, возникающих при описании быта и традиций групп и их условных языков.

Все обнаруженные рукописные и этнографические источники дают следующую социально-лингвистическую его статистику: языки торговцев (40 словников с данными 14 языков), языки ремесленников (19 словников с данными 18 языков), языки нищих (16 словников с данными 16 языков), языки петербургских воров (3), одесских (1). По зафиксированным данным языков ремесленников XIX в. определяется ограниченный ряд профессий: портные, шерстобиты/шаповалы, коновалы, глинотопы, стекольщики. Единичными оказываются данные языков странствующих музыкантов, тверских бочаров. Центральной зоной распространения языков торговцев оказывается Поволжье (Владимирская, Костромская, Ярославская губернии), также близкие к ним Тверская, Псковская и Тульская губернии. Очевидно наличие следующих центров торговли, представители которой использовали условные языки: Галич, Нерехта; Углич; Бежецк, Кашин, Калязин; Торопец; Одоев. Центральной зоной распространения отхожего промышленного промысла (языков ремесленников) оказываются ряд центральных и юго-западных регионов: Калужская, Нижегородская, Смоленская губернии, частично Черниговская и Могилёвская губернии. Большинство языков нищих представлено данными по белорусским и украинским губерниям, и лишь несколько фиксаций – по русским (Рязанской, Тульской, Орловской). Несмотря на минимальное количество данных по воровским языкам XIX в., обусловленной социально-исторически оказывается география их актуализации: Петербург (1840-1870-е гг.), Одесса (1880-1890-е гг.).

В конце XIX века этнографическая традиция описания условных языков постепенно уступает место лингвистической, которая начала формироваться еще в 40-е гг. XIX в. Научное изучение условных языков в XIX в. можно разделить на два этапа: предварительный, собирательский период (И. И. Срезневский, В. И. Даль, П. В. Шейн, В. Н. Добровольский) в конце XIX в. уступает место  аналитическому (И. Ягич, В. И. Чернышев).

И. И. Срезневский несколько раз обращался к проблемам генезиса офенского языка в работах «Афинский (sic!) язык в России» (1839), «Мысли о русском языке» (1849), а также – галивонского языка,  в статье «Частные вопросы о местных видоизменениях русского языка» (1852), но затруднялся однозначно определить их лингвистический статус. Доказательством научного интереса ученого к офенскому языку являются собранные им русско-офенский и офенско-русский словари (1839 г.), хранящиеся в ПФА РАН4. Особое место в истории изучения тайных языков принадлежит В. И. Далю. Впервые краткие обобщения по русскому тайноречию делаются им в статье «Об искусственных языках» (1852). В 50-е гг. XIX в. он собирает и редактирует, по поручению Министерства внутренних дел, материалы «офенского» словаря, опубликованные В. Д. Бондалетовым5, включает данные офенского языка и некоторые сведения о тайных языках в «Толковый словарь живого великорусского языка».

В конце XIX в. в Известиях ОРЯС, Сборниках ОРЯС появляются материалы условных языков ремесленников, собранные уже собственно лингвистами (В. И. Чернышевым, П. Н. Шейном). Высока ценность упомянутой выше работы И. Ягича в аспекте обобщения материалов и установления взаимосвязей не только между словообразовательными средствами восточнославянских арго, но и в аспекте идентичных принципов образования их лексических единиц и семантической общности в случае переносных значений. Не обнаружены до сих пор рукопись В.И.Чернышева «Словарь офенского языка. Введение. Обзор материалов» (218 с.) и картотека «Собрание слов офенского языка по рукописным и печатным материалам» (10583 карточки) (1933), свидетельствующие не только о личном интересе ученого к условным языкам, но и о насущной необходимости научного обобщения собранных ранее материалов.

В XIX в. складывается и собственно лексикографическая традиция описания условных языков. На примере ряда рукописных, малоизвестных словарей и словарей, авторство которых проблематично, в исследовании рассматриваются складывающиеся в XIX в. направления развития собственно арготической лексикографии. Одно из них включает сводные словари условно-профессиональных языков. «Словарь условных языков в некоторых местностях губерний Ярославской, Костромской, Тверской, Владимирской, Самарского края и воровского языка петербургских мазуриков», составленный учителем г.  Кашина (Тверская губ.) И. Т. Смирновым (1901), хранящийся в Архиве Словарного отдела ИЛИ РАН, сводный «Словарь офенского языка», составленный филологом-любителем, жителем г. Кашина, В. Симаковым (1940), хранящийся в Рукописном отделе Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН и упомянутый выше не обнаруженный «Словарь офенского языка» В. И. Чернышева (1933) были составлены фактически по одному кругу источников, что подтверждает возрастающую необходимость в обобщении собранного словарного материала. Реализованной попыткой создания сводного словаря по условным языкам был словарь Е. Р. Ро­манова6, в котором в форме сопоставительной таблицы представлены данные 13 условных языков.

Другое направление арготической лексикографии представлено  словарями воровского языка. Первый анонимный словарь языка петербургских мазуриков был опубликован в 1859 г. в «Северной пчеле» (№ 282). Ряд опубликованных позже словарей (И. Д. Путилина, Вс. Крестовского, С. В. Мак­симова), а также рукописный словарь «Условного языка петербургских мазуриков, известного под именем «музыки» или «байкового языка», приписываемый в ряде исследований В. И. Далю, обнаруживают существенное сходство в словнике, в дефинициях, в названии, что позволяет поставить под сомнение предполагавшееся авторство. В работе проводится подробный анализ идентичных словарей, включая впервые обнаруженный словарь «Воровское наречие (argot)»7, идентичный по словнику и толкованиям «далевскому» и предлагается версия ведомственного характера первоисточника анализируемых словарей. В Приложении 2 дается сводная таблица идентичного материала с сохранением «авторских» определений с целью доказательства сделанных выводов.

В художественной литературе использование лексики условных языков было обусловлено рядом художественных функций. Помимо информативной функции, функции знакомства читателей с «неизвестной» лексикой, в ряде случаев очевидно использование арготизмов в функции социальной характеристики персонажа (первая половина XIX в.), среды, общества (вторая половина XIX в.). Эти функции в языке художественной литературы XIX в. определенным образом образуют историческую преемственность. В художественную литературу в значительном количестве попала лексика воровского арго (петербургских мазуриков), в незначительном – лексика нищих (Д. Григорович), офенского языка (А. Мельников-Печерский), хлыстов (А. Мельников-Печерский).

Важным и показательным в истории отражения социальных тенденций оказывается для литературы XIX в. сам факт появления арготизмов на страницах художественных текстов. В ранний период – 30-50-ее гг. – арготический материал используется как средство дополнительной социальной характеристики героя (А. Пушкин «Капитанская дочка», В. Одоевский «Живой мертвец»). То, что материал является для читателя новым, позволяет говорить о выполнении им информативной функции. При учете неполной достоверности в отражении этого материала, можно предположить, что эти вкрапления выполняют и «коллекционерскую» (декоративную) функцию (Б. А. Ларин).

В 60-е гг. появляется сразу несколько крупных произведений, в которых лексический материал является важнейшей дополнительной характеристикой целых социальных групп (В. Крестовский «Петербургские трущобы», А. Мельников-Печерский «В лесах», «На горах», Д. Григорович «Переселенцы», А. Писемский «Масоны»). Можно утверждать, что целенаправленное использование арготического материала позволяет решить художественно-реалистические цели автора, а сама лексика или шире – язык, стиль речи – становится важнейшей дополнительной идеологической характеристикой какой-либо социальной группы. Обилие достоверных источников у авторов в процессе работы над произведениями позволяет также говорить и об информативной функции: большая часть таких произведений может сейчас считаться источниками по изучению арго и других типов тайных языков.

В большей части художественных и художественно-публи­цис­ти­ческих произведений, описывающих жизнь социально-низких слоев общества, с 60-х гг. XIX в. (например, А. Лейкин «Апраксинцы», «Биржевые артельщики», В. Крестовский «Лихачи», Никита Некрасов «Петербургские вертепы и притоны. Рассказы из жизни погибших в волнах житейского моря», Н. Лесков, Н. Свешников «Спиридоны-повороты» и др.), и особенно широко в 90-е гг. (Н. Свешников «Петербургские Вяземские трущобы и их обитатели» (1899), А. Бахтиаров «Пролетариат и уличные типы Петербурга. Бытовые очерки» (1895), «Босяки. Очерки с натуры» (1903), «Отпетые люди. Очерки из жизни погибших людей» (1903); А. Свирский, «Ростовские трущобы» (1893), «Стрелки», «Записки босяка», А. И. Куприн «Киевские типы» (1895), Л. О. Корман (Кармен) «Дикари. Из жизни обитателей одесского порта» (1901), «На дне Одессы» (1904), Г. Н. Брейтман «Преступный мир» (Киев, 1901) и др.), можно наблюдать систематическое включение в художественные тексты арготизмов и жаргонизмов с целью создания дополнительной фоновой характеристики той или иной социальной сферы.

В исследовании впервые анализируется литературная традиция, представляющая большой лингвистический интерес: важным источником по изучению воровского арго XIX в. становятся воспоминания, записки сыщиков – художественно-мемуарный жанр, продолжающий традиции французской литературы (Видок, Канлер) и сохраняющий на протяжении второй половины XIX в. ряд композиционных особенностей, одной из которой оказывается описание быта и нравов перступников через характеристику их лексикона («Московские тайны. Рассказы сыщика» М. Максимова, «Записки Ивана Дмитриевича Путилина», «Преступный мир. Мои воспоминания об Одессе и Харькове» В. В. Фон-Ланге).

Проанализированные типы письменных источников (этнографические, лингвистические, лексикографические) являются не только свидетельством возросшего в XIX в. научного интереса к русскому тайноречию, но и ввиду значительного зафиксированного лексического материала оказываются непосредственно лингвистическими источниками исследования. Важной ролью же художественной литературы XIX в., как литературы реалистической, было общее знакомство читателей с языками представителей неофициальной России.

В третьей главе «Социальная и лингвистическая характеристика русского тайноречия XIX в.» дается общая характеристика собранного материала по социальным и лингвистическим критериям.

Наибольшее количество материалов собрано и упомянуто по условным языкам бродячих торговцев, в том числе офеней, торговцев ряда городов, также торговцев-барышников (прасолов, прахов, кулаков), конских барышников. Значительное число материалов собрано по языкам странствующих нищих. Фиксируются данные языков странствующих  ремесленников (преимущественно портных, шаповалов). Тайный язык обнаружен у странствующих оркестровых музыкантов на юге России (И. Липаев). Небольшой материал середины века представлен данными языка столичных воров. Достаточно подробно в источниках XIX в. освещены разные типы тайных языков, используемых раскольниками-старообрядцами: офенский, иносказательный, тарабарский (П. И. Мельников). Есть незначительные данные по детским тайным языкам (В. И. Даль, Г. Н. Виноградов), элементы которых использовались широко и другими социальными группами, например, говор по «щам» у калужских глинотопов (В. Н. Добровольский). По данным некоторых источников предполагалось наличие тайных языков у ряда других социальных групп и подгрупп (бурлаки, заключенные, карточные шулеры, моряки), однако фактическим материалом эти предположения не подтверждаются. Обнаруженная лексика данных групп не выходит за рамки профессиональной речи и корпоративного жаргона, так как при ее использовании доминируют коммуникативная, номинативная и эмоционально-экспрессивная функции.

Отличительной особенностью языковой ситуации в России XIX в. в зоне «нелитературного» языка оказывается а) социальная парадигма в целом (например, наличие отсутствующих в современную эпоху групп) и, как следствие, социально-лингвистическая парадигма (например, офенский язык, арго странствующих ремесленников, нищих и др.), б) ее иерарахия (доминирующая роль торговцев; незначительная социальная роль воровского мира, значительная роль сектантства, масонства и т.д.), и, как следствие, широкое распространение торговых условных языков, незначительная роль воровского арго; в) особые каналы социального и, как следствие, лингвистического взаимодействия (странничество, отхожие промыслы и т.д.), а также широкое взаимодействие условных языков друг с другом, с другими подсистемами национального языка, обусловленное социальными и территориальными контактами групп.

По социальным параметрам все тайные языки можно разделить на две группы: к первой можно отнести лексические системы профессиональных возрастных групп, ко второй – детские тайные языки, в первом случае из двух важнейших функций тайноречия (социально-символической и игровой) доминирует социально-символическая, во втором – игровая. Социально-символическая функция очевидна только у двух типов арго, референтные установки носителей которых обусловлены сохранением профессионального престижа: отличаются самобытностью арго странствующих профессий и воровских арго. С точки зрения социальных критериев эти два типа арго можно назвать собственно социальными диалектами, условными языками, тогда как остальные любые социально не мотивированные виды языкового кодирования являются только «языковой игрой», что только в обобщенном смысле можно считать тайными языками.

Несмотря на то, что лингвистически картина по русским тайным языкам XIX в. достаточно пестрая, основные принципы их структурной лингвистической организации ограничены и могут быть систематизированы. Очевидно различаются лексематический (единицей кодирования является слово) и синтагматический (единицей кодирования является синтагма) типы тайноречия. Примером последнего можно считать «говоры» по «херам», по «щам», по «ши-цу» и др., тарабарскую грамоту, используемые преимущественно в детских тайных языках.

В лексематическом тайноречии выделяются 2 типа структурных элементов: номинатический (условной является форма языкового знака) и семантический (условным является содержание языкового знака при сохранении его традиционной для базового языка формы).

Существенным для номинатического типа элементов тайноречия оказываются три подтипа: 1) слова с немотивированными основами: преимущественным для ряда русских условных языков является использование корней греческих (вершть ‘смотреть; понимать’, гальмо ‘молоко’, мельяс ‘мёд’, хирг ‘рука’ и др.), татарских (баш ‘грош’, бирс ‘рубль’, бирять ‘давать’, бусть ‘пить’ и др.), финно-угорских (марийских, мордовских, например, анк ‘галка’, вида ‘вода’, ламо ‘много’ и др.). В ряде случаев очевидны оригинальные основы, генезис которых требует дальнейших разысканий8. Для языка петербургских мазуриков очевидно приоритетными оказываются заимствования из татарского языка, для языка одесских воров – из идиш;

2) слова с мотивированными основами (вислако, вислюк ‘яблоко’ вислючка ‘груша’, висляк ‘орех’, висляк ‘огурец’; вилюк ‘заяц’, матуха, сыруха ‘земля’; стуканцы ‘часы’, сверкальцы ‘драгоценные камни’ и др.).

В обоих подтипах используются как системные, так и редкие для русского языка аффиксы, например, вершальница ‘зеркало’, емельясники ‘пряники’, еперас, епершуга ‘вор’, еперасиха, еперасница ‘воровка’, нахирёжницы ‘рукавицы’ и др.

3) креативные, искусственно созданные слова. Наиболее самобытным для тайных языков оказывается использование специальных аффиксов, затемняющих внутреннюю форму слова, не имеющих словообразовательного значения, что позволило использовать в их отношении условный термин криптоаффиксы, или криптоформанты. Наиболее частотными для большинства условных языков оказываются форманты ку-, ску-, ши-, шу-, используемые как криптопрефиксы (прибавление к основе, субституция первого слога), изредка – как интерфиксы. Например, кузолото, кузлото ‘золото’, кулото ‘золото’, закудерживать ‘задерживать’. Наибольшее количество такого типа элементов представлено в языке могилёвских и шкловских шаповалов.

В семантическом типе выделяется три подтипа «условности» значений слов: 1) условно-метафорическое: тем или иным образом мотивируется значение традиционного языкового знака (паук, фараон ‘будочник’, вода ‘полицейский’, скамейка ‘лошадь’ и др.);

2) условно-номинативное: система наименований мотивируется идеологией социальной группы, или мотивация не устанавливается (например, двадцать шесть, шесть ‘выражение сигнала опасности у воров’ и др.). Ярким примером использования такого типа лексики (в условно-номинативном значении) является «иносказательный» язык старообрядцев. Ср., «Мы купили соль, да сырую, просушили ее на рогожках, да ссыпали в сусек. Теперь не страшно, что рыба протухнет: посолим ее; так и зимою будет не голодно и на базар за съестным хоть не езди, и дома сыт будешь»9;

3) условно-символическое (символическое значение лексики религиозно-мистических групп выделяем в качестве проблемного подтипа). Например, у скопцов Иерусалим, Давыдов дом, Святое место – Собор (место радений); истинная апостольская церковь, тайная вечеря – собрания скопцов, Бог, Иисус Христос, Святой Дух – пророк скопцов; апостолы – братья, помощники пророка; черные враны – правительство; иудеи, фарисеи, злые люди, лютые звери – православные; огненное крещение – оскопление; из оскопленных, по степени близости к пророку, выделяются Херувимы, Серафимы, Архангелы, Ангелы, Апостолы, Пророки, Учители (В. И. Даль, Н. Надеждин, П. И. Мельников).

Ср., например, различие в типе переноса в двух следующих случаях: белые голуби – самоназвание скопцов (голубь – символ чистоты, условно-символическое значение), белые голуби у мазуриков – чистое бельё, обычно на чердаке (метафорический перенос по внешнему сходству, условно-метафорическое значение).

Доминирование номинатических элементов в тайном языке той или иной группы соотносится с общеупотребительным наименованием условного языка, тогда как преимущественное использование элементов семантического типа, не позволяющее выявить сам процесс символической коммуникации, позволяет в их отношении использовать термин тайный язык в широком понимании.

Особое место в общей социолингвистической картине занимают языковые «коды» религиозно-мистических и философско-мистических групп, которые не обусловлены исторически, ментально, регионально, экономически. Это особые лексико-семантические, символические языковые «терминосистемы», общие для различных этнических культур, имеющие надрегиональные традиции функционирования. Эти коды трудно в строгом смысле считать социальными диалектами, так как они фактически не имеют собственных лексических систем, используя традиционную общеупотребительную лексику, конвергентную тем стилистическим направлениям ее функционирования, к которым ближе социальный статус членов групп: лексика сектантов-мистиков – к библейской, народно-поэтической и песенно-метафорической лексике, лексика масонов – к библейской и собственно литературной, книжной. Сближают такую лексику с тайноречием доминирование социально-символической функции (идентифицирующая, дифференцирующая подфункции, установка на посвященных) ее использования и поэтической (игровой), однако все остальные параметры сопоставления проблематичны. Небольшой обзор по лексике религиозно-мистических групп и лексике масонских сочинений приведен в работе ввиду традиционного их отождествления с тайноречием и для постановки проблемы ее статуса.

В четвёртой главе «Основные условные языки в России XIX в.» дается конкретная характеристика наиболее существенной, лингвистически репрезентативной, зафиксированной в источниках XIX в. части русского тайноречия: собственно условным языкам больших социальных групп, представленных в общей русской социально-лингвистической парадигме, – арго торговцев, ремесленников, нищих, воров.

Описание каждого отдельного языка осуществлялось по следующим параметрам: 1) социальная, социально-территориальная и, при наличии данных, этнографическая характеристика группы, источники фиксации, 2) характеристика данного языка: а) название/самоназвание, б) лингвистические особенности лексической системы (номинатический/семантический тип; немотивированные основы, мотивированные основы, использование криптоформантов), общий с другими/оригинальный фонд лексической системы; при наличии общего с другими языками фонда – установление тенденций взаимодействия, 3) при наличии двух и более фиксаций одного и того же языка – анализ тенденций его динамики, вариативности.

В общей социолингвистической картине России XIX в. языки торговцев занимали значительное место. До определенного этапа в силу социально-экономических причин это была самая крупная и социально-значимая группа, престиж и социальный статус которой способствовали развитию ее собственного языкового кода.

Среди всех торговых условных языков особое место занимал офенский, язык офеней, торговцев-ходебщиков, разносчиков, коробейников, преимущественно Ковровского, Вязниковского уездов и частично Шуйского уездов Владимирской губернии. В работе обобщаются гипотезы происхождения слова «офеня» и генезиса данной социальной группы, даётся подробная характеристика всех собранных материалов языка с 1787 по 1873 гг. (8 словников, 1304 слова), отмечаются тенденции его динамики, выявляется стабильный фонд, общий для всех списков офенского языка (119 слов). Отличительной особенностью данного языка по сравнению с остальными условными языками является наиболее регулярное использование слов с немотивированной основой (преимущественное использование греческих, реже – татарских корней), остальные способы затаения используются незначительно: очень мало лексики с очевидной для носителей языка внутренней формой, незначительно используются криптоформанты.

В арго шуйских, костромских, самарских офеней доминирует лексика офенского языка.

В работе подробно рассматриваются языки торговцев г. Галича (галивонские алеманы, аламанский, ламанский)10, г. Нерехты (елтонский язык), г. Углича (масовский язык), г. Бежецка (масовский язык), г. Кашина (мазовский язык), г. Калязина (мазовский язык), г. Одоева (масовский язык), г. Торопца (масовский), язык мещан г. Дорогобужа (кубрацкий), язык калужских прасолов (кантюжный). Несмотря на различные количественные составы собранных словников, в целом достаточно однородна их понятийная характеристика: в словарях представлена лексика, называющая преимущественно обиходные предметы, явления, домашних животных, пищу, наименования людей по полу, самые распространенные в крестьянской и мещанской среде профессии, лексика торгового быта. Среди материалов языков торговцев Бежецка, Кашина, Калязина, Галича, Углича представлены лексические системы наименований денежных единиц и единиц веса, являющиеся частью понятийной системы именно торговых арго. Наименования бога, икон встречаются только в языках торговцев-ходебщиков и отсутствуют в других торговых языках, подтверждая тот факт, что торговля офеней была связана, в частности, и с торговлей иконами или определенным образом учитывала религиозную сферу жизни в быту. В ряде торговых языков представлена лексика, позволяющая утверждать, что ее носители были «склонны к обману» (Углич, Кашин, Дорогобуж): Ср., например, абвагривать ‘обвешивать’, абвихторить ‘обвесить’, абъиперить ‘обобрать, обыграть’, акарпуживать ‘обманывать’, акарпузить ‘арестовать, отдать под суд’, иперить ‘брать, красть’, поддермонить ‘поддернуть кверху, стащить, украсть’, уклимать ‘украсть’ и др.

Общее число зафиксированных различных языков – 14. Сводный словарь торговых языков начитывает чуть более 4000 слов.

Ремесленные арго представлены материалами языков кричевских мещан, нижегородских шаповалов (матрайский, матройский), костромских шерстобитов (жгонский), симбирских швецов, рязанских портных (офенский язык), пензенских шерстобитов (пластинский), калужских портных (6), глинотопов (1), тверских коновалов, черниговских шаповалов, могилёвских дрибинских шаповалов (катрушницкий лемезень), могилёвских шкловских шаповалов (парушницкий лемез), стекольщиков Петрозаводского уезда (билямский язык). Языки ремесленников в целом менее самобытны по сравнению с языками торговцев. Общий сводный словник условных языков ремесленников составляет около 3000 слов. Из них не более 400 слов встречаются в 2 и более ремесленных арго.

Профессионально данные XIX в. представлены достаточно системно: языками ремесленников, связанных со швейным промыслами (портными, шерстобитами/шаповалами), единично – коновалами, глинотопами, стекольщиками. Понятийно словари ремесленников в целом идентичны словарям торговых арго, незначительно отличаясь наличием собственно профессиональных наименований. Наименования для бога, предметов религиозной сферы, отсутствовавшие в большинстве торговых языков (кроме собственно офенских), в языках ремесленников представлены шире, особенно в южно-русских и белорусских ремесленных арго.

Ряд ремесленных арго (симбирских, рязанских портных, ладвинских стекольщиков, тверских коновалов) тесно связан с офенским языком: лексика и корни последнего занимают в них существенную часть (около 1/3).

Особенно следует выделить языки пензенских и костромских шерстобитов, преимущественная часть словарей которых самобытна и генетически связана с мордовским и марийскими языками соответственно, несмотря на наличие лексических связей с другими условными языками.

Калужские ремесленные арго отличаются особенной эклектичностью (связью как с офенской, так и с белорусской традициями), в их самостоятельной части доминируют слова, образованные на базе мотивированных основ. Некоторые немотивированные для русского языка основы обнаруживают генетическую связь с цыганским языком.

Отличаются от собственно русских условных языков ремесленников языки белорусских шаповалов (черниговских, могилевских, шкловских): помимо офенской части они включают большой процент лексики только белорусских и украинских арго: отличительной их особенностью также является то, что оригинальная лексика образуется путем широкого системного и несистемного использования криптоформантов, что нешироко представлено в других арго.

Территориальная обусловленность заимствований (этнический состав населения региона, пограничные контакты) – одна из существенных черт именно ремесленных арго.

Несмотря на большой процент самостоятельной лексики в общем сводном словнике ремесленных арго, оригинальный генезис лексики в ряде из них (цыганский, финский, мордовский, марийский), не обнаружено собственного лексического фонда, который был бы заимствован другими арго: повторяющимися в ремесленных арго оказываются только лексика, употребляющаяся у торговцев («офенская», «угличско-кашинская» традиции) и нищих (белорусских, украинских). Показательно, но факт профессиональной близости не влияет на языковые контакты их носителей. Очевиден фактор преимущественно территориального взаимодействия между языками (более всего совпадений по калужским арго, черниговскому/могилевскому/шкловскому). Лексических совпадений только среди ремесленных арго не обнаружено.

В работе подробно анализируются языки странствующих нищих: рязанских, тульских, брянских, белорусских старцев, минских, могилёвских, черниговских (4), гродненских нищих, лаборей (афенский гавридник, гавридник вытерняцкий), харьковских невлей, киевских (подольских) лирников (лебийская, лобурская мова), галицких лирников (жебрацка, лебийска, лепетинска мова).

Сводный словник по языкам русских, белорусских, украинских нищих включает более 4000 единиц. Языки нищих в целом, как и языки торговцев и ремесленников, понятийно охватывают все сферы обиходной, бытовой крестьянской жизни: названия людей, помещений, одежды, домашних животных, пищи, сельскохозяйственных растений и т.п. Некоторым отличием в русской части словника являются наименования, связанные с особенностями их профессиональной деятельностью, с игрой на музыкальных инструментах, исполнением духовных стихов, например, кугра, куграчка ‘лира’, псалка ‘духовный стих’, псалить ‘петь духовные стихи’, котюр ‘поводырь’.

Языки нищих центральной части России (рязанских, тульских) максимально связаны с офенским языком. Язык брянских нищих образует в некоторой степени переходную зону между собственно русской арготической традицией и белорусской: обе традиции в нем представлены существенно. Языки белорусских и украинских нищих отличаются значительной общностью.

Наиболее многочисленны и представительны данные по языкам белорусских нищих, которые, помимо определенной связи с офенской, имеют собственную лингвистическую традицию: значительное количество корней греческого генезиса, не употребляющихся в условных языках центральной России, значительно количество собственных слов и корней, а также богатую традицию использования криптоформантов, что в гораздо меньшей степени представлено в языках торговцев и ремесленников.

Языки украинских нищих по целому ряду лексических и этимологических особенностей приближены к языкам белорусских нищих, не образуя самобытной лексической традиции. При сопоставлении данных обнаружено несколько слов украинских арго, не встречающих в белорусских и русских: вариант названия водки ардыха (с вариантами гертыха, артыха), бенить ‘курить’, корх ‘священник’, охмурень ‘огурец’.

Помимо незначительной части элементов, общих с офенским языком, языки нищих обнаруживают взаимосвязь преимущественно по принципу территориальной близости, отчасти – по принципу профессиональной деятельности (в этой связи очевидно доминирование «белорусской» традиции). Около трети всего фонда является общим для языков нищих (в него же входит и лексика офенского языка), что существенно их отличает, например, от языков ремесленников.

Обращает на себя внимание, что лексика практически каждого условного языка состоит из трех «зон».

1. Лексика, общая с языком владимирских офеней или образованная на базе ее корней (именно поэтому, а также вследствие широкой социальной популярности данной социальной группы очевиден вывод о его особой роли в системе русского и шире – восточнославянского тайноречия; в силу обязательного наличия такой лексики в каждом языке оказывается показательным ее процентное отношение к остальному материалу, то есть общий объем такого заимствования). По степени наличия офенской лексики в том или ином условном языке можно выделить несколько зон ее влияния:

– 60-80%: языки шуйских офеней, костромских офеней, самарских офеней; калужских прасолов; симбирских, рязанских портных; рязанских, тульских нищих;

– 40-60%: тверские коновалы, брянские нищие;

– 20-40%: торговцы Галича, Нерехты; Углича, Бежецка, Кашина, Калязина; дорогобужские мещане, нижегородские шаповалы, пензенские шерстобиты, калужские портные, дрибинские шаповалы, ладвинские стекольщики, калужские нищие;

– 10-20%: торговцы Одоева, Торопца; шкловские шаповалы, белорусские нищие, харьковские невли, киевские и галицкие лирники

2. Лексика, общая с языками других условных языков, или образованная на базе ее корней.

Помимо ряда несистемных совпадений здесь выделяется две традиции кроме офенской: а) «угличско-кашинская», влияние лексики языков торговцев Галича, Нерехты, Углича, Кашина, Калязина, Бежецка; б) «белорусская», влияние лексики белорусских арго. Лексика белорусских арго имела широкое территориальное распространение: ее элементы в значительном количестве зафиксированы в языках украинских нищих, белорусских нищих, ремесленников, в языках дорогобужских мещан, калужских портных, дрибинских шаповалов, калужских нищих, брянских нищих; в незначительном количестве в языках тульских нищих, ладвинских стекольщиков.

3. Оригинальная лексика, не имеющая буквальных совпадений и аналогов в других условных языках.

Принципы номинации последней группы очень различны, что позволяет делать выводы о специфике того или иного языка. Причем такая специфика оказалась в целом системна, что позволяет гипотетически предполагать различные «уровни» стабильности и, как следствие, организации того или иного языка.

Выделяются языки со следующими системными организациями самобытных элементов:

1. В ряде языков оригинальные элементы представлены преимущественно немотивированными основами (в основном заимствованными), что предполагает их фактическое знание. Данный тип можно разделить (условно) на два подтипа: основы, заимствованные через профессиональные социально-территориальные контакты (например, татарские корни в языках торговцев Углича, Кашина); основы, заимствованные через этнические территориальные контакты (например, финские корни в лексике олонецких стекольщиков, мордовские корни в языке пензенских шерстобитов). К таковым языкам относятся сам офенский язык, языки торговцев гг. Галича, Нерехты, Углича, Бежецка, Кашина, Калязина, Одоева, Торопца, языки нижегородских шерстобитов, костромских шерстобитов, пензенских шерстобитов, в меньшей степени языки Калужских портных; ладвинских стекольщиков.

2. В ряде языков оригинальные элементы образованы преимущественно через системное использование криптоформантов, что предполагает системные принципы создания лексических единиц языка, знание этих принципов. К таким языкам относятся языки белорусских нищих, дрибинских, шкловских шаповалов, рязанских портных, киевских и галицких лирников, калужских портных (в незначительной степени).

3. В ряде языков оригинальные элементы представлены эклектично: это преимущественно лексика, являющаяся словообразовательными вариантами от уже существующих корней, а также образованная от мотивированных основ или использующая несистемные или системные, но нерегулярные способы затаивания внутренней формы слова; использование немотивированных основ также эклектично, что в целом не предполагает знания таких элементов или знания системных принципов их использования, а язык в целом не представляется самостоятельным, так как не устанавливаются, хотя бы в общих чертах, принципы его организации. К таким языкам можно отнести язык симбирских портных, тверских коновалов, черниговских шаповалов, калужских нищих, харьковских невлей.

4. В ряде языков оригинальные элементы минимальны, язык в целом зависим от другого языка. К таким языкам можно отнести арго костромских, самарских офеней, калужских прасолов: их лексика максимально ориентирована на язык владимирских офеней.

Соотношение а) материалов, общих с другими языками (наиболее устойчивые межарготические связи, принадлежность к доминирующим традициям и т.п.), б) оригинальных материалов (использование мотивированных/немотивированных основ, криптоформантов и т.п.) позволило дать индивидуальную характеристику каждого из них в сравнении с общей системой лексического фонда условных языков XIX в.

К иной социально-лингвистической традиции относятся лексические системы городских нищих. Их лексика в силу социальных условий жизни приближена к собственно воровской, более того, вероятно, уже на стадии ее жаргонного употребления.

К условным языкам больших социальных групп в XIX в., традиционно считающимися тайными, относились и воровские арго, которые до 70-90-х гг. XIX в. еще были достаточно замкнутыми лексическими системами, «разгерметизация» которых происходила под влиянием особых социально-экономических и исторических условий: реформа тюремной системы, усиление промышленного роста страны способствовали как росту, так и интеграции воровского мира.

Воровское арго – особый тип социальных диалектов, однако по функциям и социальной герметичности (XVIII-XIX в.) его можно рассматривать как условный язык. Однако все более распространяющееся как по «горизонтали», так и по социальной «вертикали» воровское арго через интегративную зону «тюрьмы и каторги» постепенно превращалось в жаргон. В истории воровского арго этап «тайноречия» – один из этапов его социально-лингвистического и функционального развития.

В истории русского языка XIX в. явно выделяются две различных традиции воровского арго.

1. Арго столичных воров, в котором используются как элементы семантического типа кодирования (условно-метафорического, условно-номинативного подтипов), так и элементы номинатического типа. Например, бабки ‘деньги’, весло ‘ложка’, веснухи ‘золотые часы’, выручка ‘квартальный надзиратель’, голуби ‘бельё’, касса ‘театр’, мякоть ‘подушка в экипажах’ и др. Генезис ряда немотивированных основ определяется первичными историческими контактами воровского мира столиц: условные языки торговцев, цыганские, татарские слова. Например, единицы счета петербургских мазуриков совпадают с данными языка конских барышников (из татарск.): беш ‘5 руб’, дерс ‘4 рубля’, жирмабеш ‘25 руб’, капчук ‘100 руб’ (В. Бурнашев). Предполагаемый расцвет данной традиции приходится на 40-70-е гг. XIX в.

2. Арго воров южной России (Одессы, Киева, Ростова, Харькова), преимущественно использующее элементы номинатического типа, первого подтипа: использование немотивированных основ. Генезис последних практически однозначно возводится к идиш, «еврейскому» диалекту немецкого языка (Л. Винер). Например, бимбер ‘часы’, шленгель ‘платок’, муссомет ‘портмоне’, тувель ‘бумажник’, блятопсиха ‘внутренний замок’, генгер ‘замок, висящий на кольцах’, вильде ‘магазин’ и др. Начало данной традиции следует датировать не ранее 70-х гг. XIX в., а ее активизацию на более широком социальном фоне – с начала 90-х гг. XIX в.

К данной традиции можно условно отнести  и польское воровское арго (К. Estreicher, V. Jagi, A. Kurka, J. Jaworskij и др.). Первая фиксация воровского арго в Польше датируется 1778 г., однако его ранний лексический состав близок офенскому словарю и белорусским, украинским арго, что сохраняется как существенная тенденция на протяжении века. Например, аndrus ‘злодей’, bna ‘идти’ (ср. пнать), grabie, grabki ‘пальцы’, kawruk ‘пан’, kima ‘ночь’, kima ‘спать’, klawy, klawo ‘хороший, хорошо’, kobza ‘бить’, kudaj ‘еврей’, maniata ‘сорочка’, somer ‘хлеб’, szustra ‘место’ и др. Наличие в раннем польском воровском арго лексики, общей с русскими, белорусскими, украинскими арго, позволяет выявить очевидное направление первичного заимствования и не позволяет переоценивать его роль в формировании русского воровского арго в дальнейшем: лексика с немецкими корнями в равной степени могла попадать как в польские арго, так и в русские на юго-западных территориях через активное посредничество разговорных форм идиш. Именно на основе последней, южно-русской, традиции с незначительным влиянием предыдущей складывается блатная музыка – жаргон криминального, уголовного мира России. Одним из условий такой интеграции оказывается институт тюрьмы и каторги.

В пятой главе «Аспекты взаимодействия условных языков и общенародного языка в XIX в.» рассматриваются зоны и механизмы проникновения лексики условных языков в другие подсистемы национального языка и, отчасти, наоборот.

Определенная взаимосвязь между тайными и условными языками и другими формами национального языка постулируется уже достаточно давно, особенно часто отмечалось влияние офенского языка на воровское арго (В. Трахтенберг, В. Стратен), предполагалось его «растворение в городском просторечии». Ввиду малодоступности системных лексических данных по условным языка XIX в. стали возможны выводы, сделанные по единичным фактам, что привело в целом к «мифологическому» представлению о роли условных языков, чаще всего к ее переоценке, в истории формирования воровского жаргона и впоследствии – «общего жаргона», «интержаргона».

Направления взаимодействия условных языков и других подсистем национального языка были определены в результате анализа каналов социально-лингвистического взаимодействия рассматриваемых социальных групп. Фактическое сопоставление данных осуществлялось при сравнении всего массива собранных данных русских арго XIX в. и словарей XIX в., в ряде случаев XX-XXI вв., отражающих лексику сравниваемых социальных групп.

Очевидным оказывается взаимодействие условных языков друг с другом, на что уже не раз обращалось внимание исследователей (В. И. Даль, П. В. Шейн, В. И. Чернышев, И. Ягич, Д. С. Лихачев, В. Тонков, В. Стратен, В. Д. Бондалетов, Л. И. Скворцов). В реферируемой работе данная проблема рассматривается только в аспекте фактических лексических контактов между условными языками в период XIX в.

Несмотря на то, что большая часть данных по всем условным языкам представлена единичными лексемами, часть фонда позволяет говорить об определенных заимствованиях друг от друга. Ни одно слово не повторяется во всех языках. Чаще всего лексические совпадения образуют систему перекрестных заимствований, не позволяющих установить четкое направление последних. Большая часть «межъязыковых» заимствований представлена лексикой офенского языка, выделяется значительный общий фонд, представленный лексикой торговцев центральной России («угличско-кашинская» традиция), а также белорусских и украинских арго («белорусская» традиция). Общими для значительного ряда словников условных языков как торговцев, так и ремесленников, нищих оказываются: бусать ‘пить’, вершать ‘понимать, знать и пр.’, гальмо ‘молоко’; декан ‘десять’, дульяс ‘огонь’, ёный ‘один’, зетить ‘видеть’, кимать ‘спать’, клёво, клёвый ‘хорошо, хороший’, комлюха ‘шапка’, кресо ‘мясо’, ловак ‘конь’, лох ‘мужик’, троить ‘есть’, хаз ‘дом’/хаза ‘хата, изба’. Указанные слова, встречающиеся в 20 и более словниках, восходят к «офенской» традиции, поэтому ее приоритет по отношению к «угличско-кашинской» и «белорусской» очевиден. Широкая распространённость этих слов в условных языках не обусловила их популяризацию в других зонах национального языка: только некоторые из них вышли за рамки условных языков.

Тесная взаимосвязь наблюдается между условными языками и территориальными диалектами, так как их функционирование территориально обусловлено. Проблема региональной детерминированности постоянно возникает при изучении жаргонной лексики (В. Тонков, Л. Успенский и др.), и шире – социальных диалектов (Е. Д. Поливанов, Б. А. Серебренников, В. Н. Ярцева и др.). В отношении же условных языков эта проблема встает наиболее остро. Целый ряд особенностей позволяет воспринимать их не только как объект социальной диалектологии, но и как объект диалектологии территориальной, именно поэтому иногда используется в их отношении термин – социально-территориальные диалекты. По функциональным особенностям (социально-символическая функция, игровая) условные языки в равной степени противопоставлены и территориальным диалектам, и общенародному языку. Но территориальный фактор функционирования и генетические особенности однозначно объединяют их с территориальными диалектами так, что и те, и другие находятся одновременно в системе оппозиции общенародному языку (особенно литературному). Поэтому в аспекте взаимодействия условных языков торговцев, ремесленников, нищих и территориальных диалектов возникает проблема, еще пока не разрешенная: проблема лексикографического разграничения арготизмов и диалектизмов в диалектных словарях, проблема разработки системы критериев их генетического разделения (В. Д. Бондалетов, Н. В. Попова).

Однако в отношении к материалам XIX в. неразрешенность этой проблемы дает позитивные результаты: включение арготизмов в диалектные словари позволяет говорить о достаточно тесной взаимосвязи условных языков и территориальных диалектов, а также выявить её доминирующие направления. При сопоставлении базы данных всех условных языков и диалектных словарей XIX в. можно сделать следующий вывод: генезис некоторой части арготической лексики, большее число лексики территориальных диалектов в условных языках позволяют констатировать доминирующее влияние территориальных диалектов на условные языки, но и в территориальные диалекты эпизодически проникают слова территориально близких арго, не обязательно широко распространенные в самих арго. Наиболее четкие статистические выводы можно сделать при сравнении данных условных арго XIX в. с данными «Толкового словаря живого великорусского языка» В. И. Даля, так как в последнем офенская лексика преимущественно идентифицируется правильно (В. Д. Бондалетов).

В истории изучения русского воровского арго не раз обращалось внимание на его связь с условными языками торговцев, нищих, ремесленников (В. И. Даль, П. Н. Тиханов, И. А. Бодуен де Куртене, В. Стратен, Д. С. Лиха­чев, Л. И. Скворцов, В. Д. Бондалетов, М. А. Грачев). Проведенное полное сопоставление данных условных языков с материалами воровского языка столичных воров (XIX в.) и всеми зафиксированными источниками по воровскому и арестантскому арго начала XX в. до 30-х гг. (В. Бец, Г. Досталь, В. Ф. Трахтенберг, В. Лебедев, Я. Балуев, В. М. Попов, В. Ирецкий, П. Фаб­ричный, С. М. Потапов, М. И. Левитина, Г. Виноградов, Н. Хандзинский, П. С. Богословский, Н. Н. Виноградов, А. В. Миртов, С. Копорский др.) позволяет сделать вывод о незначительном взаимодействии их лексических систем.

По данным (опубликованных и рукописных) словарей на 420 лексем воровского словаря середины XIX в. только около 40 обнаруживают связь с языками торговцев. Из них 11 слов встречаются как в языке владимирских офеней, так и в языке мазуриков и относятся к незначительному по количеству фонду слов, общих для целого ряда условных языков: жулик ‘ножик’, калым ‘барыш, выгода’, клёвый ‘хороший’, косуха ‘тысяча’, курёха ‘изба, дом’, ламишник ‘полтинник’, лепень ‘платок’, пропулить ‘продать’, сары ‘деньги’, стрёма ‘три’, ширман ‘карман’. Часть из них в языке мазуриков употребляется в иных вариантах: калыман, ломашник, сара. Слово звеньеха ‘посуда’ встречается у владимирских офеней, тогда как у мазуриков в этом же значении употребляется однокоренное звенья. Омонимичными оказываются слова вершать, персяк, значения которых не совпадают и в последующий период, и стрёма, которое в воровском языке зафиксировано в значении ‘опасность! берегись!’. Ряд слов воровского словаря соотносится с данными только нескольких условных языков: торговцев г. Кашина, Бежецка (Тверская губ.), Галича, Нерехты (Костромская губ.) Углича: беш ‘пять, пятак’, жирмабеш ‘двадцать пять’, жох ‘мужик’, комлюха ‘шапка’, иканя ‘копейка’, марка ‘гривна’, петрить ‘понимать знать’, сара ‘деньги’, сначить ‘украсть’, хрять ‘идти, бежать’, керый ‘пьяный’, човый ‘хороший’, шкеры (шкары) ‘штаны’, экимарник ‘двугривенный’, яман, яманный ‘плохой’. Слова ухлить ‘слушать, понимать’, зетить ‘говорить’, маруха ‘гривна, десять’, значения которых в масовском языке торговцев г. Кашина (Тверская губ.) и Нерехты (Костромская губ.) совпадают по значению с этими словами в языке петербургских воров: ‘смотреть, видеть’, ‘смотреть’, ‘продажная женщина’ соответственно, тогда как не совпадают со значениями этих же слов в других языках торговцев. Эта взаимосвязь подтверждается и примерами обратного заимствования. Очевидные воровские арготизмы, например, пеструхи ‘карты’, шмель ‘кошелёк’, скамейка ‘лошадь’, слам ‘прибыль’ фиксируются в конце века в языках торговцев Кашина, Калязина, Углича. Обращает на себя внимание общий, татарский, генезис денежных и счетных единиц воровского языка и языка торговцев г. Кашина, Нерехты, Углича.

В начале XX в. тенденция взаимодействия несколько меняется: в опубликованные словари «блатного» языка воров, босяков, арестантов, беспризорников попадает еще около 40 ранее не зафиксированных слов, широко распространенных в языках торговцев: бирять ‘давать’, бусать ‘пить’, буснуть ‘выпить’, бусый ‘пьяный’, гамыра ‘водка, вино’, декан ‘десять’, кимать ‘спать’, косать ‘бить’, лох ‘лицо, человек’, похан ‘отец’, стрём (в значении ‘три’), сумар ‘хлеб’, хлить ‘идти’, хруст ‘рубль’. При этом наблюдается новая тенденция: названия чисел, денежных единиц, и некоторые слова, зафиксированные в воровском языке первой четверти XX в., оказываются преимущественно офенскими: вондара ‘восемь’, мар ‘гривна’, бряйка ‘пища’, дюмарный ‘двугривенный’, кисера ‘четыре’, лопухи ‘сапоги’, лощёнок ‘молоденький’, масол ‘солдат’, сизюм ‘семь’, скес ‘скряга, скупой’. Есть слова, соотносящиеся по-прежнему только с лексикой костромских и тверских торговцев: бекрюд ‘алтын’, дивер ‘девять’, мазиха ‘девица’, марочник ‘гривенник’, чеква ‘четыре’.

При учёте того факта, что большинство словарей первой четверти XX в. представляет чаще всего лексику арестантскую, тюремную, то очевидно, что средой «распространения» профессиональных арго становилась тюрьма.

Устанавливается незначительная связь между бурсацким жаргоном и всеми рассматриваемыми формами арго. Во-первых, есть некоторая общность в базовых корнях нескольких слов (извондырь, юхта, скиляжный, скилить, скил). Во-вторых, на основании минимальных лексических соответствий очевидно направление заимствования: бурсацкий жаргон условные языки торговцев, бурсацкий жаргон воровской язык, возможно через посредничество «простонародного» языка.

Взаимодействия лексики условных языков и русского просторечия XIX в. определяется путем ее сравнения с данными словарей XIX в., в которых целенаправленно представлена «простонародная» речь («Словарь церковнославянского и русского языка» 1847 г., «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля, материалы для словаря русского языка Я. К. Грота, С. К. Булича; Н. В. Гоголя, А. Н. Островского, «Опыт словаря неправильностей в русской речи» В. Долопчева и др.).

Практически не подтверждается влияние условных языков на просторечие XIX в., однако есть лексические факты, подтверждающие обратное влияние. Можно говорить о тенденции случайного попадания ряда «простонародных» лексем в словники условных языков, таких, например, как бахилы, брехать, зипун, калым, киса, лафа, магарыч, манатки, монах ‘штоф’ и др. Примером обратного прямого влияния, по данным одной из гипотез его происхождения, можно считать слово клёво, широко употребительное в русских арго и попавшее в Сл1847 с пометой «Простон.»: в работе рассматриваются различные интерпретации его генезиса. Взаимосвязь условных арго и просторечия устанавливается только опосредованно через воровской язык. В разные исторические периоды лексика воровского арго проникает в просторечие с различной степенью интенсивности: по материалам XIX в. такое проникновение несистемно. Незначительные фиксации лексики условных языков в современном просторечии (сленге) являются наследием традиции проникновения лексики воровского жаргона в просторечие в предшествующие периоды. Все атавизмы условных языков, сохранившиеся в современном просторечии, перешли в него из воровского, так как нет ни одного слова из условных языков, обнаруженных по словникам современных словарей, которое бы не было в свое время зафиксировано в словарях воровских языков конца XIX-начала XX вв. Из современных широко употребительных слов11 (жарг., разг.-сниж.) восходят к условным языкам следующие: бухать (бусать), бухарь, бухой (бусой), голимый (голимный)(?), зетить, кимать (кемарить, кемать), кирять, клёвый, косуха, лавьё, лох, начить (заначить, отначить), пахан, петрить, хаза, хезать, шкеры, шворить (швоить?) и огромное количество однокоренных с ними слов. Слово лабать фиксируется в языке харьковских невлей, в других языках были употребительны его дериваты: лабузка ‘струна’, лабушник ‘музыкант’, лабушница ‘скрипка’. К данным ранних воровских словарей (до 1870-х гг.) восходят слова аркан, зенки, липовый, липа, маза, малина, маруха, пришить, трёкать, трёкнуть, фараон. Большая часть современной просторечной и жаргонной лексики, например, блат, блатной, клифт, ксива, мент, хавира, шкет и др., имеет первую фиксацию в словарях начала века и является наследием уже сформированного воровского жаргона начала XX в. Исключение составляет слово хезать ‘evacuare’, которое было употребительно в ряде условных языков, в том числе в офенском, но в словарях воровского языка фиксируется только в 1967 г12.

Таким образом, несмотря на то, что тайные и условные языки теоретически являются герметичными лексическими системами, они не только генетически зависимы от других языковых подсистем, но могут оказывать и определенное на них влияние, продолжая свою «жизнь» в их модификациях так, что, например, некоторая часть наследия условных языков XIX в. теперь функционирует в системе современного русского просторечия.

Среди механизмов, определяющих взаимодействие негерметичных условных языков больших социальных групп, можно назвать помимо территориального фактора, языковую «моду». «Моделью» для подражания в середине XIX в. является высокоорганизованный язык широкораспространенной, но сохраняющей определенную кастовость группы офеней, к концу века более «модной» социальной группой становятся набирающие свою социальную силу воровские корпорации: в торговые и другие условные языки начала XX в. попадает все больше «блатных» слов.

В «Заключении» подводятся основные итоги исследования и обращается внимание на дальнейшие перспективы использования материалов диссертации.

Проведенный анализ собранных данных по тайным и условным языкам России XIX в. позволил дать целостную концепцию тайноречия как наддиалектной формы языковой игры, только часть которой может быть рассмотрена как социальные диалекты (условные языки, арго), а также концепцию русского тайноречия как существенного элемента в языковой ситуации в России XIX в. в зоне «нелитературных» форм устной речи.

Тайные языки в России XIX в. – это не единичные лексические подсистемы, это особая группа социальных диалектов, объединенных общностью выполняемых социально-символической и игровой функций, в данный исторический период переживающая определенный расцвет, что было обусловлено совокупностью исторических, социально-экономических, этнических факторов и что обнаруживается по количеству собранных в этот период материалов.

Существенным отличием тайных языков от близких групп социальных диалектов (жаргонов, профессионального просторечия) является иерархия выполняемых функций (доминирование социально-символической и игровой), тип социальной группы носителей, существование лексических элементов как парадигмы, их функционирование в синтагмах, в отличие от эпизодического, произвольного функционирования лексических элементов в жаргоне и профессиональной речи, а также принципиальная (в теоретическом плане) непереводимость на третьи языки.

Место, занимаемое тайными языками в русской языковой культуре XIX в., очень существенно, что отличает языковую ситуацию данного периода от предыдущего и последующего. Широкая фиксация сведений и данных о тайных, условных языках в литературе XIX в. (художественной, этнографической, ведомственной, научной) свидетельствует не только о развитии этнографии и лингвистики в исследуемый период, но и об актуализации данной формы социальных диалектов в языковой культуре XIX в. Практически в каждом жанре письменности XIX в. источники с данными тайных и условных языков образуют ряд самостоятельных жанровых и научных традиций, не формируя, однако, эволюции в их изучении.

Несмотря на различные формы языкового кодирования, преимущественный материал условных языков, собранный по источникам XIX в., является структурно близким; системными оказываются и социальные характеристики групп их носителей. Социальный критерий позволил охарактеризовать тайные языки через профессиональный, социальный, идеологический статус их носителей, лингвистические критерии позволили осуществить классификацию основных его типов.

По данным письменных источников XIX в. собраны и проанализированы данные 48 условных языков преимущественно странствующих торговцев, нищих, ремесленников, а также воровского арго в двух его существенных для XIX в. традициях – столичной и южно-русской (одесской). Каждый отдельный условный язык (независимо от количества собранных его материалов) представляет определенным образом организованную систему лексических элементов: лексику, общую с офенским языком; лексику, общую с другими условными языками; оригинальную лексику. Системными оказываются механизмы маскировки его единиц: а) заимствование слов, основ, б) активное словообразование на базе мотивированных/немотивированных основ; в) использование криптоформантов и других способов затаивания внутренней формы слова.

Отличительной особенностью языковой ситуации России XIX в. от последующих периодов в исследуемой зоне оказывается количество, состав, социальный статус, иерарахия целого ряда социальных групп, у которых фиксируются тайные языки, а также их определенная роль в общей системе национального языка, что подтверждается фактами лексического или корневого заимствования между условными языками и другими подсистемами национального языка: территориальными диалектами, воровским арго, бурсацким жаргоном, просторечием. Уникальным явлением по лингвистическим характеристикам и по оказанному социальному влиянию на другие формы условных языков, воровское арго можно считать в России офенский язык.

В отличие от языковой ситуации в некоторых европейских языках  в зоне социально-детерминированных форм речи (например, во Франции, в Германии) в русских условных языках на протяжении XIX в. приоритетную роль играли торговые языки, тогда как воровское арго, вероятно пропорционально промышленному росту больших городов, находилось только в стадии формирования: очевидна самостоятельная традиция его возникновения (не на базе профессиональных арго) и возрастающая социально-лингвистическая роль только к концу XIX в. Сам факт популяризации различных форм арго, актуальный в западных странах с XIV в., в России приходится только на XIX в., несмотря на несколько более раннюю фактическую историю их возникновения. Также нетипичным для русского национального языка оказывается «растворение» лексики профессиональных арго в городском просторечии, что констатируют исследователи европейских условных языков: условные профессиональные арго в незначительной степени (причем преимущественно торговые) влияли на формирующееся воровское арго, и только из последнего незначительная часть лексики попадала в просторечие. Исследование методически было построено на выявлении конкретных лексических фактов такого взаимодействия и их статистического соотношения с общей системой данных, поэтому выводы, базирующиеся на письменных источниках, достоверны и позволяют уточнить ряд в прошлом гипотетически верных/при­близительных/неверных наблюдений. Собранные по опубликованным, рукописным источникам и публикуемые в приложении словарные материалы могут послужить фактической и документальной базой для дальнейших исследований по истории ряда русских социальных диалектов, русского жаргона.

«Приложение» к работе состоит из 5 разделов: 1) «Русско-офенский словарь» И. И. Срезневского (1839), 2) сводные материалы словарей петербургских мазуриков (проблема авторства); 3) лексика условных языков торговцев, ремесленников, нищих13, 4) сводный словарь языка петербургских мазуриков XIX в., 5) индекс лексики условных языков торговцев, ремесленников, нищих.

Содержание диссертации, отдельные ее аспекты, проблемы отражены в следующих публикациях.

Монография

  1. Приёмышева М. Н. Тайные и условные языки в России XIX в. СПб.: Нестор, 2009. – 986 с.

Статьи, опубликованные в рецензируемых научных журналах,

входящих в перечень ВАК МОиНРФ

  1. Приёмышева М. Н. Тарабарская грамота // Русская речь. – 2007. – № 4. – С. 106–110.
  2. Приёмышева М. Н. О. Анищенко. Словарь русского школьного жаргона XIX в. (рец.) // Русская речь. – 2007. – № 6. – С. 113–115.
  3. Приёмышева М. Н. Срезневский И. И. об офенском языке («Офенско-русский» и «Русско-офенский» словари И. И. Срезневского 1839 г. из собрания ПФА РАН) // Acta linquistica Petropolitana: Труды Института лингвистических исследований РАН. Т.3. Ч.III. – СПб.: Нестор-История, 2007. – С. 335–361.
  4. Приёмышева М. Н. Из истории русской лексикографии: о словарях неправильностей русской речи // Русский язык в школе. – 2008. – № 3. – С. 74–78.
  5. Приёмышева М. Н. Беззаконновахом и неправдовахом… (церковнославянизмы в языковой игре семинаристов XIX в.) // Русский язык в школе. – 2008. – № 7. – С.71–74.
  6. Приёмышева М. Н. Слово в контексте развития русской словесности в начале XIX в. (историко-семантический аспект) // Филологические науки. – 2008. – № 5. – С. 43–53.
  7. Приёмышева М. Н. Опыт структурной классификации тайных языков (на материале тайных языков России XIX века) // Известия Российского государственного педагогического университета имени А. И. Гер­цена. Серия Общественные и гуманитарные науки (философия, история, культурология, языкознание, литературоведение, право). – 2008. – N 11(72). – С. 105–112.
  8. Приёмышева М. Н. Лингвистический аспект эзотерической традиции в русской литературе конца XVIII – начала XIX в.  // Acta linquistica Petropolitana: Труды Института лингвистических исследований РАН. Т.IV. Ч.3. – СПб.: Наука, 2008. – С. 200–206.
  9. Приёмышева М. Н. Из истории русской лексикографии: словари Н. В. Гоголя и А. Н. Островского  // Русский язык в школе. – 2009. – № 1. – С. 88–93.
  10. Приёмышева М. Н. О словарях воровской речи XIX в. (из фондов Петербургского филиала архива РАН) // Русская речь. – 2009. – № 1. – С. 84–88.
  11. Приёмышева М. Н. Из истории употребления слов арго и жаргон в русском языке // Русский язык в школе. – 2009. – № 7. – С. 56–60.

Статьи и тезисы, опубликованные в научных журналах, сборниках научных трудов и материалов научных конференций

  1. Приёмышева М. Н. Проблема отражения лексики социальных групп в «Словаре русского языка XIX в.» // Русский язык XIX в.: от века XVIII – к веку XXI: Материалы II Всероссийской научной конференции. – СПб.: Наука, 2006. – С. 165–172.
  2. Приёмышева М. Н. К проблеме лексического взаимодействия конспиративных социальных диалектов в России XIX в. // Вестник Кокшетауского государственного университета им. Ш. Ш. Уалиханова. Серия филологическая. – 2006. – № 3. – С. 72–78.
  3. Приёмышева М. Н. Проблема формирования русского словника в современном двуязычном словаре в контексте лексикографической ситуации в России конца XX-начала XXI века // Vergleichende Studien zu den slavischen Sprachen und Literaturen. Bd. 13: Das Russische in zweisprachigen Wrterbchern. Internationale Fachtagung. = Русский язык в двуязычных словарях: Материалы международной научной конференции. – Frankfurt am Main: Peter Lang, 2006. – C. 81–101.
  4. Приёмышева М. Н. Лексико-семантические особенности социолекта сектантов в русском языке XIX в. (на примере лексики хлыстов) // Слово. Словарь. Словесность: из прошлого в будущее (к 225–летию А. Х. Востокова: Материалы Всероссийской научной конференции. – СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2006. – С. 41–44.
  5. Приёмышева М. Н. О некоторых аспектах лексического взаимодействия социальных диалектов // Социальные варианты языка – V. Язык в современных общественных структурах: Материалы международной научной конференции. – Нижний Новгород: Изд-во НГЛУ им. Н. А. Добролюбова, 2007. – С. 57–61.
  6. Приёмышева М. Н. Тайные языки и устная народная культура // Лингвофольклористика на рубеже XX-XXI вв.: итоги и перспективы: Сб. докладов на Международном научном семинаре. – Петрозаводск: Изд-во ПГУ, 2007. – С. 196–206.
  7. Приёмышева М. Н. Тайный язык брянских нищих в социолингвистической картине России XIX в. // Русское слово и русский текст: история и современность: Сб. научных статей, посвященный В. А. Козыреву. – СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2007. – C. 67–72.
  8. Приёмышева М. Н. «Мошеннический диалект» в русском языке XVIII в. // «Единым письмен употреблением памяти подкрепляется вечность»: Сборник научных трудов памяти З. М. Петровой (к 85-летию со дня рождения). – СПб.: Наука, 2007. – С. 305–316.
  9. Приёмышева М. Н. Из истории изучения офенского языка (И. И. Срезневский об офенском языке) // Лексический атлас русских народных говоров: Материалы и исследования – 2007. Часть I. – СПб.: Наука, 2007. – С. 197–212.
  10. Приёмышева М. Н. Церковнославянский язык в русских социальных диалектах XIX в.  // Русское слово в историческом развитии (XIV–XIX вв.). Вып. 3: Материалы секции «Историческая лексикология и лексикография» XXXVI Международной филологической конференции. – СПб.: Нестор-История, 2007. – C. 77–81.
  11. Приёмышева М. Н. Тайные языки в истории языковой культуры России XIX в. // Язык и культура: Материалы международной научной конференции, посвященной 70-летию проф. Л. В. Савельевой. – Петрозаводск: Изд-во КГПУ, 2007. – С. 56–59.
  12. Приёмышева М. Н. Исторический аспект лексического взаимодействия социальных диалектов (к проблеме формирования интержаргона в России второй половины XIX в.) (тезисы) // Русский язык: исторические судьбы и современность: Труды и материалы III Международного конгресса исследователей русского языка. – М.: Изд-во МГУ, 2007. – С. 407–408.
  13. Приёмышева М. Н. Функциональные особенности тайноречия // Вестник Кокшетауского государственного университета имени Ш. Ш. Уалиханова. Серия филологическая. – 2008. – № 1-2. – C. 69–72.
  14. Приёмышева М. Н. К проблеме авторства словаря «Условного языка петербургских мошенников» // В. И. Даль в парадигме идей современной науки: язык – словесность – культура – личность: Материалы IV Всероссийской научной конференции. – Иваново: Изд-во ИвГУ, 2008. – С. 57–70.
  15. Приёмышева М. Н. Из истории изучения языка петербургских мазуриков // Слово. Словарь. Словесность: Петербургский контекст русистики начала XXI века: Материалы Всероссийской научной конференции. – СПб.: Сага, 2008. – С. 50–54.
  16. Приёмышева М. Н. К проблеме эзотерической функции тайноречия // Язык. Речь. Речевая деятельность: Межвузовский сборник научных трудов. Вып.10. – Нижний Новгород: Изд-во НГЛУ им. Н. А. Добролюбова, 2008. – C. 109–116.
  17. Приёмышева М. Н. Семантические особенности "терминологической" лексики религиозных групп (на примере лексики хлыстов) // Валихановские чтения – 13: Сб. материалов международной научно-практической конференции. Т.5. – Кокшетау: Изд-во КГУ им. Ш. Уалиханова, 2008. – С. 71–73.
  18. Приёмышева М. Н. Принцип историзма в социально-диалектологических исследованиях // Наследие академика Ф. И. Буслаева: история и современность: Материалы Всероссийской научно-практической конференции с международным участием, посвященной 190-летию со дня рождения учёного. – Пенза: Изд-во ПГПУ им. В. Г. Белинского, 2008. – C. 177–180.
  19. Приёмышева М. Н. Постфольклор и социальная диалектология: точки соприкосновения // Ученые записки Орловского государственного университета. – 2008. – № 1. – С. 93–97.
  20. Приёмышева М. Н. Проблема культуры устной речи в историческом аспекте // Русский язык в современной науке и гуманитарные технологии в образовании: Материалы научно-практической конференции «Герценовские чтения – 2008». – СПб.: Сага, 2008. – С. 73–77.
  21. Приёмышева М. Н. Арготизмы в языке русской художественной литературы XIX в. // Слово и текст в культурном сознании эпохи: Сборник научных трудов. Ч.I. – Вологда: Изд-во ВГПУ, 2008. – С. 173–184.
  22. Приёмышева М. Н. Аспекты взаимодействия социальных диалектов (условные языки торговцев и воровское арго XIX в.) // Лексический атлас русских народных говоров: Материалы и исследования 2008.– СПб.: Наука, 2008. – С. 439–452.
  23. Приёмышева М. Н. Лексикографические опыты Н. В.Гоголя // Русский язык XIX в.: эпоха новаций в русской языковой культуре: Тезисы III Всероссийской научной конференции. – СПб.: Лема, 2008. – С. 27.
  24. Приёмышева М. Н. Лингвистический аспект эзотерической традиции в русской литературе конца XVIII – начала XIX в. // Русский язык XIX в.: эпоха новаций в русской языковой культуре: Тезисы III Всероссийской научной конференции. – СПб.: Лема, 2008. – С. 28–29.
  25. Приёмышева М. Н. Ещё раз о бесконечной смысловой валентности языкового знака (к проблеме семантики жаргонного слова)  // Языковая картина мира. Лексика. Текст: Сб. научных статей, посвященных юбилею профессора Н. Е. Сулименко. – СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2009. – С. 126–130.
  26. Приёмышева М. Н. Еще раз о тайных языках России // Наше слово: Сб. статей к 80-летию проф. В. Д. Бондалетова. – М.: Элпис, 2009. – С. 170–174.
  27. Приёмышева М. Н. Язык масонских сочинений в истории русского литературного языка конца XVIII – начала XIX в. (к постановке проблемы) // Слово. Словарь. Словесность (к 225-летию основания Российской Академии): Материалы Всероссийской научной конференции. – СПб.: Сага, 2009. – С. 264–269.
  28. Приёмышева М. Н. Тайные языки и социальные диалекты // Социальные варианты языка – VI: Материалы международной научной конференции. – Нижний Новгород: Изд-во НГЛУ им. Н. А. Добролюбова, 2009. – С. 265–269.
  29. Приёмышева М. Н. «Записки» сыщиков как источник по изучению и лексикографическому описанию русского языка XIX в. // Русское слово в историческом развитии (XIV–XIX вв.). Вып. 4: Материалы секции «Историческая лексикология и лексикография» XXXVII Международной филологической конференции. – СПб.: Нестор-История, 2009. – C. 86–90.

1 Jagi V. Die Geheimsprachen bei den Slaven // Sitzungsberichte der kais. Akademie der Wissenschaften in Wien. Philosophisch-Historischeklasse. Bd.CXXXIII. – Wien, 1895.

2 См. «Библиографический указатель по русистике, славистике, лингвистике: профессор Василий Данилович Бондалетов» / Отв. ред. Е. С. Скобликова. – Пенза, 2003. То же с дополнениями: «Библиография научных работ профессора В. Д. Бондалетова» // Наше слово. К 80-летию профессора В. Д. Бондалетова. – М., 2009. С.319-379. Из почти 600 работ ученого более 150 посвящены проблемам исследования восточнославянских арго.

3 Классификации социальных групп представлены в источниках по теории социальной психологии (В. И. Добреньков, Е. М. Дубовская, М. Ю. Кондратов, А. И. Кравченко, Р. Л. Кричевский и др.).

4 Материалы рукописей опубликованы: см. № 4 в списке опубликованных работ.

5 См. В. Д. Бондалетов «В.И.Даль и тайные языки в России». М., 2004.

6 Е. Р. Романова «Опыт словаря условных языков Белоруссии. С параллелями великорусскими, малорусскими и польскими» // Белорусский сборник. Вып.9. Вильна, 1912. 124 с.

7 Рукопись хранится в ПФА РАН: Фонд 9. Оп.4. Ед.16. Л.104-106.

8 Подробно аспекты словообразовательных особенностей и генезиса лексики русских арго разработаны в трудах В. Д. Бондалетова, см. «Условные языки русских ремесленников и торговцев. Словопроизводство» (Рязань, 1980), «Типология и генезис русских арго» (Рязань, 1987), «Иноязычные заимствования в русских арго» (Куйбышев, 1990), «Тюркские заимствования в русских арго» (Самара, 1991), «Финно-угорские заимствования в русских арго» (Самара, 1992), а также в большом количестве статей (см. библиогр. указатель).

9 Перевод: «Мы сманили от Церкви священника, исправили его на Рогожском кладбище и поместили при своей часовне. Теперь не страшно, что души наши погрязнут в грехах без покаяния: есть у кого исповедаться; и старым людям теперь очень хорошо: не надобно уже возить их в село для причащения, можно и дома причастить их». Раскольническая переписка // Православный собеседник. Июнь. 1866. С. 270.

10 В скобках приводится самоназвание языка.

11 В качестве основных источников современной «наддиалектной» нелитературной лексики широкого распространения (в нашем понимании – просторечия) использованы «Большой словарь русской разговорной речи» В.В.Химика, в который «включается только так называемый общеэтнический лексикон, социализованная лексика и фразеология – известная и понятная большинству носителей русского языка», «Большой словарь современного сленга» В. С. Елистратова ввиду очень широкого понимания границ «арго/сленга», а также словари современного русского литературного языка (БТС, БАС-3).

12 «Словарь воровского жаргона (пособие для оперсостава милиции, УМЗ и следователей МООП)». Рига, 1967.

13 При наличии нескольких источников одного языка его данные даются в сводной таблице.






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.