WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


 

На правах рукописи

Беглова Елена Ивановна

Семантико-прагматический потенциал
некодифицированного слова
в публицистике постсоветской эпохи

Специальность 10.02.01 – русский язык

А В Т О Р Е Ф Е Р А Т

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

Москва – 2007

Работа выполнена на кафедре современного русского языка
Московского государственного областного университета

Научный консультант:        Леденёва Валентина Васильевна
доктор филологических наук, профессор

Официальные оппоненты:        Маркелова Татьяна Викторовна
доктор филологических наук, профессор

Войлова Клавдия Анатольевна
доктор филологических наук, профессор

Королёва Инна Александровна
доктор филологических наук, профессор

Ведущая организация:        Ярославский государственный педагогический
университет имени К.Д. Ушинского

Защита состоится « 1 » ноября 2007 г. в _____ часов на заседании
Диссертационного совета Д 212.155.02 (специальности: 10.02.01 – русский язык, 13.00.02 – теория и методика обучения и воспитания [русский язык]) в Московском государственном областном университете по адресу: 107005, г. Москва, ул. Ф. Энгельса, д. 21 а.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Московского государственного областного университета (г. Москва, ул. Радио, д. 10 а).

Автореферат разослан « __ » _______ 2007 г.

Ученый секретарь
диссертационного совета
кандидат филологических наук,
профессор        М.Ф. Тузова

ПРЕДИСЛОВИЕ

Публицистические тексты призваны отразить новое в жизни, но одновременно становятся и репрезентантами нового в речи. В постсоветский период в функциональном аспекте язык газеты исследовался Н.Л. Синячкиной (1997), У. Хао (2003); в лингвопрагматическом – А.Э. Долгиревой (2002); семантико-стилистическом – Е.В. Какориной (1992), Н.И. Клушиной (1995), В.В. Кочетковым (1999). Речевую структуру газетного текста исследовал в монографии В.И. Коньков (1996).

Изменения некогда устойчивой политической и социальной шкалы ценностей обусловили актуализацию и широкое употребление некодифицированных лексических единиц в СМИ как устной, так и письменной формы.

В публицистических текстах 1990-х гг. активизировалась, в частности, жаргонная и арготическая лексика. Об экспансии жаргона в газетный язык и публицистику в целом писали В.Г. Костомаров (1994), Н.И. Клушина (1995), А.Д. Васильев (2000), Е.А. Брызгунова (1994), Л.И. Скворцов (1994, 1996), Е. Красникова (2000), О. Павлов (2000), Ю. Азаров (2000), М.А. Грачев (2001б), Г.Н. Алиева (2003), Т. Жарова (2003), М.В. Колтунова (2003), Н.А. Купина, О.А. Михайлова (2003), И.А. Стернин (2003), В.В. Химик (2003), Н.М. Шанский (2003), А.В. Зеленин (2004), Л.В. Рацибурская и Н.Е. Петрова (2004), О.И. Соколова (2004), Е.А. Земская (1996, 2006), Л. Зубова (2006), М. Чудакова (2006) и др.

Особенности образования и функционирования окказиональной лексики в публицистике исследовались А.Д. Юдиной (1989, 1999), О.С. Синепуповой (2004, 2006), С.А. Золотаревой (2007), Э.С. Денисовой (2007) и др.

Понимая важность изысканий в выявлении роли ненормированных лексических единиц в публицистике, мы обращаемся к исследованию некодифицированного слова (ФЕ) в ракурсе реализации его семантико-прагматического потенциала в публицистических текстах постсоветского периода, связывая это с отменой цензуры и утратой газетой (журналом) стандартизации языка, что приводит к индивидуализации текста и обусловливает изменения в семантике, синтагматике и прагматике как кодифицированных, так и некодифицированных лексических и фразеологических единиц. Мы утверждаем, что стандартные лексические единицы (ФЕ) уступают место нестандартным, выполняя при этом коммуникативно-прагматические и стилистические функции в газетном (журнальном) тексте, теле-, радиопрограммах.

Объектом нашего изучения являются тексты газетно-журнальной публицистики постсоветского периода (1991–2007 гг.), частично устных СМИ.

Предмет наших изысканий – некодифицированная лексика (ФЕ), её семантика и коммуникативно-прагматическая роль в газетно-журнальной публицистике: жаргонная и арготическая лексика, профессионализмы, частично окказионализмы, употребляющиеся преимущественно в письменной газетной речи. Избранный нами хронологический срез важен не только с точки зрения отражения перемен в лексике, но и для установления тенденций, направлений как в развитии и эволюции лексики, так и публицистики в целом.

Наш интерес к изучению лексико-фразеологического состава печатных СМИ обусловлен тем фактом, что газета (журнал) отражают особенности словарного состава русского языка, которые формируются в постсоветский период. Все это требует дифференциации лексических единиц как соответствующих современным нормам и ненормированных, разговорных и просторечных, жаргонных и арготических и т.п.

Некодифицированная лексика и фразеология как отражение национального своеобразия и уровня проявления «смеховой культуры», противостояния «мира культуры» и «мира антикультуры» (в терминологии Д.С. Лихачева) является для нас методологически важной проблемой в изучении и выявлении лингвостилистического своеобразия ее функционирования, в частности, в газетно-журнальной публицистике. Элементы субкультуры (мира антикультуры), частью которой являются арго и жаргоны, передавались из поколения в поколение. Многие слова арго и жаргонов связаны с фольклором, следовательно, отражают как мир антикультуры, так и народной культуры.

Новые слова и значения, отражающие динамические процессы в лексике, связанные с переменами, происходящими в России 1990–2000-х гг., не только активно пополняют словарь русского языка (заимствования, новообразования), но и составляют часть современной языковой картины мира русской лингвокультурной общности. В 1990–2000-е гг. активно изучаются новые слова и значения слов. Неологии и неологизмам разного рода (включая окказионализмы), в том числе и функционирующим в публицистике, посвящено большое количество диссертаций, например, Э.Х. Гаглоевой (1996), М.Н. Черкасовой (1997), И.А. Нефляшевой (1998), Т.Л. Мистюк (1998), Л.В. Шалиной (1999), Е.В. Сенько (2001), Г.М. Васильевой (2001) и других, поэтому мы не ставим перед собой задачи полного исследования неологических единиц.

В 1990–2000-е гг. некодифицированная лексика становится одним из активно используемых источников пополнения словарного состава русского языка. С одной стороны, она востребована в силу своей эмоциональности, оценочности, экспрессивности, с другой – является либо образным, либо смыслообразующим средством публицистических текстов; с третьей – репрезентирует национальную черту – «смеховое» отношение к явлениям окружающего мира.

Наш интерес к обозначенной проблеме вызван и тем, что публицистика является областью пересечения разных подсистем русского национального языка, кодифицированных и некодифицированных лексико-фразеологических средств, а также жанров (например, явление гибридизации жанров).

Актуальность настоящего исследования обусловлена тем, что:

–        назрела необходимость изучения русского языка постсоветской эпохи как средства, обслуживающего массовую коммуникацию в новых культурно-исторических условиях, так как публицистика является средством массовой и личной коммуникации одновременно;

–        потребность в изучении некодифицированной, в частности, жаргонной и арготической лексики продиктована временем, когда она активизировалась не только в устной разговорной речи, но и в публицистике;

–        в центре внимания лингвистики оказалась личность говорящая, то есть речевая, поэтому важно проанализировать специфику речи, понимая под речью способы и приемы реализации языка.

Актуальность диссертации подтверждается следующим высказыванием В.В. Виноградова: «Изучение литературного языка, как бы его ни понимать, влечет за собой изучение таких явлений, как «диалекты», «жаргоны», с одной стороны, «разговорный язык», «письменный язык» – с другой, языковой, речевой и литературный «стиль» – с третьей» (Виноградов В.В. Литер. яз. // Избр. тр. История рус. лит. яз.).

Цель работы – выявить семантико-прагматический потенциал некодифицированной лексики и фразеологии в публицистике постсоветской эпохи (в большей степени газетно-журнальном тексте).

Цель диссертационного исследования предполагает решение следующих задач:

  1. выявить доминирующие тенденции изменения лексики и фразеологии публицистического стиля постсоветского периода;
  2. определить активный пласт некодифицированной лексики и фразеологии, оказывающий влияние на культуру устной и письменной речи, в частности, на лексические нормы публицистического стиля;
  3. произвести функциональный, лингвостилистический, лингвопрагматический анализ жаргонных, арготических, неологических слов, активно использующихся в газетно-журнальных текстах и заголовках;
  1. изучить теорию по проблемам некодифицированного слова и представить собственную точку зрения на жаргон, арго, профессиональный язык, просторечие с целью упорядочения понятий и терминов;
  2. определить речевые функции некодифицированных слов и выражений (арготических, жаргонных, окказиональных) в публицистическом тексте постсоветского периода;
  3. показать связь некодифицированных лексических единиц с традициями русской культуры, включая «смеховую» культуру;
  4. установить экстра- и интралингвистические причины актуализации некодифицированной лексики и фразеологии в публицистике постсоветского периода;
  5. выяснить роль публицистики в активизации взаимодействия лексики периферийной сферы русского языка (арго, жаргоны, просторечие) и литературной лексики;
  6. описать приемы включения некодифицированной лексики и фразеологии в публицистический текст;
  7. исследовать степень влияния некодифицированной лексики, использующейся в СМИ, на речевую моду и языковой вкус современного носителя русского языка;
  8. представить семантические, стилистические, этимологические особенности некоторых некодифицированных слов, частотных в публицистике постсоветского периода, и установить слова-символы, а также их статус на уровне узуса и кода;
  9. определить семантику ФЕ, жаргонных и арготических единиц, функционирующих в публицистике на протяжении 1990-2000-х гг., выделив при этом новые значения, не отмеченные в современных словарях некодифицированной лексики (арго, жаргонов, языка города);
  10. описать особенности функционирования некодифицированной лексики и фразеологии в газетно-журнальном тексте ;
  11. выделить жанрообразующие черты и описать новые малые речевые жанры публицистики постсоветского периода, текстообразующим фактором которых является некодифицированное слово;
  12. определить стилистические и лингвопрагматические функции некодифицированных лексических единиц в малых речевых жанрах (прикол, аифоризм, стёб, видеома, SMS), опубликованных в газетах постсоветского периода;
  13. выявить новые черты публицистического стиля постсоветского периода, обусловленные взаимодействием нормы и антинормы, кодифицированных и некодифицированных лексико-фразеологических средств;
  14. определить место публицистики постсоветского периода в ее отношении к разговорной речи и языку художественного произведения по способу воздействия на лексические нормы и формирование языкового вкуса нашего современника.

Основная гипотеза диссертационного исследования:

Актуализация некодифицированной лексики и фразеологии в публицистике постсоветского периода обусловливается влиянием разговорной речи на публицистический стиль, ассимиляцией свойств книжной, письменной формы речи и разговорной. Это становится причиной аппеляции к лексико-фразеологической антинорме как основе создания новых приёмов воздействия на адресата для достижения коммуникативно-прагматических задач и выработки новых черт публицистического стиля.

Положения, выносимые на защиту:

  1. Актуализация некодифицированного слова в публицистике постсоветской эпохи обусловливается неизбежным процессом взаимодействия разговорной речи и публицистики, отражающим результаты демократизации общества и либерализации языка.
  2. В постсоветский период публицистика начинает играть главную роль в формировании речевого вкуса нашего современника, отодвинув на второе место художественную литературу, занимавшую доминирующие позиции в советскую эпоху.
  3. В постсоветский период в большей степени подверглись нарушению лексико-фразеологические нормы, что нашло отражение в публицистическом тексте: изменилось его лексическое ядро, которое пополнилось жаргонной, арготической и просторечной лексикой.
  4. Использование некодифицированной лексики и фразеологии (прежде всего арготической и жаргонной) адресантом публицистического текста связано, с одной стороны, с проблемами культуры речи (антинормой), с другой – с его коммуникативно-прагматическими задачами (прием; норма), с третьей – с традициями русской культуры («смех»).
  5. Публицистика как часть массовой культуры способствует ассимиляции некодифицированного слова в общенародном употреблении.
  6. Газетно-журнальная публицистика постсоветского периода оказывает влияние на семантику, стилистические, синтагматические, парадигматические изменения ряда арготических и жаргонных единиц.
  7. Публицистика приводит к нивелировке различий групповых жаргонов и расширению границ «общего жаргона», актуализуя употребление некодифицированных слов в разных контекстах, создавая приёмы их включения в текст и заголовки.
  8. Публицистика формирует этическую, эстетическую, лингвистическую оценки некодифицированного слова (прежде всего арготического и жаргонного) со стороны субстрата (в терминологии Е.Д. Поливанова), демонстрируя различные мнения и оценки употребления некодифицированной лексики (лингвистов, писателей, известных политиков и др.), открывая специальные и дискуссионные рубрики.
  9. Публицистический стиль постсоветского периода, в отличие от публицистического стиля советской эпохи, обладает новыми особенностями, обусловленными как экстралингвистическими, так и лингвистическими причинами.
  10. Диалогичность и индивидуализация как новые черты публицистического текста постсоветского периода усиливают взаимодействие разговорной речи и публицистики, кодифицированной и некодифицированной лексики, что приводит к гибридизации жанров.
  11. Публицистика постсоветского периода использует некодифицированное слово как фактор текстообразования, порождая новые малые речевые жанры креативного характера, ориентированные на интеллектуального адресата (аифоризм, видеома, прикол, стёб, SMS).
  12. Публицистика постсоветского периода характеризуется «смеховой» направленностью, являющейся элементом русской «смеховой» культуры, ее кинического комплекса.
  13. Некодифицированная лексика и фразеология используется в публицистике для создания «смеха» в разных его проявлениях (шутка, ирония, сарказм и пр.) как элемент антинормы (мира антикультуры) с проекцией на норму (мир культуры), когда антинорма выступает приемом создания оценочности, эмоциональности, смыслового наполнения.
  14. Стараясь определить особенности «смеха» на примере публицистики постсоветской эпохи, мы полагаем, что «смех» демонстрирует как разрушительное, так и созидательное начала: с начала и до середины 1990-х гг. он участвует в отрицании языка советской эпохи (разрушительное); с конца 1990-х в 2000-е гг. «смех» освобождает публицистику от клише, штампов, выполняя компенсирующую и креативную функции (созидательное).
  15. Изменение современного субстрата и его речевых пристрастий, в частности на уровне лексики, в 1990-е гг. привело к усилению позиций антинормы (мира антикультуры) не только в разговорной речи, но и в публицистике. В 2000-е гг. норма (мир культуры) занимает ведущие позиции, отводя антинорме роль фактора творческого порождения публицистических текстов.
  16. В использовании некодифицированной лексики в публицистике постсоветского периода наблюдается динамика: с начала 1990-х гг. отмечается немотивированное употребление жаргонной и арготической лексики в репрезентативной и коммуникативной функциях; с конца 1990-х гг. преобладают креативная и характерологическая функции.
  17. С середины 2000-х гг. количество некодифицированной лексики в газетно-журнальной публицистике уменьшается, а ее функционирование закрепляется за креативными жанрами и в характерологической функции.

Научная новизна диссертационного исследования заключается в следующем:

    1. исследован значительный объем текстов СМИ постсоветского периода (более 3,5 тыс.) в отношении семантики, прагматики и особенностей функционирования некодифицированной лексики и фразеологии;
    2. проанализировано взаимодействие и соотношение «нормы» («мира культуры») и «антинормы» («мира антикультуры») как диалектических сторон процесса развития русского языка, в частности, его лексики и фразеологии, обусловленных изменениями субстрата, то есть контингента носителей языка;
    3. установлено, что «смеховая культура» («смех») в постсоветский период является основой для развития жаргонизации в недрах не только публицистического, но и иных стилей;
    4. определены речевые функции некодифицированной лексики и фразеологии в газетно-журнальной публицистике и дана их оценка с позиций культуры речи, а также с точки зрения социолингвистического, лингвокультурологического, лингвофилософского аспектов;
    5. выявлены динамические процессы в составе пластов некодифицированной лексики и фразеологии в публицистике постсоветского периода, изменение статуса отдельных лексических единиц периферийной сферы русского языка;
    6. охарактеризованы особенности публицистического стиля постсоветского периода; детально исследована публицистика начала XXI в.;
    7. на основе сопоставления данных, полученных научными предшественниками (Д.С. Лихачёв, М.А. Грачёв, В.С. Елистратов, Е.А. Земская, В.М. Мокиенко, Т.Г. Никитина, Р.И. Розина, В.В. Химик и др.), и собственных наблюдений установлено, что с начала 1990-х гг. жаргонная и арготическая лексика (фразеология) в публицистике выполняет преимущественно коммуникативную и репрезентативную функции, а с конца 1990-х гг. – характерологическую и креативную;
    8. представлена динамика функций некодифицированной лексики и фразеологии: в XIX и почти весь XX вв. преобладает конспиративная функция арготизмов и экспрессивная функция жаргонизмов; эта же функция арготизмов, но в несколько ином проявлении – как противопоставление определенной группы людей (не обязательно криминальной) окружающему миру – выполняется еще в 1970–1980-е гг.; с начала 1990-х гг. конспиративная функция теряет свою определяющую для арготизмов значимость и доминирующими становятся экспрессивная и оценочная функции как для арготизмов, так и для жаргонизмов, а в первое десятилетие XXI в. – доминируют коммуникативная и репрезентативная функции;
    9. фрагмент лексической системы русского национального языка – некодифицированная лексика и фразеология – представлен как развивающаяся структура, выполняющая вполне определенные и важные функции в публицистике;
    10. выявлены и описаны прагматические свойства арготизмов и жаргонизмов, способствующие расширению зоны их функционирования от общего жаргона до вхождения в русский литературный лексикон;
    11. установлено, что некодифицированное слово в публицистике постсоветской эпохи часто становится смысловым «конденсатом» текста, отражающим актуальные проблемы общества, и даже приобретает характер символа;
    12. описаны новые тенденции развития публицистического стиля, заключающиеся в: а) усилении диалогического начала, б) активизации влияния разговорной речи (городского просторечия), в) актуализации жаргонной, арготической и просторечной лексики, г) рождении новых и гибридных жанров, д) ослаблении агрессивной направленности публицистики и усилении ее креативной, а также оценочной направленности.

Источником фактического материала послужили центральные газеты, характеризующиеся массовым распространением и широким диапазоном адресата: «Известия», «Российская газета», «КоммерсантЪ», «Аргументы и факты», «Комсомольская правда», «Культура», «Независимая газета», «Московский комсомолец», «Советский спорт» и др; статьи в журналах «Новый мир», «Знамя», «Нева», «Урал», «Октябрь», «Саквояж СВ» и др. (выборочно); частично молодежные издания, например, «Молодежная газета» и журналы «Ровесник», «Юность», «Маруся», «Штучка» и др. за период 1994–2007 гг. (выборочно). Из газет примеры отбирались методом сплошной выборки за период 1993–2007 гг.

Методологической основой диссертационного исследования явились работы: о смеховой культуре: Д.С. Лихачева, А.М. Панченко, Н.В. Понырко, М.М. Бахтина, С.С. Аверинцева; о культурологической значимости некодифицированных единиц – В.С. Елистратова, В.В. Химика; стилистических особенностях современного публицистического стиля, в частности, газетного подстиля – Н.С. Валгиной, А.Н. Кожина, М.Н. Кожиной, В.Г. Костомарова, О.А. Крыловой, О.А. Лаптевой, Г.Я. Солганика; по теории и лингвистике текста – Н.С. Валгиной, В.В. Леденёвой; понимания оценочности и оценки – Е.М. Вольф и Т.В. Маркеловой; изучения арго в связи с культурой речи – В.В. Виноградова, Л.И. Скворцова, М.А. Грачева. Теоретической основой для определения и понимания арго, жаргона, сленга, профессионализмов послужили работы Д.С. Лихачева, М.А. Грачева, В.С. Елистратова, Е.А. Земской, Р.И. Розиной, В.М. Мокиенко, Т.Г. Никитиной.

Методики и методы исследования. В зависимости от решаемых задач в работе использован комплекс методов: синхронно-описательный, синхронно-сопоставительный, синхронно-диахронный при сравнении лексики советского и постсоветского периодов; метод синонимического сопоставления, компонентного анализа, позволяющий выделять ядерные и контекстные семы, структурно-семантический, контекстно-ситуативный, описательный.

При изучении функционирования некодифицированного слова в публицистике мы использовали методику, связанную с прогнозированием поведения системных единиц в тексте. Учитывая особенности порождения текста автором, мы старались установить коннотативное значение (выражение эмоций и оценочность) текста, создаваемое некодифицированной лексикой, чаще жаргонной или арготической.

Теоретическая ценность диссертационной работы определяется важностью для современной лингвистики исследований, связанных с изучением и комплексным описанием периферийных языковых явлений, в том числе функционирования некодифицированной лексики и фразеологии, что способствует уточнению представления о размытости границ современного русского литературного языка, о характере взаимодействия общеупотребительных и необщеупотребительных лексических единиц (ФЕ). В исследовании творчески развиваются основные положения теории стилей современного русского языка, в частности, уточняются некоторые особенности современного публицистического стиля, исследуются его новые признаки и тенденции развития, что способствует дальнейшему изучению истории русского литературного языка и стилистики русского языка.

На основании методики прогнозирования и учета коннотативных (изменчивых) смыслов слова или ФЕ исследован и описан процесс активизации некодифицированной лексики и фразеологии в публицистике постсоветской эпохи. С использованием этой методики можно изучать функционирование других языковых единиц, что будет способствовать развитию теории функциональных стилей, функциональной стилистики.

Выводы и результаты диссертационной работы помогут развить новые направления в исследовании некодифицированной лексики и фразеологии, в частности, лингвофилософское (В.С. Елистратов: гелатологическое), решить ряд задач культуры речи, стилистики, социолингвистики, лингвокультурологии, теории речевой коммуникации.

Практическая значимость работы заключается в том, что в ней собран и проанализирован значительный по объему и важный для лингвистики лексический и стилистический материал, который нашел отражение в нашем словаре «Некодифицированная лексика в печатных СМИ 1990–2000-х годов» (Уфа: Гилем, 2006.– 271 с.). Полученные результаты могут быть использованы в практике преподавания современного русского языка в вузе в курсах лексикологии, стилистики, культуры речи. Материалы диссертации могут применяться при разработке спецкурсов и спецсеминаров по проблемам современной лингвистики. Описание семантико-прагматического потенциала некодифицированного слова может быть использовано при обучении редактированию, риторике, прагмалингвистике.

Результаты исследования могут быть полезными для оформления содержания и задач социальной диалектологии как учебной и научной дисциплины. Выработанный в ходе исследования способ представления семантики слов может быть использован в лексикографической практике при создании стилистических словарей и словарей реального словоупотребления.

Апробация исследования: содержание и результаты нашли отражение:

–        в 51 научной публикации;

–        в очном и заочном участии: а) в международных научных конференциях:

1) Москва, 1995 (МГУ): «Международная юбилейная сессия, посв. 100-летию со дня рождения В.В. Виноградова» 24-26 сентября 1995 г.; 2) Екатеринбург, 1996 (УрГПУ): «Язык. Система. Личность», 25-27 ноября 1996 г.; 3) Екатеринбург, 1998 (УрГПУ): «Язык. Система. Личность», 23-25 апреля 1998 г.; 4) Уфа, 1998 (Восточный институт экономики, гуманитарных наук, управления и права): «Образование, язык, культура на рубеже ХХ–ХХI вв., 22 сентября 1998 г.; 5) Екатеринбург, 2001 (УрГУ): «Лингвокультурологические проблемы толерантности», 24-26 октября 2001 г.; 6) Челябинск, 1996 (ЧГПУ): «Русский язык: история и современность», посв. памяти Г.А. Турбина, 23-24 октября 2002 г.; 7) Мозырь, 2003 (МГПУ, Республика Беларусь): «Текст в лингвистической теории и в методике преподавания филологических дисциплин»: (II Междунар. научн. конф.) 26-27 марта 2003 г.; 8) Самара, 2003 (СГПУ): «Русский язык в России на рубеже ХХ–ХХI вв., 5-6 мая 2003 г.; 9) Екатеринбург, 2004 (УрГПУ): «Язык. Система. Личность», 14-16 апреля 2004 г.; 10) Москва, 2004 (МГОУ): «Русский язык и славистика в наши дни», посв. 85-летию со дня рождения Н.А. Кондрашова, 29-30 ноября 2004 г.; 11) Тамбов, 2005 (ТГУ им. Г.Р. Державина): «Филология и культура», 19-21 октября 2005; 12) Калуга, 2005 (КГПУ им. К.Э. Циолковского): «Культура против терроризма: роль культуры в развивающемся обществе», 16 апреля 2005 г.;

б) во всероссийских научных конференциях:

1) Стерлитамак, 1999 (СГПИ): «Проблемы изучения и преподавания филологических наук», 11-13 мая 1999 г.; 2) Екатеринбург, 2000 (УрГПУ): «Язык. Система. Личность», 16-17 мая 2000 г.; 3) Омск (ОГУ): «Язык. Человек. Картина мира», 27-29 сентября 2000 г.; 4) Екатеринбург, 2002 (УрГПУ): «Язык. Система. Личность», 25-26 апреля 2002 г.; 5) Соликамск, 2002 (СГПИ): «Лингвистические и эстетические аспекты анализа текста и речи», посв. 85-летию высшего профессионального образования на Урале, 20-22 февраля 2002 г.; 6) Тюмень, 2003 (Тюм. ГУ): «Актуальные вопросы русистики», 20-21 марта 2003 г.; 7) Санкт-Петербург, 2004 (РГПУ): «Слово. Словарь. Словесность: Экология языка (к 250-летию со дня рождения А.С. Шишкова), 10-12 ноября 2004 г.; 8) Самара, 2005 (СГПУ): «Русский язык и литература рубежа ХХ–ХХI веков: специфика функционирования», 5-7 мая 2005 г.; 9) Стерлитамак, 2005 (СГПА): «Антропоцентрическая парадигма лингвистики и проблемы лингвокультурологии», 13-14 октября 2005; 10) Санкт-Петербург, 2005 (РГПУ): «Слово. Словарь. Словесность: социокультурные координаты (к 110-летию со дня рождения Н.П. Гринковой), 15-17 ноября 2005 г.; 11) Екатеринбург, 2006 (УрГПУ): «Язык. Система. Личность», 23-25 апреля 2006 г.; 12) Калуга, 2006 (КГПУ): «Семантика языковых единиц разных уровней», 4-6 сентября 2006 г.; 13) Москва, 2007 (МГУП): «Язык и стиль современных средств массовой информации», посв. 80-летию Н.С. Валгиной, 12-13 апреля 2007 г.

Структура диссертации. Диссертационное исследование состоит из Предисловия, Введения, 5-ти глав, Заключения, Списка условных сокращений лексикографических источников, Списка источников языкового материала, Списка условных сокращений источников СМИ, Списка литературы, Списка словарей, Приложения.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

В ПРЕДИСЛОВИИ определены объект и предмет анализа, обоснована актуальность темы исследования, сформулированы цель, задачи и гипотеза, охарактеризованы научная новизна, теоретическая ценность и практическая значимость работы, методы и методики изучения материала.

Во ВВЕДЕНИИ представлена терминологическая база исследования: раскрыто содержание терминов в диахронии и синхронии: субстрат, стандарт, субстандарт, нонстандарт, некодифицированное слово, арго, жаргон, сленг, общий жаргон; определены аспекты изучения некодифицированной лексики в публицистическом тексте: семантический, функциональный, прагматический, коммуникативный.

В понимании субстрата мы опирались на работы Е.Д. Поливанова, который определял субстрат как контингент носителей языка. Термином субстандарт в дихотомической модели стандарт-субстандарт обозначаются нелитературные средства языка, представленные просторечием, жаргонами, диалектизмами, противопоставленные нормированному языку (Л.А. Антонова, В.Б. Быков, В.П. Коровушкин, В.М. Мокиенко, В.В. Химик и др.).

Проблема применения в современных исследованиях разных терминов для обозначения видов некодифицированной лексики требует от нас уточнения понятий, которые они обозначают. Термин арго (синонимичный термину жаргон) использовался в работах В.В. Виноградова, Б.А. Ларина, Д.С. Лихачева. С начала 1990-х гг. терминология уточняется в связи с возникновением нового направления в лингвистике – жаргоноведения (М.А. Грачев, Е.А. Земская, В.С. Елистратов, В.П. Коровушкин, Л.П. Крысин, А.Т. Липатов, П.В. Лихолитов, Е.Г. Лукашанец, В.А. Марьянчик, Т.Г. Никитина, Р.И. Розина, В.В. Химик и др.). Мы используем следующие термины: жаргон – это лексика, свойственная речи людей, объединенных в группы по интересам, привычкам, роду занятий, пристрастиям, увлечениям, совместному времяпровождению или профессией; арго – это разновидность жаргона, язык представителей преступного мира, особенности которого проявляются на лексико-фразеологическом уровне и в конспиративной функции (полной или частичной); сленг – это (синоним жаргона) некодифицированная лексика и фразеология, присущая речи молодежи (12-35 лет), которая формируется с привлечением иноязычных элементов или заимствованных слов, а также путем метафорического переосмысления литературных слов (ср., Э.М. Береговская, А.И. Мазурова, Т.Г. Никитина). Термином общий жаргон мы обозначаем некодифицированную лексику и фразеологию, которая, не являясь принадлежностью отдельных социальных групп, с высокой частотностью встречается в языке СМИ и употребляется или понимается всеми жителями большого города, в частности, образованными носителями русского литературного языка (ср. Е.А. Земская, О.П. Ермакова, Р.И. Розина). Общий жаргон – это промежуточное языковое образование, через которое лексика и фразеология социальных, профессиональных и возрастных жаргонов проникает не только в просторечие, но и в СМИ. Постепенно лексика общего жаргона переходит в разговорную речь, а часть ее включается в литературную лексику. Термином «некодифицированное слово» обозначается слово, находящееся за гранью русского литературного языка, т.е. за пределами нормы языка, но являющееся либо лексической единицей русского национального языка (просторечное, диалектное, жаргонное, профессиональное), либо его потенциальной языковой единицей (неологизм). Публицистический текст понимается нами как речевое произведение, что обусловлено двумя причинами: 1) публицистика ориентирована на коммуникативный процесс (активный – телевидение, радио; или пассивный – газеты, журналы); 2) публицистический текст обладает прагматикой, предполагающей рефлексию адресата, поэтому важно было определить роль некодифицированной лексики как средства речевого воздействия.

Изучение публицистического текста диктует необходимость его функционального анализа. Некодифицированные слова часто имеют диффузную семантику, а семантическую определенность они обретают только в тексте. Соответственно оценочность, эмоциональная окраска определяются именно в тексте. В настоящее время функциональный и прагматический аспекты в изучении текста являются актуальными. Например, Н.С. Валгина (2003) справедливо относит эти два аспекта к главным, связывая их с характеристикой текста как динамической коммуникативной единицы высшего уровня. При функциональном анализе некодифицированной лексики мы ориентируемся на авторскую обусловленность выбора тех или иных некодифицированных слов и выражений, а выбор диктуется автору условиями коммуникации (видом коммуникации, коммуникантами, предметом речи, темой, средством коммуникации, жанром текста и т.д.), то есть в этом случае на первый план выдвигается языковая личность и ее языковая компетентность, авторская интенция. Прагматическая информация передает ценностное отношение адресанта текста к описываемым явлениям и соответственно воздействие языковых знаков на адресата. Прагматический анализ раскрывает взаимодействие адресанта и адресата текста.

Поскольку в постсоветский период с прагматической и функциональной точек зрения активно изучаются неологизмы в публицистике (Э.Х. Гаглоева 1986, В.В. Кочетков 1999, П.Н. Магомедгаджиева 1997, Л.И. Плотникова 2000 и др.), постольку мы уделяем бльшее внимание жаргонной и арготической лексике, частично окказиональной.

В первой главе «Изучение проблем русской речи, связанных с особенностями субстрата и периферийной сферой языка» рассматриваются концепции изучения и особенности арго, жаргонов в XX в. с целью выявления специфики функционирования некодифицированной лексики в речи. Подробно освещается концепция арго Д.С. Лихачёва, изложенная в его работах «Картежные игры уголовников (из работ криминологического кабинета)» (1930), «Черты первобытного примитивизма воровской речи» (1933), «Арготические слова в профессиональной речи» (1938). Теорию арго Д.С. Лихачёв строит на трех моментах: 1) арго как факт языка, 2) арго как факт мышления, 3) арго как факт социально-экономической обусловленности.

Д.С. Лихачёв обосновал социальную функцию арго: в нем отражаются не индивидуальные, а социальные эмоции. Социальный характер арготического или жаргонного слова он видит в социальном характере смеха. Главный признак арготического слова – элемент смешного, эмоциональная насыщенность. Ныне продолжается изучение арго с социолингвистической, собственно лингвистической, психолингвистической точек зрения, выдвинутых в свое время Д.С. Лихачевым (Л.П. Крысин, М.А. Грачёв, В.Б. Быков, Б.Л. Бойко, Е.Г. Борисова-Лукашенец, О.П. Ермакова, Е.А. Земская, Р.И. Розина, О.Н. Колокольчикова, В.П. Коровушкин и др.), а также в новых направлениях – лингвокультурологическом (В.С. Елистратов, Н.А. Волкова, Е.Г. Рабинович), лингвофилософском (В.С. Елистратов, В.М. Мокиенко, В.Т. Бондаренко и др.). Так, В.С. Елистратов определяет арго как поэтическую инвариантную систему. Арго – это система словотворчества, а также приемов поэтического искусства, в особенности применительно к языковой личности. Таким образом, термин арго наполняется другим содержанием. Для нас методологически важны концепции исследования арго и жаргонов Д.С. Лихачёва и В.С. Елистратова как демонстрация развития научного интереса к проблемам некодифицированного слова, связанным, с одной стороны, с проблемами культуры речи, с другой – с культурой и языковыми традициями русского народа. В частности, арго и жаргоны соотносятся с субкультурой (В.Б. Быков, М.А. Грачёв, Л.П. Крысин, А.И. Мазурова, В.М. Мокиенко, А.Б. Ряпосова, В.В. Химик и др.) и расцениваются как элементы современной «массовой» культуры. Арготизмы и жаргонизмы как языковые элементы участвуют в создании «смеха» (в терминологии Д.С. Лихачёва), «карнавала, праздника» (в терминологии М.М. Бахтина). Мы представили разные точки зрения на проблемы арго и жаргона в конце XX и начале XXI вв. для того, чтобы установить изменения в исследовании арго и жаргонов в постсоветский период в сравнении с советским, когда, например, арго и жаргоны расценивались как лишняя подсистема, наносящая вред культуре русской речи (Е.Г. Борисова, Л.И. Скворцов и др.). В 1990–2000-е гг. жаргоны и арго активно изучаются как факт языка, т.е. наблюдается собственно лингвистический подход, согласно которому лексику и фразеологию описывают со следующих точек зрения: типов номинации, предметно-понятийной структуры, функционирования в речи (В.Б. Быков 2006; Е.А. Земская 2006; Н.А. Волкова 2006; А.Т. Липатов 2006). Лексикографический подход в исследовании жаргонов заключается не только в систематизации материала и составлении словарей, но и в разработке словарных помет, принципов составления словарей (И.Г. Добродомов, В.В. Шаповал 2006; Х. Вальтер, В.М. Мокиенко, Т.Г. Никитина 2005; Р.И. Розина, О.П. Ермакова, Е.А. Земская 1999; С.И. Левикова 2003; Е.С. Отин 2002; М.А. Грачев, В.М. Мокиенко 2000; В.С. Елистратов 1994, 2000). По нашему мнению, проблему изучения «арго как факта мышления» (Д.С. Лихачев) можно перенести в план творчества, то есть когда жаргон порождается в акте словотворчества с целью усиления прагматической функции. В этом смысле само понятие «арго» и процесс арготирования выводятся в лингвокультурологию (В.С. Елистратов 1994, 2000; В.В. Химик 2000, 2006) и даже в «лингвофилософию» (В.С. Елистратов 2006, 225).

С лингвистической точки зрения в 2000-е гг. анализируются и уточняются понятия «арго», «жаргон», «социолект» (А.Т. Липатов 2006; Е.Г. Лукашанец 2006). Исследователи жаргонов 1990-2000-х гг. отмечают диффузность жаргонов, отсутствие чисто социальных жаргонов и появление «общего жаргона» (Л.П. Крысин 1989; О.П. Ермакова, Е.А. Земская, Р.И. Розина (1999); Н.С. Хорошева 2005; Е.Г. Лукашанец 2006) и др.

Д.С. Лихачев в свое время поставил ряд весомых задач, которые успешно решают современные исследователи, например: 1) построение теории жаргона (арго), стоящую на уровне достижений современной лингвистики (В.С. Елистратов 1994, 2000, А.Т. Липатов 1994, 2006; Е.А. Земская 2006; А.С. Герд 2006; Е.Г. Лукашанец 2006; Л.З. Подберезкина 2006); 2) полное раскрытие содержания эмоциональной стороны жаргонного слова (В.С. Елистратов 1994, 2000, 2006; В.Т. Бондаренко 2001; Э.М. Береговская 1996; Е.А. Земская 1996; М.А. Грачев 2005); 3) установление связей жаргона или арго с породившей его социальной средой (К.Н. Дубровина 1980; М.А. Грачев 1995, 1996; В.А. Коршунков 1996; О.Н. Колокольчикова 1998); 4) причины порождения жаргонов и арго, их обусловленность социально-экономической сферой жизни (Е.А. Земская 1996; М.А. Грачев 1997); 5) изучение словарного состава профессиональных жаргонов (языков) (В.Д. Бондалетов 1966, 1987; М.Т. Дьячок 1992; В.П. Коровушкин 2000, 2006; П.В. Лихолитов 1994, 1997; В.А. Марьянчик 2006; М.Р. Шумарина, С.И. Шумарин, Е.В. Швецова 2003); 6) история отечественных жаргонов (или арго) в сравнении с историей жаргонов и арго других стран в плане установления общности и различий, контактов и их особенностей (А. Кучеренко 2006; В.П. Коровушкин, Л.А. Антонова 2006; В.П. Коровушкин, В.Е. Перрон 2006).

Проблема разграничения профессиональных жаргонизмов, терминов и профессионализмов (в узком смысле слова), намеченная Д.С. Лихачёвым, исследуется ныне и находит решение в работах Е.Г. Борисовой (1980, 1981), И.Б. Голуб (1997), Л.З. Подберезкиной (2006), Е.Н. Сердобинцевой (2006), Е.А. Федорченко (2004), Ю.В. Сложеникиной (2006) и др. До сих пор в лингвистике нет однозначного решения вопроса обозначения понятий какой-либо сферы деятельности людей, объединенных одинаковым родом занятий, например, профессией. По нашему определению, в узком смысле профессиональный жаргон – это лексика (ФЕ), свойственная профессиональной коммуникации, характеризующаяся эмоционально-оценочной окраской, метафоричностью и выполняющая экспрессивную или креативную функции общения. Именно профессионально-жаргонная лексика (ФЕ) имеет эквиваленты в терминологической лексике, отличающейся в силу своей научной официальности «сухостью», строгостью формы и содержания. Например: в современных публицистических текстах отмечаются: щипачи – в речи оперативных работников – воры-карманники; верблюд – в речи торговцев – человек, нанятый для переноски тяжестей; вечные тени – в речи косметологов – татуировки вокруг глаз и др.

По нашему мнению, «профессионализм» в узком смысле характеризуется следующими признаками: 1) это полуофициальное наименование явления определенной сферы деятельности, не ставшее общеупотребительным и присущее чаще устной речи людей одной профессии; 2) профессионализм не имеет эквивалентов в терминологии этой же отрасли и в литературном языке; 3) профессионализму присуща мелиоративная коннотация; 4) семантика профессионализма порождается спецификой явлений определенной отрасли знания, деятельности; 5) профессионализм – это индикатор полного освоения производственного процесса и его творческого осмысления представителями профессиональной группы. Например, в современной речи медиков-стоматологов встречаем профессионализм «обжевавшийся ребенок» в значении «ребенок, постоянно жующий жвачку, в результате чего у него развиваются и болят челюстно-лицевые мышцы», фартук – в речи пластических хирургов – «излишки жира на животе и бедрах» и т.п.

В 1990-е гг. исследуется взаимодействие жаргонов разных социальных и профессиональных групп (В.П. Коровушкин, Л.А. Антонова 2006; А. Кучеренко 2006), активно развивается этимологическое направление, занимающееся установлением языка-источника жаргонного слова (ФЕ) или выяснением происхождения жаргонного значения у узуального слова (ФЕ). Например, работы А.Д. Васильева (1993), А.Н. Шустова (1997), А.Б. Канавщикова (1997), П.В. Лихолитова (1994, 1997), В.А. Коршункова (1996), А.В. Зеленина (2004), посвященные как историям отдельных слов (например, крутой, кайф), так и жаргону целой профессиональной группы, например, жаргону компьютерщиков (П.В. Лихолитов (1997), М.Р. Шумарина, С.И. Шумарин, Е.В. Швецова (2003) и др.), в которых выясняется этимология жаргонных слов. Ряд работ, в том числе и словари, посвящен этимологии того или иного социального арго, например, словарь М.А. Грачева и В.М. Мокиенко (2000), или регионального арго, например, словари В.С. Елистратова (московское арго) (1994, 2000), Н.А. Синдаловского (петербургское арго) (2002), Т.К. Николаевой (вятское арго) (1998), С.В. Вахитова (уфимский сленг) (2000), Ю.В. Шинкаренко (уральский жаргон подростков) (1998) и др.

Учитывая существующие точки зрения на арго, жаргон, сленг, профессионализмы, мы разработали критерии их разграничения. Наш научный интерес к этим слоям некодифицированной лексики обусловлен их актуализацией в газетно-журнальной публицистике, что привело к необходимости их дальнейшей дифференциации и определения семантико-прагматического потенциала.

Мы остановились на лингвистическом, стилистическом, лингвокультурологическом и отчасти лингвофилософском осмыслении некодифицированной лексики, в частности, с позиций «смеха», «мира культуры» и «мира антикультуры» (в терминологии Д.С. Лихачева), выявления элементов кинического комплекса, например, наличия комизма, иронии, а также карнавализации современной коммуникации (согласно точке зрения М.М. Бахтина, В.С. Елистратова). Под «карнавализацией» мы понимаем «силу языка», «веселую относительность предметов», участие в диком беспорядке жизни, имманентность «смеха» (А.П. Сковородников 2004), присутствие «праздника» (М.М. Бахтин, В.И. Немцев, Х. Вальтер, В.М. Мокиенко).

В языке публицистики постсоветского периода мы видим проявление «смеховой культуры», в понимании которой опираемся на точку зрения Д.С. Лихачева, А.М. Панченко, Н.В. Понырко. Так, Д.С. Лихачев видит в смехе одновременное существование двух начал: разрушительного и созидательного, с чем нельзя не согласиться. По его мнению, смех нарушает и разрушает всю знаковую систему, существующую в мире культуры. Как разрушительная сила смех показывает бессмысленность и нелепость социальных отношений. Как созидательная сила смех проявляется в мире воображения (например, в процессе творчества, порождении текста. – Е.Б.). Разрушая, «смеховой мир» строит и нечто «свое»: «мир нарушенных отношений, мир нелепостей…, свободы от условностей, а потому в какой-то мере желанный и беспечный». Таким образом смех созидает мир антикультуры. Д.С. Лихачев замечает, что мир антикультуры противостоит не всей культуре, а только данной – осмеиваемой, подготавливая фундамент для новой культуры, более справедливой. В этом и проявляется созидательное начало смехового мира, из которого ясно, что смеховой мир не един. Он различен у отдельных народов и в определенные эпохи. Свидетельством «разности» смеха является представление «смеховой культуры», «карнавального начала» М.М. Бахтиным, который определяет амбивалентный характер смеха, заключающийся в том, что смех направлен на самого смеющегося. При этом для смеха оговаривается время и место, а смех выполняет компенсирующую функцию: возмещает недостаток радости, уводя социум в мир праздника, отвлекая его от тяжестей жизни. С.С. Аверинцев утверждает, что русская «смеховая культура» обусловливается тезисом «смеяться, когда нельзя»: любое разрешение, касающееся смеха, остается для русского сознания неубедительным, поэтому возникает ситуация, когда «смеяться нельзя», но «не смеяться – нет сил». В скрытой или открытой форме смеющийся манифестирует критику существующего мира. Принимая точку зрения на назначение смеха – обнажать, обнаруживать правду, освобождать реальность от условностей этикета, можно констатировать, что смех – это базовый элемент мира антикультуры.

Наши материалы позволяют утверждать, что в конце ХХ – начале ХХI вв. по-особому проявляется мир антикультуры, привлекая арсенал некодифицированных лексических средств. Следует заметить, что мир культуры доминировал на протяжении эпох, но мир антикультуры всегда существовал рядом, проявляясь в разных формах смеха и особенностях языка. Он был как бы в тени, но давал о себе знать, расшатывая этические, эстетические и языковые нормы. И в этом мы видим своеобразную традицию. Можно утверждать, что в постсоветский период мир антикультуры не возник из «ничего», он лишь обнаружил себя и на какое-то время занял доминирующие позиции, расшатывая традиции культуры и языковой нормы. Смеховой мир отвергает и уничижает многое из того, что было миром культуры в советский период: кодифицированный язык, художественную литературу, сложившийся уклад жизни, социальные отношения и т.п. Традиции прослеживаются и в бинарном сосуществовании «культура – антикультура (субкультура)», «стандарт (норма) – субстандарт» и т.п. В постсоветский период смеховой мир активно проявляет себя в лексике, так как она быстрее всего реагирует на культурные, общественные, политические и иные изменения, отражая их и эксплицируя оценки.

Нас интересует публицистика, потому как именно она является экспериментальной площадкой для экспликации языковых явлений, ломки языковых традиций и установления новых лексических норм. Газетно-журнальная публицистика позволяет изучать живые языковые процессы, борьбу «старого» и «нового» слога. Публицистика оказывает могучее воздействие на языковое сообщество и на культуру речи.

Благодаря исследованию публицистического текста, удается установить особенности соотношения «мира культуры» (нормы) и «мира антикультуры» (антинормы); проявление «смеха» на уровне индивидуальной и массовой коммуникации. Таким образом, мы можем утверждать, что современная публицистика является одновременно: во-первых, площадкой для языкового творчества, эксперимента; во-вторых, отражением явления «массовой культуры», которая заняла ведущее место в триаде элитарная культура – народная культура – массовая культура (третья культура).

С точки зрения изложенной концепции соотношения нормы (мира культуры) и антинормы (мира антикультуры), а также «смеха» мы впервые исследуем арготическую и жаргонную лексику, использующуюся в публицистике постсоветского периода.

Исследователи справедливо обращают внимание на то, что норма бывает общеязыковой (с вариантами или без них) и ситуативной (стилистической). Ситуативная норма связана с процессом коммуникации, а коммуникация, в свою очередь, предполагает выбор языковых вариантов. Нельзя не согласиться с мнением Н.С. Валгиной о том, что именно широкая вариативность дает возможность сформировать новый взгляд на характер нормы, а главное на оценки и характеристики нормативного/ненормативного, которые оказались неточными по отношению к ряду языковых явлений в конце XX – начале XXI вв. Необходимо учитывать разграничение нормы письменной и устной форм реализации русского литературного языка: в устной форме преобладают узуальные языковые единицы, а в письменной – кодифицированные. Другое, не менее важное понятие, связанное с языковым узусом и нормой, – это языковое сознание, языковая личность. Антиномия норма – антинорма является элементом антиномии мир культуры – «мир антикультуры» не только на уровне осознанного, но и неосознанного. Можно утверждать, что осознанное противоречие мира культуры – «мира антикультуры» создает образцовые тексты, а неосознанное – стихийно влияет на мир культуры, то есть антинорма вызывает изменения в норме. Антинорма как элемент мира антикультуры отражает не только изменения в языке, но и в обществе, эксплицирует языковой вкус и особенности субстрата в конкретный период и тот социальный диалект, который становится активным по каким-либо причинам.

Взаимодействие нормы («мира культуры») и антинормы («мира антикультуры») приводит к стабильности лексических норм (языковых) и влияет на решение проблем развития и эволюции русского языка в конкретный исторический период, в частности, лексики и фразеологии в постсоветский период. Материал нашего исследования показал, что рубеж XX–XXI вв. характеризуется расширением функций устной и разговорной речи, ускоренным развитием устной формы существования языка и т.д. В истории русского литературного языка были периоды, когда устная и письменная формы речи особенно активно влияли друг на друга. Например, во времена Н.М. Карамзина (полемика о старом и новом слоге) или А.С. Пушкина устная речь оказывала сильное влияние на письменную, а в советское время письменная речь (канцелярит, публицистические штампы) влияла на устную. Мы пришли к выводам, что в постсоветскую эпоху, напротив, доминирует устная форма речи и ее особенности проявляются, например, в письменной форме публицистики. Городское просторечие влияет на литературный лексикон, выступая источником его пополнения, например, словами беспредел, крутой, прикол, стёб, липовый (ложный), нал, безнал, кинуть (обмануть) и др. По нашему мнению, в 2000-е гг. речевая ситуация стабилизируется, а наблюдающиеся отклонения от лексической нормы и использование некодифицированной лексики объясняется двумя причинами: 1) осознанное употребление (как прием) или с целью креативности общения, 2) часть субстрата не обладает коммуникативной и языковой компетентностью, но мыслит себя элитой и имеет доступ в публичные программы; ее бескультурье вызывает критику со стороны филологов (В.Г. Костомаров 1994; И. Медведева, Т. Шишова 1997; Е. Красникова 2000; В.В. Леденёва 2005; И.Г. Милославский 2006).

Специфика оценки и в целом оценочность речи, изучение которой актуализуется в постсоветский период в связи с антропологическим подходом к языковым явлениям (Н.Д Арутюнова (1982, 1984), В.Н. Телия (1991, 1996), Е.М. Вольф (1985), Т.В. Маркелова (1995, 1996), с одной стороны, обусловлена связью с нормой и выбором языкового варианта, с другой – репрезентирует важность коммуникативно-прагматического аспекта исследований речевых явлений.

Принимая как справедливые положения теории Е.Д. Поливанова (1927), мы можем заключить, что в 1990–2000-е гг. наблюдается эволюция языка, направленная на нивелировку различий языков разных социальных, асоциальных, профессиональных и возрастных групп, что находит отражение в появлении «общего жаргона». С начала 1990-х гг. происходит смешение нескольких корпоративных жаргонов, что приводит к изменению лексического «стандарта».

Освещая проблемы нормы, антинормы, литературного языка, субстрата, мы обращаем внимание на то, что в постсоветский период понятие «литературного языка» уточняется в сторону акцентуации его назначения (расширение сферы функционирования) и антропологической обусловленности (вариантность). Вариативность языка и речи – это главное свойство, выдвинувшееся речевой практикой, в частности, публицистикой, постсоветской эпохи. Проблемы языковой и речевой норм, а также речевые пристрастия и речевая мода современного субстрата (в терминологии Е.Д. Поливанова) – это актуальные проблемы культуры речи на современном этапе.

Во второй главе «Функционирование некодифицированной лексики в публицистике постсоветской эпохи как актуальная проблема культуры речи» дается лингвистическая и эстетическая оценка современных языковых и речевых изменений, репрезентируемая в печатной публицистике, устанавливаются причины актуализации жаргонной и арготической лексики в публицистике и разговорной речи, решаются проблемы взаимообусловленности речи современного субстрата и речевой нормы, отражающейся в публицистике.

Полемика о путях развития русского литературного языка, в частности, его лексики, уходящая корнями в полемику XIX в., между архаиками и новаторами, получает новое качество и активизируется в 1990–2000-е гг., что находит отражение в письменной публицистике. На наш взгляд, на протяжении 1990-х гг. наблюдаются две одновременно действующие тенденции: 1) раскованность в употреблении языковых средств при расширении сфер употребления: от бытовой до официальной; от личной коммуникации до массовой; сознательное и неосознанное нарушение лексической нормы; публичность и популярность раннее табуированных, а ныне ничем не ограниченных тем; 2) критическая оценка культуры речи субстрата со стороны ученых, писателей, воспитанных на нормах классической литературы и литературного русского языка.

Проблема экологии русского языка обостряется уже к середине
1990-х гг., когда филологи и писатели стали осознавать и осмысливать изменения, происходящие в русском литературном языке, затронувшие его нормы, отразившиеся в порождаемых текстах, проявившиеся в характере языковой способности нашего современника, что постепенно вело к смене речевой моды и языкового вкуса эпохи. Мы полагаем, что в 1990-е гг. публицистика занимает главное место в формировании языкового вкуса современника, в выработке и становлении норм литературного словоупотребления. Роль художественной прозы, поэзии становится менее значимой, так как к ним утрачивается интерес современника, который предпочитает телевидение или низкопробную «кричащую» литературу.

По нашим наблюдениям, смешение средств всех стилистических пластов русского литературного языка в публицистике, активная интеграция литературных языковых средств и средств периферийной сферы (просторечия, матерной, жаргонной, профессиональной лексики), производившие ощущение хаоса в речи, вызывали неприятие и негативную оценку уже в первой половине
1999-х гг. Общественное мнение, мнение специалистов, научные статьи о языковых изменениях, доступные широкому кругу носителей русского языка, опубликованные в газетах, журналах, выступления на радио и телевидении, темы, отражающие культуру языка и речи, – это один из способов регулирования изменений в лексике. Формирование общественного мнения – задача, стоящая перед лингвистами, журналистами, являющимися популяризаторами экспрессивной, правильной, эстетичной русской речи и своеобразными доминантами субстрата в оценке языкового вкуса носителя русского языка и эпохи в целом.

В 2000-х гг. в газетной и журнальной публицистике открываются специальные рубрики дискуссий, в которых одним из вопросов является мотивированное и немотивированное употребление жаргонной и арготической лексики. Изменения в русской лексике в постсоветский период вызвали противоположные точки зрения: 1) происходит обеднение, оскудение словарного состава (М.Н. Эпштейн 2006), 2) обновляется, изменяется словарный состав русского языка (М. Арапов 2006, И. Левонтина 2006, Л. Зубова 2006 и др.). Опираясь на результаты нашего исследования, мы определили ряд причин актуализации некодифицированной лексики (ФЕ), например: а) экстралингвистические: 1) смена советской эпохи на постсоветскую с последующей демократизацией повлекла за собой переоценку реалий советской действительности, которая породила ёрничанье, отрицание явлений и языка советского периода; 2) сверхактивность деятельности людей с криминальным прошлым, говорящих публично с использованием лексики криминального арго и нарушающих лексические нормы (на презентациях, в телепередачах, интервью и т.п.); 3) либерализация русского языка многими была отождествлена со «свободой говорить и писать так, как хочется», без сознательной ориентации на нарушение языковой и речевой норм; 4) проявление индивидуальности языковой личности (в этом случае уместно говорить о высокой языковой компетентности и порождении языковой личностью образцовых текстов); 5) усиление личностного начала и диалогичности; б) лингвистические: 1) расширение лексической синтагматики; 2) тенденция к развитию синонимических парадигм, свойственная русскому языку; 3) углубление, уточнение стилистической дифференциации русской лексики: по отношению к нейтральному слову, жаргонные и другие некодифицированные слова имеют яркую эмоционально-оценочную и разговорную окраску; 4) развитие системных отношений между литературной и нелитературной лексикой: возникновение омонимических, антонимических, синонимических связей; 5) влияние устной формы на письменную форму русского литературного языка и др.

Как показывают наши наблюдения, публицистика до конца 1990-х гг. изобиловала жаргонной и арготической лексикой. Устные СМИ смоделировали некие штампы речи, которые повлияли на язык печатных СМИ, например: криминальные разборки, оборотни в погонах, менты, местный авторитет, однорукий бандит и т.п. С 2000-х гг. ненормированная лексика начинает использоваться в бльшей степени мотивированно, например: с целью реалистического отражения действительности (в телепередачах, публикациях о тюрьмах, преступлениях), речевой характеристики и т.п.

В диссертации установлено: а) актуализация некодифицированной лексики, в частности, жаргонной и арготической, в публицистике постсоветского периода вызвала плюрализм мнений и оценок по поводу ее использования в устной и письменной формах речи, что привело к дискуссиям по вопросам изменения лексических и стилистических норм, в ходе которых формируются лингвистическая, эстетическая и этическая оценки речевых и языковых изменений современного субстрата; б) творческий подход к слову обнаруживается в публицистическом тексте, что проявляется в столкновении нормы (мира культуры) и антинормы (мира антикультуры) на уровне лексики и фразеологии.

В третьей главе «Семантико-прагматический потенциал некодифицированной лексики в публицистике постсоветского периода» определяются функции арготизмов и жаргонизмов в публицистическом тексте, анализируется семантика отдельных слов, частотных в текстах, особо в позиции заглавия, анализируется роль СМИ в судьбе жаргонной и арготической лексики.

По нашему мнению, жаргонные и арготические слова в газетно-журнальных текстах выступают, с одной стороны, как текстообразующие элементы, с другой – как средство воздействия на адресата, то есть в текстах важна как семантика жаргонных (арготических) слов, так и коммуникативно-прагматическая установка адресанта в их использовании. Наши наблюдения показывают, что с начала 1990-х гг. арготизмы и жаргонизмы в газетных текстах, радио- и телепередачах используются с осторожностью: жаргонизм разъясняется, сопровождается замечаниями типа как говорят, на языке криминального мира, на языке новых русских, на уголовном языке и т.п. Как правило, жаргонное или арготическое слово функционирует внутри текста, вступая в синтагматические связи с литературными словами, графически выделяясь кавычками (цитатно) или реже курсивом. В радио- и телепередачах жаргон служит отдельной микротемой, привлекающей внимание к самим передачам, способствующей их оживлению, т.к. многие телепередачи идут в прямом эфире и предполагают непосредственный контакт с телезрителями (общение по прямому телефону, пейджеру), способствуя внедрению арготизмов и жаргонизмов в речь субстрата.

С конца 1990-х – 2000-х гг. жаргонные слова и ФЕ становятся смысловыми сигналами содержания газетно-журнальных статей или телепередач, употребляясь в качестве ключевых или в позиции заглавия. Мы утверждаем, что можно говорить об изменении приемов и причин употребления жаргонной лексики в газетно-журнальной публицистике, а также в устной (радио-, телепублицистике), что проявляется в следующем: в течение 1990-х гг. жаргонная (частично арготическая) лексика полностью адаптировалась в речевом употреблении субстрата. Мы полагаем, что арготизм или жаргонизм для современного носителя утратил знаковость, он повсеместен, поэтому так велика численность арготизмов и жаргонизмов в речи субстрата, нашедшая отражение в публицистике. Например, арготическая лексика (тюремная, лагерная) используется в номинативной функции, а также для реализации когнитивной, информативной и имитационной функций: 1. С первого момента арестованный попадает в приемное отделение, которое все, от тюремного начальства до зэка называют коротко и точно – «собачник». Так вот, в «собачнике» на людей заводят еще одно дело, обыскивают, снимают отпечатки пальцев, сортируют и проводят через первичный медицинский осмотр. Кстати о происхождении слова «зэк»: так называют для краткости всех находящихся за стенками и заборами тюрем и лагерей. Все просто: на первой странице «Дела» стоит маленькая печать «З/К», что означает «заключенный контингент», и человек становится «зэком». (// Ю. Манфельд. Не убий... (Записки тюремного врача). Нева. 1998. №7. С. 177). 2. В обиходе эту известнейшую в городе тюрьму называют «Крестами». На тюремном жаргоне «креститься» – это попасть в следственную тюрьму «Кресты», где все заключенные становятся «крестовыми братьями». Небезынтересно напомнить, что крестовыми братьями на Руси считались обменявшиеся друг с другом нательными крестами совершенно незнакомые люди. (Н. Синдаловский. Фольклор социальных низов Петербурга или «Не лезь в бутылку» // Нева. 1998. №7. С. 198) и др. В подобного рода текстах употребление тюремного арго оправдано самой темой и просветительской задачей автора. Лагерное и тюремное арго, отражающее быт, отношения, иерархию заключенных, употребляется для реалистического описания жизни тюрем, дисбатов, ИТУ и т.д.

Актуализация арготической лексики и фразеологии в газетно-журнальных текстах 1990-х гг. объясняется, на наш взгляд, следующими причинами: 1) освещение тем тюремной жизни известных лиц, оказавшихся в местах заключения; 2) публичность лиц (бизнесменов, артистов, представителей шоу-бизнеса
и т.д.), прошедших через тюрьмы, которые дают интервью, продолжая говорить на языке, изобилующем арготизмами, что и отражается журналистами в форме прямой речи, цитат; 3) появление такого социального явления, как бомжи, бичи, алкоголики, которые ведут свой «черный бизнес», и эта социальная проблема активно освещается в газетно-журнальной публицистике с привлечением их жаргона, включающего арготическую лексику.

Профессиональная жаргонная лексика свойственна специальным газетам, например, «Советский спорт», «Спорт-Экспресс» или специальным рубрикам, в которых интервьюерами являются спортсмены, тренеры, цитируется их речь, описываются характеры, образ жизни и т.п., при этом профессионализмы и жаргонизмы разъясняются.

Об освоении субстратом жаргонных и арготических слов свидетельствует их вынесение в позицию заглавий текстов. Жаргонное слово, вынесенное в заголовок, выступает не только смысловым сигналом текста, но и своеобразным лингвостилистическим символом актуализации проблемы в данный период российской действительности, например: заголовок: «Последняя осень «челноков»; подзаголовок: Правительство спешно-тайно готовит программу ликвидации коробейников как класса («КП» 10.10. 2002.С.11); или заголовок «Крапленая масть» с выделением подзаголовка «Катранщики» («АиФ». №51. 12.2002 С.15). В начале статьи дается семантика и оценка самого явления, обозначенного словом: «Профессиональные картежники – это особая каста в преступном мире. В воровских кругах их называют «каталами», «катранщиками»». Жаргонное слово выносится в заголовок статей, отражая не только их содержание, но и создавая отрицательную оценку представляемого явления.

Анализируя публицистические тексты постсоветского периода, можно говорить о жаргонной лексике как элементе текстообразования. Проведенный нами семантико-прагматический анализ некодифицированных слов свидетельствует о том, что жаргонизм и как смысловой сигнал, и как символ актуализации проблемы – это характерный прием газет 2000-х гг. Он порождает новую функцию жаргонной лексики, выводящую жаргон на уровень образности текста – выразительно-изобразительную, свойственную письменной форме публицистики. Наш анализ показывает, что в конце 1990-х – 2000-х гг. жаргонная и арготическая лексика функционирует в публицистике в новом качестве: 1) как семантический конденсат текста, 2) как индикатор смысла текста, 3) как креативное средство, 4) как средство привлечения внимания к проблеме, 5) как актуальная лексическая единица современной речи, 6) как образное средство текста, 7) как средство экспликации общественной оценки (интеллектуальной и эмоциональной) того или иного явления действительности; 8) как средство создания «смеха» и экспликации антинормы, мира антикультуры, отталкивающего субстрат к миру культуры.

Наш материал показал, что лексической особенностью является некодифицированное значение узуальных аббревиатур, в основе которого лежит языковая игра, способствующая созданию эмоциональности и оценочности текста, например: ВДВ – некодифицированный семантический вариант из речи десантников (омоакроним): Войска Дяди Васи (в честь уважаемого ими командующего Воздушно-десантными войсками (ВДВ) генерала Василия Маргелова) («АиФ». 8.2000. №31. С.16); СНГ (Содружество независимых государств) –
а) Способ Насолить Горбачеву; б) Страна нашей газеты («КП». 5.12.2000).

По нашим наблюдениям, жаргонная и арготическая лексика на протяжении 1990 – 2000-х гг. развивается и изменяется по законам литературной лексики, например: 1) образуются словообразовательные ряды, которые наблюдаются не только внутри текстов, но и в заголовках, особенно в 2000-е гг.: Кто «крышует» Закаева. («АиФ. №45. 11.2002.С.2); крыша – защита, охрана; крышует – прикрывает. Заголовок отражает актуальную тему месяца (ноябрь, 2002) – усилия Генпрокуратуры РФ по экстрадиции А. Закаева в Россию; 2) расширяются синонимические ряды, члены которых распределяются по заголовкам в одной и той же газете или в заголовке и внутри текста. Они могут включать в свой состав слова устаревшие и актуальные с целью усиления экспрессивности жаргонного слова и разъяснения его значения, типа: торговцы – челноки – мешочники – коробейники; картежники – каталы – катранщики; 3) развивается омонимия аббревиатур (официальное значение – некодифицированное значение): ОРТ – офиц.: Общественное Российское Телевидение; некодифиц. – Очень Расчетливое Телевидение; КВН – узуальное: Клуб Веселых и Находчивых; некодифиц.: Купил, Включил, Не работает. Таким образом, употребление жаргонизмов и арготизмов в заголовках газетно-журнальных текстов свидетельствует об их адаптации в общенародной сфере употребления и переходе в общий жаргон.

В ходе исследования нами установлено, что особенности употребления жаргонной и арготической лексики в 2000-е гг. в сравнении с её функционированием в 1990-е гг. заключаются в следующем:

1. Изменились функции жаргонизмов и арготизмов в тексте: а) если с начала и до середины 1990-х гг. жаргон и арго использовались в большей степени как средство речевой характеристики объекта речи и субъекта речи, как средство реализации описываемого явления, действия и т.д., то в конце 1990-х –
2000-х гг. жаргонная и арготическая лексика выполняет преимущественно эмоционально-оценочную, репрезентативную функции (речевые функции), а также информативную и коммуникативную (языковые функции), когда становится общенародной (ср.: челнок, наезд, авторитет, мент и др.), а некоторые жаргонные и арготические единицы постепенно переходят в литературную лексику (бомж, крутой, беспредел, тусовка и др.).

2. Изменились прагматические показатели использования жаргонной и арготической лексики: а) в начале 1990-х гг. жаргонизмы и арготизмы включаются в текст как результат свободы слова, в 2000-х гг. – как активное и актуальное эмоционально-оценочное средство, как вербальное средство воздействия на адресата с целью акцентуации внимания на злободневной проблеме; б) в 1990-х гг. жаргонное или арготическое слово используется чаще как характерологическое средство, в 2000-х гг. – как смысловой конденсат текста, как фактор текстообразования: например, жаргонизмы, арготизмы в заголовках газетных и журнальных статей используются намеренно, когда обрисовывается и оценивается криминальная ситуация, война в Чечне или действия террористов. Так, арготическое слово мочить (из лексики преступных элементов в значении «убивать бесчеловечно, безжалостно») и его производные частотны в заголовках и в языке текстов 2000-х гг.: « Хаттаб «мочиться» не хочет» («АиФ». 04.2000. С.18); «Главное, чтобы свои не «замочили»» («АиФ». №51. 12. 2002. С.9); «Период мочиловки в сортирах закончился» («АиФ». №28. 2004) (от ФЕ «замочить в сортире»).

3. Заголовки статей, содержащие жаргонную и арготическую лексику, служат сигналами актуальных проблем года, месяца, дня, например: 1. Кто «стрижет» доходы с госсобственности? («АиФ». №15. 05.2000. С.11); стричь – нечестным, незаконным путем получать доходы; 2. Неоконченные гастроли рязанских «слонов» («АиФ». №4. 01. 1999. С.8); «слоны» – название криминальной группировки, о чем говорится в самой статье: « У себя на родине «слоновцы» без особых усилий отбросили «айрапетовских» и «архиповских» бандитов на задворки криминального бизнеса и стали группировкой номер один». 3. Какие они «фальшаки»? («ВГ». № 38. 02. 2000. С.2); фальшаки – фальшивые деньги. 4. Как курить и не получить за это по балде? («ВГ». №38. 09. 2000. С.15. Рубрика «Вредные советы»); балда – голова; по балде – жаргонная ФЕ со значением «о силе крепости напитка или наркотика». Жаргонная и арготическая лексика в силу своей эмоциональности, экспрессивности, оценочности не только усиливает злободневность этих проблем, но и говорит об их значении в жизни общества.

4. Обновились приемы включения жаргонной и арготической лексики в публицистические тексты: до середины 1990-х гг. жаргонные и арготические слова или ФЕ использовались внутри текстов, выделяясь кавычками и разъясняясь авторами публикаций в самом тексте, например: заголовок «Шлифую уши сиварю» / «Утюгу уши не «прошлифуешь» - это знает каждый «букашка», а вот сиварю… На тюремном жаргоне «сиварь» - сельский житель, «шлифовать уши» - значит обманывать, а «букашка» - малолетний преступник. … («Уф. нед.». №49. 02. 12. 1994). В конце 1990-х–2000-е гг. жаргонная и арготическая лексика использовалась в позиции заголовка или подзаголовка, а также без кавычек и пояснения, например, бабки (деньги): заголовок «Бабки в руки – будут звуки» («КП».11.10.05) (о написании гимнов).

5. В тексты вводится жаргонная лексика преимущественно разных молодежных или профессиональных групп (музыкантов, спортсменов, лётчиков и др.), она более понятна и менее вульгарна по сравнению с уголовной лексикой, которая требует особого разъяснения. Арготическая и жаргонная лексика людей криминального бизнеса использовалась с начала 1990-х гг. и продолжает использоваться в 2000-е гг. главным образом внутри публицистического текста как средство речевой характеристики субъектов речи или для создания реальной речевой среды определенной группы людей.

Мы проследили семантические и прагматические особенности жаргонных и арготических слов-символов постсоветского периода: беспредел, бомж, кайф, козёл, крыша, мочить, разборка, челнок, так как они представляют фрагмент действительности. Некоторые из них составили лексико-тематические поля, например, челнок – шопник, карга (пересылка груза), верблюд (носитель тяжестей), мул (тележка с грузом), пройти таможню со свистом; отдельные слова получили новые жаргонные значения, не отмеченные в современных словарях жаргона, например: мочить – в речи политиков: убрать с дороги кого-либо, превзойти в чем-либо; бомж – в речи бродяг: Богом Отмеченный Мужчина или Женщина; челнок – в речи хоккеистов: расстояние от борта до борта, преодолеваемое спортсменом «туда и обратно».

У некоторых жаргонизмов наблюдаются семантические и стилистические сдвиги, например, у слова челнок: в начале 1990-х гг. челнок – отриц.: спекулянт-челнок; человек использующий ситуацию дефицита товаров и продающий его по завышенной цене, например: На бортах воздушных судов нередко возникают «разборки» пьяных спекулянтов – «челночников» («НГ». 21. 09. 93.). С середины и к концу 1990-х гг. слово челнок нейтрализуется и выступает в значении «торговец мелким товаром, доставляемым им из другой страны для продажи на российском рынке». В конце 1990-х гг. челноки выступают как самостоятельный класс в бизнесе, а в 2000-х гг. челноки воспринимаются как явление российской жизни, изжившее себя, например: Время «челноков» как представителей самостоятельного вида бизнеса прошло. Люди за счет этого выжили… («КП». 10. 10. 2002. С. 11.). Слово челнок приобретает положительную оценку.

Особенностью использования в публицистическом тексте арготической и жаргонной лексики являются их речевые функции: арготизмы употребляются для: создания криминального подтекста, имитации речи интервьюера, отстранения речевого кода адресанта от речевого кода адресата, проявляющегося в приемах цитации, закавычивания, создания колорита уголовной среды, речевой характеристики; для интриги заголовка, демонстрации профессионального языка работников правоохранительных органов и др. Жаргонизмы используются в изобличительной, символической, выразительно-изобразительной, оценочной, акцентуативной, смыслообразующей, текстообразующей и др. функциях, н-р: Продажные менты в «шестерках» у бандитов («Труд» 28.10.2004) (интрига заголовка); заголовок «Черные» налоги»: «Большинство крупных нефтяных компаний зарегистрировано в Москве. Здесь они имеют офисы. А предприятия, которые качают нефть, зарегистрированы в том же Ханты-Мансийске. И по отношению к центральной московской компании они являются «дочерними» предприятиями. «Дочка» добывает нефть и продает «маме» по заниженной цене… А уже «мамы» реализовывают черное золото на российском рынке по 3203 рубля за тонну» («АиФ». №45. 11.2002. С. 7) (выразительно-изобразительная, оценочная) и т.д.

В четвертой главе «Некодифицированная лексика как средство выражения антинормы (мира антикультуры) в публицистике постсоветской эпохи: речевая культура в контексте «смеховой» культуры» представлены выявленные на основе анализа значительного корпуса текстов особенности современной русской речевой культуры и ее носителей, определена роль «смеха» как компонента герметической и кинической систем русской культуры и современной речи, выявлены основные приемы использования некодифицированной лексики в публицистическом тексте, произведены семантико-прагма­тический и функциональный анализы текстов, в которых жаргонизмы и арготизмы выступают в качестве структурно-семантического компонента: произведен семантический, функциональный, прагматический анализ жаргонных прозвищ профессионального и общего жаргона.

В постсоветский период мы наблюдаем, как изменяется шкала ценностей в отношении социально и нравственно значимых явлений, традиционно ценное в культуре общества «переворачивается», и таким образом происходит взаимодействие элитарной и массовой культур. Например: Не возжелай дочерней компании ближнего своего, а довольствуйся «бабками» (ТВ. Программа В. Шендеровича. 8.03.2003. «На голубом глазу»); ГОП (Городское общежитие пролетариата) – пословица «Количество гопников определяется в лигах», – так велика была роль Лиговки в формировании беспризорничества и бандитизма» (Нева. 1998. №7. С. 194).

То же наблюдается в речевой сфере в результате взаимодействия кодифицированного литературного языка, обслуживающего элитарную культуру, и просторечия как некодифицированного языка массовой культуры.

Смеховая интерпретация мира способствует возникновению некодифицированных лексических вариантов, семантических вариантов аббревиатур и т.д., которые находят отражение в публицистике постсоветского периода. Смех может быть разным в зависимости от интенции адресанта и объекта смеха. Мы проанализировали некодифицированные речевые варианты слов и аббревиатур в публицистике с позиций герметического (профессиональный жаргон) и кинического уровней (травестирование советских явлений и языка). Мы имеем в виду не кинический комплекс в чистом виде, а киническую поэтику, являющуюся «поэтикой смещения и смешения» (В.С. Елистратов); в герметическом комплексе всегда присутствует тенденция к закрытости (обособленности).

Заметим, что новое значение, созданное вопреки нормированному, является элементом «мира антикультуры», т.е. антинормой по отношению к норме. «Мир антикультуры» начинает воздействовать на «мир культуры» через некодифицированную семантику слова или ФЕ, высмеивая его, порождая «смех» разной тональности – комизм, иронию, сарказм, – создавая при этом общественную оценку вопреки официально принятой, преследуя свою прагматическую цель – вывернуть наизнанку официальное, традиционное с целью его обновления, изменения. В этом как раз проявляется киническая направленность «смеха», а также его амбивалентный характер. «Смех» направлен, прежде всего, на самих смеющихся. Мы выявили как черту, обусловленную вариантностью, парадоксальное соотношение: язык – это мир культуры, речь – в бльшей степени представляет «мир антикультуры», антинорму. Однако эта антинорма носит осознанный характер, способствуя развитию творческого отношения человека к окружающей действительности, разнообразию коммуникации и в конечном итоге – обогащению «мира культуры».

С позиций речевой многозначности мы проанализировали жаргонные прозвища, отмеченные нами как частотные в СМИ. Прозвища – это одна из сторон языкового творчества, основанного на наблюдении за конкретным человеком, в котором мы видим проявление народной поэтики смешного. Отдельной языковой личности отводится определенная роль в сложившемся социуме. Прозвище служит не только характеристикой индивидуума, но и представляет собой продукт словотворчества всего социума, которому просто необходимо распределить социальные роли и создать атмосферу креативного общения. В профессиональных жаргонах встречаются номинации, выраженные личными именами, образованными с помощью приема фонетической мимикрии, например, в речи летчиков Яшка – самолет «ЯК – 52» (РТР. 2004); Иван Иванович – в речи космонавтов – манекен, запускаемый в космос, который должен выполнить роль человека – совершить посадку на корабле (в прогнозировании полетов) (ОРТ. 12.04.2003). В данных ситуациях наблюдается тенденция к персонификации окружающих объектов, которые важны для профессионалов. По нашему мнению, жаргонные прозвища, как и узуальные, выполняют ряд функций, как то: 1) характеризуют человека с какой-либо стороны, 2) выделяют человека из коллектива для того, чтобы придать ему значимость или заострить внимание на уже известной личности, репрезентируя его положительную или отрицательную оценку, 3) создают новый образ известного человека; 4) подчеркивают принадлежность к «своему»; 5) служат средством речевой экономии при общении. Например, уменьшительно-ласкательный вариант Василек (к имени Вася), омонимичный нарицательному названию цветка, в молодежном жаргоне служит оценочной номинацией любого скромного человека, а в речи спортсменов жаргонизм Вася используется как дружеское обращение к любому партнеру по команде («Сов. сп.». 22.10.2003). Для характеристик используются распространенные личные имена, которые теряют индивидуальность и переходят в нарицательные имена, поскольку именуют не отдельного человека, а его определенный тип.

С конца 1990-х гг. актуализуются прозвища известных певцов, музыкантов, артистов, построенные на приеме звуковой мимикрии, выполняющие репрезентативную функцию в СМИ и креативную в профессиональном общении. Например: Валдис Плешь – телеведущий популярных телепрограмм «Угадай мелодию», а с 2002 г. «Русская рулетка», Борман, Борменталь – певец Борис Моисеев (звуковая трансформация имени) и др.

Активный способ образования современных прозвищ – инициальная аббревиация, которая распространяется в СМИ не только с целью речевой экономии, но и с креативной. Инициальные аббревиатуры 1990–2000-х гг. – это имена президентов, политиков, а также артистов, музыкантов, например: ЕБН – Ельцин Борис Николаевич, ВВП – Владимир Владимирович Путин, ЧВС – Черномырдин Виктор Степанович; или БГ – музыкант Борис Гребенщиков.

На базе нарицательных имен прозвища образуются разными способами: 1) антонимическое противоположение: Чистый – прозвище фигуриста Андрея Грязева, ученика тренера Татьяны Тарасовой («Сов.сп.». 15.01.2004); 2) метафорический перенос: «Русская ракета» – хоккеист Павел Буре (старший), «Русская карманная ракета» – спортивное прозвище хоккеиста 1990-ых гг. Валерия Буре («Сов. сп.». 15.02.2001); 3) аббревиация: в основе ее – не личное имя, а кредо личности: четыре «Б»: ББББ – прозвище футболиста петербургского «Зенита» Александра Кержакова, девиз которого «Бил, Бью, Буду Бить!» («Своя игра». НТВ. 9.01.2005) и др.

Жаргонные номинации (прозвища) человека (ЖН) социальны и историчны, поэтому представляют интерес с точки зрения не только функциональной, но и с лингвокультурологической, социолингвистической. Особое наше внимание привлекли ЖН человека конца XX – начала XXI вв., которые появились в профессиональной группе «секретарей» при современных руководителях деловых кабинетов («Спид-инфо» 1998; «Штучка», «Ровесник» 1997, 1998). Так, тип нового начальника постсоветской эпохи запечатлелся в жаргонных прозвищах, например: 1. Гастролёр – обманщик, лгун; работает одновременно в нескольких фирмах, появляется в офисе на 1-1,5 часа и в самое непредсказуемое время. Чтобы подписать бумаги, его нужно «отловить», забывает о назначенных встречах. В основе однословной номинации – метафорический перенос (сходство по признаку – непостоянный), привносящий неодобрительную оценку и отсылающий к фоновым знаниям. 2. Хорь в норе – начальник, который бльшую часть времени проводит в своем кабинете; суров, немногословен, малодоступен. ЖН создана на основе метафоры и расширения ее значения: хорь (от хорек) – хищный зверек, но мех его ценится; возникают ассоциации со строгим начальником, который вызывает страх; нора – жилище – место, где начальник проводит бльшую часть жизни. ЖН «начальника» отражают киническое начало русской ментальности, проявляющееся как в их семантике, так и в коннотации. Проблема разностороннего взаимодействия литературного языка и его периферийных языковых сфер (жаргона, диалектов, просторечия) эксплицируется в профессиональных ЖН, когда их неузуальные значения воплощаются в звуковой и графической форме узуальных слов или ФЕ.

Как отражение кинического и герметического уровней речи, нами анализируются некодифицированные лексико-семантические варианты узуальных аббревиатур. По нашим наблюдениям, некодифицированные варианты одних и тех же аббревиатур и слов в советское время и в постсоветский период различаются прагматической установкой, а также степенью эзотеричности и креативности. В советский период герметический компонент доминировал над киническим в силу действия суровых государственных законов и государственной цензуры, поэтому речевые некодифицированные варианты (изречения) носили конспиративный характер и эксплицировались в эпоху вербальной свободы писателями, политиками и др., т.е. той частью интеллигенции, которая прошла все испытания советского времени. В публицистике мы находим яркие примеры некодифицированных вариантов аббревиатур, декодирования слов и изречений, в том числе лозунгов, то есть герметизмов советского периода. Например: некодифицированные семантические варианты фамилий Ленин, Зиновьев, Троцкий, выступающих самостоятельными текстами в жанре телеграммы:

1)        телеграмма Ленина Троцкому:

Ленин: – Лева, Если Награбил, Исчезай Немедленно;

  1. телеграмма Зиновьева Ленину и Троцкому:

Зиновьев: – Зачем Исчезать, Нужно Ограбить Все, Если Возможно;

  1. телеграмма Троцкого Ленину:

Троцкий: – Трудное Ограбление Церквей Кончено. Исчезаю. Исчезаю (В. Бахтин // Нева. 1996. №1).

В этих некодифицированных аббревиациях фамилий вождя и инициаторов Октябрьской революции 1917 года, представленных в жанре телеграммы, эксплицируется прагматическая установка – иронический смех, переходящий в сарказм, над тем, как происходило разрушение предшествующего уклада российской жизни. Актуализацию фамилий путем их аббревиации считаем не только приемом языкового творчества, но и способом экспликации этической и социальной оценок их деяний в сторону снижения и создания иронии, которая выступает компонентом кинической окраски, усиливающей аномалию происходящих событий. Кинические элементы в советской и постсоветской России (в сравнении) отражают трансформацию и эволюцию смехового начала в русском менталитете и культуре. Особенность заключается в идеологической направленности объекта смеха.

По нашему мнению, лексико-семантические варианты аббревиатур постсоветского периода отличаются от вариантов аббревиатур советского периода функционально и прагматически. Главная прагматическая установка субстрата 1990-х гг. – уничижение или отрицание советских реалий. Меняются и функции: экспрессивная преобладает над конспиративной, комизм – над сарказмом. После снятия цензуры и особенно после путча 1991 года процесс кинизации русской культуры и речи легализовался. В центр смеха во всех его проявлениях выдвигаются популярные личности, политические движения, государственные институты как советской действительности, так и постсоветской. По отношению к реалиям советского периода наблюдается доминирующая прагматическая направленность – травестирование, сочетающееся с языковой игрой, которое эксплицирует киническую окраску не только слов, но и текстов, изобилующих арготизмами, жаргонизмами, окказионализмами, выступающими в них в качестве ключевых смысловых лексем и индикаторов общественного мнения конкретного периода. Например, травестируются аббревиатуры советского периода, являющиеся названиями государственных органов, партии и т.п.: ВКП(б): лагерная ироническая расшифровка (речевой вариант): Второе Крепостное Право (большевиков); или разговорная, шутливая – Все Кончится Погромом (большим). Аналогичную прагматическую установку – отрицательную оценку, уничижение – наблюдаем в игровом речевом варианте номинации РСФСР – офиц.: Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика, в жанре политического анекдота мы наблюдали два варианта дезаббревиации: 1) Редкий Случай Феноменального Сумасшествия России; 2) Рабочий Снял Фуражку, Снимет и Рубашку и т.п. («АиФ». 1996. №20). По нашему мнению, в советский период прием игровой дезаббревиации аббревиатур использовался в двух функциях: 1) конспиративной, с целью сокрытия отрицательной оценки и неприятия политики Советского государства; 2) креативной, способствующей разнообразию в коммуникации, переключению общения с официального на непринужденное.

Ретроспективные оценки явлений, языка советской эпохи, самого Советского государства, его организаций, компартии находят отражение и в современных некодифицированных речевых вариантах общеизвестных советских аббревиатур. Оценки такого рода являются частью кинической системы как отражения смеха. Многие советизмы продолжают существовать в текстах после их официальной отмены и полного исчезновения обозначаемых ими понятий. Можно говорить об омонимии (формальные варианты) и полисемии аббревиатур. Например: НЭП – официально: в советское время новая экономическая политика, проводившиеся КПСС (РКП(б), затем ВКП(б)) в 1920-е гг.). При этом НЭП расценивалась как новый этап в жизни страны. В современных газетах, в частности, в «Комсомольской правде», существует омонимичная аббревиатура, именующая рубрику газеты – Наша Экономическая Полоса («КП». 5.12.2000). В 1990-е гг. появляются новые варианты аббревиатур, например: КПСС – 1) Клуб Поклонников Современных Сериалов («Экспресс», 11.2000); 2) Компания Против Сахарова, Солженицына и др.

Считаем, что некодифицированные семантические варианты официальных аббревиатур – это распространенный прием, создающий киническую окраску речи, эксплицирующий оценку происходящего. На первое место выдвигается креативная функция, выводящая процесс речевого творчества в сферу устного народного творчества, в отличие от советской эпохи, где фольклорные и индивидуально-авторские изречения превращались в «лозунгологию», то есть в творчество идеологическое.

В постсоветский период наблюдаются некодифицированные семантические варианты следующих лексико-тематических групп аббревиатур: 1) названия партий, большое количество которых насчитывается в современной России (многопартийная система), например: ЛДПР – Либерально Демократическая партия России – лидер В.В. Жириновский, поведение и речевой портрет которого наложили отпечаток на семантический вариант Люблю Дурачить Простых Ребят; 2) официальные объединения, например: СНГ – офиц. Содружество независимых государств (Россия, Белоруссия и Украина); в публицистике наблюдаем некодифицированные варианты игрового характера, омофоничные официальной аббревиатуре, обладающие экспрессией, созданной языковыми ассоциациями: СНГ – 1) Страна Нашей Газеты («КП». 5.12.2000); 2) Спокойной Ночи, Господа; или оценочные, коннотативные варианты: 1) Спаси Нас, Господи! («КП». 14.02.1992); 2) С Новым Годом!

Таким образом, столкновение омонимичных значений аббревиатур, рост количества некодифицированных вариантов, подобно карнавальному переодеванию и маскам, создают ЯИ, отражающую креативную и прагматическую функции. Прагматическая направленность некодифицированных речевых вариантов аббревиатур обусловливается общественным мнением и является отражением настроения общества или оценки конкретных явлений: отрицание, одобрение, шутка, комизм, ирония, сарказм и т.п. Актуальны в газетной публицистике узуально-аббревиатурные контаминаты, которые выступают как окказионализмы и используются лишь в письменной форме, типа: «Нас осЧАСливят» («АиФ». 2000. №12. С.22); «ОбТЭФИлись» («АиФ». 2000. №49. С.12) (о вручении премии ТЭФИ).

По нашему мнению, в постсоветскую эпоху в смехе соединились национальные черты (смеховое отношение к жизни) и черты эпохи (смех над явлениями советского периода). Кроме того, смех выполняет компенсирующую функцию, выступая как средство ухода от трудностей жизни с тем, чтобы их легче пережить (н-р, во времена кризиса). В 1990–2000-е гг. смех как элемент карнавальной культуры направлен на актуальные бытовые и политические стороны жизни. В публицистике используются приемы ЯИ для выражения общественного мнения по поводу конкретного явления или выражения оценки. Как показывают наши наблюдения, распространенными приемами являются: 1) графическое выделение сегмента слова, омонимичного узуальному слову, например, с креативной целью: На завтрак – гор БУША, на обед – гор БУША, на ужин – она же. Затянувшийся рыбный день сначала веселил весь мир, за исключением самих американцев, потом всем надоел («АиФ». № 52. 2000).
Ср. заголовок: «Как БУШУ моют НОЖКИ?» («АиФ». 2002, февраль, №7. С. 5). В данных примерах ассоциируется устойчивое словосочетание ножки Буша, обозначающее «куриные окорочка», ввозимые из США, начиная со времен правления президента Джорджа Буша; 2) омонимия терминов и просторечных слов, например, заголовок: «Народ – «собака» - точка. РУ.» («Известия». 15.03.2003. С.9. О многодетной семье из Костромы, нуждающейся в жилье, в которой 16 детей и 2 внука (семья Алексеевых)); 3) омонимия разностилевых, кодифицированных и некодифицированных слов: прием часто используется в малых речевых жанрах, например, в жанре объявления: «Мясокомбинат приглашает пацанов на забойную и прикольную работу» («КП». 6.02.2003). Прагматическая установка текста – вызвать смех, создать шутку – реализуется в наложении омонимичных значений слова прикольный: 1) приколоть – заколоть, забить (животное); 2) от слова прикол – нечто смешное, новое, необычное; 4) наложение узуального и жаргонного значений слова или ФЕ, в результате чего создаются комизм, ирония и оценочность. Например, в заголовках: 1) «Если поехала крыша» («Известия». 13.02.2003. С.6) – происходит деметафоризация жаргонного устойчивого словосочетания поехала крыша; 2) «Президентская крыша» («КП». 28.02.2003. С.5). Таким образом, накладываются омонимичные жаргонные и узуальное значения «кровля»: крыша1 – синонимы мозги, голова, ум; крыша2 – защита; сильные связи, покровительство.

Пятая глава «Особенности публицистического стиля постсоветского периода» посвящена выявлению своеобразия стилеобразующих черт публицистического текста в советский и постсоветский периоды (в сравнении), определению новых признаков и жанров современной публицистики.

В советский период публицистический стиль выполнял две функции: информационно-содержательную и воздействия. Функция воздействия была обусловлена принципом партийности, поэтому тексты публицистического стиля выполняли агитационно-пропагандистскую функцию (М.Н. Кожина). Г.Я. Солганик определяет главный принцип публицистики – социальная оценочность и эмоциональность, – который обусловливает отбор языковых средств.

История изучения публицистического стиля 1960–1980-х гг. важна для нас в сопоставительном плане (в диахронии), поскольку способствует выявлению особенностей публицистики постсоветской эпохи. В 1980-е гг. исследователи (М.Н. Кожина, Г.Я. Солганик, А.Н. Кожин, О.А. Крылова, В.В. Одинцов, А.И. Горшков и др.) отмечали, что публицистический стиль находился на пересечении научного и художественного стилей, указывали на его активное взаимодействие с этими стилями, в том числе на привлечение их приемов и средств. Отмечено (А.Н. Васильева, М.Н. Кожина) также и влияние официально-делового стиля на публицистический. В советский период газета выступала как коллектив, выражающий позицию большинства. Это же можно сказать и о позиции отдельного журналиста. В публицистике 1990–2000-х гг. на первый план выдвигается индивидуальность, которая узнаваема по стилю «пера», приемам структурирования текста, создания оценки, то есть усиливается личностное начало публицистики.

Материал исследования показывает, что публицистический текст рубежа XX–XXI вв. занимает место художественного текста по степени воздействия на массы, заимствуя при этом его приемы создания выразительности, образности. Именно публицистика становится мощным фактором формирования языкового вкуса современного субстрата.

К новым признакам и особенностям современной публицистики мы относим также следующие: 1) в начале 1990-х гг. мы наблюдали вульгаризацию газетно-публицистического подстиля, которая привела к смешению жанров, снижению интеллектуального уровня текстов, т.е. использовались главным образом жанры нестрогие (анекдот, афоризм, прикол, мнение, интервью с включением элементов прямой речи и т.п.). Все это объясняется в большей степени признаками экстралингвистического характера: погоней за читателем, сознательным отступом от официального языка советской эпохи, влиянием криминальной сферы на СМИ, заимствующими арго из речи людей с уголовным прошлым и др.; 2) в современной публицистике, в отличие от публицистики 1970–1980-х гг., отсутствует диалектная лексика, зато актуализируется арготическая, жаргонная и просторечная; 3) смешиваются жанры газетно-журнальных текстов, нивелируются их границы, однако развиваются и новые жанры; 4) увеличилось число функций газетно-публицистического подстиля: к информативной и воздействующей функциям добавляется эстетическая, свойственная, как известно, языку художественной литературы (художественному стилю) (см. А.И. Горшков 2006; О.А. Лаптева 2003). Следовательно, язык современной публицистики сближается с языком художественной литературы (ЯХЛ) на основе стремления к экспрессивности, оценочности, эмоциональности. Уточним, что эстетическая функция эксплицируется большей частью в креативных жанрах газетно-журнальной публицистики: приколах, афоризмах, мини-анекдотах, в меньшей – в художественно-публицистических: очерках, фельетонах.

В 1990–2000-е гг. публицистика сближается и с разговорной речью. Мы пришли к выводу о том, что газетно-журнальный язык: 1) индивидуализировался; 2) сблизился с языком художественной литературы в использовании: а) лексико-фразеологических средств, равно заимствуя их из литературного языка и социально ограниченной сферы употребления (арго, жаргоны, городское просторечие); б) приемов создания образности и образов (выразительно-изобра­зительные средства языка, свободная синтагматика, смешение разностилевых средств и т.п.); 3) разговорная речь является главным источником обновления лексико-фразеологического состава стиля. На наш взгляд, все то, что происходит в «просторечии» как промежуточной подсистеме языка (К.А. Войлова 2000; В.В. Химик 2000), наблюдается и в газетно-журнальной публицистике 1990–2000-х гг. Публицистические письменные тексты выполняют функцию просторечия, т.е. разговорной речи как прослойки между литературным языком и нелитературным просторечием: оттачивают, отсеивают, приспосабливают к коммуникативным и номинативным потребностям языка некодифицированные лексико-фразеологические единицы, актуализировавшиеся в постсоветский период.

Газетно-журнальная публицистика 1990–2000-х гг. основным своим стилистическим регистром сделала разговорную речь, заменив ею бывший книжный регистр. В публицистике действует кодифицированный литературный язык и личностная норма адресанта, который ориентируется на массовую коммуникацию, отражая особенности речи современного субстрата, приближая к себе адресата, отдавая дань речевой моде. С другой стороны, яркая индивидуальность эксплицирует смеховой мир, подвергая уничижению явления объективного мира, сознательно привлекает слова (ФЕ) – символы эпохи, отражающие сущность социальных, политических, экономических и культурных отношений, тем самым акцентируя внимание на важности проблем.

По нашему мнению, словами-символами постсоветского периода стали жаргонные, арготические слова, отражающие взаимоотношения людей: крыша, разборки, беспредел, авторитет, мочить, кинуть, тусовка и др.; некоторые из них в конце 1990-х в 2000-е гг. перешли в разговорную лексику (беспредел, тусовка).

Таким образом, наш лингвоанализ публицистических текстов позволяет сделать следующие утверждения: 1) язык современной публицистики формируется под влиянием разговорной речи, что свидетельствует о дальнейшей демократизации языка публицистики, в частности, её лексики и фразеологии; 2) публицистика занимает место художественной литературы по функции – воздействовать на личность, формировать языковой вкус, определять культуру языка и речи. Можно констатировать, что в конце 1990-х – 2000-е гг. актуально разнонаправленное взаимодействие трех функциональных разновидностей русского языка: публицистический стиль – разговорная речь – ЯХЛ. По нашим наблюдениям, некодифицированные лексические и фразеологические средства языка используются адресантом в следующих качествах: 1) как средство, узнаваемое адресатом и интригующее его; 2) как языковой символ времени, эксплицирующий назревшие проблемы; 3) как экспрессивное средство для достижения коммуникативно-прагматического результата, особенно в заголовках; 4) как текстообразующий смысловой элемент, катализатор «смеха» в разных его модификациях (отражение мира культуры и мира антикультуры, нормы и антинормы), смеха амбивалентного, оздоравливающего или выполняющего компенсирующую функции.

Уточняя результаты исследований публицистики постсоветской эпохи (Е.А. Земская 1996; В.Г. Костомаров 1994; Г.Я. Солганик 1997; Н.И. Клушина 1995; Н.Л. Синячкина 1997; И.А. Нефляшева 1998 и др.), мы констатируем, что язык современной газетно-журнальной публицистики отказывается и от сложившейся системы жанров публицистики советского периода. Стремление уйти от строгих жанров (О.А. Лаптева 2003) позволяет адресанту свободно использовать кодифицированные и некодифицированные лексические средства, смешивать разные стилевые пласты, что приводит к пародированию и самих жанров предшествующего периода.

Следует особо отметить смену коммуникативной парадигмы, то есть доминирующего в общественной практике типа общения (И.А. Стернин 2003): монологическая коммуникативная парадигма сменилась диалогической, что является следствием смены общественно-политической парадигмы. В результате смены коммуникативной парадигмы, нашедшей отражение, в первую очередь, в публицистике, наблюдаются следующие взаимосвязанные друг с другом процессы: 1) орализация публицистики, которая проявляется в возрастании роли и расширении функций разговорной речи; 2) диалогизация общения, реализующаяся в развитии новых видов диалога, усилении общественной эффективности диалогического общения в сравнении с монологическим; 3) плюрализация общения, которая проявляется в формировании традиций сосуществования разных точек зрения при решении какой-либо проблемы; 4) персонификация общения, т.е. рост личностного начала в текстах.

Вышеназванные особенности свидетельствуют о качественном и количественном изменениях языка публицистики: высокая частотность некодифицированной лексики, использование прецедентных текстов советской эпохи (лозунгов, призывов), деформация ФЕ, смешение разностилевых средств и т.п.

Следует отметить, что в 2000-х гг. жаргонизмы стали использоваться упорядоченно, согласно запрогнозированному коммуникативному результату, то есть с экспрессивной целью, и отражая особенности речи нашего современника, чаще в развлекательных рубриках или в интервью, аналитической и полемической статье. Строгих жанров остается меньше, т.к. газета и журнал стремятся к живому облику речи, усилению диалогизации позиций адресант-адресат, газета (журнал)-читатель-газета (журнал). Поэтому актуализируются нестрогие жанры, особенностью языка которых является самопроизвольное вторжение некодифицированной лексики (ФЕ) и в которых проявляется личностное начало. Газетно-публицистический подстиль, стремясь к экспрессивности, осуществляя функцию воздействия и эстетическую функцию, в нестрогих жанрах разрабатывает свою систему речевых приемов, например: имитация, цитация, прецедентные высказывания, «сшибка», или «стык» стилей и др. (Н.С. Валгина 2004; В.И. Коньков 1995; О.А. Лаптева 2003).

Рубеж XX–XXI вв. – это то время, когда интерес к комизму, смеху возрастает, актуализуя уже известные речевые смеховые жанры (анекдот, афоризм) и порождая новые, которые служат своеобразной формой для воплощения реальности в смеховой оценочности. М.М. Бахтин считал «смех», «праздник» компенсацией жизненных тягот, формой ухода от действительности на заранее оговоренное время праздника. Если же человек решит устроить себе «внезапный» праздник, то он будет осужден другими людьми. Полагаем, что разрешением «смеяться» (когда можно и когда нельзя) объясняется обилие креативных рубрик в газетах, развлекательных теле- и радиопередач, юмористических программ, получивших приоритет в устных СМИ, рождение новых речевых жанров или их дифференциация на новые разновидности со смеховой направленностью (например, приколов, аифоризмов, стёба (в печатных СМИ)).

В конце 1990-х и особенно в 2000-е гг. развивается система малых речевых жанров, которые вводятся в специальные рубрики газет креативной направленности, например, разновидности афоризмов – аифоризмы (по названию газеты «Аргументы и факты»), приколы, витиевизмы, которые мы определяем как жанры, выделяя их признаки. Одним из главных жанроформирующих свойств публицистического текста является диалогичность. Мы видим проявление диалогичности в рефлексии адресата, соответствующей спрогнозированной адресантом модальности.

В диссертации мы впервые обосновали некоторые новые жанры. Исследователи указывают, что для дифференциации жанров может быть значим и один из выделенных признаков (Б.В. Томашевский, Н.А. Николина). Например, на основе доминирующих в текстах приемов словоупотребления, грамматических конструкций можно выделить новые жанры.

По нашему определению, аифоризмы – это краткие, остроумные изречения, отражающие злободневные темы и имеющие шутливую, саркастическую, комическую (смеховую) окрашенность (Лети с приветом, вернись умным! («АиФ», 2003)). Аифоризмы апеллируют к приемам ЯИ так же, как и витиевизмы. Витиевизмы – это разновидности афоризмов, имеющие автора, замысловатые остроумные высказывания, отражающие актуальные проблемы российской действительности, построенные на приемах ЯИ, создающей «смеховую» направленность, и выражающие тонкие смысловые оттенки (ср. с выражениями вить смысл, плести словеса, то есть создавать тонкий смысл путем «плетения словес»). Витиевизмы характеризуются национально-культурной коннотацией, которая создается языковыми, литературными, культурными и др. пресуппозициями. Например, витиевизмы В. Сумбатова (газ. «12 стульев». 2.08. 2000): Чтобы иметь свое лицо, одной физиономии мало. Сокрытие смысла создается использованием разностилевых синонимов лицо (нейтр.) – физиономия (разг.). Кроме того, смысловое приращение создается значением слова лицо – «имидж», «общественный портрет», а слово физиономия употребляется в узуальном значении – как лицо непривлекательное, ничем не выделяющееся.

К креолизованным текстам (Н.С. Валгина 2004) мы относим жанр видеомы, нашедший отражение в газете 1990–2000-х гг., причем в связи с демократизацией газетного языка и привлечением непонятных или, напротив, популярных слов (ФЕ). Это новый жанр, который оживляет газету, приближая ее к читателю и демонстрируя ее творческую направленность. Видеома – это коммуникативная и речевая единица, которая репрезентирует бытовые, социальные отношения, служащие предметом смеха. Следует отметить такую жанророобразующую черту видеомы, как опора на общие фоновые знания адресанта и адресата, отражающие ментальность русского народа или его ментальные пристрастия. Например:

Иконический ряд        Вербальный ряд

Огромный квадратный стол, за которым сидят узнаваемые по лицам Чапаев и Петька. На столе стоит чугун, полный картошки, рядом с ним пачки американских долларов.

Чапаев, обращаясь к Петьке: «Картошка, Петька, должна быть в котелке, а «капуста» на депозите!»

(«КП». 15.10.2004).

Народная русская пища «картошка с капустой» проецируется на современное социальное явление – деньги, которые в постсоветский период ценятся в американской валюте – долларах, получивших жаргонное наименование «капуста» в результате метафорического переноса значения (по зеленому цвету купюр). Омонимия жаргонного и узуального значений слова капуста создает комизм. Таким образом, мы полагаем, что видеомы можно отнести к интеллектуальным креативным жанрам, так как они создаются на базе культурных, литературных, ментальных пресуппозиций. Их назначение мы видим в том, что они должны: а) отражать реальные события, явления, свойственные конкретному времени, используя особенности языка и речи этого времени; б) создавать оценку актуального явления, запечатлевая его не только в вербальном, но и в иконическом ряду.

Прикол как речевой жанр – это краткое изречение, построенное с помощью приемов ЯИ и на ассоциациях лингвистического и экстралингвистического порядка. В середине 1990-х гг. мы относим его к разновидностям афоризма, но с конца 1990-х по причине увеличения и уточнения признаков определяем его как новый речевой жанр, что свидетельствует о динамике жанров. Языковая ирония, пародийность в письменной публицистике отражают проявление мира антикультуры, с одной стороны, оттеняющего актуальное, кодифицированное, культурное, с другой – репрезентирующего «смеховую культуру» русской личности, с третьей – демонстрирующего изменение языкового вкуса общества, речевые особенности нашего современника. В диссертации показано, что все это проявляется в малых речевых жанрах, например, в приколе. В композиционном плане прикол строится как предложение или ССЦ. В смысловом отношении он делится на две части: в первой утверждается что-либо, во второй это утверждение нарушается: нормированное гасится ненормированным. В языковом оформлении присутствуют слова и ФЕ, актуальные, социально значимые в период, синхронный созданию прикола. Функция прикола – смеховая, заостряющая внимание на присущих эпохе явлениях. Прикол – это своего рода отзыв на социальные, политические, культурные изменения, и поэтому он всегда эксплицитно или имплицитно выражает оценку. Мы полагаем, что прикол – это производное афоризма, которое представляет собой оригинальное, лаконичное, творческое высказывание, заключающее в себе образное выражение мысли; обладающее эмоциональностью, экспрессивностью, оценочностью и отличающееся от других разновидностей афоризма особой коммуникативной и прагматической установкой: вызвать смех, улыбку, создать юмор, иронию и т.п., обратив тем самым внимание на приоритеты, характерные черты, обыденность, банальности конкретной эпохи. Для прикола характерны прием обманутого ожидания, наложение неузуального значения на узуальное, использование некодифицированных лексических средств (жаргонизмов, арготизмов, неологизмов, просторечных слов). Главной стилеобразующей и жанрообразующей чертой прикола является наличие «эмоции смешного».

Оценочность и эмоциональность также являются жанрообразующими и текстообразующими свойствами прикола. В ходе исследования мы отметили, что оценка проявляется двояко: 1) оценка адресанта, выражающаяся в высказывании имплицитно; 2) оценка адресата, воспринимающего прикол-выска­зывание. Таким образом, оценка, прогнозируемая адресантом (имплицитная) должна совпадать с оценкой адресата, чтобы достигнуть желаемого результата (рассмешить), например: Моя профессия – артист, а ваша – Жириновский; Компьютер без мыши, что коммерсант без крыши. Интерпретация смысла приколов адресатом должна основываться на его знании фактов российской действительности, знании пресуппозиций, обусловленных российской ментальностью, а также на знании иноязычной и жаргонной лексики и фразеологии данного периода. В этом плане прикол близок жанру анекдота. Взаимодействие, слияние семантической и эмоционально оценочной сторон высказывания является текстообразующим и жанрообразующим признаком прикола. Например: Храните деньги в сберегательных баксах (узуальное: кассах); Лох тот солдат, который не мечтает стать генералом (узуальное: плох). Паронимия кодифицированного и жаргонного слов плох – лох создает комизм. Итак, жанр прикола отличается от афоризмов своей прагматической направленностью. В лексическом составе обязательно содержится слово или словосочетание, активно употребляющееся в разговорной или публицистической речи.

Среди новых жанров мы выделяем стёб. Так, Е.А. Земская (1996) считала первоначально «стёб» разновидностью жаргона, роль которого заключалась в развенчании официальной политической речи. Она определяет стёб как язык, возникший на основе советского языка как реакция сопротивления сухому идеологизированному языку. А. Агеев определяет стёб как язык, на котором общалась интеллигенция и молодежь в 1970–1980-е гг. в обиходно-бытовой ситуации, но при этом делает оговорку, «грубо, приблизительно говоря, это специфический язык…» («ЛГ». 03.08.1994). Мы полагаем, что к концу 1990-х – в 2000-е гг. стёб формируется как жанр. Это текст «смеховой» направленности, характеризующийся смешением кодифицированных и некодифицированных, разностилевых лексико-фразеологических единиц, то есть включающий прием смешения стилей или разностилевой лексики и фразеологии. Безусловно, мы предвидим спорность данного вопроса.

Известно, что выбор жанровой формы основывается на своеобразной антиномии норма (стандарт) – отклонение от нормы (антинормы) (Н.А. Николина 2003). Согласно последнему утверждению, мы можем считать стёб новым жанром публицистики. Для него характерно структурирование текста на основе стандартного, информационного текста. Во-первых, структура нового, ненормированного текста как бы накладывается на известную модель стандартного текста. Во-вторых, в повествовании сталкиваются разные по коммуникативной установке мнения (стандартные (мир культуры) – положительные; нестандартные (мир антикультуры) – отрицательные). При этом отрицательные мотивы и оценки эксплицируются как положительные, то есть «мир антикультуры» (антинорма) занимает доминирующие позиции, высмеивая «мир культуры» (организованный, нормированный). В-третьих, речевые средства выполняют главную функцию – создают «смех», проявляющийся в разных формах (пародия, ирония, комизм, юмор). Применяются приемы столкновения в тексте разностилевых языковых средств, смешения нормированного и ненормированного, литературного и индивидуального (окказионального), а также прием травестирования. Речевыми сигналами могут выступать жаргонные, арготические, просторечные слова и ФЕ, как правило, эксплицирующие актуальные явления конкретной эпохи.

Таким образом, стёб утверждается в 2000-е гг. в публицистике как нестрогий жанр художественно-публицистического подстиля. По нашему мнению, его появление подготовлено жанрами анекдота, фельетона, памфлета, пародии. Стёб обусловлен и такими тенденциями публицистики, как взаимодействие жанров, приводящее к порождению «гибридных»; актуализацией неканонических (нестрогих) жанров; сменой пропорций соотношения «жанр–автор»; смещением жанров устной и письменной публицистики в сторону нестрогих в силу их востребованности современной языковой личностью.

Мы полагаем, что стёб – это не просто стиль или его разновидность. В диссертации мы показываем его дифференциальные признаки: во-первых, стёб эксплицируется на речевом уровне, во-вторых, стёб всегда равен тексту, в-третьих, стёб создает пародийность, смеховую тональность пейоративной направленности. Высмеивается официальное, нормированное, то есть «мир культуры». Следовательно, стёб – это главный символ мира антикультуры, то есть «антинормы». Например: «Дай уехал в Китай!». «Выражение появилось после неудачного китайского посольства в Москву за хлебушком. Посол китайского императора Дай Сюдао (династия Дань) уехал из Москвы ни с чем. Сохранилось имя посла: Дай Хотьчо». («Неделя». 22-28.09.2005). Стёб как жанр характеризуется функцией уничижения описываемого явления, рефлексией на новые символы эпохи. Этот жанр строится на прямом столкновении нормы и антинормы, мира культуры и мира антикультуры.

По нашему мнению, можно говорить и о новом креативном речевом жанре SMS. По структуре SMS представляют сжатые в синтаксическом плане конструкции: неполные предложения или несколько парцеллированных предложений, если нужно передать более объемное по смыслу сообщение. Пропущенные слова и фразы адресант восстанавливает на основе общих фоновых знаний. Итак, SMS – это – короткий, сжатый по форме текст, содержащий максимум информации, которая содержится не только в вербальном фрагменте SMS, но и восполняется адресатом с учетом знания пресуппозиций при чтении. При этом важна подпись адресанта, поскольку адресат ассоциирует сообщение с конкретной личностью, с которой связана определенная социальная, культурная, оценочная и пр. информация. Например: Твоя благоверная шизанулась, с зеркалом общается. Прячусь у кентов. Белоснежка (шизанулась – тронулась умом, кент - друг); Горыныч, делай крылья, к тебе Муромские с предъявой. Яга (имитируется речь «новых русских», эксплицируя криминальные отношения).

В «Заключении» подводятся итоги исследования и дается подтверждение гипотезы. Главной тенденцией изменений в лексике и фразеологии публицистического стиля является взаимодействие литературной лексики (нормы) с арготической и жаргонной лексикой (антинормой) как составной части некодифицированной лексики русского языка.

В публицистике обозначенного периода изменилось коммуникативное ядро лексикона. В это ядро вошли некоторые жаргонные и арготические единицы (типа наезд, нал, безнал, «мыло», мент, деды, косить (от армии) и т.п.), изменившие свои семантические, стилистические характеристики или статус на уровне узуса и кода (н-р, слово бомж стало литературным, тусовка, крутой – разг.).

Часть некодифицированных слов и ФЕ является символами постсоветской эпохи, например: крыша, замочить, челнок, разборки, кайф, лох, козёл, бабки зелёные (зелень); ФЕ: сесть на иглу, зашибать (срубать) бабки, оборотни в погонах, однорукий бандит и др.

К лингвистическим причинам актуализации жаргонной и арготической лексики в публицистике относятся следующие: развитие синонимических, омонимических, гиперо-гипонимических парадигм, включающих некодифицированную лексику; изменение семантических оттенков; расширение лексической синтагматики; смешение особенностей устной и письменной форм речи, привлечение разговорных лексических средств с целью усиления диалогичности текста и др.

Публицистика как явление массовой коммуникации способствует переходу некодифицированной лексики и фразеологии из ограниченной сферы употребления в общенародную. Отдельные арготические и жаргоннные слова употребляются в публицистических текстах в значениях, не отмеченных в словарях арго, жаргонов, языка города (н-р, мочить – в речи политиков «побеждать соперника»; челнок – в речи хоккеистов «расстояние от борта до борта при броске шайбы и др.).

В постсоветский период наблюдается не столько классовое, сколько связанное с узкой специализацией расслоение общества, чем объясняется появление новых профессиональных и возрастных жаргонов, которые находят отражение в устной и письменной публицистике, например, жаргон автолюбителей, рейдеров, секретарей офисов, косметологов, пластических хирургов, педиатров, политиков, игроков (игорный бизнес), руферов (любителей лазать по крышам высотных домов и наблюдать сверху), стрейтэджеров (сторонников здорового образа жизни) и др. Публицистика постсоветского периода, используя арготическую и жаргонную лексику разных социальных, профессиональных, возрастных групп, способствует формированию «общего жаргона» и его внедрению в общенародное употребление. Этот эволюционный процесс в арготической и жаргонной лексике репрезентирует взаимодействие нормированной и ненормированной лексики, которое находит отражение в публицистическом тексте.

Некодифицированная лексика и фразеология используется в публицистическом тексте для создания «смеха» в разных формах его проявления, эксплицируя традиции русской культуры, взаимодействие нормы и антинормы, выступающее приемом создания оценочности, эмоциональности текста.

Социальная обусловленность использования некодифицированных лексических единиц в публицистическом тексте уступает место коммуникативной обусловленности, которая определяет намеренное нарушение лексических норм и приводит к активизации антинормы, выступающей в качестве выразительно-изобразительного элемента текста, что еще более сближает публицистический стиль с языком художественной литературы.

«Смех» в публицистике постсоветского периода на протяжении 1990-х гг. репрезентирует свое разрушительное начало, которое проявляется в отрицании языка советской эпохи и всего советского; с конца 1990-х – 2000-е гг. – созидательное начало, выступая как творческий фактор при порождении публицистического текста, освобождая его от штампов, клише.

В публицистике 2000-х гг. некодифицированная лексика выступает как фактор текстообразования, например, малых речевых жанров (прикол и др.).

Взаимодействие кодифицированной и некодифицированной лексики (в частности, жаргонной и арготической) в публицистическом тексте приводит к следующим явлениям: а) развитию многозначности у некоторых единиц, б) созданию синонимических, омонимических, гиперо-гипонимических парадигм, в) образованию словообразовательных рядов (гнезд). К особенностям современной публицистики относятся:

– оценочность как конструктивный принцип газетного подстиля, в создании которой участвуют некодифицированные лексические средства, то есть антинорма как приём порождения текста;

– смещение межжанровых границ и рождение гибридных жанров, а также самостоятельных речевых жанров с креативной направленностью, адресованных интеллектуальному адресату, например: прикол, видеома, стёб, аифоризм, SMS;

– актуализация ряда жаргонных и арготических слов в публицистическом тексте, которая привела к изменению их семантики, стилистической окраски и статуса на уровне узуса и кода и др.

Содержание диссертации отражено в следующих публикациях:

  1. Беглова Е.И. Семантико-прагматический потенциал некодифицированного слова в публицистике постсоветской эпохи: Монография. – Стерлитамак; Москва: СГПА, МГОУ, 2007. – 353 с.
  2. Беглова Е.И. Некодифицированная лексика в печатных СМИ 1990 –2000-х годов: Словарь / Отв. ред. В.В. Леденёва. – Уфа: Гилем, 2006. – 271 с.
  3. Беглова Е.И. Язык и норма постсоветской эпохи в печатных СМИ // Вестник МГОУ. Сер. «Русская филология». №2. – М.: Изд-во МГОУ, 2006. – С. 13-17.
  4. Беглова Е.И. Язык в бинарности «мир-антимир»: традиции и трансформации // Вестник МГОУ. Сер. «Русская филология». № 3. – М.: Изд-во МГОУ, 2006. – С. 188-191.
  5. Беглова Е.И. В поисках лексической нормы: традиции и новаторство // Вестник МГОУ. Сер. «Русская филология». № 1. – М.: Изд-во МГОУ, 2007. – С. 9-13.
  6. Беглова Е.И. Ухряб – не ухаб, зато «Ромашка» – «Однорукий бандит» // Русская речь. – 2007. – № 5.
  7. Беглова Е.И. Pro и Contra: жаргонная лексика в языке газет 2000-х годов // Русский язык в школе. – 2007. – № 5.
  8. Беглова Е.И. Омонимия узуальной и жаргонной лексики как проблема смысловой интерпретации текста (на материале языка газет) // Слово в словаре и дискурсе: Сборник статей к 50-летию Харри Вальтера. – М.: ЭЛПИС, 2006. – С. 172-177.
  9. Беглова Е.И., Дударева З.М. Жаргонизмы в русском языке: Учебное пособие. – Стерлитамак: Стерлитамакский гос. пед. ин-т, 1994. – 49 с.
  10. Беглова Е.И. Приемы пародирования в трактовке В.В. Виноградова // Международная юбилейная сессия, посвященная 100-летию со дня рождения академика Виктора Владимировича Виноградова: Тезисы докладов. – М.: МГУ им. М.В. Ломоносова, 1995. – С. 220-221.
  11. Беглова Е.И. О некоторых особенностях лексики русского языка (в диахроническом и синхроническом аспектах) // Русский язык: история и современность: Межвуз. сб. науч. тр. – М.: Московский пед. ун-т, 1995. – 214 с. – С. 99-111. Деп. в ИНИОН РАН 22.03.1995. № 50195.
  12. Беглова Е.И. Современные «социальные диалекты» в русском языке // Актуальные вопросы современной филологии (к 100-летию со дня рождения акад. В.В. Виноградова): Тезисы докладов. – Уфа: Башк. гос. ун-т, 1995. –
    С. 5-6.
  13. Беглова Е.И. Лексика в речи современных бизнесменов (90-е годы XX века) // Русский язык: история и современность: Межвуз. сб. научн. тр. – М.: Московск. пед. ун-т, 1996. – С. 88-97. Деп. в ИНИОН РАН 11.04.1996. № 51401.
  14. Беглова Е.И. Некодифицированная лексика в русской речи народов Башкортостана // Образование – будущее России: Тезисы докладов Российской научно-практической конференции (29-30 мая 1996). – Уфа: ВЭГУ, 1996. – С. 67-68.
  15. Беглова Е.И. Синхронический аспект социального варьирования лексических единиц языка // «Язык. Система. Личность»: Тезисы докладов, сообщений международного симпозиума 25-27 ноября 1996 г. Екатеринбург, Россия. – Екатеринбург: УрГПУ, 1996. – С. 7.
  16. Беглова Е.И. Жаргон в системе репрезентативных факторов развития русского языка конца ХХ века // «Язык. Система. Личность»: Материалы докладов и сообщений международной научной конференции 23-25 апреля 1998 г. Екатеринбург, Россия. – Екатеринбург: УрГПУ, 1998. – С. 21-22.
  17. Беглова Е.И. Современная антропонимия в социолингвистическом и прагматическом аспектах // «Образование, язык, культура на рубеже ХХ–ХХI вв.»: Материалы международной научной конференции (22-25 сентября 1998 г.). Ч. II. – Уфа: изд-во «Восточный университет», 1998. – С. 19-21.
  18. Беглова Е.И. Диалектизмы и социолекты как факторы текстообразования // Проблемы изучения и преподавания филологических наук // Сб. материалов. В 4-х частях. Всероссийская научно-практическая конференция. Республика Башкортостан, г. Стерлитамак 11-13 мая 1999 г. – Ч. II (Русский язык и методика его преподавания) / Отв.ред. А.Г. Судариков. – Стерлитамак: Стерлитамак. гос. пед. ин-т, 1999. – С. 6-11.
  19. Беглова Е.И. Индивидуально-стилистические неологизмы в текстах конца ХХ века // Язык и текст: прагматический аспект исследования: Сб. науч. тр. / Отв. ред. А.Г. Судариков. – Стерлитамак: Стерлитамак. гос. пед. ин-т, 1999. – С. 14-19.
  20. Беглова Е. И. Неологизмы в эпиграммах А.С. Пушкина // «И назовет меня всяк сущий в ней язык…»: Сб. материалов, посвященных 200-летию со дня рождения А.С. Пушкина // Регион.науч.-практ. конф. 23-24 марта 1999 г. / Отв.ред. В.А. Беглов. – Стерлитамак: Стерлитамак. гос. пед. ин-т, 1999. – С. 140-145.
  21. Беглова Е.И. Русский литературный язык конца ХХ века и жаргон как фактор его эволюции // «Язык. Система. Личность»: Сб. научн. статей / Отв.ред. Т.А. Гридина. – Екатеринбург: УрГПУ, 1999. – С. 183-193.
  22. Беглова Е.И. Игровая компонента в семантике слова // «Язык. Система. Личность»: Сб. научн. тр. / Отв. ред. Т.А. Гридина. – Екатеринбург: НУДО «Межотраслевой региональный центр», 2000. – С. 253-259.
  23. Беглова Е.И. Изучение лексики в школе с учетом особенностей развития русского языка конца ХХ века // Журнал «Филологический класс». – 2000. – № 5.– С. 30-34.
  24. Беглова Е.И. Русский человек в контексте языковой и поведенческой игры // «Язык. Человек. Картина мира»: Материалы Всероссийской научн. конф. – В 2-х частях. / Под ред. М.П. Одинцовой. Ч. 1. – Омск: Омск. гос. пед. ин-т, 2000. – С. 79-82.
  25. Беглова Е.И. Средства русского языка в стилистическом аспекте: Учебное пособие. Гриф УМО по специальностям педагогического образования (Минобразование РФ). – Стерлитамак: Стерлитамак. гос. пед. ин-т, 2001. – 291 с.
  26. Беглова Е.И. Принципы отбора и систематизации материала в словарях некодифицированной лексики Урала. Материалы научной конференции «Лексикология. Лексикография. Диалектная лингвогеография»: Сб. науч. трудов. – Екатеринбург: УрГПУ, 2001. – С. 6-12.
  27. Беглова Е.И. Валентность своего и чужого слова как способ языковой репрезентации смехового начала // Лингвокультурологические проблемы толерантности: Тезисы докладов Международной конференции. Екатеринбург, 24-26 октября 2001 г. – Екатеринбург: УрГУ, 2001. – С. 9-11.
  28. Беглова Е.И. «Прикол» в жанровой палитре русской афористики // «Лингвистические и эстетические аспекты анализа текста и речи»: Сб. статей Всероссийской (с международным участием) научной конференции 20-22 февраля. В 3 томах. Т. 2. / Ред. Т.С. Еременко. – Соликамск: Соликамский гос. пед. ин-т, 2002. – С. 117-123.
  29. Беглова Е.И. Интерпретационное многоголосье как результат творческой деятельности языковой личности // «Язык. Система. Личность. Языковая игра как вид лингвокреативной деятельности. Формирование языковой личности в онтогенезе»: Материалы докладов и сообщений Всероссийской научной конференции 25-26 апреля 2002 г. В 3-х частях. Ч. I. / Отв. ред. Т.А. Гридина. – Екатеринбург: УрГПУ, 2002 г. – С. 7-14.
  30. Беглова Е.И. Своеобразие жаргонного слова в современной речевой коммуникации // Русский язык: история и современность: Материалы Международной научно-практической конференции памяти профессора Г.А. Турбина 23-24 октября 2002 г. В 2-х частях. Ч. I. / Отв. ред. Л.А. Глинкина. – Челябинск: Челябинский гос. пед. ун-т, 2002.– 268 с. – С. 17-24.
  31. Беглова Е.И. Русская языковая личность в творческом и коммуникативном аспектах // Текст в лингвистической теории и в методике преподавания филологических дисциплин»: Материалы II-ой Международной научной конференции 26-27 марта 2003 г. В 2-х частях. Ч. 2. / Отв. ред. С.Б. Кураш, О.И. Ревуцкий, В.Ф. Русецкий. – Мозырь: УО «МГПУ», 2003. – С. 101 – 103.
  32. Беглова Е.И. Жаргонная и узуальная русская лексика конца XX – начала XXI веков // Русский язык в России на рубеже XX–XXI вв.: Материалы Международной научной конференции 5-6 мая 2003 г. / Отв. ред. Р.И. Тихонова. – Самара, Самарский гос. пед. ун-т, 2003. – С. 70-74.
  33. Беглова Е.И. Жаргонные номинации человека как результат реализации потенциала узуальных лексем // Актуальные вопросы русистики / Отв. ред. В.Д. Лютикова. – Тюмень: «Экспресс», 2003 г. – 212 с. – С. 20-23.
  34. Беглова Е.И. Семантико-экспрессивный потенциал слова «кайф» (диахронический аспект) // Язык. Система. Личность / Отв. ред. Т.А. Гридина. – Екатеринбург: УрГПУ, 2003. – С. 33-38.
  35. Беглова Е.И. Некодифицированные номинации денежных единиц как элементы арготической системы // Проблемы изучения языковой картины мира и языковой личности: Материалы международной конференции 14-16 апреля 2004 г. / Отв. ред. Т.А. Гридина. – Екатеринбург: УрГПУ, 2004. – С. 22-33
  36. Беглова Е.И. Некодифицированное слово в современных газетных заголовках (социолингвистический аспект) // Рациональное и эмоциональное в языке и речи: Межвузовский сборник научных трудов / Отв. ред. П.А. Лекант. – М.: МГОУ, 2004. – С. 181-189.
  37. Беглова Е.И. Лексема «крыша» в русском языке: семантика и функционирование // Русский язык и славистика в наши дни: Материалы Международной научной конференции, посв. 85-летию со дня рождения Н.А. Кондрашова / Отв. ред. К.А. Войлова. – М.: МГОУ, 2004. – С. 362-367.
  38. Беглова Е.И. Деметафоризация фразеологизмов как прием эксплицирования оценки и смысла в языке газеты // Слово. Словарь. Словесность: Экология языка (к 250-летию со дня рождения А.С. Шишкова): Материалы Всероссийской конференции Санкт-Петербург, 10-12 ноября 2004 г. – СПб.: САГА, 2005. – С. 188-190.
  39. Беглова Е.И. Особенности семантики и функционирования продуктивных форм жаргонизмов в газетно-журнальной публицистике // Рациональное и эмоциональное в языке и речи: Грамматика и текст: Межвузовский сб. научных трудов / Отв. ред. П.А. Лекант. – М.: МГОУ, 2005. – С. 132-137.
  40. Беглова Е.И. Некодифицированное слово как потенциальный элемент литературной лексики на рубеже XX-XXI веков // Русский язык и литература рубежа XX-XXI веков: специфика функционирования (Всероссийская научная конференция языковедов и литературоведов 5-7 мая 2005 г.) / Отв. ред. Р.И. Тихонова. – Самара: СГПУ, 2005. – С. 238-242.
  41. Беглова Е.И. Взаимодействие кодифицированной и некодифицированной лексики как прием экспликации русской смеховой культуры (на материале языка газет рубежа ХХ-ХХI веков) // Культура против терроризма: роль культуры в развивающемся обществе: Материалы международной научно-практической конференции. Под ред. Акуленко Н-Л.М. – Калуга: КГПУ им. К.Э. Циолковского, 2005. – С. 312-315.
  42. Беглова Е.И. Лексема «козел» в контексте языка и культуры // Филология и культура: Материалы V Международной научной конференции 19-21 октября 2005. – Тамбов: Изд-во ТГУ им. Г.Р. Державина, 2005. – С. 258-261.
  43. Беглова Е.И. Концепт «Масленица» в контексте народной смеховой культуры // Антропоцентрическая парадигма лингвистики и проблемы лингвокультурологии: Материалы Всероссийской научной конференции 14 октября 2005 г. / Отв. ред. Н.В. Пятаева. – Стерлитамак: Стерлит. гос. пед. академия, 2006. Т. 2. – С. 101-103.
  44. Беглова Е.И. Лексема «бабки» в социолингвистическом и диахроническом аспектах // Слово. Словарь. Словесность: социокультурные координаты (к 110-летию профессора Н.П. Гринковой): Материалы Всероссийской конференции. – СПб.: САГА, 2006. – С. 247-253.
  45. Беглова Е.И. Неузуальная лексика как текстовая доминанта (на примере газетных текстов рубежа XX-XXI веков) // Язык. Система. Личность. Языковая игра. Детская речь: Материалы Всероссийской научной конференции 23-25 апреля 2006 г. – Екатеринбург: УрГПУ, 2006. – 219 с. – С. 14-20.
  46. Беглова Е.И. Имена собственные как источник языкового творчества (социолингвистический и культурологический аспекты) // Русское слово и высказывание: рациональное и эмоциональное: Межвузовский сб. научных трудов. – М.: МГОУ, 2006. – С. 21-27.
  47. Беглова Е.И. Неологизмы-экспрессемы в языке современной газеты // Язык и текст: коммуникативно-прагматический аспект: Сб. научных трудов / Отв. ред. Судариков А.Г. – Стерлитамак: Стерлит. гос. пед. академия, 2006. – С. 4-13.
  48. Беглова Е.И. Имена собственные как источник языкового творчества (социолингвистический и культурологический аспекты) // Русское слово и высказывание: рациональное и эмоциональное: Межвузовский сб. научн. трудов / Отв. ред. П.А. Лекант. – М.: МГОУ, 2006. – С. 21-27.
  49. Беглова Е.И. Профессиональный жаргон, профессионализм и профессиональная лексика: к вопросу о разграничении понятий // Труды Стерлитамакского филиала Академии наук Республики Башкортостан. Сер. «Филологические науки». Вып. 3. / Отв. ред. И.Е. Карпухин. – Уфа: Гилем, 2006. – С. 4-7.
  50. Беглова Е.И. Семантическая структура лексемы «капуста»: взаимодействие узуальных и жаргонных значений (синхронический аспект) // Семантика языковых единиц разных уровней: Сб. научных статей. – Калуга: Калужский гос. пед. университет, 2006. – С. 12-16.
  51. Беглова Е.И. «Мыло» не только душистое…, а «мыльница» не только футляр для него… // Семантика слова и семантика текста. Выпуск VIII. Сб.научных трудов. – М.: МГОУ, 2007. – С. 18-23.

Беглова Елена Ивановна

Семантико-прагматический потенциал
некодифицированного слова
в публицистике постсоветской эпохи

Специальность 10.02.01 – русский язык

А В Т О Р Е Ф Е Р А Т

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

Подписано в печать 10.07.2007 г.

Бумага ксероксная. Печать оперативная.  Формат 60х84 1/16.

Гарнитура «Times». Уч.-изд. л. 3,0. Усл.-печ.л. 3,1.

Тираж 120 экз. Заказ № 340 /07

Отпечатано в полиграфическом участке Стерлитамакской государственной
педагогической академии: 453103, Стерлитамак, пр. Ленина, 49.

 






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.