WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

 

На правах рукописи

ТУРЫШЕВА Ольга Наумовна

ПРАГМАТИКА ХУДОЖЕСТВЕННОЙ СЛОВЕСНОСТИ

КАК ПРЕДМЕТ ЛИТЕРАТУРНОГО САМОСОЗНАНИЯ

10.01.08 – Теория литературы. Текстология.

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

Екатеринбург – 2011

Работа выполнена в ФГОУ ВПО «Уральский федеральный университет

им. первого Президента России Б. Н. Ельцина»

Официальные оппоненты:        доктор филологических наук, профессор

       Загидуллина Марина Викторовна

(ФГБОУ ВПО «Челябинский государственный университет»)

       

       доктор филологических наук, профессор

       Петрова Наталия Александровна

(ФГБОУ ВПО «Пермский государственный педагогический университет»)

       доктор филологических наук, профессор

       Черняк Мария Александровна

(ФГБОУ ВПО «Российский государственный педагогический университет

им. А. И. Герцена»)

Ведущая организация:        ФГБОУ ВПО «Российский государственный        

гуманитарный университет» (г. Москва)        

     

Защита состоится «­ ___ »  декабря 2011 г.  в  ___  часов на заседании

диссертационного совета Д 212.283.01  при ФГБОУ ВПО «Уральский государственный педагогический университет» (620017, г. Екатеринбург, пр. Космонавтов, 26, ауд. 316).

С диссертацией можно ознакомиться в диссертационном зале информационно-интеллектуального центра научной библиотеки ФГБОУ ВПО «Уральский государственный педагогический университет».

Автореферат разослан  «___ » _______ 2011 года.

Ученый секретарь

диссертационного совета                                         Кубасов А.В.

Общая характеристика работы

Реферируемое диссертационное исследование посвящено изучению того, как в художественной литературе изображаются чтение и читатель. Изображение читателя трактуется в работе как специфическая форма литературного самосознания, в рамках которой предметом рефлексии является прагматика художественной словесности, а именно вопрос о воздействии художественного слова на сознание и поведение читателя.

Согласно сложившейся научной традиции, феномен литературного самосознания исследуется в качестве формы выражения авторской концепции творчества, нашедшей свое воплощение в тех или иных специфических формах архитектоники самого произведения.  Данная установка в исследовании авторефлексивной тенденции в литературе берет свое начало в известных трудах таких представителей московско-тартуской школы, как Ю. И. Левин, Ю. М. Лотман, З. Г. Минц, Д. М. Сегал, И. П. Смирнов, Р. Д. Тименчик, В. Н. Топоров, Т. В. Цивьян. Последующие исследования позволяют говорить об исключительности данного подхода к явлению металитературности более чем обоснованно: в работах О. Ю. Анцыферовой, Д. П. Бака, С. Н. Бройтмана, М. Н. Липовецкого, В. М. Петрова, В. И. Тюпы, М. А. Хатямовой и других литературное  самосознание рассматривается в качестве «рефлексии самоопределения» автора, «рефлексии поиска [им] своей актуальной позиции»1 в литературе, то есть как феномен деятельности авторского сознания в отношении создаваемого им текста.

Однако саморефлексивная тенденция в литературе проявляет себя не только в произведениях, фиксирующих авторскую рефлексию о феномене письма, но и в произведениях, фиксирующих авторскую рефлексию о феномене чтения или, по выражению В. Изера, «антропологического применения литературы»2. Это произведения о процессе восприятия художественного текста и о реализации персонажем своего читательского опыта в сюжете собственной истории. В такого рода произведениях повествование также осуществляется с метапозиции: ткань его также образует рефлексия о литературе, но актуализируется в данном случае функциональный ракурс существования литературы – ракурс, связанный с осмыслением особенностей функционирования литературного произведения в сознании и реальности литературного адресата. Носителем такого рода литературной рефлексии является не только автор, но и изображенный им читатель, а ее предметом – не самоопределение автора «как творца данного творения» (В. И. Тюпа, Д. П. Бак), как в случае литературной рефлексии о письме, а самоопределение читателя как творца собственной жизни. Данная форма литературного самосознания и составляет предмет реферируемого исследования.

Изучение взаимоотношений литературы с реципиентом образовало «едва ли не самую натоптанную из дорог современной гуманитарной мысли»3. Однако присутствие самой литературы на этой рефлективной магистрали – магистрали осмысления ее прагматики – до сего момента предметом пристального внимания не стало. При этом литература была не менее активна в интересе к прагматическому аспекту своего собственного существования, чем в интересе к феноменологии собственного производства: к проблеме взаимодействия с читателем словесность обращается уже на протяжении целого ряда веков, превратив данный вопрос в предмет метахудожественного исследования.  Кроме того, традиция литературной рефлексии о чтении начала формироваться одновременно с традицией литературной рефлексии о письме. Сопряжение этих двух форм литературного  самосознания с очевидностью наблюдается в романе Сервантеса «Дон Кихот», который содержит как рефлексию относительно собственного повествовательного оформления, так и рефлексию о природе восприятия и тех деятельных проявлениях читателя, в формировании которых оно участвует.

Материал исследования составляет «литература о чтении», а именно те  литературные произведения, в которых повествование или действие организованы вокруг фигуры героя, чей читательский опыт непосредственно эксплицирован в тексте как значимый элемент его истории. В качестве обозначения единицы исследования  в работе используется понятие «фактор чтения». Данный фактор  образуют любые указания текста на читательскую деятельность героя. Это может  быть как изображение самого события чтения, так и изображение самых разнообразных отношений героя с читаемым или прочитанным произведением, а также изображение самых разнообразных отношений героя с действительностью, складывающихся под влиянием его читательских впечатлений. Фактор чтения в истории литературного героя может выполнять как сюжетообразующую функцию, так и функцию характерологическую: ссылка героя на собственный опыт общения с художественной литературой либо моделирует в произведении сюжетное событие, либо проявляет в образе героя важные сущностные черты. Наличие данного фактора в истории литературного героя и составляет первостепенную характеристику той разновидности саморефлексивной литературы, на исследование которой нацелена работа. Так как охватить весь литературный материал, имеющий отношение к заявленной теме, не представляется возможным ввиду его необозримого богатства, исследование использует методику «зондажа… особенно чувствительных точек историко-литературного ландшафта»4 на предмет характера функционирования в литературе той или иной эпохи мотивов, связанных с читательской деятельностью героя.

Объект исследования составляют различные формы присутствия в тексте фактора чтения в исторических вариантах его презентации в литературе. Выявление его роли в авторском оформлении истории героя делает возможной реконструкцию рефлексии литературы о собственной ценности.  Наиболее важными в этом плане аспектами считаются характер авторской тональности в изображении читателя, а также тип завершения сюжета о том, как им (изображенным читателем) свершается «применение литературы».

Актуальность исследования, во-первых, обусловлена остро осознаваемой в современной науке необходимостью изучения  саморефлексии литературы в качестве «одного из способов сохранения ее идентичности»5. Настоятельная потребность такого рода особенно ощутима на фоне актуализации вопроса о ценности литературы, предпринятой в литературоведении второй половины ХХ века. Решение этого вопроса часто имеет негативный характер: в критике последних десятилетий настойчиво проводится мысль о том, что литература в современном обществе уже не представляет собой той ценностной парадигмы, какой она была раньше. Утрата литературой своего былого статуса при этом получила самое разное теоретическое обоснование. Так, в рамках теоретической мысли постмодерна те аспекты литературы, которые ранее определяли исключительность ее положения в культуре, были отвергнуты как конвенции, удовлетворяющие тем или иным идеологическим потребностям времени. Среди них объектом теоретического разоблачения стали иллюзия референтности художественного произведения, иллюзия исключительно положительного воздействия художественного слова на сознание читателя, иллюзия литературы как сферы безусловной этики. «Радикальная демистификация»6

литературы, предпринятая литературной теорией второй половины ХХ века, в свою очередь породила новый миф – миф об утрате литературой своей культурной ценности. Крайний вариант этой идеи, как известно, нашел свое выражение в концепции «смерти литературы», согласно которой словесность в условиях цифровой революции неизбежно подвергается вытеснению из культурного пространства современной цивилизации. В противоположность «негативной» критике литературы в западной мысли последних десятилетий ХХ века складывается идея о том, что  и в ситуации кризиса литературоцентризма словесность является важнейшим фактором формирования культурной реальности. В рамках этой рефлексии, представленной современной философской эстетикой, социологией литературы, феноменологией и историей чтения, речь идет о принципиальной специфике аксиологического статуса литературы в контексте эпохи конца «великих повествований» (Ж.-Ф. Лиотар). Изучение той формы саморефлексии литературы, предметом которой является ее собственная прагматика, позволяет реконструировать «внутрилитературную» (в отличие от внелитературной – критической, социологической, философской) концепцию литературной ценности, то есть то представление о функционировании литературы, которое складывается в ней самой.

Во-вторых, актуальность исследования обозначенной формы литературной саморефлексии состоит в том, что оно соотносится с особой методологической активностью современного литературоведения, а именно его нацеленностью на поиск такой критической методологии, в рамках которой возможно осуществить исследование культурного статуса литературы. Получивший свою теоретическую декларацию в работах В. Изера о необходимости антропологической реформы литературной науки (в конце 80-х годов ХХ века), поиск методологии такого рода в критике прошедшего столетия нашел свое множественное воплощение в трудах по феноменологии, истории и социологии чтения, а также в разнодисциплинарных исследованиях литературного опосредования человеческого поведения и сознания (семиотика поведения, культурная психология, феноменология поступка и др.). Исследование рефлексии самой литературы относительно  своей функциональной ценности непосредственно вписывается в контекст современной науки, ориентированной на изучение «антропологического применения» художественных текстов.

В-третьих, актуальность реферируемого исследования обусловлена фактической неизученностью той формы саморефлексии литературы, предметом которой является функциональный аспект ее существования. Притом что сама проблема художественного изображения читателя получила свою постановочную актуализацию (в работах отечественных исследователей Н. Д. Кочетковой, А. А. Карпова, Е. Е. Приказчиковой, И. Л. Савкиной, американского критика Г. Левина, немецких исследователей литературного мотива «gelebte Literatur in der Literatur»7, авторов коллективного труда с одноименным названием), в качестве металитературного феномена оно (изображение читателя) осознано не было.

Целью работы является построение теории такой разновидности литературного самосознания, предмет которой образует прагматика художественного слова, и выработка модели ее описания.

Целью диссертации обусловлены ее задачи:

  • анализ запечатленных в литературе взаимоотношений литературных персонажей с миром художественной словесности;
  • обоснование культурно-исторической специфики литературной рефлексии о чтении в литературном процессе разных эпох, ее содержания и ее соотношения с эстетико-теоретической рефлексией времени;
  • выявление специфики художественной репрезентации данного аспекта литературного самосознания.

Методология исследования синтетична. С одной стороны, она опирается на аналитику, сложившуюся в рамках ряда разнодисциплинарных подходов в исследовании художественной рецепции как прагматического ракурса существования литературы. Это феноменология чтения, «литературного переживания» (А. Зорин) и «литературного поведения» (Ю. М. Лотман). С другой стороны, методологическую основу исследования образуют собственно филологические методы, непосредственно нацеленные на аналитику художественного текста. Это культурно-исторический, историко-функциональный,  поэтологический, интертекстуальный типы анализов, а также совокупность герменевтических методов и методов литературоведческой компаративистики.

Теоретическую базу работы составили исследования

  • по феноменологии чтения (Р. Барт, Х. Блум, Г.-Г. Гадамер, В. Изер, Р. Ингарден, П. Рикер, С. Фиш, У. Эко, Х.-Р. Яусс и др.);
  • по феноменологии, социологии, психологии и семиотике литературно-обусловленного поведения (Р. Барт, М. М. Бахтин, В. Живов, А. Зорин, М. Коул, Ю. Левада, Ю. М. Лотман, И. Паперно, П. Рикер, М. Фуко, Г. Хазагеров, У. Эко и др.);
  • по истории и социологии рецепции (Г.-Р. Яусс, Р. Шартье и др.);
  • по теории и истории литературной саморефлексии (О. Ю. Анцыферова, Д. П. Бак, С. Н. Бройтман, Ю. И. Левин, М. Н. Липовецкий, Ю. М. Лотман, З. Г. Минц, В. М. Петров, Д. М. Сегал, И. П. Смирнов, Р. Д. Тименчик, В. Н. Топоров, В. И. Тюпа, М. А. Хатямова, Т. В. Цивьян);
  • по рецептивной эстетике (В. Изер, Х.-Р. Яусс);
  • по исторической поэтике сюжета (С. Н. Бройтман, А. Н. Веселовский, И. В. Силантьев, Н. Д. Тамарченко, В. И. Тюпа, Н. Фрай). 

В выявлении специфики исторических форм  литературной саморефлексии исследуемого типа диссертация опирается на концепцию ментальных парадигм художественности В. И. Тюпы. Согласно данной концепции история литературы рассматривается как вписанная в «историю жизни человеческого сознания», развивающуюся в последовательной смене трех ментальных стадий (нормативно-ролевой, дивергентной и конвергентной), каждой из которых соответствует определенный тип художественной культуры: «традиционализм»  (С. С. Аверинцев), «креативизм» (В. И. Тюпа), «рецептивизм» (В. И. Тюпа). Опора на концепцию ментальных парадигм художественности в изучении избранного металитературного аспекта обусловлена тем, что отличительной чертой объектной организации  литературы о чтении является изображение сознания и поведения читателя, что требует учета ментальной специфики субъекта той эпохи, к которой принадлежит рассматриваемое произведение. В рамках теории художественных парадигм рецепция и осмысляется как феномен, обусловленный характером той «коммуникативной стратегии», которая специфически отличает художественную культуру каждого типа ментальности. Опора на данную концепцию позволяет выявить такие регистры в изображении читателя, которые либо свидетельствуют о соответствии его образа требованиям коммуникативной стратегии, господствующей в ментальности  соответствующего типа, либо вступают с ней в противоречие. В первом случае читатель изображается как носитель ментально детерминированного отношения к литературе, в соответствии с которым он всецело откликается на господствующую в культурно-историческом контексте концепцию книги и чтения. Во втором случае изображенный читатель сознательно дистанцируется от нее  – в той или иной форме отказа от предполагаемой коммуникативной стратегией рецептивной позиции. В рамках такой аналитики, учитывающей ментально-исторический аспект взаимоотношений изображенного читателя с миром литературы, и делаются обобщения относительно специфики авторской рефлексии о функционировании художественного слова в культурно-историческом пространстве.

Теоретическая значимость исследования заключается в том, что оно расширяет научное представление о феномене литературной саморефлексии, включая в его сферу такую форму самосознания словесности, которая сосредоточена на собственной прагматике. Теоретически значимой является обнаруженная корреляция между характером художественного изображения читателя и характером взаимоотношений литературной практики с эстетико-теоретической мыслью времени. Значимостью для дальнейшей разработки теоретических основ исторической поэтики обладает обоснование специфики художественного воплощения исследуемой формы литературной саморефлексии. Диссертация также содержит теоретическое обоснование необходимости исследования обозначенного феномена в сопоставительно-эволюционном ключе и с учетом историко-ментальных характеристик. В работе предложена единая модель описания исследуемого металитературного явления, последовательно воплощаемая в отношении его разных исторических модификаций. Теоретической значимостью обладает и разработка базовых для описания феномена терминов «литература о чтении», «фактор чтения», «сюжет чтения», «актантная цитация».

Научная новизна диссертации состоит в том, что она представляет собой первый опыт обоснования такого металитературного феномена, как феномен рефлексии литературы о собственной прагматике. В диссертации также предпринят первый опыт системного анализа данного явления, выполненного на материале русской и зарубежной литературы от античности до современности. В диссертации впервые прослеживается связь между художественным изображением читателя и тем, как осуществляется взаимодействие художественной литературы с литературной теорией времени. Оригинальный аспект исследования составляет его методологическое обоснование, согласно которому явление саморефлексии литературы относительно собственной «применимости» изучается с опорой на концепцию ментальных парадигм художественности. В работе предпринята систематика теоретических подходов, сложившихся в исследовании художественного восприятия, в рамках которой была выработана оригинальная методологическая логика, подчиненная переводу междисциплинарного гуманитарного знания на язык литературоведческой науки.

Практическая ценность работы заключается в том, что ее результаты могут быть использованы в процессе дальнейшего изучения явления литературной саморефлексии, в том числе направленной на функциональный ракурс существования литературы. Кроме того, основные положения работы могут быть использованы в практике преподавания целого ряда дисциплин, связанных с вопросами теории литературы, теории, методологии и истории литературоведения, современной проблематики литературоведения, истории русской и зарубежной литератур.

Апробация результатов исследования. Диссертация обсуждалась на кафедре зарубежной литературы Уральского федерального университета (г. Екатеринбург). Ее основные положения и результаты были представлены в виде научных докладов, прочитанных на конференциях разных уровней в Екатеринбурге, Москве, Тюмени, Перми, Челябинске, Н. Новгороде. Среди них международные научные конференции «Дергачевские чтения: Русская литература: национальное развитие и региональные особенности» (Екатеринбург 2002, 2004, 2006, 2008, 2011), «Литература и общество: Взгляд из XXI века» (Тюмень, 2002), «Всемирная литература в контексте культуры: XV Пуришевские чтения» (Москва, 2003), «Анализ литературного произведения в системе филологического образования» (Екатеринбург, 2004), «Зарубежная литература: историко-культурный и типологический аспекты» (Тюмень, 2004), «Грехневские чтения» (Н. Новгород, 2004), «Синтез в русской и мировой художественной культуре» (Москва, 2006), «Франция – Россия: Проблемы культурных диффузий» (Екатеринбург, 2006), «Художественная антропология: теоретические и историко-литературные аспекты» (Москва, 2009), «Пограничные процессы в литературе и культуре» (Пермь, 2009), «Иностранные языки и литературы в контексте культуры» (Пермь, 2010), «Феномен творческой неудачи» (Екатеринбург, 2010), «Литература в контексте современности» (Челябинск, 2011); всероссийские научные конференции «Классика и современность: проблемы изучения и обучения» (Екатеринбург, 2009), «Литература сегодня: знаковые фигуры, жанры, символические образы» (Екатеринбург, 2011); региональная научная конференция «Литература. Музыка. Театр» (Екатеринбург, 2009).

Основные положения диссертации изложены в монографиях «Книга – чтение – читатель как предмет литературы» (Екатеринбург, 2011) и «Читатель как литературный герой» (Saarbrcken, 2011), учебном пособии «Теория и методология зарубежного литературоведения» (М., 2011) и в 33 статьях, 10 из которых опубликованы в ведущих рецензируемых журналах, рекомендованных ВАК РФ.

Структура диссертации соответствует поставленной цели и задачам исследования. Диссертация состоит из введения, четырех глав, заключения и библиографического списка. Содержание первой главы составляет освещение теоретико-методологических оснований исследования. Последующие три главы посвящены анализу характера прагматического аспекта литературной авторефлексии в словесности разных исторических эпох: традиционализма, креативизма и рецептивизма. Данные главы в свою очередь имеют универсальную структуру.  Каждая глава открывается разделом, посвященным а) специфике того  типа ментальности, художественной формой выражения которого является литература исследуемой парадигмы; б) специфике связанной с ней концепции чтения (комплексу представлений о культурном статусе литературы); в) специфике той рецептивной программы, которая отличает литературу рассматриваемой парадигмы художественности (концепции адресата).

Внутреннее наполнение каждой главы образуют параграфы, посвященные тем типам читательского поведения, которые нашли свое изображение в  литературе данного периода. Завершается каждая глава параграфом, содержащим выводы в отношении обнаруженных закономерностей художественного изображения читателя. В соответствии с поставленными задачами выводы каждый раз касаются 1) содержательной специфики исследуемого типа литературной авторефлексии, 2) характера ее соотношения с собственно эстетической рефлексией времени, 3) характера ее художественного воплощения.

На защиту выносятся следующие положения:

  1. Феномен художественного самосознания, предметом которого является вопрос «антропологического применения» литературы, представляет собой очевидную литературную данность. Феноменология чтения, наряду с феноменологией художественного творчества, составляет особый и самостоятельный предмет литературной рефлексии.
  2. Реконструкция авторефлексии литературы относительно характера собственного функционирования возможна на путях исследования специфики художественного изображения читателя, события чтения и его результатов. В первую очередь, данная форма литературного самосознания находит свое выражение в особом типе сюжетной организации, именуемом в работе «сюжетом чтения». Его главную характеристику составляет связь сюжетогенного события с читательской деятельностью героя. Характер завершения сюжета о герое-читателе, а также авторская тональность его изображения являются главными факторами определения содержания авторской мысли о функционировании художественного произведения в культурном пространстве.
  3. Сюжет чтения представляет собой частную реализацию универсального сюжетного инварианта, который именуется в литературоведении как циклическая сюжетообразующая модель и в качестве основы которой наука рассматривает символическое путешествие героя в царство смерти и возвращение его в мир живых. Глубинная символика такого сюжета сопряжена с идей преображения читателя, меняющего в опыте общения с литературой свой жизненный контекст. При всех своих историко-литературных модификациях данную символику сюжет чтения сохраняет.
  4. Характер художественного изображения читателя связан со спецификой концепции чтения (рецептивной концепции) и концепции адресата (рецептивной программы), характерных для той художественной парадигмы (традиционализм, креативизм или рецептивизм), в рамках которой и было создано рассматриваемое произведение. Рецептивная концепция и рецептивная программа той или иной литературной парадигмы в свою очередь формируются соответственно коммуникативной стратегии того типа ментальности, художественной формой выражения которого данная парадигма является. Этим фактом обусловлено проблемно-тематическое содержание литературы о чтении. Так, в литературе традиционализма центральную проблематику литературы о чтении составляет проблема правильного выбора книги (соответственно авторитарной стратегии нормативизма), в литературе креативизма – проблема адекватности той самореализации, которую читатель осуществляет в опоре на книжный опыт (соответственно стратегии разногласного общения, отличающей дивергентную культуру), в литературе рецептивизма – проблема взаимодействия читателя с миром других людей (соответственно коммуникативной стратегии культуры рецептивизма – стратегии диалогического согласия).
  5. В словесности ранних стадий развития традиционализма и креативизма данная проблематика находит свое решение в таком изображении читателя, которое соответствует требованиям коммуникативной стратегии данных культур: если  читатель в своих взаимоотношениях с книгой воспроизводит  рецептивный императив литературы, его образ получает сочувственное воплощение. Противоположный случай вызывает противоположное оформление. В словесности стадий, завершающих развитие этих парадигм, читательская проблематика находит свое решение в таком изображении читателя, которое свидетельствует о сопротивлении литературы позиции, отводимой адресату в рамках данной коммуникативной стратегии: либо героя перестает удовлетворять подразумеваемая рецептивная роль, либо  автор изображает его несостоятельным в этой роли. В словесности рецептивизма такой закономерности не просматривается, так как и литература модернизма, и литература постмодернизма изображают читателя в соответствии с идеей диалогического согласия как единственной стратегии самоосуществления, которая сомнению не подвергается.
  6. Литературная авторефлексия, предметом которой является прагматический аспект существования словесности, представляет собой форму отклика литературы на эстетико-теоретическую мысль времени, на почве которой и складывается характерная для литературы данного типа художественности рецептивная концепция. Изображая в читателе носителя той культурной мифологии о книге и чтении, которая отличает эпоху, литература выражает свое отношение к ней – в том или ином типе завершения сюжета о читателе и в той или иной модальности изображения его. Трагическая форма завершения сюжета, в рамках которой читатель, выстраивающий свою практику в опыте опоры на литературу, терпит поражение, и комическая тональность повествования о нем, как правило, являются формой выражения полемики словесности с господствующей идеологией чтения и книги. Наоборот, изображение читателя как осуществившего свое намерение в опоре на литературу, является формой «согласия» литературы с критической теорией времени. Третий вариант особенно отличает специфику изображения читателя в литературе постмодернизма: изображая читателя осуществившим в формах литературного поведения свой «жизненный проект», новейшая литература так формирует «сопротивление теории» постмодерна (П. де Ман), демистифицировавшей ценностный статус литературы в культуре современности.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновываются актуальность, теоретическая значимость, новизна и практическая ценность диссертационной работы, определяются предмет, объект и материал, а также основная цель и задачи исследования, характеризуется структура текста диссертации, формулируются положения, выносимые на защиту.

Первая глава «Чтение как предмет гуманитарного знания и аналитика его художественного изображения: к теоретическим и методологическим основаниям исследования» посвящена выработке единой теоретико-методологической логики исследования заявленного феномена и терминологического обеспечения его описания. Глава состоит из четырех параграфов. Первые три параграфа нацелены на систематизацию подходов, существующих в современной гуманитаристике в отношении исследования той совокупности явлений, которая связана с рецепцией литературного произведения. В четвертом параграфе определяются теоретико-методологические принципы описания рецепции, изображенной в художественном тексте.

В первом параграфе «Чтение в ракурсе феноменологического осмысления» речь идет о феноменологическом направлении в исследовании художественного восприятия, рассматривающем читателя в качестве  смыслополагающего субъекта и непосредственного участника «свершения произведения» (Г.-Г. Гадамер).

В рамках данной совокупности исследований смыслообразующая деятельность читателя осмысляется в двух аспектах: во-первых, как деятельность, направленная на образование семантики текста, а во-вторых, как деятельность, направленная на образование семантики экзистенциального плана. Если в рамках первого аспекта в качестве объекта смыслообразования рассматривается текст, то в рамках второго аспекта – собственная ситуация читателя, ее смысловое содержание. В акте восприятия эти составляющие (понимание текста и понимание себя) – в силу интенциональности читательского сознания – теснейшим образом взаимосвязаны. Однако рецептивистика дифференцирует их в качестве различных предметов теоретической рефлексии.

Деятельность читателя по семантизации текста основные рецептивные теории ХХ века характеризуют в совокупности следующих моделей: а) диалог сознания читателя с текстом (структурная феноменология Ингардена, рецептивная эстетика Г.-Р. Яусса и В. Изера, теория коммуникативного сотрудничества У. Эко); б) подчинение читателя тексту (теория слабого читателя Х. Блума, теория эмпатического чтения Р. Барта,  теория «агрессии великого искусства» К. Палья и др.); в) подчинение текста смыслообразующей деятельности читателя (теория аффективного чтения С. Фиша, теория сильного читателя Х. Блума). Два последних варианта исключают диалогическую природу чтения: читатель в них рассматривается либо как объект текстовой суггестии, либо как единовластный субъект семантизации текста.

Описывая деятельность читателя  как направленную на самопонимание, современная рецептивистика рассматривает чтение уже не как реакцию реципиента на исходящее от текста требование его смысловой расшифровки, а как реакцию читателя на исходящее от текста «требование моральной рефлексии»8. Обращаясь к этому аспекту, практически все рецептивные теории акцентируют миметическую составляющую процесса чтения: в качестве универсального механизма осуществления «моральной рефлексии», востребованной текстом, выдвигается подражание – «единственная, навсегда данная форма комментария, на которую способен читатель»9. Подражание литературному образу, принимаемому за образец, в свою очередь,  универсально трактуется как важнейший механизм формирования читательской субъективности (Г.-Г. Гадамер, В. Изер, П. Рикер, Р. Барт, Х. Блум и др.). При этом подчеркивается, что читательское подражание может как обеспечивать «самоузнавание» (Г.-Г. Гадамер),  встречу читателя с самим собой, так и обернуться «самозабвением» (Г.-Г. Гадамер), потерей самотождественности и формированием иллюзорной индивидуальности (Р. Барт об отчуждающем характере эмпатического чтения; феминистская критика о чтении как факторе ложной идентификации женщины и др.).

Чтение в аспекте использования читателем его результатов также составляет фокус целого ряда исследований, обзор которых предпринят во втором параграфе «Литературно-ориентированное поведение как предмет научной рефлексии». Их непосредственным предметом является феномен поведения, заимствующего модели и тактики в литературе. Данный феномен получил разноаспектное описание в исследованиях

– семиотического плана (теория литературного поведения Ю. М. Лотмана, исследования феномена самоубийства как культурного института И. Паперно, концепция текстуальности жизни С. Гринблатта и др.);

– психологического плана (теория литературного переживания как источника литературного поведения А. Зорина, выстроенная с опорой на концепцию культурной детерминированности эмоциональной жизни человека, сложившуюся в рамках символической антропологии К. Гирца; американская когнитивная психология и др.);

– социологического плана (концепция игрового характера социального действия Ю. Левады, рассматривающая чтение как  деятельность по поиску  «предписывающего текста»);

– феноменологического плана (феноменология поступка М. М. Бахтина, теория символической опосредованности социального действия П. Рикера, теория персоносферы Г. Хазагерова, осмысление чтения как средства культурного программирования в постмодернистской философии и др.)

При очевидном корреспондировании прокомментированных в данном параграфе теорий цитатного поведения, проблема его мотивации решается по-разному. Подражательный поступок связывается с потребностью моделирования человеком собственной идентичности, внешнего впечатления о себе,  фабулизма собственной жизни или с потребностью «приручения» (Ю. Левада) событийного потока действительности. В рамках постмодернистской мысли цитатное поведение часто рассматривается как лишенное личностной мотивации и культурно принудительное.

Предпринятый обзор позволяет утверждать, что феномен литературного поведения опирается на целую систему взаимоотношений. Во-первых, это взаимоотношения носителя цитатного поступка с Другим как моделью, то есть с литературным героем того текста, образ которого выбирается в качестве материала для конструирования поведения. Во-вторых, это взаимоотношения с Другим как воплощением или представителем культуры, то есть с тем, кому заимствованный жест делегируется в качестве предмета созерцания и оценки. В-третьих, это взаимоотношения с Другим как партнером по жизненному сюжету, то есть с тем, кто является для носителя литературного поведения субъектом коммуникации, кто вовлекается им в пространство практикуемой цитаты. В-четвертых, это взаимоотношения носителя цитаты с самим собой, с тем Другим, с которым субъект отождествляет самого себя. В литературе о чтении особенную актуализацию получает тот или иной тип взаимоотношений читателя с Другим – в зависимости от того, к словесности какой художественной парадигмы принадлежит рассматриваемое произведение о читателе.

Третий параграф «Художественная рецепция в аспекте исторического описания» содержит обзор исследований, в рамках которых был предпринят историко-эволюционный анализ художественного восприятия. Среди них:

– реконструкция эволюции форм эстетического воздействия Г.-Р. Яусса, выделившего пять исторических типов самоопределения реципиента по отношению к художественному действию;

– реконструкция  специфики «рецептивной программы», отличающей каждый ментально-исторический тип художественности, в концепции В. И. Тюпы;

– реконструкция эволюции стадиальных представлений о функциях литературы В. Изера (литература как подражание природе в эстетике традиционализма, «апокалипсис природы» – в эстетике романтизма, зеркало жизни – в эстетике реализма, подмена жизни – в эстетике модернизма,  форма интерпретации жизни – в эстетике постмодернизма);

– теория обусловленности рецептивной деятельности тем «порядком чтения», который в рамках каждой эпохи складывается на почве специфических для нее представлений о значении книги и сложившейся модели взаимодействия читателя с ней, предпринятая в рамках такой науки, как история  чтения (А. Мангуэль, Р. Шартье и др.).

Выводы указанных исследователей об историческом характере рецепции (Г.-Р. Яусс), историческом характере читательской адресованности литературы (В. И. Тюпа), историческом характере читательских представлений о ценности литературы (В. Изер), эволюции взаимоотношений читателя с книгой (Р. Шартье) получают свою актуализацию в главах, посвященных анализу литературной рефлексии о чтении в словесности соответствующих исторических периодов.

Так как объектом исследования является чтение, изображенное в художественной литературе, четвертый параграф «Чтение в составе изображенного события и его аналитика» посвящен выработке инструментария, посредством которого исследуемый феномен может быть описан согласно его принадлежности «внутреннему миру художественного произведения» (Д. С. Лихачев). В этом плане теоретико-методологическую базу исследования составили:

– совокупность методов интерпретации изображенного в тексте поступка, оформившихся в психологической герменевтике  ХХ века, среди которых особенно оговаривается необходимость опоры на труды Л. Я. Гинзбург, в которых поведение героев литературных произведений интерпретируется посредством дешифровки переживаний, образующих содержание их внутренней жизни;

– труды по поэтике сюжета (в том числе исторической), опора на которые позволяет выработать определение того особого типа сюжета, который и придает литературе о читателе парадигматическое единство.

В рамках сюжета данного типа, именуемого в работе «сюжет чтения»,  действие обязательно выстраивается вокруг ситуации взаимодействия читателя с книгой, включая в себя не только изображение самого события чтения, но и изображение его последствий – тех реакций героя, которые складываются под влиянием его читательского опыта и которые формируют содержательную суть  сюжетообразующего события. Поэтому главную характеристику сюжета чтения составляет обозначение причинно-следственной зависимости истории героя от характера и содержания его читательской деятельности.

В плане происхождения данный тип сюжета представляет собой частную реализацию универсального сюжетного инварианта, который получил название циклической сюжетообразующей модели. В литературоведении данная сюжетная матрица возводится к обряду инициации, ядром которого является символическое путешествие инициируемого в царство смерти и возвращение его в мир живых.

Структура данного сюжетного инварианта трактуется как трех- или четырехчастная. В рамках трехчастной интерпретации он складывается из мотивов потери (ухода), поиска и обретения10. В рамках четырехчастной трактовки матричная схема дополняется мотивом обретения героем нового партнерства, следующим после его ухода. При этом мотив поиска (прохождения героя через смерть) отождествляется с изображением испытательной фазы в истории героя, а мотив обретения – с изображением преображения, содержание которого составляет «перемена статуса» героя11.

Говоря о сюжете чтения как частной модификации универсального циклического археосюжета, мы выделяем пять элементов, образующих его структуру:

  1. фаза кризиса, неудовлетворенности, разочарования героя,
  2. фаза поиска (выбора) книги и /или ситуация непосредственного обращения к ней,
  3. фаза «использования» героем книжного знания (цитация литературного жеста, заимствование имени или образа литературного персонажа, подражание автору, принятие книжной этики или, наоборот, отказ от следования ей),
  4. фаза переживания героем коллизии, возникшей в результате претворения им в жизнь книжного знания,
  5. фаза преображения, которое становится итогом «книжной» деятельности героя и которое может иметь как позитивный, так и негативный характер  – согласно «комическому» или «трагическому» типу завершения археосюжета12.

Выявление соотношения комического и трагического типов завершения сюжета чтения в исторической перспективе развития литературы о читателе составляет отдельный ракурс исследования, на почве которого оказываются возможны обоснованные заключения о том, как в самой литературе решается вопрос относительно ее функциональной ценности.

Выделенная сюжетная схема «работает» в художественной словесности фактически четыре века, по-разному определяя вектор рефлексии литературы о специфике ее собственного функционирования. Проведенный анализ позволяет настаивать на том, что при всех своих исторических модификациях данный сюжет сохраняет в истории читателя отчетливую «прорисовку» готовых элементов, таким образом сохраняя «циклическую» идею о литературе – идею о преобразующем характере ее воздействия  на читателя.

Для терминологического определения одной из распространенных в литературе форм взаимоотношений читателя с книгой  привлекается актантная теория, сложившаяся в рамках французской нарратологии. С опорой на термин «актант», экстраполированный  из лингвистики в область структурного литературоведения А.-Ж. Греймасом, вводится понятие «актантная цитация», под которым подразумевается такая форма опоры изображенного читателя на литературу, как непосредственное подражание литературному герою. Использование данного термина позволяет подчеркнуть типовой, универсальный характер мотива подражания в структуре сюжета о читателе. Кроме того, использование данного термина в рамках анализа произведений о чтении позволяет особенно акцентировать ту философскую проблематику, которая отличает литературу XIX–XX веков. Ее образует вопрос о мере свободы в поведении цитирующего героя. Этот аспект (наличие семантики, связанной с диалектикой свободы и зависимости) обусловил  активное употребление понятия «актант» в современной гуманитаристике. Так, британский теоретик Дж. Каллер привлекает его для обозначения человека как субъекта культуры вообще. С его точки зрения, данный термин подчеркивает ключевую коллизию современности: вопрос о степени самостоятельности субъекта в выборе самого себя в условиях культурной детерминации. («Субъект есть актант, свободная индивидуальность, совершающая определенные действия, подобно «субъекту» в предложении. Но субъект одновременно подчинен, обусловлен… Быть субъектом означает быть зависимым»)13.

Вторая глава «Изображение читателя в литературе традиционализма» предлагает анализ специфики саморефлексии литературы относительно собственной функциональности в обращении к материалу европейской литературы от Средневековья до Просвещения. Несмотря на то, что презентация феномена литературного поведения состоялась в позднеантичной историографии (у Плутарха – в описании самоубийства Катона Утического, совершенного под влиянием чтения платоновского диалога «Федон»), в художественную литературу проблематика чтения входит в Средние века – эпоху, когда складывается сам тип европейской субъективности, в качестве главного фактора формирования которой и принято рассматривать чтение14.

В параграфе первом «Чтение в рамках нормативного типа ментальности» анализ художественного решения заявленной проблемы предваряется обращением к тому необходимому комплексу идей и концепций, который был выработан наукой в отношении культуры и литературы данного периода. Его образует освещение следующих проблем:

а) специфика нормативной ментальности (в разделе 1.1. с одноименным названием),

б) связанный с ней комплекс представлений о чтении и читающем человеке (в разделе 1.2. «Нормативная концепция чтения»),

в) концепция адресата, отличающая словесность данной художественной парадигмы (в разделе 1.3. «Специфика рецептивной программы в литературе нормативизма»).

В разделе 1.1. «Специфика нормативной ментальности» с опорой на исследования Л. М. Баткина, С. Н. Бройтмана, С. Гринблатта, В. И. Тюпы отмечается, что носителем нормативного типа сознания является индивид, идентифицирующий себя с определенной ролью в иерархически упорядоченном миропорядке. Мотивация его поведения имеет ролевой характер: она задается «ценностным вектором долженствования» (В. И. Тюпа) – заботой об исполнении долга перед лицом «верховного центра». Европейская культура Средних веков представляет собой одну из самых выразительных манифестаций ролевого менталитета.  Ее важнейшие императивы – «культ дисциплины» (С. Гринблатт), запрет на самоформирование субъектом собственного «я», авторитет универсального идеала.

В европейской культуре Средних веков такого рода «духовная тотальность» (Л. Баткин) достигалась посредством культивирования принципа Imitatio Christi. Подражание Христу в Средние века рассматривалось в качестве единственной культурно-освященной мотивировки человеческого поступка. Абсолютность данного принципа начинает ослабевать только в период кризиса данного типа ментальности – в рамках Просвещения, когда под сомнение ставятся «важнейшие принципы христианской картины мира: присутствие отеческого авторитета, священность и однозначность ценностей»15.

В разделе 1.2. «Нормативная концепция чтения» отмечается, что в рамках эстетической концепции нормативизма с чтением универсально связывается формирование «правильной», отвечающей требованиям культуры ролевой позиции, о чем свидетельствуют исследования историко-функционального, семиотического и историко-рецептивного плана  (Ж. Старобинский, Ю. М. Лотман, Е. Е. Приказчикова, С. Гринблатт и др.), а также обращение к собственно эстетической мысли эпохи (Р. Бери, Ф. Петрарка, М. Монтень, Ф. Шиллер).

В культуре европейского Средневековья такой концепции чтения отвечает культ сакрального текста и высокая метафорика книги, чтения и библиотеки. С другой стороны, средневековая сакрализация книги распространялась только на ту литературу, которая была проводником нормативной этики, то есть рассматривалась в качестве источника поведения, соответствующего «категорическому императиву» Средневековья о подражании Христу. Это была почти исключительно литература религиозного плана и в первую очередь Священное Писание, чтение и изучение которого лежало в основе духовности средневекового человека. Сакрализация «легитимной» литературы сопровождалась демонизацией светской литературы, которая, с точки зрения средневековых теологов, побуждала читателя к ложному самоотождествлению, предлагая в восхищении литературными героями «имитацию божественного культа» (Ж. Старобинский).

Процесс реабилитации права личного выбора читателем текста, содержание которого могло бы составить индивидуальный материал для подражания, начинается в рамках ренессансного гуманизма, этика которого противопоставляет средневековому культу смирения культ virtu – доблести, понимаемой как идеал «искусственного» (С. Гринблатт) самоформирования. Чтение, в том числе и светское, рассматривается гуманистами как исключительно важная стратегия осуществления человеком собственного «я», причем  стратегия сугубо личностная.

В таком ключе чтение осмысляется у Ф. Петрарки, который впервые предпринимает сознательное нарушение нормативных требований в отношении модели подражания. Введя в литературу принцип подражания древним, Петрарка превращает его и в принцип метаповедения. В то же время моделирование собственного образа по античному образцу оказывается в случае Петрарки источником внутреннего конфликта «между Цицероном и Христом» (М. Гершензон). Реабилитация чтения в качестве стратегии самоформирования у Петрарки еще неотрывна от переживания ее греховного несоответствия «абсолютной истине».

Более радикальное преобразование установок «тотального мировоззрения» Средневековья в отношении к чтению принадлежит М. Монтеню. В тех фрагментах «Опытов», которые посвящены чтению, последнее осмысляется как единственное средство построения сугубо индивидуальной науки – «науки самопознания». При этом и возможный вред от чтения Монтень трактует специфически – как путь, удаляющий человека от самого себя.

XVII век, размышляя о чтении, традиционно связывает его пользу с освоением нормативных ценностей, а вред – с возможным отступлением от них при выборе недолжного предмета чтения.

Просвещение рассматривает чтение как важнейший фактор нравственного воспитания человека в качестве «разумного существа», способного к «общительному единению» с другими (Ф. Шиллер). На почве этой идеи оформляется «библиофилический миф» Просвещения –  «миф об исключительном… влиянии книги на нравственно-эстетическое самосознание человека»16. Акцентуация воспитательной функции книги формирует и просветительское отношение к литературе как универсальному источнику поведенческих моделей. Именно на XVIII век приходится реабилитация самоотождествления читателя с романными персонажами, практика которого была предметом осуждения в рамках предшествующих периодов. В то же время просветительский библиофилизм сопровождает и тенденция разоблачения того пагубного воздействия, которое чтение может оказать на сознание и поведение читателя.

Итак, в рамках вышеперечисленных эпох чтение рассматривается как стратегия формирования ролевой позиции, соответствующей этическим требованиям нормативизма. Иная тенденция – тенденция утверждения ценности индивидуального чтения как стратегии личностного самоосуществления – возникает в эпоху нормативизма в рамках периодов, которые принято считать периодами кризиса нормативного менталитета (Возрождение, Просвещение).

Раздел 1.3. «Специфика рецептивной программы в литературе нормативизма» посвящен выявлению специфики адресной направленности литературы традиционализма и прояснению ее эстетической основы. В. И. Тюпа, определяя коммуникативную стратегию17 нормативизма как стратегию авторитарную, отмечает, что в отношении объекта коммуникации она находит свое выражение в концепции высказывания как монологического «авторитетного» слова о мире. Позиция субъекта слова состоит в наделении высказывания статусом неоспоримого убеждения, что «программирует» адресата на извлечение из коммуникативного события «ценностного урока долженствования» 18.

Литература традиционализма осуществляет авторитарную стратегию нормативной культуры, подразумевая в читателе объект императивного воздействия. Такая рецептивная программа находит свою реализацию в «организации» особого типа отношений между читателем и героем. Герой в литературе данного вида художественности подается как «исполнитель роли»19, носитель образца или антиобразца. По отношению к читателю он выступает в роли того самого Другого, который осуществил свой поступок – либо в соответствии с предзаданной нормой, либо в противовес ей, и потому либо обрел оправдание перед «высшим центром», либо нет. Очевидно, что такого рода коммуникативная установка литературы предполагает в отношении читателя требование подражательного подчинения герою, который является носителем нормативного поведения, одновременно с требованием отвращения от героя, который является носителем антимодели.

Концепция адресата как объекта императивного воздействия поддерживается характерной для эстетики традиционализма концепцией искусства как мимесиса природы. Данная концепция предписывает реципиенту веру в произведение как подражательный аналог действительности. В рамках такой веры литература наделяется способностью «делать природу постижимой, понятной… и даже исправлять ее по мере необходимости»20, что усиливает со стороны читателя мотивацию ролевого подражания.

Исследование того, как в литературе европейского традиционализма оформляется тема чтения, начинается с обращения к «Исповеди» Аврелия Августина. Второй параграф «Чтение как фактор нормативного самосозидания: Августин Блаженный» содержит описание того, как изображается чтение сакрального текста в книге средневекового  теолога. Через повествование о чтении Священного Писания, предпринятое в восьмой книге «Исповеди», Августин изображает свое становление как христианина. Чтение Библии при этом подается как единственный способ преодоления «болезни души» и движения человека от существа «ветхого» к существу «новому». Апологетику сакрального чтения укрепляют в этой книге «Исповеди» и истории других читателей Писания, выдержанные в том же проповедническом ключе.

В третьем параграфе «Чтение как событие грехопадения: Данте Алигьери» анализируется фрагмент, посвященный обитателям второго круга Ада «Божественной комедии» Паоло Малатесте и Франческе да Римини, которые смертью и загробным воздаянием расплачиваются за  цитацию литературного поцелуя. Осуждение подражательного чтения у Данте связано с предписывающим пафосом средневековой идеологии, в рамках которой светское чтение осуждалось как источник моделей ложной самоидентификации.

Самого себя Данте также изображает в роли читателя, причем читателя, круг чтения которого отнюдь не ограничен только «легитимными» христианскими текстами, а включает в себя обращение и к языческой традиции. В рамках ренессансного культа античности ее освоение подается у Данте в глубоко сочувственном ключе, о чем свидетельствует описание первого круга ада, в который волей Данте помещены великие античные поэты. Освободив их от физического наказания, поэт-читатель, тем не менее, подчиняется требованиям христианской эсхатологии, присваивая им скорбное переживание невозможности приобщения к христианской истине. Недаром и в качестве своего проводника по аду Данте выбирает Вергилия – языческого поэта, в «Четвертой эклоге» предвосхитившего, с точки зрения средневековых интерпретаторов, пришествие Христа. Оправдание любимого поэта, как и осуждение неразумного чтения Франчески и Паоло, у Данте целиком покоится на нормативистской концепции ценности литературы.

В четвертом параграфе «Чтение как форма гармонизации опыта: Боккаччо» рассматривается концепция чтения, нашедшая свое отражение в «Декамероне». С одной стороны, Боккаччо впервые обосновывает ценность светского чтения, во «Введении» к «Декамерону» выразив мысль о том, что книга может оказать читателю неоценимую в трудной ситуации дружескую поддержку. Однако, с другой стороны, в повествовательной раме своей книги Боккаччо изображает не читателей, а рассказчиков и слушателей: его герои, бежавшие из зачумленной Флоренции, в поисках опор обращаются не к книге, а к устно звучащему повествующему слову. Анализ позволяет выдвинуть  предположение о том, что рассказывание новелл в «Декамероне» функционально эквивалентно писательству, а их слушание – чтению. В соответствии с данной гипотезой представляется, что текст Боккаччо уходит от мифологической семантики рассказа как спасительной жертвы и создает новую семантику рассказа как формы обретения того, что представляется важным и ценным: знания, опыта, нового отношения к жизни. Обнаружение этой семантики делает очевидным наличие в истории повествователей «Декамерона» тех инициационных смыслов, которые присущи циклической сюжетной схеме, к которой, в свою очередь, в работе возводится сюжет чтения.  Через деятельность, подобную читательской, герои получают возможность самоопределения в катастрофической ситуации и обретают ту «веселость», которая позволит им противостоять смерти.

В пятом параграфе «Чтение как фактор миростроительства: Сервантес» рассматривается позднеренессансный вариант решения темы «применения» литературы. Романная судьба сервантесовского читателя акцентирует самые драматические последствия чтения: первоначально – формирование утопического сознания и мании преображения мира по образцу его художественного изображения, в итоге – разочарование в возможности подчинить действительность логике рыцарского сюжета, отказ от высокого замысла и проклятие литературы как источника иллюзий. При этом автор работы обращает особое внимание на то, что в романе Сервантеса в ситуации поражения изображен читатель, чье поведение воспроизводит нормативную для данной культуры идентификацию: в качестве образца жизнестроительства он выбирает героев литературы, возводящей этику своих персонажей к тому абсолютному образцу, которым в средневековой культуре был образ Христа.  В связи с тем, что герой Сервантеса изображен как носитель нормативной в этическом плане модели поведения (инициированной, правда, не литературой сакрального плана, а ее светским аналогом), комический модус его изображения и трагическое завершение сюжета о нем не могут быть связаны со средневековым осуждением светского чтения как ведущего к забвению идеала.

Данные особенности повествования о подражателе Христа связываются в работе с целым комплексом критических смыслов, нашедших свое выражение в романе. Среди них, во-первых, выделяется  оценка книжного опыта как неприменимого в осуществлении замысла и связанная с ней полемика с нормативистской концепцией чтения, согласно которой нормативная читательская идентификация обеспечивает человеку верное направление жизненного пути. Концепция спасительного (при условии воспроизведения высокого идеала) чтения в романе Сервантеса своей поддержки не находит.

Во-вторых, в романе Сервантеса не находит своей поддержки идея возможности усовершенствования мира по образцу изображения его в произведении искусства, базирующаяся на аристотелевской концепции искусства как подражания природе. Сам герой изображен как носитель этой господствующей в эстетике времени и актуализированной Ренессансом идеи: он верит, что литература воспроизводит подлинную природу вещей и, следовательно, может быть источником подражательного поступка. Такое понимание соотношения между искусством и действительностью в античности «прочно покоилось на идее упорядоченности космоса»21. В дон-кихотовском фанатизме исправления мира оно нашло свое непосредственное выражение, но в позднеренессансном контексте распада концепции «упорядоченности космоса» оказалось безуспешным, дискредитировав и саму концепцию мимесиса.

Казалось бы, данная трактовка вступает в противоречие с тем, что сам Сервантес вину за поражение героя все-таки возлагает на литературу – и именно за то, что та пренебрегает аристотелевским принципом подражания природе и предлагает читателю «вымышленные и нелепые» истории. В рамках преодоления данного противоречия выдвигается предположение о том, что Сервантес, сфокусировав свою критику на рыцарском романе, имел в виду даже не столько то, что тот не годится в качестве жизненного ориентира для читателя в силу своих фантастических нелепостей, сколько то, что он не годится в этом качестве подобно любой другой книжной модели (и даже самой высокой – евангельской), ибо дело не в эстетических качествах произведения, а в формировании представления о неизбывном несовершенстве мира и существе тех изменений в отношениях между человеком и литературой, которые оно повлекло за собой. Возможно, переживая нарушение утвержденного античностью соотношения между искусством и природой, Сервантес, человек Возрождения, попытался объяснить его тем «преступлением», которое совершила сама литература, изменив аристотелевскому императиву подражания природе. Оттого он и изобразил в качестве объекта критики литературу, которая является проводником нормативной этики, но оформляет нормативное этическое содержание противоположно нормативной эстетике. Очевидно, что в такой форме выразил себя зреющий в недрах культуры кризис нормативной ментальности и кризис концепции искусства как подражания природе.

Данный параграф также содержит анализ специфики сюжетного оформления истории сервантесовского читателя, в рамках которого три выезда Дон Кихота трактуются как  реализация традиционного мотива циклической сюжетной схемы – мотива возвращения в мир реальный с результатами ранее предпринятого путешествия в мир идеальный, мир литературных героев. 

Предметом анализа также становятся и другие аспекты романа, связанные с осуществляемой в нем рефлексией о чтении, а именно изображение других читателей (как в первом, так и во втором томе) и изображение самоопределения Дон Кихота по отношению к тем разным образам, которые  он обрел в романе «мудрого мавра» Бен-инхали и в его подложном продолжении Авельянеды (во втором томе).

Шестой параграф «Чтение как фактор выбора поведенческой стратегии: Шекспир» продолжает анализ рефлексии литературы относительно чтения в позднеренессансной словесности – на материале таких драматургических произведений  Шекспира, как трагедия «Гамлет» и трагикомедия «Буря».

Как и в романе Сервантеса,  в трагедии Шекспира книга представлена как источник недостоверного знания. Уже в рамках одного из первых появлений в пьесе (2 сцена, II акт)  Гамлет прямо выражает скепсис в отношении чтения как способа обретения «абсолютной перспективы видения» (С. Н. Бройтман). Это переживание нашло свое непосредственное выражение в знаменитом ответе Гамлета на вопрос Полония о предмете его чтения. Но, несмотря на изначальный скепсис, Гамлет на протяжении всей пьесы изображается в поиске текста, опора на который могла бы составить возможное разрешение ситуации, являющейся предметом его мучительных размышлений. Впрочем, поиск такой книги для Гамлета изначально сопряжен с  трагическим пониманием неосуществимости подобного замысла. Герой, чья память способна привлечь целую совокупность книжных моделей (среди названных им самим – Пирр и Эней, среди реконструированных исследователями – Орест22, Христос, Иеронимо Т. Кида23

, герои Макиавелли и др.), оказывается абсолютно одинок в конкретной ситуации: текста, приложимого  к личной ситуации в качестве источника готового опыта, Гамлет не находит; сюжеты для него распыляются в «слова, слова, слова».

Автор обращает внимание на сходство решения темы чтения в историях  Гамлета и Дон Кихота. В обоих случаях история читателя представлена как история утраты веры – в истинность прочитанного (в варианте Гамлета) и в его действенность (в варианте Дон Кихота). В то же время принципиальным представляется и отличие в их изображении. Дон Кихот в финале своей истории отказывается от восхищения книжной моделью, пройдя путь абсолютного отождествления с ней. Гамлет уже сугубо прагматически относится к изображенному в книге: не восхищение высоким героем, а потребность в разрешении экзистенциальной ситуации определяет его позицию по отношению к книге. Поэтому он уже критически выбирает из целого ряда вариантов тот текст, который мог бы составить основу его поведения, причем его цитирование носит интерпретационный характер: ни один из литературных источников поведенческой стратегии не имеет для него безусловного статуса. Библия как книга, проповедующая отказ от мести, оказывается одним из множества других источников, находящихся в поле зрения Гамлета.  В этом состоит главное отличие Гамлета-читателя от Дон Кихота-читателя: последний одержим «готовой» идеей и действует соответственно предписываемой этике. Поэтому, если сюжет романа Сервантеса разрабатывает мотив применения книжного знания, то в «Гамлете» в истории читающего героя акцентирован такой элемент схемы сюжета чтения, как поиск книги, способной предоставить удовлетворительную модель поведения.

Анализ читательского аспекта истории Гамлета также содержит размышления автора работы относительно решения вопроса, давно поставленного в шекспироведении, – вопроса о том, какие книги образуют круг чтения Гамлета. Обосновывается необходимость дифференцировать книгу, в руках с которой Гамлет появляется в пьесе и которая отвергается им как источник иллюзий, от книг, которые становятся источником его цитатного поведения (в том числе, речевого).

Идея несостоятельности книжной мудрости в позднем творчестве Шекспира нашла свое выражение и в истории Просперо, героя трагикомедии «Буря», который, вознамерившись с помощью книжной мудрости усовершенствовать действительность, подобно Дон Кихоту, терпит фиаско. Тот факт, что книгам Просперо в пьесе присвоен статус магических, особенно проявляет трагический пафос позднеренессансного решения темы взаимоотношений человека и книжного слова: даже опора на волшебные книги завершается поражением героя.

Седьмой параграф «Чтение как фактор “облагораживания природы”  и моделирования героического поступка: Ш. Сорель, Ж.-Б. Мольер, А. Фюретьер, Дж. Аддисон» обращается к специфике изображения читателя в литературе барокко и классицизма. С одной стороны, и для барочного, и для классицистического варианта характерна универсально комическая трактовка образа читателя, что в обоих случаях связано с задачами литературной полемики и социальной критики. Комический регистр в изображении читателя особенно выразительно представляют авторы, пародирующие моду на прециозное поведение – поведение, в стремлении к «облагораживанию природы» (Н. Буало) ориентированное на образы героев прециозной литературы. Читатель, воспроизводящий в своей обыденной жизни прециозный стиль, изображается в романе Ш. Сореля «Сумасбродный пастух» (1627), в комедии Ж.-Б. Мольера «Смешные жеманницы» (1659), в романе А. Фюретьера «Мещанский роман: комическое сочинение» (1666).

С другой стороны, в литературе классицизма наряду с комическим аспектом изображения читателя присутствует аспект высокий, связанный с решением актуальных философских и гражданских вопросов. Такой модус в изображении читателя содержит трагедия Дж. Аддисона «Катон» (1713), в которой, как и в посвященном Катону фрагменте «Жизнеописаний» Плутарха, чтение героем диалога Платона фигурирует как фактор моделирования героического поступка. Приняв решение о самоубийстве в момент гибели Римской республики, Катон Аддисона подает его в качестве акта гражданского неповиновения и сохранения личного достоинства. Однако, в отличие от плутарховского варианта, герой Аддисона прямо выражает сомнение в том, что после смерти его душа обретет бессмертие. Причем сомнения не покидают героя Аддисона и после того, как он совершил последний жест («Возможно, я поспешил»). Книга, таким образом, инспирировав героический жест обещанием бессмертия, не освобождает героя от мучительных сомнений. Безусловного доверия книге история римского героя в своей классицистической версии не содержит, что выразительно свидетельствует о том, как на излете нормативистской эпохи меняется статус книги.

Восьмой параграф «Чтение как фактор “освобождения” естественного человека: Ж.-Ж. Руссо, И. В. Гете» посвящен характеру изображения читающего человека в литературе европейского Просвещения. Отмечается, что в рамках этой литературы предпринимается реабилитация читательского подражания. Так,  Ж.-Ж. Руссо, в «Исповеди» описывая свой собственный читательский опыт, рассматривает отождествление с персонажем как важнейший фактор формирования в читателе моральной и чувствительной личности, способной к «сердечной общительности»24 с другими людьми. В логике Руссо читательское подражание ведет не к потере подлинного пути (как в рамках средневековой литературы) и не к искажению человеческой природы (как в рамках комического изображения читателя в литературе XVII века), а, наоборот, к освобождению естественного человека – в приближении к себе и единении с Другим.

История Вертера, другого знаменитого читателя в литературе Просвещения, с одной стороны, также содержит подобные смыслы. Читательский опыт героя Гете обеспечивает ему способность выражения свободной чувствительности и «общительного единения» (Ф. Шиллер), о чем в первую очередь свидетельствуют эпизоды, описывающие обоюдные  читательские переживания Вертера и Шарлотты.

Однако, с другой стороны, чувствительность героя, нашедшая свое подкрепление в книжных идентификациях, выливается в иные результаты, нежели те, которые предполагал Руссо, когда настаивал на благости читательского подражания. Очевидно, что решение о самоубийстве Вертер принимает под влиянием определенных культурных моделей, о чем свидетельствует отчетливая установка на поиск таковых в размышлениях героя. Так, «примером» страдания для него становятся «горькая участь» героев Оссиана, гефсиманские страсти Христа, метания Гамлета. Наконец, сам жест добровольного ухода Вертер сопоставляет с героическим протестом Эмилии Галотти.  Автор работы обращает внимание на то, что избранные Вертером модели идентификации противоречат друг другу. С одной стороны, Вертер рассматривает самоубийство как «соединение с Отцом Небесным», способ осуществления бессмертия по модели Христа, то есть как своего рода Imitatio Christi. Однако идентификация с Гамлетом, наоборот, акцентирует ужас окончательного ухода из жизни, предположение о том, что за ее чертой – не бессмертие, а «хаос и тьма». Таким образом, Вертер читает Гефсиманскую молитву Христа сквозь призму гамлетовского отчаяния в смысле человеческого бытия, то есть сквозь призму смыслов, подвергающих сомнению нормативную веру в «отеческий авторитет», текстовой формой выражения которой и считалось в эпоху нормативизма Евангелие. Вертеровские книжные идентификации выразительно свидетельствуют о кризисе ролевого сознания.

В девятом параграфе главы «Выводы» подводятся итоги исследования характера изображения читателя в литературе традиционализма.

  1. Нормативистская концепция чтения, согласно которой опора на сакральную литературу гарантирует читателю оправдание перед лицом абсолютной идеи, а подражание профанным моделям обрекает на поражение, находит свое выражение только в произведениях, принадлежащих к литературе Средневековья (Августин, Данте). В раннеренессансной словесности начинается реабилитация светского чтения, однако вне какой-либо дискредитации самой нормативной идеологии взаимодействия человека с книгой. Полемика с ней обнаруживается в литературе позднего Возрождения – в изображении героя, который теряет доверие к литературе, осознавая ее как фактор формирования иллюзорного сознания и утопического поступка (Сервантес, Шекспир).

Свидетельством выражения кризиса нормативной концепции чтения следует считать и сомнения аддисоновского Катона относительно того, обеспечит ли бессмертие его души повторение поступка Сократа, описанного Платоном, опора на текст которого в контексте классицистического культа античности, казалось бы, должна была восприниматься однозначно патетически.

Изображение читателя у Ш. Сореля, Ж.-Б. Мольера и А. Фюретьера  нацелено уже на другую проблематику: не выяснение характера взаимоотношений читателя с книгой, а социально-ориентированная критика подражательного поведения.

В литературе Просвещения происходит возвращение к исследованию взаимоотношений человека с книгой, и решается эта тема также соответственно кризисному состоянию нормативизма. В руссоистском варианте – в рамках напряженной полемики с нормативным запретом на идентификацию читателя с «профанными» образами, в гетевском варианте – в рамках акцентирования разрушительных последствий чтения, в круг которого входит даже та книга, которая является сакральным проводником нормативной этики – Евангелие.

  1. Выводы, сделанные относительно характера соотношения традиционалистской авторефлексии изучаемого типа с эстетико-теоретической мыслью времени, таковы. Изображение читающего героя в литературе позднеренессансного периода связано с рефлексией литературы относительно концепции искусства как подражания природе. Позднеренессансная литература оспаривает концепцию мимесиса, согласно которой с искусством связывалась способность сделать природу понятной человеку и податливой на его усилия. Литературные истории позднеренессансных читателей свидетельствуют о переосмыслении античного понимания соотношения искусства и природы.

Сатирическая направленность в изображении читателя-копииста в литературе XVII века (Сорель, Мольер, Фюретьер) подразумевает полемику с принципом «облагороженной природы».

В литературе Просвещения мысль о книге также становится предметом рефлексии. Но если Руссо в рамках «Исповеди» безусловно поддерживает просветительскую мифологию литературы, связывая с ней просвещение разума и воспитание сердца, то у Гете библиофилический миф Просвещения получает более сложное, напряженно-драматическое осмысление.

3. Литература традиционализма дает все основания рассматривать сюжетное воплощение истории читателя как форму циклического  сюжета. В произведениях раннего средневековья сюжет преображения читателя складывается на почве культа сакрального текста как источника безусловной истины: именно он «питает» христианское повествование о читателе, «отливая» его сюжет в матрицу циклической схемы.

Однако в более поздних вариантах обращения литературы к событию чтения готовая сюжетная схема не всегда сохраняет свою традиционную целостность и замкнутость на последовательной череде готовых мотивов. Как правило, произведения о читателе разрабатывают с большей степенью основательности те элементы матричной схемы, которые оказываются актуальны для них в силу акцентуации определенного содержательного аспекта. В этом случае происходит выделение из совокупности готовых мотивов одного из них в качестве сюжетообразующего. Так, Данте, акцентируя преступные последствия миметического чтения, развивает в первую очередь архаический мотив обретения, но дает ему трагическую реализацию. У Сервантеса и Шекспира (в «Буре») приоритетным в плане разработки является мотив применения героем своего читательского опыта. В «Гамлете» «работает» мотив поиска, реализовавшийся в теме выбора источника модели.

Логика переключения литературного сознания позднего Ренессанса с приоритетной разработки итогового повествовательного элемента в схеме сюжета чтения (мотива обретения) на предыдущие (мотивы применения книжного знания и поиска книги) очевидна. Литература движется от утверждения культа единственной книги, единственной модели и единственного принципа отношения к ней (imitatio Christi) к преодолению его однозначности и попытке выяснения сложной сущности взаимоотношений человека с письменным словом. Данную логику подтверждает и характер изображения читателя у последующих авторов.

Ощущаемое литературой усложнение проблемы выражает себя и в изменении модальности изображения читателя. Начиная с литературы Возрождения, происходит общее нарастание трагической тональности в оформлении истории о читателе, что связано с дискредитацией книги как источника готовых идей. Переключение литературы на сатирический регистр в решении темы чтения в словесности  XVII века связывается в работе с изменением актуального ракурса в изображении читателя, а именно подчинение его задачам социальной критики, в рамках которой стратегия читательского подражания была однозначно дискредитирована. Литература XVIII века возвращает серьезную модальность в сюжет о читателе, завершая развитие рецептивной темы в литературе нормативизма трагическим вариантом.

Третья глава «Изображение читателя в литературе креативизма» посвящена изучению особенностей рефлексии литературы относительно собственной прагматики в европейской и русской словесности конца XVIII – XIX века.

Первый параграф «Чтение в рамках ментальности “уединенного” сознания» состоит из трех разделов, первый из которых (1.1.  «Специфика ментальности “уединенного” сознания») посвящен  характеристике тех изменений, которые произошли в ментальной сфере эпохи. В трудах С. С. Аверинцева, С.Н. Бройтмана, Л. М. Баткина, С. Н. Зенкина, Ю. М. Лотмана, А. В. Михайлова, В. И. Тюпы сознание нового типа характеризуется как сознание антиавторитарное, культурно-релятивное, отвергающее идею существования готовых, предзаданных свыше смыслов. С другой стороны, сознание новой эпохи описывается как сознание дивергентное, девиантное, элитарное, исходящее из идеи  личной автономии, самоценности и неповторимости. Ролевая мотивация поведения сменяется мотивацией утверждения субъектом собственной оригинальности. 

В связи со становлением данного комплекса идей по-новому оформляются отношения человека с литературой, освещение которых предпринято в разделе 1.2. «Концепция чтения в эстетике креативизма». С опорой на эстетическую мысль времени, а также исследования историко-эстетического и историко-рецептивного плана отмечается, что осмысление феномена чтения в культуре креативизма формирует разнонаправленные тенденции. С одной стороны, в рамках романтической сакрализации литературы как реальности бесконечно более высокой, нежели реальность повседневной жизни, чтение осознается как важнейший фактор творческого самоосуществления читателя, что особенно интенсифицирует культурную установку «жить по книге».

С другой стороны, идеализации литературных образцов в качестве моделей поведения сопутствует противоположная тенденция, в рамках которой чтение настойчиво квалифицируется как деятельность опасная. Традиционный пафос разоблачения книги как источника ложных идентификаций исходит из уст «”партии Просвещения” и “партии церкви”» (Ж.-И. Молье). Однако книга демонизируется и в лоне романтизма, но на других основаниях – как фактор возможной утраты самотождественности, подмены личности заимствованным из книги образом. В рамках данного аспекта проблематизируется отчуждающий эффект читательского подражания, что свое выразительное подтверждение находит, например, в эссеистике А. Шопенгауэра. Парадоксальное сочетание «страха цитации» (С. Зенкин) с культовой установкой на эстетизацию поведения по литературным образцам выразительно поддерживает высказанное в науке мнение о том, что в эпоху романтизма происходит разрушение библиофилического мифа новоевропейской культуры.

Раздел 1.3. «Специфика рецептивной программы в литературе креативизма» посвящен выявлению специфики адресной направленности литературы креативизма и ее эстетической основы. В. И. Тюпа, определяя коммуникативную стратегию креативизма как стратегию «провокативно  диалогизированного общения»25, отмечает, что в отношении объекта коммуникации она находит свое выражение в концепции высказывания  как «окказионального» слова – слова, которое транслирует сугубо индивидуальный и осознанно субъективный взгляд на вещи. Позиция субъекта при этом находит свое выражение в наделении высказывания статусом мнения, что делегирует адресату «позицию разногласия».

В литературе креативизма стратегия инспирирования самоутверждения читателя осуществляется посредством активной стимуляции читательского сопереживания26, которое в рамках каждой из субпарадигм креативизма (предромантизма, романтизма, реализма) имеет свою специфику, будучи в то же время универсально связано с требованием «апроприации» (Р. Шартье) литературного образа – в подражании ему или в отталкивании от него.

При этом в разных субпарадигмах креативизма стимуляция читательской опоры на литературные модели имеет разные эстетико-теоретические основания27. Если в романтизме императив подражания поддерживается концепцией литературы как высшей реальности, то в реализме – концепцией литературы как правдивой копии действительности. Романтизм освящает обращение читателя к литературным моделям с позиции осуждения неудовлетворительной действительности, чем культивирует эстетический подход реципиента к своей жизни; реализм – с позиции имитации действительности, обещая читателю в опоре на литературу возможность обретения практического знания о жизни, необходимого для успешного взаимодействия с ней.

Так как в литературе данной эпохи приоритетным предметом изображения в произведениях с рецептивным компонентом в сюжете является индивидуальная прагматика чтения, следующие параграфы содержат описание изображенных типов «употребления» героем своего читательского опыта.

Во втором параграфе «Читательский опыт как фактор цитатного моделирования поступка» рассматривается такое явление в сюжетной сфере литературы о читателе, которое обозначается термином актантная цитация. Художественная реализация данного типа опоры на литературу рассматривается на материале новеллистики Т. Готье 1830-х годов («Эта и та, или Молодые французы, обуреваемые страстями», «Даниэль Жовар, или Обращение классика», «Онуфриус, или Фантастические злоключения почитателя Гофмана»),  произведений А. С. Пушкина («Евгений Онегин», «Пиковая дама»), произведений русской прозы 30–40-х годов XIX века о подражательницах героиням Жорж Санд («Милочка» С. Победоносцева, «Тысяча душ» А. Писемского, «Противоречия» М. Салтыкова-Щедрина), романов Ф. Стендаля («Ламьель», «Красное и черное», «Пармская обитель») и Г. Флобера («Госпожа Бовари», «Воспитание чувств»), повести Ф. М. Достоевского «Записки из подполья».

В большинстве произведений в изображении цитатного поведения «работает» негативная оценка. Ее стилевой диапазон широк: от карикатуры в романтической литературе до сложной амбивалентной тональности в произведениях реализма. Но почти во всех текстах изображение подражателя непосредственно связано с разоблачительной задачей нарратива, осуществляется ли она в отношении личностной недостаточности подражателя (у Готье в новеллах «Эта и та», «Даниель Жовар»), иллюзорности его книжного мировоспрятия (у Стендаля в романе «Пармская обитель» и у Флобера в романе «Госпожа Бовари»), неподлинности и аморализма его поведения (у Стендаля в романе «Красное и черное», у Флобера в романе «Воспитание чувств», у Достоевского в повести «Записки из подполья»), грубо потребительского отношения читателя к литературе (у Достоевского) и (или) в отношении власти литературы и литературной идеологии над его сознанием (у Готье в новелле «Онуфриус…», у Флобера в романе «Госпожа Бовари» и в повести Достоевского). В последнем случае проблема подражательного чтения переводится в план исследования человеческого поведения как детерминированного материалом чтения, в рамках которого цитата трактуется как фактор культурного отчуждения.

В третьем параграфе «Читательский опыт как фактор семантизации поступка и мира» рассматривается такой тип взаимоотношений изображенного читателя с книгой, который связан с удовлетворением потребности в эстетизации и оправдании уже совершенного выбора или осуществившегося события. Здесь происходит не заимствование героем литературного жеста (как в предыдущем случае), а заимствование его литературной семантики. Как правило, это либо случай присвоения героем себе литературного имени или аналогии с литературным персонажем, либо случай присвоения героем литературных смыслов той ситуации, которая требует понимания. Данный тип «использования» литературы изучается на материале произведений Дж. Остен («Нортенгерское аббатство» (1797)), М. Сушкова («Российский Вертер» (1801)), А. Клушина («Вертеровы чувствования, или Несчастный М-в» (1793)), С. П. Победоносцева («Милочка» (1845)), А. П. Чехова («Загадочная натура» (1883),  «Дуэль» (1891)),  И. С. Тургенева («Гамлет Щигровского уезда» (1848)), П. Мериме («Двойная ошибка» (1847)).

Отмечается, что если в литературе сентиментализма стремление героя к литературному оправданию поступка, как правило, получает патетическую разработку, то в более поздней литературе оно является предметом авторской иронии, направленной на самообман, слепое следование моде, глупость или корысть героя. В литературе реализма исследуемая тема находит и драматическое решение (например, у П. Мериме – в истории героини, которая иллюзии, сформированные романтическим чтением, оплачивает ценой собственной жизни).

Четвертый параграф «Читательский опыт как фактор самоидентификации» посвящен такому типу обращения персонажа к литературному материалу, который состоит в заимствовании прецедентного образа, а не жеста или имени: герой-читатель узнает себя в персонаже или отождествляет себя с ним. В данном случае посредством привлечения литературной модели герой формирует понимание собственного опыта (но не сам опыт, как при актантном цитировании). Данный тип исследуется на материале отдельных произведений сентиментализма (рассказы В. Измайлова «Ростовское озеро» (1796) и «Молодой философ» (1803)), романтизма (новелла Ж. Нерваля «Сильвия» (1853)) и реализма (роман И. С. Тургенева «Новь» (1876), пьеса А. П. Чехова «Иванов» (1887)).

В результате анализа сделан вывод о том, что в литературе сентиментализма книжная ориентация героя находит преимущественно сочувственное изображение, хотя в истории Эмиля, героя «Молодого философа» В. Измайлова, она и проблематизируется как источник разлада героя с действительностью28. В новелле Ж. Нерваля иронический скепсис в отношении продуктивности литературной идентификации присвоен уже самому герою, а в произведениях И. С. Тургенева и А. П. Чехова книжное самоотождествление вызывает у героя стыд, оборачиваясь саморазоблачением.

Пятый параграф «Читательский опыт как фактор культурной инициации» изучает заявленный тип читательской деятельности на материале произведений о молодом мужчине или молодой женщине, изображенных в роли субъекта культурного самоопределения. «Мужской» вариант данной темы исследуется в обращении к неоконченому автобиографическому  сочинению Н. Карамзина «Рыцарь нашего времени» (1802–1803); «женский»  –  в обращении к произведениям романтической и реалистической парадигм: повестям Е. Ган «Напрасный дар» (1842), Ф. М. Достоевского «Неточка Незванова» (1849), И. С. Тургенева «Фауст» (1856).

Проведенный анализ показывает, что тема чтения как фактора вхождения в мир культуры получает разное художественное решение: от утверждения его благотворности до признания его губительности. Если у Карамзина последний мотив не находит сюжетной реализации, а звучит как предупреждение возможной трагедии, то в произведениях Е. Ган и И. С. Тургенева он получает свое законченное выражение в историях читательниц, для которых инициация в мир литературы обернулась гибелью. Концепция чтения в этих произведениях вобрала в себя целый комплекс романтических смыслов: оно преступно и возвышено, самосозидательно и гибельно, так как ведет к нарушению патриархального запрета, и оттого обрекает читателя на трагическую судьбу. Исключительно позитивным потенциалом, состоящим в обеспечении читателя залогом «спасения, охранения и счастья»29, чтение наделяет только героиня Ф. М. Достоевского.

Шестой параграф «Читательский опыт как фактор моделирования стратегии сопротивления» касается редкого для литературы креативизма изображения читающего человека, выстраивающего жизненный сценарий в опыте сопротивления литературной модели поведения. Такой вариант взаимодействия с литературным текстом исследуется на материале романа О. де Бальзака «Провинциальная муза» (1843), героиня которого с целью предотвратить любовный крах выворачивает наизнанку женскую поведенческую модель, изображенную в романе  Б. Констана «Адольф», и в результате обретает удовлетворение, однако заслужив со стороны автора откровенно саркастическую оценку. Ее предмет – чудовищный прагматизм героини, который та проявляет не только в отношении людей, ее окружающих, но и в отношении литературы. В данном случае недостаточность чтения референциального типа, характерного для реалистической концепции воздействия на адресата,  связывается с возможной редукцией читательского опыта до использования литературного текста в качестве инструкции.

Принципиально иной тип читательского поведения исследуется в седьмом параграфе «Читательский опыт как фактор эстетического переживания». Данный аспект читательской деятельности в эпоху креативизма получил свою специфическую тематизацию в концепции чистого искусства, провозгласившей идею принципиальной бесполезности литературы в очевидной полемике с реалистической коммуникативной стратегией, обещавшей обеспечение читателя практическим опытом. Т. Готье, стоящий у истоков доктрины чистого искусства во французской эстетике, утилитарному отношению к литературе прямо противопоставил отношение, «противоположное пользе» (Т. Готье) и  исключительно нацеленное на удовлетворение потребностей души в эстетических переживаниях. Чтение такого типа становится предметом изображения в романе Т. Готье «Госпожа де Мопен» (1835)  – изображения сочувственного и иронического одновременно. Ставка на такое «удовольствие от текста», которое «на радужных крыльях» уносит читателя «высоко над реальностью»30, недвусмысленно сопрягается автором с финальным поражением героя. Реальное содержание любовной истории читателя, изображенного Готье, оказывается гораздо более экстравагантным, нежели то представление о нем, которое сложилось у героя по мотивам чтения и разыгрывания шекспировской комедии.

В рамках восьмого параграфа «Фактор вытесненного и отсутствующего чтения в истории героя» речь идет не столько о герое-читателе, сколько о герое-библиофиле – герое, судьба которого непосредственно связана с отрицанием чтения как первостепенного регистра общения с книгой. Анализ производится на материале первых образцов французской романтической «библиофильской новеллистики»31 – произведений Ш. Нодье «Библиоман» (1831)  и Г. Флобера «Библиомания» (1836).

Ш. Нодье в жестко ироническом тоне изображает трагические последствия библиомании: в новелле акцентирован убийственный характер книжной страсти, сосредоточенной на маниакальной охране книги как артефакта и потому сопряженной с отказом от чтения.

Г. Флобер подтверждает губительность библиомании, разрабатывая в истории своего героя такой ее аспект, как страсть обладания уникальной книгой, и акцентируя ее перверсивный характер сообщением о читательской несостоятельности героя («он едва умел читать»).

Хотя у этих авторов чтение не становится предметом изображения, ссылка на эти тексты в исследовании рефлексии литературы о собственной прагматике представляется важной, так как в них от противного утверждается благотворность чтения как единственного регистра осуществления любви к книгам – в противовес всем другим формам общения с ними.

В девятом параграфе «Выводы» подводятся итоги исследования характера изображения читателя в литературе креативизма.

1. Если в литературе традиционализма специфика авторефлексии литературы относительно собственной прагматики определялась соответствием или несоответствием поведения изображенного читателя предустановленным нормам, то в литературе креативизма  она оказывается связана с самим характером опоры героя-читателя на книжный опыт – насколько индивидуальной, самостоятельной, адекватной личностному контексту та является. В связи с этим герои-читатели в литературе креативизма очевидно делятся на плагиаторов и интерпретаторов. «Применение» литературы первыми свободно от каких-либо интеллектуальных усилий, поэтому их поступки, как правило, становятся объектами скептической оценки в тексте. В таких произведениях ссылка на литературу в жесте героя подается как выражение неподлинности его сознания, неадекватного мировосприятия, ложной или корыстной  самоидентификации. Интерпретатором является изображенный читатель, для которого литературный сюжет, образ или жест являются не предметом простого заимствования, а инструментом самопонимания или понимания другого. В произведениях реалистической субпарадигмы  рефлексия такого героя направлена и на сами отношения между человеком и литературой. В  рамках этой рефлексии читатель у Достоевского, например, пытается преодолеть навязанную романтическим чтением «уединенную» позицию.

В связи с этим отмечается, что в словесности креативизма складываются новые мотивы в решении темы «применения литературы». Это мотив чтения как социализирующего и идентифицирующего фактора человеческой истории, мотив отчуждающего воздействия литературы, мотив новой опасности чтения, состоящей не в ложной  идентификации (как в литературе традиционализма), а в возможном формировании у читателя иллюзорного сознания.

  1. Относительно характера соотношения литературной авторефлексии изучаемого типа с эстетико-теоретической мыслью времени  сделаны следующие выводы. В произведениях сентиментализма книжное моделирование героем поступка или переживания чаще всего изображается как исполненное высокого культурного смысла. Однако уже в рамках этой литературы складывается мотив, скептически корректирующий более ранние библиофилические восторги просветительской литературы. Это мотив чтения как источника разлада между идеалом и действительностью.

Особенности изображения читателя в рассмотренных произведениях романтизма и реализма откровенно свидетельствуют о полемическом характере реакции литературы на  эстетическую рефлексию креативизма. В романтической литературе это реакция на миф о литературе как высшей реальности, предназначенной благородно возвысить  читателя над действительностью. Полемика литературы с романтическим мифом о ней осуществляется в повествовании о читателе, для которого опыт преодоления реальности в опоре на литературу оказывается губительным.

В словесности реализма  в обращении к фигуре читателя находит свое выражение художественная рефлексия относительно концепции литературы как аналога реальной жизни и источника объективной истины. Прежде всего, такого рода рефлексия отличает повествования о читателях, сознание которых определяет доверие литературе как сфере истинного опыта, а опора на нее в практике построения собственного жизненного сюжета  оборачивается поражением.

  1. Выводы, сделанные в отношении характера сюжетного воплощения темы чтения, касаются утверждения того, что в новоевропейской литературе о читателе единая событийная схема «потеря – поиск – обретение» обнаруживается только в тех произведениях, в которых читательский опыт изображен как фактор цитатного моделирования поступка и как фактор культурной инициации. Здесь чтение составляет элемент исходной ситуации сюжета и фигурирует как важный фактор становления героя. Отмечается, что особая акцентуация в реализации циклической схемы в истории читателя принадлежит ее финальному моменту – моменту обретения как результату читательской деятельности или книжной ориентации героя (а не моменту поиска текста или его чтения). Данная особенность связывается с тем, что в креативистской литературе о чтении приоритетным предметом рефлексии является характер и результат взаимоотношений читателя с книгой (а не вопрос о «правильном» ее выборе, как в литературе традиционализма). Такая направленность литературной мысли о чтении связывается в работе с  тем диалогом, который литература ведет с эстетической мыслью времени, мифологизировавшей ее в качестве высшей реальности и источника абсолютного знания о мире. Литература креативизма критически исследует те личностные результаты, которые читатель обретает в акте опоры на собственный эстетический опыт – опыт, который включает в себя как воздействие самого читаемого произведения, так и воздействие культурной мифологии книги и чтения.

Осуществление художественной демифологизации литературы ведет к очевидному усложнению модальности повествования о читателе. Так сентиментализм, преимущественно изображающий читателя в соответствии с «библиофилическим мифом» о литературе, отличает преимущественно сочувственное изображение опоры читателя на литературу.

В романтической литературе о читателе доминирует ироническая тональность повествования о герое, ориентированном на литературный образец, подразумевающая скепсис в отношении романтической мифологии художественного слова. В реалистической обработке истории читающего героя ироническая  тональность сочетается с трагической – на почве возникновения такой концепции литературы, в рамках которой человеческое сознание трактуется как объект ее властного воздействия.

Четвертая глава «Изображение читателя в литературе рецептивизма» посвящена изучению особенностей саморефлексии литературы относительно собственной функциональности в европейской, русской и американской  словесности ХХ в.

Первый параграф «Чтение в рамках постклассической эпохи» состоит из трех разделов, в первом из которых (1.1.  «Ментальный абрис ХХ века») с опорой на научную рефлексию об историческом характере ментальности отмечается, что духовность ХХ века определяет кризис дивергентного сознания. В его рамках формируются разнонаправленные тенденции. С одной стороны, своего «катастрофического апофеоза» (В. И. Тюпа) достигает дивергентная духовность, с другой стороны,  формируется культура конвергентной ментальности. Первая тенденция находит свое выражение в таких формах, как «редукция субъекта» и «эрозия коммуникативности» 32, вторая – в открытии Другого как условия личной самореализации. «Понимание причастности “я” “другому”» (С. Н. Бройтман), нашедшее свое теоретическое  осмысление в философии диалога (М. Бубер, М. Бахтин, Г.-Г.  Гадамер, Э. Левинас), знаменует переход от уединенного сознания к сознанию конвергентного типа, в рамках которого мотивацию поведения образует коммуникативное взаимодействие с Другим.

Возможность преодоления отчужденности сознания эстетика и философия эпохи рецептивизма связывают с опытом рецепции искусства. Однако в рамках модернистской и постмодернистской мысли роль литературы и характер ее воздействия на человека понимаются по-разному, в связи с чем  второй раздел «Концепция чтения в эстетической мысли ХХ века» (1.2.) содержит два подраздела, посвященных представлениям о чтении, сложившимся  в эстетике модернизма и постмодернизма33.

Решение вопроса о ценности литературы в модернистской эстетике (подраздел 1.2.1. «Модернизм») связано с преодолением «метафизического», по слову М. Хайдеггера, отношения к книге, характерного для эстетики реализма, в рамках которой та трактовалась как воплощение объективного знания о мире. Эстетика модернизма рассматривает литературу не как источник рационального знания, а как назначенную художником замену абсурдной реальности. Утверждение искусства как «дополнения к действительности» нашло свое выражение в философской эстетике Ф. Ницше (в концепции искусства как «метафизического утешения»), З. Фрейда (в концепции искусства как сферы воображаемого осуществления желания), Ж.-П. Сартра (в концепциях литературы как формы творения «магического мира»,  преображения мира реального и события  коммуникации сознаний).

На почве преодоления реалистической концепции литературы в модернистской эстетике также формируется взгляд на книгу как фактор «побуждения» читателя (М. Пруст) к преображению собственного жизненного контекста (в эссеистике М. Пруста, Ж.-П. Сартра, Г. Гессе).

Такая концепция литературы (как «дополнения к действительности» и как «побуждения» читателя) формирует и новую концепцию чтения. В ее рамках чтение рассматривается, во-первых, по аналогии с авторской деятельностью (читатель мыслится таким же субъектом воображающего творчества, как и автор), а во-вторых, как почва, обеспечивающая читателю самореализацию, формирование сугубо личностного опыта, возможность «метафизического утешения», «магического» преобразования жизни или обретения «тотальности» существования (Ж.-П. Сартр).

В подразделе 1.2.2. («Постмодернизм») отмечается, что в эстетике постмодернизма проблема взаимоотношений читателя с книгой решается в рамках преодоления традиционной концепции субъекта. Постмодернистская модель человека, акцентирующая принципиальную зависимость последнего от идеологического контекста, известным образом сказалась на эстетической рефлексии. Так, постструктуралистская теория в рамках отказа от концепции чтения как коммуникативного события акцентирует «принудительный», «репрессивный» характер воздействия литературы на реципиента, что оборачивается для последнего потерей «всякой самотождественности»  (Р. Барт). В контексте  этой идеи  особую акцентуацию получает проблема преодоления отчуждающей власти произведения. Свое специфическое решение она находит  в критическом творчестве Р. Барта (в идее чтения как игровой деятельности по разоблачению суггестивных стратегий произведения),  в рамках феминистской литературной критики (в концепции «сопротивляющегося чтения»), в концепции «сильного читателя» Х. Блума.

Однако в рамках эстетики ХХ века складываются и такие теории, создателям которых не приходится элиминировать коммуникативную природу художественной словесности даже в ситуации признания ее властного статуса. Это концепции, в рамках которых литература рассматривается как система моделей смыслового оформления жизни – не моделей поведения (как в рамках предшествующих художественных парадигм), а моделей интерпретации жизни (В. Изер, З. Бауман, Ю. Кристева).

Согласно данному спектру представлений о литературе формируется и спектр постмодернистских представлений о чтении. Последнее трактуется либо как подчинение власти художественного слова, либо как утверждение читательского «самостояния» перед лицом текста, достигаемого посредством игры с ним, сопротивления ему или «применения» опыта общения с ним в качестве интерпретационной модели в отношении собственного жизненного контекста.

Раздел 1.3. «Специфика рецептивной программы в литературе рецептивизма» посвящен выявлению специфики адресной направленности литературы рецептивизма и ее эстетической основы. В. И. Тюпа, определяя коммуникативную стратегию рецептивизма как стратегию диалогического согласия, отмечает, что в отношении объекта коммуникации она находит свое выражение в концепции высказывания  как предлагающего вероятностную картину мира (в отличие от императивной и окказиональной – в рамках стратегий нормативной и дивергентной ментальностей). Позиция субъекта высказывания при этом находит свое выражение в делегировании сознанию адресата установки на понимание (в отличие от делегирования убеждения или мнения, как в нормативной и дивергентной культурах), что наделяет адресата позицией «толерантности как “доверия к чужому слову” без “благоговейного приятия” (М. Бахтин)» (а не подчинения или разногласия, как в рамках предшествующих типов культуры)34.

В литературе коммуникативная стратегия рецептивистской культуры осуществляется посредством «принуждения»  читателя к смыслотворческой деятельности, которая, в свою очередь, мыслится непременным условием его самоопределения, так как становится для читателя практикой солидаризации с Другим.  В связи с этим отмечается, что литература рецептивизма уже не ориентирует читателя на идентификацию с героем. Читатель данной парадигмы настраивается на восприятие героя не в качестве миметической модели, а в качестве носителя особого содержания сознания, в «соприкосновении» с «правдой» (М. М. Бахтин) которого возможно самоопределение.

Такая коммуникативная направленность в рамках модернизма формируется на почве идеи о литературе как «побуждении» читателя, а в рамках постмодернизма – на почве идеи о литературе как «некоем сознании» (В. Изер), в общении с которым человек (одновременно субъект диалога и объект воздействия) определяет свои экзистенциальные установки. Поэтому модернистскую стимуляцию преобразования и эксперимента постмодернизм заменяет на стимуляцию интерпретационной мысли: он делегирует своему читателю не энергию преобразования собственного жизненного контекста, а энергию его осмысления.

Следующие параграфы содержат исследование специфики модернистского и постмодернистского изображения читательской опоры на литературу. При этом выявляется, что она носит проективный характер: в опыте «применения» литературы изображенный читатель, как правило, преследует цель осуществления того или иного «жизненного проекта» (Ж.-П. Сартр).

Во втором параграфе «”Книжный человек” в осуществлении проекта утешения» исследуется такая форма обращения к литературе, посредством которой изображенный читатель реализует идею замены реального жизненного контекста взаимоотношениями с миром книг. Модернистский вариант разбирается на материале произведений Г. Гессе (новелла 1918 года  «Книжный человек»), Э. Канетти (роман 1935 года «Ослепление»), Ж. Дюамеля (новелла 1926 года «О любителях») и Ж.-П. Сартра (роман 1938 года «Тошнота»), постмодернистский – на материале романа латиноамериканского писателя К.-М. Домингеса «Бумажный дом» (2002). 

В результате делается вывод о том, что проект обретения  в культе чтения, книги или библиотеки «метафизического спасения» от мира дионисийского хаоса, «существования» (Ж.-П. Сартр) или одиночества получает в литературе рецептивизма универсально трагическое завершение, оборачиваясь во всех рассмотренных случаях поражением читателя. Высказывается предположение, что в  модернистской литературе такое завершение истории книжного человека обусловлено полемикой, которую словесность ведет с литературоцентризмом философской мысли времени, культивировавшей литературу как замену реальности. В постмодернистском варианте такое завершение истории читателя подразумевает рефлексию, согласную с критической мыслью постмодернизма, – рефлексию относительно того, сколь трагически противоречивой может быть связь человека с литературой.

Третий параграф «Читатель в осуществлении проекта интерпретации» посвящен анализу характера изображения такой опоры на литературу, в рамках которой читатель пытается выявить сокровенное содержание события или ситуации. Материалом анализа выступают роман А. Деблина «Гамлет, или Долгая ночь подходит к концу» (1946), новелла Х. Л. Борхеса «Смерть и буссоль» (1951), роман Г. Грасса «Ein weites Feld» (1995).

В произведениях А. Деблина и Х. Л. Борхеса герменевтическая (в отношении собственной ситуации или события) деятельность читателя осмыслена как неосуществимая, что связывается (в первом случае) с критикой модернистской концепции искусства как замены жизни и (во втором случае) с выражением постмодернистской идеи бесконечности смыслового содержания книги.

В романе Г. Грасса осуществлено иное изображение читателя, предпринимающего интерпретацию действительности в опоре на литературу. Посредством самоотождествления с национальным поэтом Т. Фонтане герой Г. Грасса реализует надежду на возможность прояснения смыслового содержания исторической жизни современной Германии.

В четвертом параграфе «Читатель в осуществлении проекта преобразования жизненного контекста, эксперимента или приключения» анализ выстраивается на материале новеллы австрийского писателя Г. Айзенрайха «Приключение как у Достоевского» (1957), являющейся оригинальным переложением новеллы К. Мэнсфилд «Чашка чаю», новеллы Х. Л. Борхеса «Евангелие от Марка» (1970), романа В. Бенигсена «ГенАцид» (2008). Во всех случаях сюжет литературно-ориентированного конструирования жизни завершается поражением читателя, имеющим, однако, разные основания. В новелле Г. Айзенрайха поражение читательницы (впрочем, прорастающее важными смысловыми обретениями) связывается с эгоизмом ее установок в осуществлении проекта слияния жизни и литературы. В новелле Х. Л. Борхеса поражение читателя обусловлено верой в однозначность готового смысла Книги. Трагическое завершение романа В. Бенигсена подразумевает рефлексию относительно статуса литературного слова в русской культуре, а также относительно осуществимости литературного эксперимента, который является формой силового внедрения идеи.

Пятый параграф «Читатель в осуществлении проекта самоопределения» заявленный тип литературного поведения исследует в обращении к произведениям А. Байетт «Обладать» (1991) и «Джин из бутылки стекла “соловьиный глаз”» (1994), Ф. Проуз «Голубой ангел» (2002), Б. Шлинка «Чтец» (1995), М. Каннингема «Часы» (1998). Во всех произведениях чтение (и в варианте ориентации на книжную модель, и в варианте отказа от нее) изображается как важный залог самоосуществления читателя. В романе М. Каннингема проблема обретения в опыте чтения собственного «я» также сочетается с вопросом об ответственности книжного самоопределения – ответственности перед Другим и за Другого: «влюбленность в книгу» героини Каннингема трагическим образом моделирует судьбу ее сына, признанием вины перед которым и завершается роман.

Проект читательского самоутверждения, который, в отличие от проекта самоопределения, предполагает не стратегию поиска экзистенциальных опор, а стратегию принципиального дистанцирования от Другого, составляет предмет шестого параграфа «Читатель в осуществлении проекта самоутверждения». Его изображение рассматривается на материале произведений Е. Пильха «Монолог из норы» (1996) и Дж. Фаулза «Волхв» (1965, 1977).

В обоих произведениях использование литературной роли во имя воплощения замысла индивидуалистического самоутверждения изображается как не удовлетворяющее претензии героя-подражателя. В повести Е. Пильха позиция тотального отчуждения от людей, эстетизированная ссылкой на Достоевского, осознается героем как ущербная и мучительная. Не находит удовлетворения и Морис Кончис, герой романа Дж. Фаулза, который в воспроизведении замысла шекспировского Просперо театрализует жизнь Другого, превратив его в объект собственного эксперимента, – в надежде разрешения той трагической дилеммы, перед лицом которой его поставила история фашистской оккупации.

В рамках седьмого параграфа «Читатель в осуществлении проекта коммуникации с Другим и сопричастия Другому» автор работы обращается к произведениям, герои которых трактуют чтение как фактор достижения дружественного согласия с другим человеком. Это романы И. Кальвино «Если однажды зимней ночью путник…» (1979) и К. Дж. Фаулер «Книжный клуб Джейн Остен» (2004). В романе И. Кальвино с чтением, понимаемым как «установление связи»35 с другим читателем, сопрягается идея  обновления жизни как противостояния смерти.

Вера в книгу как «инструмент», благодаря которому достижимо понимание Другого и путь к нему, образует содержательную специфику романа К. Дж. Фаулер, очевидно воспроизводящего на событийном уровне циклическую схему.

В восьмом параграфе «Читатель в поисках смысла и оправдания жизни» отмечается, что в литературе рецептивизма чтение, изображенное как смыслоискательство, как правило, является предметом «дионисийской» (Н. Фрай) (связанной с поражением героя) сюжетной разработки.

В новелле Х. Л. Борхеса «Вавилонская библиотека» (1941) чтение, направленное на поиск готового смысла, трактуется в качестве неосуществимой стратегии, что сопряжено с процессами преодоления метафизического (в хайдеггеровском смысле) отношения к книге в философской мысли ХХ века.

В романе Т. Толстой «Кысь» (2002) причины поражения читателя, ищущего книгу, «где сказано, как жить»36, связываются с характеристиками самого чтения. Центральную фигуру романа образует гротескный образ читателя, изображение которого выстроено согласно размышлениям критики ХХ века о чтении «эмпатическом» (Р. Барт) и «кулинарном» (Г.-Р. Яусс).

Девятый параграф «Изображение литературы как фактора воздействия и власти» посвящен исследованию такой тенденции, в рамках которой читатель изображается в качестве объекта текстовой суггестии или жертвы принуждения со стороны книги (литературы). Ее анализ начинается с обращения к новелле итальянской писательницы Г. Деледды «Навеянное» (1901), представляющей собой психологическое повествование о читателе Достоевского, который мучительно сопротивляется «наваждению» со стороны «ужасной книги».

В саморефлексивной прозе постмодернизма специфический ракурс данной теме задает идея власти литературы, согласно которой та изображается в качестве особого измерения бытийной реальности человека или ее особого конструкта, что, как правило, придает повествованию о читателе фантастическое (и часто гротескное) измерение.  Данная тенденция исследуется на материале таких произведений, как роман Дж. Хайнса 2001 года «Рассказ лектора» (в котором литература онтологизирована в образе возмущенного призрака, вторгающегося в деятельность филологического сообщества), роман М. Елизарова 2007 года «Библиотекарь» (сюжет которого выстраивается вокруг принуждения избранного книгой чтеца к осуществлению миссии, книгой же на него возложенной) и новелла Х. Кортасара 1954 года «Непрерывность парков» (в которой изображенный читатель оказывается пленником внутреннего мира читаемого произведения).

       В десятом параграфе «Читатель в осуществлении проекта сопротивления» рассматриваются произведения, в которых вектор развития сюжетному действию задает мотив разочарования в литературе. В словесности ХХ века этот мотив находит более радикальные формы сюжетного выражения, нежели в предшествующей словесности: горькие сетования героев-читателей Шекспира, Сервантеса и Достоевского в историях обиженных читателей рецептивизма заменяются такими бунтарскими жестами, как бегство из библиотеки (в романе французского писателя Ж.-Ф. Арру-Виньо «Урок непослушания» (1995)), ее уничтожение (в романе К.-М. Домингеса «Бумажный дом» (2002)37) или тотальный отказ от чтения вплоть до имитации безграмотности (в романе Ф. Рота «Людское клеймо» (2000)).

Отмечается, что, хотя все рассмотренные варианты сопротивления литературе связаны с опытом переживания иллюзий, читательский бунт получает  разномодальное изображение – от комического в духе карнавального развенчания (в романе Ж.-Ф. Арру-Виньо) до трагического (в романах Ф. Рота и К.-М. Домингеса). При этом во всех случаях протест против литературы не изображается в качестве проекта, нашедшего свое удовлетворительное завершение.

В одиннадцатом параграфе «Выводы» подводятся итоги исследования характера изображения читателя в литературе рецептивизма.

  1. В отношении специфики литературной авторефлексии исследуемого типа отмечается, что содержание модернистской мысли о чтении образует вопрос взаимодействия читающего человека с миром реальной действительности. Этот вопрос в литературе модернизма получает отчетливое оценочное решение: книжный опыт в ней подчеркнуто осмысляется сквозь призму его «пользы и вреда для жизни» в реальном мире, отчего литература модернизма часто дискредитирует самоценное чтение как фактор абсолютного отъединения читателя от внешнего мира, связывая с ним трагизм книжного человека.

В литературе постмодернизма происходит ослабление аксиологической установки: обусловленность жизни опытом чтения рассматривается уже в качестве культурной данности, в связи с чем центральную тему постмодернистской рефлексии образует тема взаимодействия читателя с Другим как партнером по коммуникации.

  1. Изображение читателя в литературе рецептивизма непосредственно связано с реакцией литературы на современную ей эстетическую теорию. В литературе модернизма это полемика с литературоцентристской направленностью философской эстетики времени, о чем свидетельствует универсально трагическое завершение истории читателя, потерпевшего поражение в попытке опоры на литературу осуществить тот или иной жизненный проект. 

В литературе постмодернизма проективность читательского поведения получает вариативные решения. Постмодернистский сюжет о читателе может завершаться как его поражением, так и обретением успеха. Данная вариативность в решении темы чтения связывается с многоаспектностью самой теоретической рефлексии постмодерна. История изображенного читателя может как поддерживать теоретическую мысль, так и полемизировать с ней. «Сопротивление теории» (П. де Ман), как правило, имеет своим предметом «негативную» критику литературы и проявляет себя в утверждении чтения как условия творческого самоосуществления человека. Однако в изображении поражения читателя, исполненного в отношении литературы тех или иных иллюзий, словесность постмодернизма обнаруживает солидарность с «негативной» критикой.

  1. Выводы, сделанные относительно характера художественного воплощения темы чтения, таковы. Металитературная рефлексия исследуемого типа в литературе рецептивизма получает преимущественно сюжетное воплощение (как и в литературах предшествующих парадигм). Однако в условиях разрыва неклассической литературы с традиционными принципами построения сюжета изображение читателя не всегда отчетливо выливается в форму, восходящую к циклической событийной схеме. Часто рецептивная проблематика находит свое выражение в частных элементах повествования, «уходит» в отдельный его срез или во фрагмент, связанный с воспроизведением того или иного акта мыслительной или поведенческой деятельности героя. Однако разрушения циклической схемы археосюжета не происходит даже в ситуации принципиальной ее трансформации. Вектор изображения воздействия литературного произведения на читателя остается универсальным: это изображение того, что происходит с читателем и как трансформируется его жизненный контекст под влиянием литературы. В словесности рецептивизма этот вектор чаще воплощается в акцентуации того, как состоялось применение героем книжного опыта (в связи с акцентом на взаимоотношениях с Другим как партнером по коммуникации – в отличие от преобладающего акцента на взаимоотношениях читателя с Другим как героем читаемого произведения в литературе креативизма).

Наблюдаемое усложнение модальности повествования о читателе связывается с рефлексией литературы относительно сочетания в опыте опоры на литературу аспектов силового культурного принуждения и личного волевого самоосуществления.

В Заключении обобщаются основные результаты исследования. Подчеркивается, что самосознание литературы, предметом которого является вопрос ее собственного «антропологического применения», формирует свое содержание в отклике на рецептивную концепцию соответствующей парадигмы художественности, имеет специфические формы художественной репрезентации и представляет собой рефлексию литературы относительно господствующей в эстетике времени концепции чтения.

В отношении последнего пункта отмечается, что в обращении к образу читателя, потерпевшего фиаско, словесность косвенно осуществляет критику тех культурных представлений, в рамках которых она была мифологизирована в том или ином качестве в эстетике каждой художественной парадигмы. Осуществляется эта критика,  как правило, в словесности, которая знаменует кризисное состояние художественной парадигмы, к которой она принадлежит. Формирование же той или иной художественной парадигмы, наоборот, сопровождается произведениями о сочувственно изображенных читателях. Такие произведения поддерживают культурную мифологию словесности, характерную для времени.

Данное наблюдение не распространяется на литературу рецептивизма, в которой критика культурной мифологии чтения получила свое выражение уже в рамках модернизма (первой стадии данной парадигмы) – в трагических историях неосуществимых читательских проектов. Эта особенность связывается в работе с тем, что в рамках модернистской литературы о читателе был осознан конфликт между коммуникативной стратегией диалогического согласия с Другим и эстетической концепцией литературы как утешительной замены жизни в мире других людей.

В литературе постмодернизма коммуникативная стратегия конвергентного типа, с одной стороны, находится в согласии с концепцией литературы как опытного поля общения с Другим, а с другой стороны, вступает в конфликт с постструктуралистским отказом литературе в диалогичности. Поэтому, если в предшествующей литературе «сопротивление теории» выражало себя в изображении читателя поверженным, в литературе постмодерна оно находит свое воплощение в изображении читателя успешного. В постмодернистской ситуации саморефлексия литературы о собственной прагматике – это рефлексия, в том числе настаивающая и на безусловности ценностного статуса литературы (в предыдущих парадигмах она все-таки скептически реагировала на литературоцентризм теоретической мысли). Причем в позитивно завершенном постмодернистском сюжете чтения ценность литературы связывается не столько с производством моделей интерпретации жизни или моделей игровой нарративизации ее (как мыслились «новые» функции литературы в философской эстетике постмодерна), сколько с производством моделей достижения согласного сосуществования с Другим.

Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях:

Статьи, опубликованные в ведущих рецензируемых научных журналах,  определенных ВАК МОиН РФ:

  1. Турышева О. Н. Герой-читатель в литературе трагического гуманизма / О. Н. Турышева // Известия Урал. гос. ун-та. Серия 2: Гуманитарные науки. – 2008. – № 55. – Вып. 15. – С. 5–18. (0,5 п. л.)
  2. Турышева О. Н. Бунт против библиотеки: к истории литературного мотива / О. Н. Турышева // Вестник Челяб. гос. ун-та. Филология. Искусствоведение. – 2009. – № 22 (160). – Вып. 33. – С. 119­–127. (0,9 п. л.)
  3. Турышева О. Н. Мотив чтения в структуре повествовательного сюжета / О. Н. Турышева // Вестник Челяб. гос. пед. ун-та. – 2010. – № 1. – С. 363–371. (0,5 п. л.)
  4. Турышева О. Н. Реальный читатель как объект литературной науки / О. Н. Турышева // Вестник Челяб. гос. пед. ун-та. – 2010. – № 10. – С. 306–317. (0,6 п. л.)
  5. Турышева О. Н. Герой-читатель: формирование литературного типа  / О. Н. Турышева // Вестник Ярослав. гос. ун-та. Серия Гуманитарные науки. – 2010. – № 3 (13). – С. 94–99. (0,5 п. л.)
  6. Турышева О. Н. Повествование о читателе: литература в полемике с теорией / О. Н. Турышева // Вестник Томск. гос. ун-та. Филология. – 2010. –  № 3 (11). – С. 97–108. (0,9 п. л.)
  7. Турышева О. Н. Проза о читателе как форма саморефлексии литературы / О. Н. Турышева // Сибирский филологический журнал. – 2010. –  № 1. – С. 70–75. (0,5 п. л.)
  8. Турышева О. Н. Культурная мифология чтения как предмет литературной рефлексии / О. Н. Турышева // Известия Урал. гос. ун-та. Серия 2: Гуманитарные науки. – 2010. – № 1 (72). – С. 5–19. (1 п. л.)
  9. Турышева О. Н. Ситуация читателя как вопрос литературы / О. Н. Турышева  // Филология и человек. – 2010. – № 3. – С. 66–76. (0,7 п. л.)
  10. Турышева О. Н. Разочарованный читатель, или Мотив обиды на литературу / О. Н. Турышева // Филологические науки. Научные доклады  высшей школы. – 2011. – № 4 (июль–август). – С. 23–33 (0,5 п. л.)

Монографии

  1. Турышева О. Н. Книга – чтение – читатель как предмет литературы / О. Н. Турышева. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2011. – 286 с.  (13,8 п. л.)
  2. Турышева О. Н. Читатель как литературный герой / О. Н. Турышева. – Saarbrcken: Lambert Academic Publishing, 2011. – 330 с. (17, 3 п. л.)

Учебное пособие

  1. Турышева О. Н. Теория и методология зарубежного литературоведения / О. Н. Турышева. – М.: Флинта, 2011. – 160 с. (8 п. л.)

Публикации в сборниках научных трудов и материалах научных конференций

  1. Турышева О. Н. Ситуация кафковского читателя / О. Н. Турышева // Литература и общество: Взгляд из XXI века. Материалы Всероссийского научно-практического семинара. – Тюмень: Изд-во ТГУ, 2002. – С. 167–172. (0,3 п. л.)
  2. Турышева О. Н. «Приключение как у Достоевского» в европейской новеллистике ХХ века / О. Н. Турышева // XV Пуришевские чтения: Всемирная литература в контексте культуры: Сб. статей и материалов: в 2 т.  Т. 2. – М.: МПГУ, 2003. –  С. 324–325. (0,1 п. л.)
  3. Турышева О. Н. Образ превращения в творчестве Ф.М. Достоевского и Ф. Кафки / О. Н. Турышева // Известия Урал. гос. ун-та. Гуманитарные науки. История. Филология. Искусствоведение. – 2003. – № 28. –  Вып. 6. – С. 113–132. (1,4 п. л.)
  4. Турышева О. Н. Интертекст как ключ к интерпретации: «Превращение» Ф. Кафки в школьном изучении / О. Н. Турышева // Анализ литературного произведения в системе филологического образования. Материалы X Всероссийской научно-практической  конференции. –  Екатеринбург: Изд-во АМБ, 2004. – С. 281–287. (0,3 п. л.)
  5. Турышева О. Н. Литературная цитация: актантный аспект изучения / О. Н. Турышева // Дергачевские чтения–2002. Русская литература: национальное развитие и региональные особенности. Материалы Всероссийской научной конференции 2-3 окт. 2002 г.  – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2004. – С. 415–418. (0,2 п. л.)
  6. Турышева О. Н. «Превращение» Ф. Кафки: логика гротеска / О. Н. Турышева // Гротеск в литературе: Материалы конференции к 75-летию Ю.В. Манна. РГГУ, 27-29 мая 2004 г. – М.; Тверь: Лабиринт, 2004. – С. 67– 71. (0,4 п. л.)
  7. Турышева О. Н. Литература в комплексе мотивационных установок литературного персонажа / О. Н. Турышева // Зарубежная литература: историко-культурный и типологический аспекты. Материалы международной научно-практической конференции. Ч. 1. – Тюмень: Изд-во Тюмен. ун-та, 2005. – С. 183–188. (0, 4 п. л.)
  8. Турышева О. Н. Литературный персонаж как субъект цитации: героиня Г. Айзенрайха в роли героини Ф. Достоевского / О. Н. Турышева // Вопросы романо-германской филологии. Вып. 1. «Текст в культурно-историческом контексте». Сборник научных трудов. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2005. – С. 158–165. (0,4 п. л.)
  9. Турышева О. Н. Литературный процесс в актантном измерении / О. Н. Турышева  // Грехневские чтения. Сборник научных трудов. – Вып. 3. – Н. Новгород, 2006. – С. 207–213. (0,3 п. л.)
  10. Турышева О. Н. Синтез литературных моделей в сюжете самоосуществления / О. Н. Турышева // Синтез в русской и мировой художественной культуре. Материалы VI научно-практической конференции, посвященной памяти А. Ф. Лосева. – М.: Литера, 2006. С. 54–59. (0,3 п. л.)
  11. Турышева О. Н. Герой-филолог в современной зарубежной прозе / О. Н. Турышева // Дергачевские чтения – 2004. Русская литература: национальное развитие и региональные особенности. Материалы международной научной конференции.  – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2006. – С. 408–412. (0,2 п. л.)
  12. Турышева О. Н. Французский компонент национальной персоносферы / О. Н. Турышева // Франция – Россия: Проблемы культурных диффузий: Сб. научн. трудов и сообщений. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2007. – С. 10–15. (0,3 п. л.)
  13. Турышева О. Н. Герой-филолог в современной зарубежной прозе: продолжение темы / О. Н. Турышева // Дергачевские чтения – 2006. Русская литература: национальное развитие и региональные особенности. Материалы международной конференции. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2007. – С. 359–362. (0,2 п. л.)
  14. Турышева О. Н. Библиофил и библиоман в творчестве Ш. Нодье / О. Н. Турышева // Пограничные процессы в литературе и культуре. Сборник статей по материалам Международной научной конференции, посвященной 125-летию со дня рождения Василия Каменского (17-19 апреля 2009). – Пермь: Изд-во Перм. ун-т, 2009. – С. 110–113. (0,3 п. л.)
  15. Турышева О. Н. Жанровая парадигма метапрозы / О. Н. Турышева // Дергачевские чтения – 2008: Русская литература: национальное развитие и региональные особенности: Проблема жанровых номинаций: материалы IX Междунар. науч. конф. Екатеринбург, 9-11 окт. 2008 г. В 2 т. Т. 2. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2009. – С. 367–371. (0,5 п. л.)
  16. Турышева О. Н. Роман Бальзака «Шагреневая кожа»: текстовые ключи и затекстовые возможности / О. Н. Турышева // Классика и современность: проблемы изучения и обучения: Материалы XIV Всероссийской научно-практической конференции словесников. Екатеринбург, 26 – 28 февраля 2009 г. – Екатеринбург, 2009. – С. 116–121. (0,4 п. л.)
  17. Турышева О. Н. Вузовское чтение в эпоху цифровой революции / О. Н. Турышева // Зарубежная литература в вузе: Инновация, методика, проблемы преподавания и изучения : сб. статей. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2010. – С. 96–103. (0,4 п. л.)
  18. Турышева О. Н. Человек подпольный vs человек книжный: изображенный читатель в творчестве Ф. М. Достоевского и Г. Гессе / О. Н. Турышева // Мир литературы в контексте культуры : сб. материалов VII международной конференции «Иностранные языки и литературы в контексте культуры». – Пермь: Изд-во Перм. ун-та, 2010. – С. 94–97. (0,2 п. л.)
  19. Турышева О. Н. «О чем редко (и о чем часто) пишут писатели», обращаясь к теме чтения / О. Н. Турышева // Иноязычный дискурс: проблемы интерпретаций и изучения : сб. науч. тр. / под ред. Л. А. Назаровой, О. Г. Сидоровой. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2010. (Вопр. ром-герм. филологии, вып. 2). – С. 161–181. (1 п. л.)
  20. Турышева О. Н. Концепция адресата и образ читателя в литературе романтизма и реализма / О. Н. Турышева // Романтизм vs реализм: парадигмы художественности, авторские стратегии : сб. науч. ст. : к 100-летию со дня рождения проф. И. А. Дергачева. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2011. – (Эволюция форм художественного сознания в русской литературе; вып. 3). – С. 65–84. (1 п. л.)
  21. Турышева О. Н. Сюжет чтения как метасюжет современной литературы / О. Н. Турышева // Литература в контексте современности: Сб. материалов V международной научно-методической конференции. Челябинск, 12 – 13 мая 2011 г. – Челябинск: ООО «Энциклопедия», 2011. – С. 132–135. (0,2 п. л.)
  22. Турышева О. Н. Читательская неудача как предмет изображения в литературе // Феномен творческой неудачи : коллективная монография / под общ. ред. А. В. Подчиненова и Т. А. Снигиревой. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2011. – С. 232–256. (1 п. л.)
  23. Турышева О. Н. О названии романа Э. Канетти «Ослепление» / О. Н. Турышева // Литература. Музыка. Театр. Материалы научно-практической конференции, посвященной памяти В. М. Павермана. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2011. – С. 100–106. (0,2 п. л.)

1 Тюпа В. И., Бак Д. П. Эволюция художественной рефлексии как проблема исторической поэтики // Литературное произведение и литературный процесс в аспекте исторической поэтики. Кемерово, 1988. С. 5.

2 Изер В. К антропологии художественной литературы // Новое лит. обозрение. 2008.  № 94. С. 11.

3 Венедиктова Т. Д. Актуальная  метафорика  чтения // Новое  лит. обозрение. 2007.  № 87. С. 469.

4 Зенкин С. Французский романтизм и идея культуры: Аспекты проблемы. М., 2001. С. 18.

5 Хатямова М. Формы литературной саморефлексии в русской прозе первой трети ХХ века. М., 2008. С. 7.

6 Венедиктова Т. Д. О  пользе  литературной  истории  для  жизни // Новое лит. обозрение. 2003. № 59. С. 16.

7 Прожитая (или пережитая) литература в литературе. (Gelebte  Literatur in der Literatur: Studien zu Erscheinungsformen und Geschichte eines literaturischen Motivs. Bericht uber Kolloquien der Kommission fur Literaturwissenschaftliche Motiv- und Themenforschung 1983-1985 / Нrsg. Th. Wolpers. Gottingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1986.)

8 Яусс Г.-Р. История литературы как провокация литературоведения  // Новое лит. обозрение. 1995. № 2. С. 81.

9 Барт Р. Критика и истина // Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. М., 1994. С. 373.

10 Теория литературы : в 2 т. Т. 1: Н. Д. Тамарченко, В. И. Тюпа, С. Н. Бройтман. Теория художественного дискурса. Теоретическая поэтика. М., 2004. С. 204.

11 Тюпа В. И. Аналитика художественного. М., 2001. С. 45.

12 Терминология Н. Фрая. «Комический» тип реализации матричной схемы подразумевает победу героя, «трагический» – его поражение (Н. Фрай Анатомия критики // Зарубежная эстетика и теория литературы XIX–XX вв. : трактаты, статьи, эссе.  М., 1987).

13 Каллер  Дж. Теория литературы: краткое введение М., 2006. С. 125.

14 Об этом: Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. М., 2001.

15 Зенкин С. Французский романтизм и идея культуры: Аспекты проблемы. С. 13-14.

16 Приказчикова Е. Е. Культурные мифы в русской литературе второй половины XVIII – начала XIX века. Екатеринбург, 2009. С. 193.

17 «Коммуникативная стратегия … состоит в фундаментальном позиционировании субъекта, объекта и адресата высказывания» (Тюпа В. И. Литература и ментальность. М., 2009. С. 66).

18 Тюпа В. И. Историческая реальность и проблемы современной компаративистики. М., 2002. С. 25.

19 «Носитель нормативно-ролевого сознания усматривает в другом или исполнителя роли, или собственного дублера (если роли совпадают)» (Тюпа В. И. Литература и ментальность. М., 2009. С. 16).

20 Изер В. Изменение функций литературы // Современная литературная теория. М., 2004. С. 27.

21 Изер В. Изменение функций литературы. С. 27.

22 Шелогурова Г., Пешков И. Хор ratio в «Гамлете» // Новое литературное обозрение. 2008. № 94.

23 Микеладзе Н. Э. Шекспир и Макиавелли: Тема «макиавеллизма» в шекспировской драме. М., 2006.

24 Старобинский Ж. Поэзия и знание: История литературы и культуры: в 2 т. Т. 1. М., 2002. С. 317.

25 Тюпа В. И. Историческая реальность и проблемы современной компаративистики. С. 23.

26 Об этом: там же.

27 Об этом: Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский как человек эпохи реализма. М., 1996.  С. 12-14.

28 Об этом: Кочеткова Н. Д. Герой русского сентиментализма. Чтение в жизни «чувствительного» героя  // XVIII век: Сб. XIV. Русская литература XVIII – начала XIX века в общественно-культурном контексте. Л., 1983. С. 121–143.

29 Достоевский Ф. М. Неточка Незванова // Достоевский Ф. М. Собр. соч. : в 15 т. Т. 2. Л.,1989. С. 317.

30 Готье Т. Мадемуазель де Мопен. Мадемуазель де Мопен. М., 1997. С. 223.

31 Термин С. Зенкина (Зенкин С. Французский романтизм и идея культуры. С. 36).

32 Тюпа В. И. Литература и ментальность. С. 39–43.

33 В рамках концепции художественных парадигм модернизм и постмодернизм рассматриваются как две фазы художественности рецептивистского типа.

34 Тюпа В. И. Историческая реальность и проблемы современной компаративистики. С. 25.

35 Кальвино И. Если однажды зимней ночью путник… СПб., 2000.

36 Толстая Т. Кысь. М., 2005. С. 314.

37 Возвращение к роману Домингеса в данном параграфе связано с тем, что его сюжет очевидно двучастен, и  в рамках каждой части героем движет самостоятельный проект: в первой части – проект утешения в библиотеке, завершившийся поражением, во второй части – проект мести библиотеке.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.