WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

 

На правах рукописи

АХУНОВА  Ольга Леонидовна

РОМАН  АПУЛЕЯ  «МЕТАМОРФОЗЫ, ИЛИ  ЗОЛОТОЙ  ОСЕЛ»:

ИСТОРИЯ  И  ГЕНЕЗИС  СЮЖЕТА

Специальность -- 10.02.14 – классическая филология,

византийская и новогреческая филология

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук 

Москва 2013

Диссертация выполнена на кафедре классической филологии Института восточных культур и античности Федерального государственного бюджетного образовательного учреждения высшего профессионального образования «Российский государственный гуманитарный университет»

Официальные оппоненты: Андреев Михаил Леонидович,

  доктор филологических наук,

  Институт мировой литературы

  имени А.М.Горького

  Российской Академии Наук,

  главный научный сотрудник 

  отдела классических литератур Запада

  и сравнительного литературоведения

 

  Кузнецов Александр Евгеньевич,

  доктор филологических наук,

  Московский государственный университет

  имени М.В.Ломоносова,

  доцент кафедры классической филологии

  Иванов Сергей Аркадьевич,

  доктор исторических наук,

  Институт славяноведения

  Российской Академии Наук,

  ведущий научный сотрудник

  отдела истории средних веков

Ведущая организация:  Институт лингвистических исследований

  Российской Академии Наук

Защита состоится «__» __________ 2013 г. в _____ часов на заседании диссертационного совета Д 501.001.82 при Московском государственном университете имени М.В.Ломоносова по адресу: 11991, ГСП-1, г. Москва, Ленинские горы, МГУ имени М.В.Ломоносова, 1-ый учебный корпус, филологический факультет

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке 1-го учебного корпуса Московского государственного университета имени М.В.Ломоносова

Автореферат разослан «__»__________ 2013 г.

Ученый секретарь диссертационного совета,

кандидат филологических наук, доцент Савельева

  Ольга Михайловна

Роман Апулея «Метаморфозы, или Золотой осел» является предметом научного анализа уже несколько столетий, сотнями измеряется и количество посвященных ему исследований1. Вопрос об истории сюжета2 «Метаморфоз», равно как и вопрос о происхождении этого сюжета – кардинальные вопросы поэтики апулеевского романа. Первый вопрос считается в науке решенным, и решение далось нелегко. Это превосходно продемонстрировал Хью Мейсон3, обобщив результаты многолетних или, точнее, многовековых исследований, посвященных проблеме взаимоотношений трех произведений, в каждом из которых использован один и тот же сюжет – история приключений Луция-осла. Это греческие «Метаморфозы» Луция Патрского, о которых сообщает Фотий в «Библиотеке» (cod. 129) и текст которых не сохранился, небольшая новелла, дошедшая до нас в корпусе Лукиана под названием «Луций, или Осел», и «Метаморфозы» Апулея.

В результате длительных научных дискуссий было выработано определенное представление о соотношении сторон этого греко-римского треугольника: «Метаморфозы» Апулея и новелла «Луций, или Осел» независимо друг от друга восходят к одному источнику -- греческим «Метаморфозам» Луция Патрского. Но если Апулей положил их в основу большого романа, то автор новеллы лишь создал их сокращенную версию, эпитому. Эта концепция и утвердилась в научном обиходе4. 

Второй вопрос -- о происхождении сюжета – решить не удалось: гипотеза его древневосточного происхождения не получила достаточного обоснования в самом древневосточном материале5, а для общетипологических соображений фольклористов не нашлось достаточных обоснований в материале античном6. Таким образом, этот вопрос был оставлен как открытая проблема.

Представление о греческих предшественниках апулеевского романа чрезвычайно важно для анализа его поэтики, затрагивается ли собственно проблема его сюжета, обсуждается ли проблема единства романа, система литературных аллюзий или особенностей композиции, исследуется ли писательская техника Апулея или общий замысел его романа. Не менее важно это представление и для более широкого круга исследований, посвященных процессам взаимодействия греческой и римской литературы эпохи Империи и, в частности, специфике процесса «латинизации» греческих образцов художественной прозы7. 

Между тем, утвердившаяся концепция греко-римского треугольника не является ни безупречной, ни даже удовлетворительной, прежде всего, потому, что оставляет без внимания очень существенные вопросы. Почему греческие «Метаморфозы» вызвали такой интерес в литературной среде, что два независимых автора, греческий и римский, взялись их перерабатывать? Почему появление всех трех литературных версий истории Луция-осла так сконцентрировано во времени (во всяком случае, на фоне многовековой истории античной литературы)? Ведь исследователи сами обращают внимание на то обстоятельство, что все три версии появляются во 2 в. н.э.8  В чем особенность самого сюжета истории Луция-осла и как он выглядит в контексте античной литературной традиции?  По существу, сложившаяся концепция истории сюжета апулеевского романа – это всего лишь схема, за которой не стоит никакой литературной реальности. С течением времени эта схема становится все более сухой, сводясь к абстрактному стереотипу  «римский автор и его греческий источник»9, притом, что представление о самом этом источнике, греческих «Метаморфозах», остается весьма неопределенным, несмотря на все усилия исследователей.

Если вопрос об истории сюжета апулеевского романа не представляется, вопреки всеобщему убеждению, решенным, то вопрос о происхождении этого сюжета представляется, вопреки всеобщему убеждению, вполне разрешимым. И потому задача данной работы -- вернуть оба вопроса в русло исследований. Потребность в этом уже начинает ощущаться10, что и определяет актуальность данной работы. Заново проанализировать историю взаимоотношений апулеевского романа с его греческими предшественниками, определить специфику их общего сюжета и его литературный контекст, установить характер связи этого сюжета с античной фольклорной традицией и традицией древневосточной – таковы основные цели данной работы. Они и определяют разнородность и разновременность вовлекаемого в работу материала (литературного, иконографического, археологического, фольклорного), который всякий раз требует адекватного анализа, чем, в свою очередь, определяется содержание и внутренняя логика работы. 

Положения, выносимые на защиту:

  1. Создание литературного произведения с ослом в качестве главного героя -- экстравагантный поступок автора и вызов всей античной традиции, мифологической, культовой и собственно литературной, где сфера и форма применения «ослиной» образности была строго ограничена11
  2. .
  3. Создание литературного произведения, сюжет которого основан на истории превращения, -- напротив, дань традициям греческой драматургии, где мифологические истории метаморфоз воплощались в многочисленных трагедийных и комедийных «Актеонах», «Каллисто», «Ио», «Аталантах» и «Тереях».
  4. Сам сюжет, использованный в греческих «Метаморфозах», в новелле «Луций, или Осел» и в «Метаморфозах» Апулея, -- результат тонкой литературной работы. Ее механизм состоит в использовании выразительной и узнаваемой фабульной схемы (история «приключений» Ио-коровы), которая накладывается на разнообразный и разноплановый материал -- фольклорный (история о Кирке в ее фольклорных вариантах), литературный (гомеровская «Одиссея», развлекательная литература «милетского» типа), философский (платоновские диалоги). В апулеевской версии этого сюжета очевидно использование и египетского материала (драматическая история Сета-осла).
  5. Отношения между греческими «Метаморфозами» и романом Апулея  амбивалентны: Апулей мог воспользоваться тем, что создал умелый и эксцентричный греческий автор, но возможно и обратное: греческий автор отреагировал на эксцентричное произведение Апулея.
  6. Гипотеза фольклорного происхождения сюжета греческих «Метаморфоз» и апулеевского романа подтверждается собственно античным материалом двояко.

а) В греческой традиции действительно была популярна история, где основной набор мотивов и образов соответствует истории Луция: колдунья -- превращение человека в животное -- обратное превращение. Это история о Кирке и спутниках Одиссея в ее фольклорных вариантах, где осел фигурирует как одна из жертв колдовства. б) Фольклорной традицией был сформирован сам образ осла как упрямого, любопытного, похотливого и обреченного на мучения существа.

  1. Гипотеза древневосточного происхождения сюжета подтверждается полностью, но только применительно к роману Апулея: в подтексте его «Метаморфоз» лежит драма египетского Сета-осла. 

Научная новизна работы заключается в том, что в ней предложено решение проблемы взаимоотношений романа Апулея с его греческими предшественниками и проблемы происхождения самого сюжета истории о Луции-осле как комплексной проблемы, которая до сих пор не была поставлена и, следовательно, решена в отечественной и зарубежной науке.

Теоретическая значимость работы состоит в том, что проведенное в ней исследование не только позволяет выявить механизм формирования литературного сюжета одного из ключевых произведений поздней античной литературы, создавая тем самым новые подходы к исследованию его поэтики, но и дает основания для осмысления более общих литературных процессов эпохи Римской империи.

Практическое значение работы определяется возможностью использования ее общих и частных наблюдений и выводов в учебных пособиях по греческой и римской литературе, в общих лекционных курсах по истории греческой и римской литературы, в специальных курсах по истории поздней художественной прозы. 

Апробация работы. Основные положения данной работы были представлены в виде докладов на заседаниях постоянно действующего научного семинара «Современные проблемы антиковедения» (октябрь 2005,ноябрь 2006, ноябрь 2009, Москва, РГГУ), на международных конференциях: «Гаспаровские чтения» (апрель 2009, апрель 2011, Москва, РГГУ), «Чтения памяти И.М.Тронского» (2010, Институт лингвистических исследований РАН, Санкт-Петербург), конференции, посвященной 85-летию А.А.Тахо-Годи (2007, МГУ), а также в виде лекции на XI Международной летней школе по фольклористике и культурной антропологии (2011, РГГУ, Москва -- Переяславль-Залесский). Основное содержание работы отражено в монографии и 37 публикациях, включая 7 статей в рецензируемых ведущих журналах.

Структура работы. Работа состоит из введения, семи глав, заключения и списка использованной литературы. Общий объем работы – 370 с.

Основное содержание работы.

Во введении обосновывается выбор темы, определяется ее значимость и актуальность в контексте современной науки, очерчиваются основные задачи и цели работы.

В главе I «Греческие версии» исследуется вопрос о двух греческих версиях истории Луция-осла. Одна из них сохранилась в корпусе сочинений Лукиана под названием «Луций, или Осел»12.  Сюжет этого небольшого сочинения полностью соответствует основному сюжету «Метаморфоз» Апулея, за исключением финала. В Ватиканской рукописи текст снабжен субскрипцией:   , «Лукианова эпитома Луциевых Метаморфоз». Текст означенных «Метаморфоз» не сохранился, их автор по имени Луций Патрский ближе неизвестен, но сама трактовка субскрипции не вызывала сомнений до конца 18 в.: текст сочинения под названием «Луций, или Осел» принадлежит Лукиану и является сокращенной версией сочинения под названием «Метаморфозы», автором которого был Луций Патрский. Основательность этой трактовке придавал авторитет Фотия: «Прочитано несколько книг «Метаморфоз» Луция Патрского. Слог его ясный, чистый и склонный к сладостности. Избегая новаторства в языке, он более всего стремится рассказывать о небывалом и чудесном, и его можно даже было бы назвать вторым Лукианом. По крайней мере, две первые  книги у Луция почти переписаны из сочинения Лукиана, которое называется «Луций, или Осел», или у Лукиана – из книг Луция. Скорее, списал Лукиан,  насколько мы вообще можем судить, потому что невозможно узнать, кто из них старше. Ведь Лукиан, как бы сузив Луция и выбросив из его книг то, что представлялось ему не сообразующимся с его собственной целью, оставшееся соединил в одну книгу теми же словами и оборотами, и назвал украденное  «Луций, или Осел». Рассказ обоих изобилует сказочными выдумками и безобразной непристойностью. Но Лукиан и тут, как и в других сочинениях, насмехается над греческим суеверием и поносит его. А Луций, будучи серьезным и полагая, что следует верить и в превращения людей друг в друга и в людей из животных и наоборот, и в другой вздор и болтовню из старых сказок, записал это и сплел воедино»13.

Заметка Фотия породила длительную научную дискуссию: кто такой Луций из Патр? кто был автором «Луция, или Осла»? что представляли собой «Метаморфозы» Луция Патрского? как соотносятся между собой тексты «Метаморфоз» Луция Патрского и «Луция, или Осла»? 

Существование автора по имени «Луций Патрский» не подвергалось сомнению вплоть до начала 20 в.. А вот сомнения по поводу авторства «Луция, или Осла» появились еще у Таннегю Лефевра14. Тогда и начались споры: мог ли Лукиан сокращать чужой текст? и является ли вообще текст «Луция, или Осла» эпитомой? 15 Диссертация Б. Перри 1919 г. изменила ход исследовательской мысли. Согласившись с наблюдениями своих предшественников и в том, что текст «Луция, или Осла» это эпитома, и в том, что стиль ее узнаваемо лукиановский, Перри усомнился лишь в существовании автора по имени Луций Патрский. Он предположил, что имя протагониста греческих «Метаморфоз» было ошибочно воспринято как имя автора кем-то из переписчиков. По мнению Перри, автором утраченных «Метаморфоз» был Лукиан, а текст, сохранившийся под именем Лукиана и под названием «Луций, или Осел», это сокращение лукиановских «Метаморфоз», сделанное безвестным эпитоматором16. Концепция Перри укоренились в науке достаточно прочно17.

Несмотря на это, вопрос о Луции Патрском и авторстве «Метаморфоз» может решаться иначе и более гибко. Во-первых, наряду с гипотезой об авторстве Лукиана, существует гипотеза Г.ван Тиля. Он доказывает, что автором «Метаморфоз» был софист Флавий Феникс из Гипаты, который сочинил «Метаморфозы» в ходе межшкольной софистической полемики как литературный ответ Адриану Тирскому18. Еще одну гипотезу выдвинул когда-то К.Дилтей. Он предположил, что автором  «Метаморфоз» был сам Апулей19. Во-вторых, имя автора могло остаться скрытым за именем протагониста не только по оплошности переписчика: это могло быть частью авторского плана. В таком случае речь идет о литературной мистификации. Причины, побудившие автора греческих «Метаморфоз» мистифицировать читателя, следует искать как в специфике самого сюжета истории о приключениях Луция, так и в той своеобразной ситуации, которая создалась в литературном мире появлением произведения с таким сюжетом. Подробнее об этом – ниже, с.27.

Интерес к двум греческим версиям «ослиной» истории был бы менее пристальным, если бы в круг связанных с ними проблем не была вовлечена третья, апулеевская версия. В романе Апулея не просто использован тот же сюжет, что в «Луции, или Осле», – сам текст греческого «Луция» совпадает с апулеевским  приблизительно на 80%, причем параллельные пассажи совпадают почти дословно, так что один текст выглядит переводом другого20. Вопрос о взаимоотношении трех текстов занимал еще Клода де Сомеза. Он считал, что греческие «Метаморфозы» стали основой апулеевского романа, и эта точка зрения получила развитие в науке 19 в.21, когда и сформировалась концепция, ставшая аксиоматической. Согласно этой концепции, греческие «Метаморфозы» стали основой как для  «Луция, или осла», так и для «Метаморфоз» Апулея, только в одном случае текст был сокращен, а в другом – расширен, чем и объясняются дословные совпадения двух этих сочинений.

В этой связи вопрос о структуре и характере греческих «Метамофроз» приобретает особую значимость. Сведения о них содержатся только у Фотия в вышеприведенной заметке (cod.129) и в другой, посвященной «Чудесам по ту сторону Фулы» Антония Диогена (cod.166). Анализ заметок Фотия приводит к ряду выводов, каждый из которых, хоть и подкрепляется авторитетом ученых, исследовавших этот вопрос, остается гипотетическим в силу объективных обстоятельств. Но взятые вместе и приведенные в систему, эти выводы складываются в любопытную картину. «Метаморфозы» -- произведение с единым сквозным сюжетом, полностью соответствующим сюжету греческого «Луция, или Осла» (Б.Перри, Дж.Уинклер). «Колдовская» линия основного сюжета содержала, возможно, «египетскую» составляющую. Открываются «Метаморфозы» прологом, где автор «представляет» читателю свое произведение (Р.Хельм, Г.ван Тиль, Дж.Уинклер, С.Харрисон-М.Винтерботтом). Повествование, как и пролог, ведется от первого лица, что провоцирует отождествление автора с протагонистом. Основной сюжет обогащен «вставными» историями (А.Лески, Г. ван Тиль, Г.Андерсон).

Очень важен хронологический аспект взаимоотношений греческих версий истории Луция-осла и романа Апулея. Время создания эпитомы «Луций, или Осел» неизвестно, но предполагаемое время появления греческих «Метаморфоз» практически совпадает с периодом творческой деятельности Апулея (30-е – 70-е гг. 2 в.). 

Дополнительный штрих в исследовании греческих версий «ослиной» истории вносит недавно опубликованный папирус P. Oxy. LXX 476222. Текст папируса содержит обращенную к ослу непристойно-эротическую речь некоей особы женского пола. Предположительно, это фрагмент более пространного развлекательного сочинения, возможно, милетского рассказа23. Содержание милетских рассказов было фривольно-эротическим, а пристрастие к такому чтению – предосудительным. Так Плутарх в «Жизнеописании Красса» (32.2) описывает, как Cурена обнаруживает в поклаже Рустия «разнузданные книги «Милетских рассказов» Аристида», что дает ему повод потешаться над римлянами, неспособными даже в военных условиях воздерживаться от чтения литературы такого рода. Сравнение папирусного текста со сценой соития Луция-осла с матроной в греческом «Луции, или Осле» позволяет увидеть в этой сцене изысканную литературную «перелицовку» непристойной речи героини папирусного фрагмента. Но если «Луций, или Осел» -- сокращенная версия греческих «Метаморфоз», то их автору и принадлежит заслуга мстерской переработки малопристойного сочинения. Текст Апулея в этой сцене почти полностью соответствует тексту «Луция, или Осла» (исключение составляют стилистические приемы) и, следовательно, тексту греческих «Метаморфоз».

В главе II «История Луция и древневосточная традиция» рассматривается гипотеза древневосточного происхождения истории о человеке-осле. Поиски истоков истории о Луции-осле в традиции Междуречья привели к выявлению ряда деталей и мотивов, сопоставимых с историей Луция. Самое ядро этой истории  Андерсон находит в гимне Шульги24, хотя здесь герой только сравнивается с ослом, а не превращается в него. Но для Андерсона это различие несущественно, как и то обстоятельство, что Шульги сравнивается не только с ослом, но и со львом, голубем, птицей Anzu и соколом25. В текстах времени Гудеа речь идет уже не только о сравнении героя с ослом: Гудеа видит себя во сне в виде осла, нетерпеливо бьющего копытом; этот сон означает, что герою предстоит построить храм для Нингирсу, бога-покровителя города, а перед этим он должен посвятить ему повозку, запряженную ослами. Андерсон сопоставляет этот эпизод с 11–ой книгой Апулея:  Луций-осел видит во сне богиню Исиду, которая объясняет, что ему следует присоединиться к празднеству в ее честь, а потом всецело посвятить себя ее культу26. В аккадском эпосе о Гильгамеше Андерсон отмечает эпизод из таблицы VI (58-78), где говорится, что Иштар любила пастуха, которого превратила в волка, и садовника, которого превратила в паука. Некоторые из этих мотивов (мотив вещего сна и связанный с ним мотив служения божеству) соотносимы с историей Луция только в ее римской, апулеевской версии. В самой традиции Междуречья почти все найденные детали и мотивы разрознены, в единую историю не сплетены, так что даже явное сходство с луциевой историей может объясняться не влиянием восточной традиции на греческий мир, а типологией.

Поиски возможных корней истории Луция-осла в традиции Древнего Египта провел Д.Г.Гриффитс27. Рассматривая мотив превращения, Гриффитс уделяет особое внимание тем источникам, где говорится о превращениях бога Сета. Внимание Гриффитса к фигуре Сета объясняется не только и даже не столько его участием в историях превращений: в «основном мифе» египтян Сет – главный враг Исиды, а одна из его ипостасей -- осел. На связь образа Луция с образом Сета намекает, как справедливо замечает Гриффитс, сам Апулей: Исида призывает Луция избавиться от шкуры самого отвратительного ей животного ( pessimae mihique iam dudum detestabilis beluae istius corio…exue -- 11.6, 7). Связь между образом Луция-осла и египетским Сетом в его ослиной ипостаси Гриффитс усматривает и в том, что оба они причастны магии и колдовству: в греческих магических папирусах Сет-осел (кровь Сета-осла, изображение Сета-осла) фигурирует постоянно. Таким образом, поиск источника истории Луция в традиции Древнего Египта приводит к выявлению ряда параллелей. Часть их релевантна для обеих версий истории, греческой и апулеевской (мотив превращения, мотив похотливого осла, связь осла и любовной магии), а часть – только для апулеевской (мотив осла как антагониста Исиды). Но в самой египетской традиции они не сходятся в каком-либо общем сюжете, что и заставило Гриффитса заключить: «Египетская версия этой истории не засвидетельствована». Этот вывод поддержал А.Скоби, повторяя, что не сохранилось ни одного египетского источника, где Сет «был бы включен в круг приключений, подобных Луциевым»28.

В главе III «История Луция и фольклорная традиция» рассматривается гипотеза фольклорного происхождения истории Луция-осла. Автором фундаментального труда, посвященного связи романа Апулея с фольклорной традицией, был русский ученый Вальтер Андерсон. Материал, собранный и проанализированный Андерсоном, позволил ему сделать следующий вывод:  «Сюжеты, вполне аналогичные сюжету Псевдолукианова «Оноса» и Апулеевых «Метаморфоз», сравнительно часто встречаются в фольклоре самых различных времен и народов, и считать все эти народные рассказы заимствованными из Апулея нет никакой серьезной возможности: гораздо вероятнее предположение, что Лукий Патрский сам заимствовал основной сюжет своего романа из какого-то народного рассказа, слышанного в Греции, Италии или какой-нибудь другой стране»29.

По мысли А.Скоби, история приключений Луция-осла, сохраненная для нас в греческом «Луции, или Осле», является самой ранней дошедшей до нас версией распространенного фольклорного сюжета, зафиксированного под  условным названием «Following the Witch»30. Вместе с тем, Скоби сопоставляет историю Луция-осла с сюжетом иного типа: человек находит траву, превращающую в осла, и превращает в ослицу свою жену (AaTh 567).

Анализ фольклорного материала выявляет целый ряд типологических соответствий между историей Луция-осла и различными историями и сказками мировой фольклорной традиции. Вот набор основных коррелирующих мотивов: (1) хозяйка-колдунья, (2) превращение в животное/птицу, (3) тяготы героя, (4) сохранность разума, (5) обратное превращение. К этому перечню можно добавить и мотив любопытства, хотя в сказках типа «Following the Witch» отсутствует мотив превращения. Таким образом, с типологической точки зрения можно предполагать, что в основе литературного сюжета о приключениях Луция-осла лежит фольклорная история из категории историй-быличек или сказок о хозяйках-колдуньях, обрекающих человека на долгие, но небесконечные муки в обличии животного/птицы. Вместе с тем, единственным подтверждением существования такой истории в собственно античной традиции оказывается все тот же литературный треугольник «Луций, или Осел»/греческие «Метаморфозы»/Апулей». Это не отменяет основного вывода, но заставляет формулировать его предельно осторожно: в основе литературных версий истории Луция-осла могла лежать фольклорная история. Инвариантный набор мотивов, составляющих эту историю, таков: (1) превращение человека в животное силой некоего существа (божества/богини, колдуна/колдуньи), (2) сохранность человеческого разума в животной ипостаси, (3) обратное превращение. Все остальные мотивы (тяготы героя, его продажа/перемещение, похотливость, а также сама зоологическая ипостась героя) вариативны.

Но если для фольклористики этот вывод  может быть итогом исследования, то для филологии это промежуточная ступень. Использование фольклорной истории в литературном произведении – не стихийное явление, а сознательная авторская работа. Кроме того, любой автор в той или иной степени находится в лоне литературной традиции, а для античной литературы осознание традиции, принадлежность ей или, наоборот, отказ от нее, было одним из определяющих факторов литературного процесса. В эпоху Второй софистики, когда и появляются, по крайней мере, две из трех литературных версий истории Луция, игра с традицией возводится в принцип. Вопрос в том, насколько принято было у греческих авторов использовать истории метаморфоз в качестве сюжетной основы произведения. 

Этому вопросу посвящена глава IV «Истории превращений в литературной традиции». Античная традиция обошлась с историями метаморфоз чрезвычайно удобным для исследователей образом. Труды эллинистических эрудитов и поэтов, умение знатоков и поэтов эпохи Империи распорядиться плодами этих трудов обеспечили последующую традицию богатым и разнообразным материалом. Это были сухие перечни, подобные анонимному «словарю превращений» Мичиганского папируса31, или не менее сухие прозаические сборники, подобные «Собранию Метаморфоз» Антонина Либерала. В поэзии истории превращений тоже нанизывались одна за другой в порядке систематическом, как в «Метаморфозах» Овидия, или нам неизвестном, как в случае с Никандром. Вопрос в том, какова  была участь историй метаморфоз в литературной традиции вне тематических компендиев, поэтических и ученых, как обращались авторы с отдельными, «самостоятельными» историями превращений, любили ли они строить на таких историях сюжеты своих произведений, и на каких именно историях. Исследование П.М.Форбса Ирвинга32 позволяет выявить круг этих историй – он довольно узкий (истории Актеона, Аталанты, Гекубы, Ио, Каллисто и Терея) и область, где эти истории использовались (драма – трагедия и комедия). Но найти ответы на интересующие нас вопросы в этом вполне обозримом материале непросто. Во-первых, состояние источников далеко не всегда дает возможность судить о том, как именно эти истории были разработаны в сюжете драмы. Во-вторых, в тех случаях, когда сохранилось лишь название трагедии или комедии (например, «Актеон», «Аталанта» или «Каллисто»), нельзя быть уверенным, что в основу сюжета была положена история этих героев именно как история превращения. Анализ источников за пределами драмы, в том числе мифографических и исторических, убеждает: очень часто авторы не только не развивали, но попросту игнорировали мотив превращения в этих историях.

Трагедии под названием «Актеон» была у Фриниха, Иофона и Клеофона33. История Актеона вписана и в сюжет «Лучниц» Эсхила. Фрагменты «Лучниц» дают основание думать, что Эсхил использовал версию с превращением. О том, что в драматургии в принципе практиковалось использование истории Актеона как истории превращения, свидетельствует сообщение Поллукса о маске Актеона с рогами (4.141)34. Еврипид в «Вакханках» (337 слл.) упоминает об Актеоне, но интересует его не метаморфоза, а образ смерти Актеона как назидательный пример.

История Аталанты  была у драматургов даже более популярна, чем история Актеона. Известно о существовании двух трагедий об Аталанте (у Эсхила35 и Аристия36) и шести комедий37: помимо Эпихарма историю Аталанты использовали авторы Древней (Каллий, Страттид, Филиллий), Средней (Алексид) и Новой (Филетер) комедии. Но, вероятнее всего, сюжет этих драм не был связан с превращением Аталанты. Во всяком случае, за пределами театра эта история не фигурирует как история превращения ни у Гесиода (fr.73)38, ни у Феогнида (II.1287-1294), ни у Каллимаха (Гимн к Артемиде, III. 215-217), ни у Феокрита (Идиллии, III, 40-42). В истории Аталанты поэтов занимали следующие мотивы: связь с Артемидой, безбрачие, атлетические дарования, Калидонские подвиги, расправа с кентаврами. О ее превращении скупо сообщают мифографы, и только у Овидия история Аталанты становится полноценной историей превращения.

Историю превращения Гекубы использует Еврипид, но метаморфоза Гекубы, предрекаемая в финале Полиместором, выглядит чрезвычайно странно. По словам Полиместора, Гекубе суждено превратиться в собаку и погибнуть в море, бросившись вниз с марса корабельной мачты. Встречные вопросы Гекубы ироничны и окрашивают пророчество Полиместора в комические тона, превращая его самого в горе-Тиресия. Откровенно нелепая картина метаморфозы нужна Еврипиду для того, чтобы склонить зрителя к правильному пониманию рассказов о метаморфозах вообще и Гекубы – в частности. По Еврипиду, рассказы о превращении в собаку не нужно понимать буквально, физическое превращение человека в пса  – абсурд;  речь может идти только о метаморфозе внутренней, об утрате человеческого в человеке. Такая трактовка превращения Гекубы подготовлена предшествующим текстом. В описании кровожадной расправы с Полиместором Гекуба и троянки названы «запятнанными убийством собаками» (1173). Эта метафора перекликается с описанием мстительного пыла, которым охвачен сам Полиместор: он ощущает себя зверем, готовым пожрать мясо и кости своих врагов (1070-1072). Сквозь призму этих метафор зритель и должен, по замыслу Еврипида, воспринимать «превращение» Гекубы -- не как мифологическую метаморфозу, но тоже как метафору, обладающую одновременно психологическим и моралистическим смыслом.

Трагедия под названием «Ио» была у Херемона39, а комедии с тем же названием у Саннириона, Платона, Анаксилая и Анаксандрида40. От двух первых сохранилось по одной строке41, от двух последних – только название. Судить о том, как эта история могла быть представлена в драме, позволяет только «Прометей прикованный». Здесь образу Ио-коровы и ее истории уделено второе по значимости место после протагониста, а по объему эпизод с Ио составляет треть всей трагедии (327 стихов из 1093). Историю превращения Ио Эсхил вплел в контекст «Просительниц», отведя ей почти весь первый стасим и акцентировав те же мотивы, что фигурируют в «Прометее прикованном»: искаженный, изуродованный коровий облик Ио, ее безумие, спасение в Египте вмешательством Зевса и рождение Эпафа. Софокл в сатировой драме (?) «Инах» уделяет 6 стихов описанию превращения Ио в телицу, но какое место занимает это описание в драме, неизвестно.

Трагедию «Каллисто» написал Эсхил42, а комедии с тем же названием -- Алкей и Амфид43. Содержание последней пересказано в «Астрономии» Гигина (2.1.2). Из пересказа следует, что история Каллисто разработана в сюжете именно как история превращения.

История Терея была использована в трагедии Софокла44, а затем Филокла45, и в четырех комедиях46. У Софокла Терей появляется в облике птицы, что и обыгрывает Аристофан (Птицы, ст.100-101). Эвельпид с Писфитером смеются над внешностью Удода, который объясняет: «Да это Софокл так изуродовал//Меня, Терея, в своих трагедиях». Схолиаст объясняет: «Ведь в «Терее» Софокл сделал его превратившимся в птицу, как и Прокну». 

Что же касается самой фабульной схемы историй превращений, вращавшихся в драматическом контексте, их сходство с историей Луция оказывается поверхностным и, по существу, мнимым. Ни одна из этих историй, кроме истории Ио, не имеет благополучного исхода с обратным превращением, и ни в одной не фигурирует мотив колдовства. История Ио выдается из общего ряда историй метаморфоз финальным возвращением человеческого обличия, а набор мотивов, из которых эта история складывается в известных нам драматических версиях, выявляет еще более тесное ее сходство с историей Луция. 

Таким образом, драма – это та область, где история превращения продуктивно использовалась для выстраивания литературного сюжета. Следовательно, если автор литературной версии истории Луция-осла использовал, как предполагают исследователи, фольклорную историю о колдовском превращении, то этот замысел был не вполне новаторским: за ним стояла драматургическая традиция. Более того, в этой традиции с 5 в. до н.э. существовал сюжет, который мог бы послужить автору образцом, -- это история о страданиях девушки, превращенной в корову, история Ио.

Сопоставлению истории Луция-осла с историей Ио-коровы посвящена глава V «Ио-корова и Луций-осел: сопоставление». Основные мотивы истории Ио как истории превращения во всех известных нам литературных версиях точно соответствуют основным мотивам истории Луция в ее кратком греческом варианте («Луций, или Осел»): 1.Превращение в животное. 2.Странствия в животном обличии а) вынужденные, б) мучительные. 3. Благой исход истории (возвращения к прежнему статусу героя/героини). Обнаруженные соответствия можно объяснять а) типологией: обе истории восходят к одному типу фольклорных историй, инвариант которых описан выше (с. 11); б) литературным замыслом автора: он обыграл в своем сюжете историю Ио так, чтобы читатель увидел в злоключениях Луция-осла злоключения Ио-коровы. Второе объяснение, бесспорно, не исключает типологического сходства двух историй, но в данном случае к типологии оно несводимо. Текст «Луция, или Осла» не позволяет доказать это, потому что не содержит никаких намеков на литературную игру с образом Ио и, следовательно, никаких признаков того, что история Ио обыгрывалась в греческих «Метаморфозах». Следовательно, применительно к греческим версиям истории Луция о влиянии истории Ио можно говорить только предположительно, но основания для таких предположений есть. Во-первых, к литературной игре располагала сама эпоха Второй софистики, а во-вторых, устройство греческих «Метаморфоз», насколько можно судить, было весьма прихотливым, что свидетельствует о литературной изощренности их автора. 

В сюжете апулеевского романа сходство истории Луция с историей Ио выражено более определенно. Помимо указанных мотивов здесь имеются еще два: 1. участие божества в благом исходе судьбы героини/героя; 2. связь счастливого финала истории с Египтом.  В «Луции, или Осле» обратное превращение героя происходит по воле случая, а у Апулея, как и в истории Ио, по воле божества. Судьбой Ио распоряжается Зевс, а судьбой Луция -- Исида, и розы Луцию достаются не от случайного прохожего, а от жреца Исиды. У Апулея, как и в истории Ио, благополучный финал связан с Египтом, но не в прямом, географическом смысле: для Ио Египет становится конечной точкой странствий, а бедствия Луция заканчиваются приобщением к культу египетских богов Исиды и Осириса.

История Ио в «Прометее прикованном» не ограничена пятью перечисленными мотивами. У истории Ио-коровы есть человеческая, девическая предыстория, которую Ио подробно излагает Прометею. Полный набор мотивов истории Ио таков. 1. Безбрачие героини. 2. Озабоченность отца и обращение к оракулу. 3. Жестокий ответ оракула. 4. Участь героини – обретаться у «крайних пределов» земли. 5. Подчинение  оракулу вопреки собственной воле героини/ее отца. 6. Любовь бога. 7. Ревность богини. 8. Превращение в животное. 9. Мучительные странствия в животном обличии. 10. Спасение от страданий в Египте . 11. Участие бога и возвращение героини в прежнее состояние. 12. Рождение потомства.

Весь набор мотивов, за исключением метаморфозы (8, 11) и «египетского» финала (12), присутствует у Апулея в истории Психеи. Это давно заметил П. Уолш, назвав Психею «второй Ио»47.  Неизвестно, была ли история Ио разработана так еще где-то помимо «Прометея прикованного». Можно предположить, что события, предшествующие превращению Ио, были как-то вовлечены у Софокла в сюжет «Инаха», но ни в лирике, ни в «Метаморфозах» Овидия предыстория Ио не затрагивается. Всех известных нам авторов, прикасавшихся к этой истории, за исключением автора «Прометея прикованного», интересует только сама история с превращением, прямым и обратным. Таким образом, история Ио в ее «прометеевской» версии отразилась у Апулея целиком: частью в истории Психеи, частью в истории Луция и частью в обеих историях.

В таблице жирным шрифтом выделены те мотивы или их компоненты, которые фигурируют во всех трех сюжетах.

«Прометей прикованный»

«Метаморфозы» Апулея

Затянувшаяся девственность Ио

Затянувшаяся девственность Психеи

Причина: обычай (?)

Причина: божественная красота

Обращение отца в Дельфы и Додону

Обращение отца в Дидиму (Милет)

Приговор оракула: оставить Ио одну блуждать у крайнихъ пределов земли

Приговор оракула: оставить Психею одну на самой вершине горы

Подчинение оракулу против воли

Ио и ее отца

Превращение Ио в корову.

Длительные мучительные странствия Ио-коровы

--------------------------------------------------------

Спасение Ио в Египте  (утрата коровьего обличия)

при участии Зевса

--------------------------------------------------------

Рождение Эпафа 

Подчинение оракулу против воли

Психеи и ее родителей

Длительные мучительные странствия Психеи

--------------------------------------------- 

Превращение Луция в осла.

Длительные мучительные странствия Луция-осла

------------------------------------------

Спасение и обожествление Психеи 

при содействии богов

---------------------------------------------

Спасение Луция (утрата ослиного обличия)  при содействии египетской богини Исиды

-----------------------------------------------------

Рождение Вожделения

В

В

Все выявленные соответствия касаются не побочных, а основных мотивов, формирующих как историю Психеи, так и историю Луция. Само финальное посвящение Луция в культ Исиды соотносится с историей Ио не только по формальному «египетскому» признаку: в римском изобразительном искусстве спасение Ио связывалось с ее приходом к Исиде. На фресках Дома Августа48 в Риме и Дома Исиды и Ио в Помпеях изображена встреча Ио и Исиды49. В росписях храма Исиды в Помпеях именно Ио оказывается центральным персонажем, а на одной из фресок Исида принимает Ио в своем святилище в Канопе50.  Изобразительные сюжеты, окружавшие тогда человека в доме или в храме, оказывали на него не менее сильное впечатление, чем литературные, и Апулей в этом отношении едва ли был исключением. Грекам, а за ними и римлянам было в высшей степени свойственно не просто разглядывать, но «прочитывать» изображения. Примером такого «чтения» изображений может служить эпизод из «Сатирикона» Петрония (83), где Энколпий, разглядывая  картины в пинакотеке (83), свободно истолковывает их содержание и так живо его воспринимает, что мгновенно сопоставляет изображенные любовные сюжеты с собственной историей. «Прочитывая» изобразительные истории Ио, зритель узнавал, что ее бедствия и странствия в коровьем обличии завершаются не просто приходом в Египет, но встречей с богиней Исидой. Как известно, встреча с Исидой завершает и путь мытарств Луция в обличии осла.

Таким образом, если в случае с греческими версиями сюжета истории Луция о влиянии драматической истории Ио можно говорить только предположительно, то в романе Апулея это влияние очевидно. В апулеевской версии истории Луция драма Ио, страдающей в коровьем обличии, полноценно и последовательно, вплоть до «египетского» финала, использована  как своего рода литературная  матрица, с помощью которой сформирована история Луция, страдающего в обличии осла. В этом нет ничего неожиданного. О том, что именно виртуозное использование драмы  – ее техники, образности, сюжетов, персонажей – составляет основу поэтики апулеевских «Метаморфоз», убедительно пишет Р. Мэй. Но теперь можно говорить не только о том, что Апулей обыгрывал отдельные приемы или образы драмы51: драма определяет сюжет всего романа. Апулей использовал трагедийную, «прометеевскую» версию истории Ио в качестве фабульной схемы, причем использовал двояко, в сюжете истории Луция и в сюжете истории Психеи.

Глава VI « «Ослиные» образы и сюжеты в культовой, литературной и иконографической традиции» посвящена анализу «ослиной» образности в античной традиции. Зоологический репертуар известных нам историй превращения очень широк, но ни в одной известной нам истории метаморфоз не говорится о превращении в осла. Более того, ослы вообще отсутствуют в греческой мифологии, а потому возникает вопрос: каково было место этого животного в античном мире? В работе Марка Гриффита намечены, но не исследованы наиболее интересные аспекты интересующего нас вопроса52. Прежде всего, это проблема культового статуса ослов.

О том, что ослы входили в жизненный обиход еще в микенскую эпоху, свидетельствуют письменные источники – таблички из Кносса (Ca 895 -- o-no) и Пилоса (Mn 1412, Na 1058 – o-no-ka-ra, предположительно топоним, «Ослиная голова») 53. О том, что в микенскую эпоху они были связаны с культом, свидетельствует иконография. Сохранился фрагмент миниатюрной фрески из Микен: три существа с ослиными головами несут на правом плече шест, придерживая его одной рукой54. В Микенах и во Дворце Нестора в Пилосе55 были найдены фрагменты двух других фресок с изображением тех же персонажей. Гипотезу, согласно которой персонажи на микенской фреске это участники культовой процессии, «ряженые» ослами, высказал А.Кук больше ста лет назад56.

Анализ иконографического материала показывает, что традиция ношения зооморфных масок в культовом и обрядовом контексте была распространенной и устойчивой. Об этом свидетельствуют кипрские материалы – терракотовые статуэтки людей в зооморфных масках и сами зооморфные маски (бычьи, лошадиные и львиные), обнаруженные в святилищах и захоронениях57. Использование таких масок в культовой практике не прекращалось на Кипре с эпохи Поздней Бронзы до 6 в.до н.э.  Об участии «ряженых» животными в культовых действах свидетельствуют и находки в Аркадии -- фигурки в зооморфных масках из святилищ в Тегее и Петровуни58. Следует добавить, что в  греческой иконографии изображения зоокефальных персонажей связаны преимущественно с культовым «ряженьем»59. Это может служить дополнительным доводом в пользу того, что на микенских фресках изображены участники культового действа в ослиных масках и шкурах, надетых поверх тела.

Исследования последних лет показывают, что животные играли в культовых традициях микенского мира особую роль. Тексты линейного B дают основание предполагать, что в Микенах и Пилосе некоторым животным приносили жертвы и чтили их: в пилосских документах это лошадь и корова, а в микенских – собака и бык 60. В фиванских табличках животные (мулы, собаки, гуси, свиньи, змеи) тоже фигурируют в культовом контексте. Предположительно, они были связаны с культом женского божества/женских божеств как священные животные, занимавшие положение посредников между людьми и богами. Их содержали в особых культовых местах «под контролем и при финансовой поддержке дворцовой администрации»61.  Наиболее интересным является здесь вопрос о том, как соотносятся данные фиванских табличек и изображения на микенской фреске. Возможно, они фиксируют разные стороны культового узуса: в табличках речь идет об опеке над самими сакральными животными, а на фреске изображены участники культового действа, «ряженые» такими животными.

Практика культового «ряженья» на Кипре прослеживается вплоть до 6 в.до н.э., а в Аркадии – вплоть до римского времени. Наибольший интерес представляет Ликосура. Судя по эпиграфическим данным, вплоть до 2 в.н.э. здесь справляли мистерии в честь Деспины, «Госпожи»62. При раскопках святилища обнаружили 140 терракотовых фигурок (2 в.до н.э. – 1 в. н.э.) в гиматиях и с головами животных, главным образом, баранов и быков. Большинство исследователей согласно в том, что это люди в масках – жрецы или мисты. На пеплосе статуи Деспины (ок.180 г. до н.э.) изображена вереница пляшущих существ с головами животных, одетых в хитоны. Определенно различаются головы лошади, двух свиней, трех баранов и осла. Сопоставив эти изображения с фигурками жрецов/мистов, можно предположить, что скульптор украсил пеплос богини изображением процессии в ее честь, которую составляли «ряженые» животными участники действа. О ритуальном подтексте этого изображения пишет и В. Буркерт63.

Таким образом, о включенности осла в культовую традицию свидетельствует, с одной стороны, микенский материал, а с другой – позднеэллинистический. Между ними есть только одно звено – упоминания об ослиных жертвоприношениях, совершавшихся гиперборейцами (Пиндар, Пиф.10, 33-36;  Каллимах, Причины, fr. 186, 8-1064; ср. Антонин Либерал, Собрание метаморфоз, 20). Совершенно очевидно, что уже в классическую эпоху связь осла с культом воспринималась как принадлежность иного, по отношению к греческому, мира. Единственное свидетельство участия «ослиных» персонажей в культе в послемикенскую эпоху дошло до нас из аркадской Ликосуры. Учитывая, что Аркадия была одной из тех областей, где после коллапса микенской цивилизации находили убежище «ахейские» греки, можно предположить, что здесь консервировались не только языковые, но и культовые микенские формы. Иными словами, связь персонажей в ослиных масках из Ликосуры с микенскими участниками культовой процессии в ослиных масках может быть более тесной, чем это представляется на первый взгляд. Но в любом случае культ Деспины в Ликосуре был мистериальным и, следовательно, закрытым, так что в широкий греческий мир сведения о нем не поступали – не только в силу их тинственности, но и в силу изолированности самой Аркадии. Этим и можно объяснить полное отсутствие сведений о культовой роли ослов в собственно греческой традиции.

Какую-то роль ослы играли и в культе Приапа, но сведения об этом содержат только римские источники: Овидий в «Фастах» излагает этиологический миф об ослиных жертвоприношениях Приапу в Лампсаке (в овидиевой версии осел принесен в жертву как недруг Приапа: его рев помешал Приапу овладеть Вестой65). В схолиях к Германику и в «Астрономии» Гигина можно усмотреть только косвенные указания на традицию таких жертвоприношений 66. Из собственной культовой традиции римляне, в отличие от греков, осла не исключили: на празднике Весталий ослики в цветочных венках участвовали в празднестве в честь богини. Об этом сообщает Овидий в «Фастах» (6.311-312). Увенчанные ослики появляются и у Проперция (IV.1, 21).

Судьба «ослиной» образности в литературной традиции тоже весьма своеобразна. Эпос ослами пренебрегает: у Гесиода они вообще не упоминаются, а у Гомера – лишь однажды, в составе развернутого сравнения (Ил.11.558-562). В архаической лирике образ осла появляется только в ямбах и один раз – в элегии, причем исключительно в сравнениях. У Архилоха с «хребтом осла» сравнивается рельеф острова Фасос (фр.21)67, а с «насосом осла приенского» набухающий член. У Семонида один из типов женщин происходит от ослицы (фр.7), а у Тиртея с ослами под тяжкой ношей сравниваются бедствующие граждане (фр.6). Семонид здесь не является исключением: классификация женщин построена на сопоставлении черт, характерных для определенного типа женщин, с чертами тех или иных животных. Сравнение или сопоставление с ослом и в ямбах, и у Тиртея служит для уничижения и насмешки, а основанием для сравнения служат одни и те же черты осла: он похотлив, прожорлив, упрям, ленив, тяжко трудится и вечно бит. Образ осла в гомеровском сравнении характеризуется тем же набором черт. Такое единодушие в трактовке «ослиного» образа следует объяснять не влиянием гомеровского эпоса на лирику, а тем, что все поэты, включая Гомера, эксплуатируют образ, уже сложившийся и утвердившийся в поэтической и, шире, фольклорной традиции. Минимальная вовлеченность этого образа в эпическую традицию объясняется самой его «низовой» спецификой, плохо вписывающегося в героический контекст – не случайно же Гомер явно предпочитает львов или вепрей.  В комедии от Аристофана до Менандра осел появляется преимущественно в сравнениях и поговорках. Вводя в текст поговорку, комедиографы часто пользуются конструкцией nominatives duplex, тем самым даже не сравнивая, а отождествляя субъекта предложения с персонажем поговорочного выражения, например: ', – «Ты надо мной смеешься, а мне твои слова --  дождь ослу» (Кефисодор, фр.1, 1)68. Или: , ' – «Кричали «браво!» и кругами бегали, а этому –  дождь ослу»  (Кратин  фр. 52, 1). Смысл поговорки «дождь ослу» и у Кефисодора, и у Кратина проясняется  контекстом: осел в силу своей лени и тупости безразличен к внешним воздействиям, даже неприятным. У Лисиппа «осел» служит метафорическим обозначением тупицы и тугодума, т.е. попросту ругательством, наряду с «дубиной» (фр.72)69. Сатирова драма, используя сравнения с ослом, эксплуатирует уже знакомые составляющие его образа – он таскает тяжести и терпит побои (Софокл, фр. 82070; Еврипид, «Автолик», фр.28371). Эпихарму осел нужен лишь как образцовое домашнее животное в одном ряду с собакой, быком/коровой и хряком/свиньей (fr. 17372). У Менандра «ослиная» образность тоже может быть вполне нейтральной, когда осел вписан в картину хозяйственной жизни (Сикионец, 39573). Но с точки зрения житейской философии, осел оказывается примером худшей участи живого существа (Одержимая, фр.1, 18: Уж лучше быть ослом, чем видеть,//Что худшие тебя живут пригляднее).

Таким образом, в греческой поэтической традиции «ослиная» образность, начиная с эпохи архаики, уместна лишь в смеховых жанрах, а там почти исключительно в составе сравнений или поговорок, где осел является образцовым носителем худших качеств и худшей участи живого существа. Эту традицию поддерживает и Платон, у которого ослы фигурируют либо в поговорочных выражениях («о тени осла», Федр, 260 с; «упасть с осла», Законы, 701 d), либо в знаменитых сократовских примерах. Так, рассуждая о природе демонов,  Сократ использует пример с конями, ослами и мулами (Апология, 27 е; ср. Федр, 260 b; Горгий, 516 а). О том, что эта образность воспринималась как «низкая» и ассоциировалась со смеховыми жанрами, свидетельствуют слова Алкивиада в «Пире»: само поведение Сократа и его речи о каких-то «вьючных ослах, кузнецах, сапожниках и кожевниках», говорит Алкивиад, напоминают поведение и речи глумливого сатира (221 е). Парадигматическое» обжорство и похотливость осла позволяют Платону представить его в «Федоне» низшей формой инкарнации: «те, кто предавался чревоугодию, разврату и пьянству, а не избегал этого, войдут, соответственно, в  ослов и им подобных животных» (81 е). 

Римская традиция не внесла новшеств ни в «ослиную» образность, ни в сферу ее применения74

. Вергилий, подобно Гомеру, воспользовался образом осла всего один раз (Георгики, 1.273), причем единственный эпитет осла tarduus (tardi.. aselli) семантически соответствует греческому в сравнении Аякса с ослом из «Илиады» (11, 558-559). У Плавта в «Азинарии» ослы фигурируют как предмет купли-продажи, вокруг которой и закручивается сюжет, а в «Кубышке» Эвклион сопоставляет свое бедственное положение с положением ослика, попавшего в упряжку с быком (226-235). В «Псевдоле» Баллион сетует на своих рабов (136): «Никогда не видел я бльших ослов, чем эти люди, -- так закалились от ударов их ребра». У Теренция «осел» уже не образ, а ругательство (Адельфы, 935; Евнух, 598; Самоистязатель, 877). Катулл вспоминает об осле и мельничных жерновах, размышляя о подходящей участи для развратного Эмилия (97): «Многих он здесь поимел и думает, что прелестен,// И до сих пор не на мельнице – да и ослом к тому же?». Для Горация осел образцовый тупица (Сатиры, 1.1, 90), вечно навьюченный грузом (1.9, 20) и раздражающий своим упрямством (Послания, 1.20, 15). У Ювенала совокупление с ослом – гиперболизированный образ женской похотливости, поощряемой таинствами Доброй богини (Сатиры, 6.334).

Таким образом, ни в греческой, ни в римской литературной традиции осел не вовлекается в сюжет в качестве персонажа. Исключение составляют «Лягушки» Аристофана в «Лягушках», где бутафорский «осел» выведен на орхестру, да и то для того, чтобы обыграть поговорку об осле и мистериях.

Иконографическая традиция ослов до поры до времени игнорирует. В микенском искусстве животных изображают охотно и мастерски, но ослы представлены все теми же участниками процессии в ослиных масках, которые изображены на миниатюрной микенской фреске. Фрагменты двух других фресок с теми же персонажами не расширяют спектр изображений, а сужают его, показывая, что в эту эпоху «ослиные» изображения имеют специфический характер и связаны с культовым контекстом.  В геометрическом искусстве изображения ослов не появляются, хотя на Родосе в конце 9 в. до н.э. художники явно стремились разнообразить геометрический рисунок изображениями животных. Это касается и геометрической вазописи Феры, Аргоса и Афин. В искусстве архаики ослы тоже непопулярны: их изображения появляются только во 2-й пол. 6 в. до н.э., главным образом в сюжетных композициях с Дионисом, восседающим на осле. К чуть более раннему времени относятся первые «ослиные» образы, связанные с историей Кирки. На лекифе из Сицилии (ок.560 г. до н.э.) изображена Кирка с чашей и палочкой. Перед ней стоит Одиссей, а за спиной Кирки два обнаженных персонажа — одно с головой осла, голова другого различима плохо. На амфоре группы Леагра (ок.510 г. до н.э.)  Кирка размешивает палочкой содержимое чаши в окружении двух итифаллических персонажей с ослиными головами. На кратере из Тарента (450-430 гг. до н.э.) Кирка убегает, бросив чашу и палочку, Одиссей наступает на нее с мечом в руке, а за ним – существа с головами кабана и осла. На рельефной фессалийской чаше (последняя треть 3 в. до н.э.) изображены спутники Одиссея (все персонажи подписаны): Теофрон с головой обезьяны, Филиппей с головой осла, за ним еще один персонаж (имя утрачено) с головой кабана, а за ним Мантих с головой барана. Рядом с ними -- Одиссей с мечом и Кирка. Тот же сюжет использован еще на двух чашах этого типа, из Цангли и Фив. Некоторые детали изображений на фессалийских чашах позволяют предположить, что здесь изображена сцена из комедии. О том, что комедийные версии истории с Киркой существовали, свидетельствуют литературные источники75, но как был разработан сюжет, судить невозможно.

В любом случае, с конца архаического периода вплоть до эллинистического времени (а если учитывать не только те изображения, где участвуют «ослы», то вплоть до эпохи Августа76

)  художники изображают историю с Киркой отличным от «Одиссеи» образом – ведь там спутники Одиссея превращаются только в кабанов. В изобразительных версиях истории присутствует набор мотивов, интересующий нас в связи с историей Луция: колдунья/осел/превращение/обратное превращение. Анализ и интерпретация этих изображений зависит от общего подхода к проблеме взаимоотношений между поэзией и иконографией. 

Идея зависимости греческих художников от поэзии и, в первую очередь, от гомеровского эпоса, главенствовала в науке об античности вплоть до 60-х гг. 20 в. Изображения воспринимались как реакция на текст, как «иллюстрация» к нему. Это создавало определенные проблемы для истолкования изобразительных сюжетов, расходящихся, как в случае с изображением Кирки и спутников Одиссея, с гомеровской версией того же эпизода. Со временем выработалось гибкое отношение к проблеме авторитетности Гомера для ранних художников, допускающее, что влияние на них могли оказывать и более ранние и(ли) не зафиксированные в тексте «Илиады» и «Одиссеи» эпические версии, и произведения неэпических (лирических и драматических) жанров, в которых претворялись героические сюжеты. Но существует иной подход к проблеме взаимоотношений поэтического и изобразительного искусства, предполагающий, что изображение – это особый способ повествования, независимый от поэтической традиции. Такой подход делает нерелевантным вопрос о литературных источниках. Художник мог быть знаком с эпическими, лирическими или драматическими версиями какой-либо истории, но не был ими ограничен. Его окружали более разнообразные и многочисленные версии в их устном, фольклорном варианте – местные, редкие, услышанные от заезжего человека и т.д. Эти версии могли быть не зафиксированы поэтической традицией.

Правильному прочтению изобразительного текста способствовала техника изобразительной наррации: греческие художники, как и эпические певцы, пользовались формулами. Их использование в изображении определенного сюжета вырабатывало у зрителя правильную привычку восприятия, а детали, с помощью которых формула варьировалась, помогали «прочитать» историю во всех ее подробностях. Изобразительные версии истории с Киркой и превращением спутников Одиссея ходили широко как в пространстве (Аттика, Фессалия и Великая Греция), так и во времени (от поздней архаики до эпохи Августа). Но способ изображения оставался неизменным: Кирка в окружении странных персонажей с головами животных и телами людей. Любопытно, что этот способ не использовался в изображении других превращений (Актеона, Ио, Каллисто), для которых греческие художники  находили множество разнообразных приемов. Как уже было сказано, зоокефальные персонажи в греческой иконографии были закреплены за иной сферой: начиная с микенской эпохи, так изображались главным образом участники культового действа, рядившиеся животными. Таким образом, иконография сцены с Киркой помещает ее в специфический контекст, связанный с культовым действом.

Анализ 10-й песни «Одиссеи» позволяет не только предполагать, что эта история действительно имеет культовый субстрат, но и с осторожностью реконструировать основные звенья исторической цепи, приведшей к формированию различных версий истории о Кирке, закрепившихся в гомеровском тексте и в иконографии. Древнейшая культовая подоплека этой истории, относящаяся к микенскому времени, -- тинственные празднества в честь могущественной богини, участники которых чтили богиню в обличии животных. Традиция  этих празднеств прервалась с падением микенской цивилизации повсеместно -- возможно, исключая области, подобные Аркадии. Разрыв с культовой традицией и сама тинственность совершавшихся обрядов способствовали тому, что культовый сценарий, предполагавший «ряженье» животными, трансформировался в фольклорную историю о могущественной колдунье, по воле которой люди превращаются в животных, а потом снова получают человеческий облик. Иконография зафиксировала все разнообразие сформировавшихся фольклорных версий этой истории, а гомеровский эпос – только одну, причем, возможно, более позднюю.

Обилие изображений, где Кирку окружают разнообразные жертвы ее колдовства, в том числе и ослы, является не только свидетельством, но и залогом популярности именно таких, негомеровских версий истории. Ведь расписные сосуды были частью быта и, прежде всего, застолья. «Прочесть» историю на сосуде мог каждый, даже не очень грамотный. Эти истории-картинки были своего рода «комиксами» и входили в обиход быстро и легко. «Прочитав» изобразительную историю, до того неизвестную или почти неизвестную, можно было пустить ее дальше, рассказывая сотрапезникам или домочадцам. Иными словами, изображения, питавшиеся литературой, устными историями и воображением художника, сами становились питательной средой устной, фольклорной традиции. Таким образом, есть основания думать, что история о Кирке не только сформировалась как фольклорная история, но и продолжала широко ходить в фольклорной среде во множестве версий, в том числе и в «ослиной».

Анализ «ослиной» образности в литературе и иконографии позволяет сделать ряд интересных выводов. 1. В греческой традиции не просто существовали, но были очень популярны различные версии фольклорной истории о могущественной колдунье, которая превращает людей в животных, в том числе и в осла, а потом возвращает им человечий облик. Отличие этой истории от искомой фольклористами состоит в том, что осел здесь – не единственная жертва и не главный герой истории. 2. Сам образ осла как существа похотливого, прожорливого, упрямого, замученного работой и вечно битого был также сформирован фольклорной традицией. 3. В литературе осел мог появляться только на заднем плане – в сравнении, в поговорке или в виде ругательства, но никогда не выводился в качестве действующего лица. Исключение могли бы составить комедийные версии истории о Кирке, где одной из жертв колдовства был осел по имени Филиппей, но о самом существовании комедий с таким персонажем можно говорить только предположительно, да и тут он был бы лишь второстепенным персонажем.  4. Текст папирусного фрагмента добавляет еще один нюанс к литературному статусу осла. Он мог появляться в сочинениях особого сорта, к которому относились и так называемые милетские рассказы. В глазах литераторов и интеллектуалов это была низкопробная литература, интерес к которой бросал тень на читателя, не говоря уже об авторах. 5. В таком контексте создание литературного произведения с ослом в качестве главного героя было весьма экстравагантной выходкой. В этом случае объяснимо, почему произведение с таким сюжетом получило отклик и на греческой, и на римской почве. Более того, можно объяснить, почему греческие «Метаморфозы» и роман Апулея появились практически одновременно: чем выразительней произведение, тем острее и быстрее реакция на него.

Взаимоотношения между греческими версиями истории Луция-осла достаточно прозрачны, а вот взаимоотношения между романом Апулея и его греческими предшественниками существенно проясняются изнутри самого апулеевского романа.

Этому посвящена глава VII «Апулей: авторские инструкции». «Метаморфозы» Апулея открываются  главкой-прологом (I.1), которая вызывает особый интерес исследователей, ведь здесь автор сообщает об особенностях устройства своего романа. Будучи программной по существу, по форме эта главка -- головоломка, над которой исследователи продолжают размышлять77. Начальные и заключительные слова пролога -- (1) t ego tibi sermone isto Milesio uarias fabulas conseram// (4) Fabulam Graecanicam incipimus -- обычно толкуются как своего рода этикетки «сделано в Греции». Sermo Milesius, считают исследователи, указывает, что роман связан со сборником Аристида Милетского «в тоне, стиле, структуре или содержании» , а fabula Graecanica означает, что сама история, которую собирается рассказывать Апулей, имеет греческое происхождение78.  Значение прилагательного graecanicus применительно к апулеевскому контексту описывается как «приспособленный (к латинскому) из греческого»79,  «греческий в латинском обличии»80, «греческий по происхождению, латинский по языку, римский по назначению»81.

Между тем, анализ семантики ключевых сочетаний sermo Milesius и fabula Graecanica приводит к иным выводам. В сочетании sermone Milesio Апулей с помощью очевидной языковой игры sermo/consero актуализирует этимон слова sermo, его исходную связь с идеей сцепления/сплетения, затемненную регулярным употреблением. Выявляя исходное значение «сплетение», «сцепление», Апулей вводит композиционную характеристику романа, а определяя этот композиционный принцип как Milesius, он указывает ту литературную традицию, где этот принцип использовался и за которой закрепился, -- традицию милетского рассказа. Таким образом, «милетское плетение» для Апулея – технический термин, но, как показывает контекст книги 4 (4.32.15 и 18), сам «милетский» жанр для Апулея связан только с его латиноязычным вариантом82.

Анализ семантики graecanicus от Катона (De agricultura, 3.5) до Апулея, убеждает, что graecanicus отличается от graecus характером отношения к Греции/греческому. Graecanicus – это то, что сделано в римских условиях, на римской почве в соответствии с неким распространенным или принятым в Греции/у греков образцом, будь то устройство врота для пресса, система склонения, фигуры в танце, способ ношения одежды или образ жизни. Лексическое значение graecanicus можно передать только описательно: «созданный на римской почве по греческой модели, по греческому образцу»; «такой, как принято в Греции/ у греков». Принятые формулировки «приспособленный (к латинскому) из греческого»,  «греческий в латинском обличии» и т.д. искажают значение слова. Все они основаны на идее переноса исходно греческого предмета на римскую почву, в то время как семантика graecanicus предполагает противоположное: предмет создается на римской почве в соответствии с греческим образцом83. Следовательно, fabula Graecanica – это история, созданная на римской почве по греческой модели. И в греческой традиции есть история, которая могла послужить такой моделью, -- это история Ио.

Таким образом,  «греческие» метки в прологе романа указывают на его общий композиционный принцип  («милетское плетение») и на особенность устройства фабулы («по греческой модели»), а не на использование греческого сочинения в качестве основы. Эта основа была иной, и на нее указывает другая, «египетская» метка: modo si papyrum Aegyptiam argutia Nilotici calami inscriptam non  spreveris inspicere. Буквальное понимание этих слов считается непростительно наивным 84. Их иносказательный смысл понимается по-разному: как намек на «египетский» финал романа85, как аллюзия на александрийскую поэзию или на платоновского «Федра»86. Все предлагаемые расшифровки основаны на значении отдельных слов («египетский», «острие», «папирус»). Но разумнее исходить из общего смысла этой фразы. Папирус для письменного текста – основа, без которой он не может существовать, причем основа единая и общая для всего текста. В иносказательном смысле, применительно уже не к тексту, а к произведению, это означает, что роман создан на единой, общей основе. Определение «египетский», избыточное для слова «папирус» в его прямом смысле, важно для смысла иносказательного: оно указывает, что роман создан на единой и общей египетской основе.

Р. Меркельбах, убежденный сторонник концепции «исидического» замысла апулеевского романа, усматривал египетский подтекст и в образе самого Луция (Сет), и в образах Мерои и Панфеи (Исида и Нефтида), и в эпизоде с покупкой  рыбы на рынке (.24-25), и в описании скульптурного изображения Дианы с Актеоном (II.4-5), и в любовной сцене с Фотидой (II.16-17), и в празднике Смеха (II.31 – III.12), и т.д. 87. Но все обнаруженные Меркельбахом египетские подтексты -- это египетская утчная нить, проходящая сквозь основу романа, а не сама египетская основа. Найти ее стремился и Д.Г.Гриффитс, хотя поиски привели лишь к множеству соблазнительных параллелей. Важнейшим признаком египетский корней истории Луция Гриффитс совершенно справедливо считал сам образ осла, который у египтян, начиная с эпохи Среднего Царства, является одной из ипостасей Сета88.

Обнаружить египетскую основу романа можно, если сфокусироваться не на ослиной ипостаси Сета как таковой, а на той роли, которую Сет-осел играл в самой египетской традиции, на характере его взаимоотношений с Исидой и Осирисом. Все они – персонажи «основного мифа» египтян. Последовательного изложения этого мифа в собственно египетской традиции нет. Отдельные его эпизоды и повороты рассеяны по всей литературе Древнего Египта, а потому представление о характере отношений между Сетом в ослиной ипостаси и остальными персонажами «основного мифа» складывается из отдельных фрагментов. Очень важным в этом отношении является текст Драматического папируса Рамессеум. Это сценарий драмы, которая разыгрывалась по случаю восшествия на престол нового фараона89

. Содержание драмы -- история победы над Сетом и его наказание. Сет предстает здесь последовательно в трех ипостасях – козла, гуся и, наконец, осла. Как «козел» и «гусь» он принесен в жертву, а вот в ослиной ипостаси он побежден, но не уничтожен и принужден служить Осирису. Рамессейская драма не единственная, где разыгрывались эпизоды «основного мифа» с участием Сета. История смерти и воскрешения Осириса, важнейшую часть которой и составляла борьба с его убийцей Сетом, целиком или отдельными эпизодами разыгрывалась в разных частях Египта столетиями. Правда, Сет не всегда выступает в обличии осла (так, в драме, разыгрывавшейся в храме Хора в Эдфу, Сет имеет обличие гиппопотама), а иногда просто неизвестно, как именно показан Сет. Однако есть основание предполагать, что в греко-римскую эпоху Сет фигурировал в драмах, посвященных Осирису, именно в ослином обличии. Основание для таких предположений дают рельефы «часовни» Осириса в Дендере (1 в. до н.э. – 1 в.н.э.), где во время празднества Осириса тоже разыгрывалась история его смерти и воскрешения.

На одном из рельефов изображен Сет в виде фигурки с ослиной головой на человечьем теле. Он связан и стоит на коленях перед Осирисом. Это может быть истолковано как изображение мифологического персонажа, и в таком случае его «ослиноголовость» объясняется особенностями иконографической формулы, сложившейся к этому времени для изображения Сета. Но поскольку храмовая иконография вообще и иконография рельефов Дендеры в частности умела адекватно отображать реальную драматургию ритуальных действ, то возможно и другое истолкование: рельеф изображает сцену победы над Сетом, роль которого исполняет человек в маске осла. В любом случае, Сет в обличии осла оказывается включенным в самую сердцевину истории страстей Осириса как в эпоху Среднего царства, так и в конце эллинистической – начале римской эпохи.

Сходство Сета и Луция определяется не только их ослиной ипостасью: оно проявляется в целом ряде мотивов, которые являются определяющими для обеих историй. 1. Путь мытарств, на которые Сет/Луций обречены собственной дурной природой. Судя по тексту папируса Рамессеум, Сет проходил этим путем безмолвно, как и Луций. 2. Роль Исиды в судьбе Сета/Луция. В египетской традиции победу над Сетом одерживает не сама Исида, а ее сын Хор. Исида лишь помогает ему, зато полностью разделяет с Хором торжество над Сетом. У Апулея решающая роль в судьбе осла-Луция, на первый взгляд, принадлежит Исиде, но в самих мучениях, которые и смирили Луция перед богиней, она не участвует, хотя и глубоко в них заинтересована. 3. Роль Осириса в судьбе Сета/Луция. В финале истории Сета над ним торжествует Осирис: на рельефах в Дендере  Сет в ослиной ипостаси изображен связанным и коленопреклоненным перед Осирисом, а Рамессейской драме принужден служить ему. В заключительных трех главах «Метаморфоз» (27-30) выясняется, что именно в служении Осирису и состоит судьба Луция.

Признаки сходства между историей Сета и историей Луция неразличимы на поверхности романа – они лежат в самой его глубине. История борьбы и победы над Сетом-ослом и есть та египетская основа романа, на которую Апулей указывает иносказательно, тот самый «египетский папирус», на котором пишется история Луция. Таким образом, предположения Гриффитса о египетских корнях истории Луция-осла оказываются абсолютно верными: эти корни обнаруживаются в сценарии ритуальных драм, где разыгрывается история испытаний Сета-осла. С такой точки зрения вдвойне оказывается права Р.Мэй: в основе поэтики апулеевского романа лежит не только греческий, но и египетский драматический пласт. В определенном смысле оказывается прав и Р.Меркельбах: «исидическим» является не только финал романа -- вся история Луция-осла имеет египетскую культовую подоплеку. С предлагаемой точки зрения разрешается пресловутая проблема единства «Метаморфоз» и связи 11-й книги с предшествующими десятью: завершение греческой истории осла-Луция приобщением к культу Исиды, а затем и Осириса оказывается совершенно органичным.

Проблему взаимоотношений апулеевских и греческих «Метаморфоз» помогает решить и анализ гомеровских аллюзий в романе Апулея. Гомеровские параллели обнаруживаются, прежде всего, на уровне сюжета90: подобно «Одиссее», роман Апулея разворачивается как история странствий, приключений и страданий героя с финальным возвращением: у Гомера -- домой, а у Апулея -- к человеческому обличию. С.Харрисон усматривает гомеровские модели  в построении 4-х эпизодов «Метаморфоз»91. 1. Эпизод с Мероей, которая сходна с гомеровской Киркой не только колдовским умением превращать людей в животных, но и функцией в сюжете истории: как и Кирка, Мероя препятствует возвращению героя домой.  2. Эпизод с Бирреной, которая ведет себя, как Елена при встрече с Телемахом: прекрасная женщина высокого статуса узнает в юноше черты его родителя, называет его по имени, а затем перечисляет черты этого сходства. 3. Эпизод появления Тлеполема перед разбойниками, где обыгрывается  возвращение Одиссея на Итаку: герой предстает перед толпой распущенных и наглых людей, которые держат в плену его жену/невесту, наказывает обидчиков и возвращает себе жену/невесту. 4. Эпизод с Фотидой представляет собой, по мысли Харрисона, пародийное использование гомеровского эпизода с Навсикаей. Когда Луций смотрит на Фотиду, занятую приготовлением ужина, он застывает от изумления, испытывает вожделение и говорит: «Как красиво и весело… моя Фотида, ты крутишь этот горшочек, а с ним и свои ягодицы! Какое сладостное лакомство! Счастлив и, без сомнения, блажен тот, кому ты позволишь засунуть туда палец!». Одиссей тоже изумлен видом Навсикаи и тоже произносит восхищенную речь. Харрисон видит сходство этих двух эпизодов и в самой ситуации (мужчина перед красивой женщиной), и в признании «блаженным» всякого ее возможного возлюбленного (Felix et <certo> certius beatus -- ср. в «Одиссее), и в подчеркнутом изумлении героя.  Г.Шмелинг и С.Монтильо92 рассматривают эту сцену в ином свете, обнаруживая и в самом образе Фотиды, и в той функции, которую этот персонаж выполняет в сюжете, черты, отсылающие к образу гомеровской Кирки. Фотида, как и Кирка, делит с героем ложе, держит его в плену удовольствий. Фотида привлекает героя и своими колдовскими навыками, а то особое внимание, которое Апулей уделяет описанию ее волос (2.8-9), развивает, по мысли исследователей, эпитет Кирки «прекраснокудрая». К этим наблюдениям следует добавить, что гомеровскую модель Апулей использует «зеркально». Если в «Одиссее» последовательность событий «колдовство --превращение – плен наслаждений», то у Апулея, наоборот, «плен наслаждений – колдовство – превращение».

В статье Шмелинга-Монтильо сделано еще одно важное наблюдение: посредством целого ряда мотивов образ Фотиды связывается у Апулея с 11-й книгой, с образом Исиды. Здесь Луций тоже погружается в оцепенение, когда с него спадает ослиная оболочка, причем в обоих случаях использовано причастие defixus. Здесь тоже уделяется внимание волосам и прическе Исиды – с этого и начинается описание богини. Наконец, в связи с обеими очень существенным оказывается образ волны, волнистости, волнообразного движения. 

Следует добавить, что тремя указанными мотивами параллель «Фотида – Исида» не ограничивается: Апулей сближает их и на уровне сюжета. Исида, как и Фотида (и обе они – как Кирка), заставляет героя медлить, забыв о возвращении домой. Тем самым, Апулей прочерчивает сходство не только между Фотидой и Киркой, но и между Киркой и Исидой, варьируя одну и ту же гомеровскую модель применительно к каждому персонажу. Очень существенным здесь является не только вынужденное промедление героя как таковое, но и то, как это промедление обосновывается. В «Одиссее» Кирка приглашает героев передохнуть и насладиться пирами, пока они не укрепятся духом для дальнейшего странствия, хотя подразумеваются и любовные наслаждения Одиссея на ложе Кирки (10.460-481). В случае с Фотидой Луция удерживают и любовные наслаждения, и влечение к тайнам колдовства, причем о влечении к колдовству Луций говорит, используя метафору страсти (sum namque coram magiae noscendae ardentissimus cupitor – ибо я сам страстно жажду познать колдовское искусство -- 3.19, 11), а для любви – метафору продажи в рабство (in seruilem modum addictum atque mancipatum teneas uolentem – добровольно к рабству приговоренным и тебе в собственность отданным держишиь ты меня -- 3.19, 17-19). В случае с Исидой поводом для промедления являются сакральные пиры, которыми Луций отмечает свое посвящение (11.24, 20-22), и влечение к образу богини, причем об этом влечении, как и о влечении к колдовству, Луций говорит, используя метафору страсти (uix equidem abruptis ardentissimi desiderii retinaculis – с трудом  разорвав узы страстного томления -- 11.24, 25-29).

Так Апулей, используя образ Кирки как tertium comparationis, дает читателю возможность не только обнаружить сходство и различие двух важнейших женских персонажей романа и самой роли, которую они играют в судьбе протагониста, но и увидеть ту глубокую метаморфозу, которая произошла с главным героем: страсть к колдовскому знанию сменяется страстью к познанию божества. Образ Кирки, имплицитно присутствующий в романе, играет и структурирующую роль, связывая два измерения романа – «одиссеевское» (приключенческое) и «исидическое» (религиозное).

При внимательном рассмотрении оказывается, что текст греческого «Луция, или Осла» дает те же основания для гомеровских трактовок. Это касается, прежде всего, самого сюжета. Если своего рода одиссею можно усмотреть в истории странствий и приключений апулеевского Луция, то есть основания усмотреть ее и в истории Луция греческого, потому что сюжет «Луция, или Осла» в точности соответствует основному сюжету апулеевского романа. Три из четырех эпизодов, выстроенных у Апулея, как считает С.Харрисон, по гомеровской модели, есть и в «Луции, или Осле». Луция тоже узнает подруга его матери (здесь она носит имя Аброя), история с разбойниками и девушкой тоже заканчивается появлением жениха и расправой с разбойниками. Эти эпизоды в греческом тексте выглядят сжатыми по сравнению с апулеевским текстом и тех деталей, которые и дают возможность говорить о гомеровских аллюзиях, не содержат, но вот третий эпизод, со служанкой (здесь она именуется Палестрой), развернутый в «Луции,или Осле» во всех подробностях, дает не меньше оснований подозревать здесь аллюзии на «Одиссею», чем соответствующий эпизод у Апулея. Луций тоже наблюдает за служанкой с восторгом и вожделением, тоже обращается к ней с речью и называет «блаженным» () всякого, кто «приобщится» к приготовляемому блюду и к самой девушке. Кроме того, в Палестре, как и в Фотиде, можно усмотреть аллюзию на гомеровскую Кирку. Она делит с героем ложе и держит его в плену удовольствий, заставляя забыть о возвращении домой; она тоже привлекает героя своими колдовскими навыками,  так что и здесь можно увидеть «зеркальное» использование гомеровской модели, о котором шла речь в связи с апулеевским эпизодом.

Та же ситуация складывается и с платоническими аллюзиями. Мысль о том, что замысел романа связан с платоническими взглядами Апулея, развивалась в науке постепенно, но неуклонно, и сейчас никто не сомневается в том, что платоническая составляющая, так или иначе, в романе присутствует. Обсуждению подлежит только место и функция этой составляющей в поэтике романа. К.Шлэм обнаружил в романе общее платоническое основание, высказав мысль о том, что апулеевская трактовка метаморфозы героя тесно связана с платоновской теорией реинкарнации. Первая фраза пролога, считает Шлэм, -- реминисценция из платоновского «Федра»: figuras fortunasque hominum in alias imagines conversas et in se rursum mutuo nexu refectas -- обличия и судьбы человеческие в иные образы обращенные и снова в себя связью взаимной возвращенные (I .I)// , – тут и в образ жизни звериный душа человеческая приходит, и из животного тот, кто некогда был человеком, -- снова в человека (249 B). В последней книге романа, считает Шлэм, Апулей опять возвращается к Платону, на этот раз к «Федону». Жрец говорит Луцию, что причина случившегося с ним превращения – его приверженность низменным усладам (serviles voluptates) (XI.15), а в Федоне сказано: «те, кто предан чревоугодию, блуду и пьянству и не пытается от этого удержаться, перейдут, похоже, в породу ослов и других подобных животных» (81 Е). В дальнейшем Шлэм развил свои соображения, придавая особое значение имплицитно присутствующему в романе образу Кирки, который у платоников был вписан в контекст учения о душе93.

В работе 1989 г. «Художественные принципы и мировоззрение Апулея»

А.Е. Кузнецов предложил системный подход к исследованию платонизма в «Метаморфозах», показав, как система философских и, в первую очередь, платонических воззрений Апулея определяет художественную систему его романа – и в целом, и на каждом отдельном ее уровне, от главных компонент этоса Луция (любопытство, стыдливость, порочность) и основной сюжетной линии романа (путешествие героя) до самой идеи метаморфозы94.

Особое значение для раскрытия платонического смысла апулеевского романа имеет тема любопытства»95. Статьи А.Е.Кузнецова «Любопытство: платонический рационализм в «Метаморфозах» Апулея»  и Де Филиппо «Curoisitas and the Platonism» появились почти одновременно96.  Работа Кузнецова, опередив работу Де Филиппо, осталась ему неизвестна, чем и объясняется упрек Де Филиппо в адрес исследователей, которые не смогли оценить  «всей важности той роли, которую играет тема curiositas в связи с апулеевским платонизмом»97.

Упрек несправедлив. В работе А.Е.Кузнецова именно «любопытство» как важнейшая составляющая этоса Луция рассматривается в связи с платонизмом Апулея.  Еще более существенно, что в этой работе «любопытство» рассматривается сквозь призму тех трактовок и оценок, которые давались этому понятию не только у самого Платона, но у Плутарха («О любопытстве») и у Филона Александрийского («О пьянстве»). Тем самым апулеевское «любопытство» помещается в самый органичный для Апулея философский контекст – в контекст среднеплатонический. В этом контексте подготовлено и представление о наказании за проявление «любопытства»98. Следуя основному методологическому принципу своей работы, А.Е.Кузнецов показывает, как именно платоническое понимание «любопытства» вплетено в ткань романа: «все употребления curiositаs обнаруживают коннотативную связь с идеями беспокойства, тревоги, неуравновешенности»99.

Сравнительно недавно скрупулезное исследование места и функции платонической составляющей в романе Апулея провела М. О`Брайен100. С ее точки зрения, и образ главного героя, и его метаморфоза, и само место, где происходит эта метаморфоза, и роль Исиды в судьбе героя – все это уже заложено в платоновских текстах.  Главное слово и понятие для первых десяти книг романа, считает О`Брайен , -- Фессалия.  Ключ к его трактовке заложен у Платона в «Критоне», в речи Законов. О`Брайен обращает внимание на целый ряд мотивов, содержащихся в этой речи. 1. В Фессалии царит неустройство и распущенность. 2. Там Сократа ждет жалкое, зависимое, рабское положение. 3. Там он сможет лишь сытно есть, словно для того и покинул родину, чтобы пообедать. 4. Побег будет связан с утратой облика – Сократ должен будет сменить одежду, или набросить на себя шкуру, или как-то иначе изменить свою внешность. 5. Рассказ о таком способе побега должен вызвать у фессалийцев смех. Фактически, считает О`Брайен, Законы предостерегают Сократа от того, чего не избежал Луций: 1. отправился в Фессалию; 2.  стал предметом насмешек на празднике Смеха; 3. утратил свой облик, причем именно покрывшись шкурой; 4. оказался в рабском положении – один из его хозяев даже называет его «рабом»; 5. сытный обед сыграл особую роль в судьбе Луция и косвенным образом привел историю к развязке. Иными словами, Апулей отправляет своего героя туда, куда платоновский Сократ не пошел. Общий вывод О`Брайен состоит в том, что апулеевский  Луций – это анти-Сократ.

В одной из последних работ, посвященных интеллектуальной ориентации Апулея101, С.Харрисон утверждает, что фундаментальной связи с платонизмом в романе нет, а платонические аллюзии лишь обозначают принадлежность Апулея  определенному интеллектуальному кругу и являются данью интеллектуальной моде. Возможно, эта точка зрения – раздраженная реакция на обилие платонических трактовок апулеевского романа, но исследователи продолжают размышлять в этом направлении. Так, Кен Дауден высказывает предположение, что общая структура «Метаморфоз» восходит к «Пиру» Платона 102.

Платонические обертона образа Кирки заслуживают особого внимания. В «Антологии» Иоанна Стобея приводится текст, автором которого Стобей считает Порфирия (I.49, 60).  Это толкование гомеровской истории с Киркой как аллегории платоновско-пифагорейского учения о душе, где Кирка – это «кругооборот и круговращение новых воплощений души». Далее говорится: «Те, в ком при воплощении и рождении расцветает, властвует и правит начало вожделеющее, из-за любви к наслаждениям и чревоугодия получают в удел тела удел тела ленивые и свиновидные ( <> ) , а образ жизни мутный и грязный». Ф.Сандбах, вслед за Г.Бернардакисом, считает, что этот пассаж принадлежит Плутарху103, и предлагает конъектуру («в тела ословидные и свиновидные»). Эта конъектура резонна, прежде всего, потому, что у Платона в «Федоне» именно ослы упомянуты первыми в ряду худших воплощений. Кроме того, у самого Плутарха в «Наставлении супругам» в качестве Киркиных жертв называются свиньи и ослы (139 а). Существенным доводом в пользу такого чтения является и то обстоятельство, что в греческом мире были очень популярны иные, чем у Гомера, версии истории о Кирке, где спутники Одиссея превращались в разных животных, в том числе в ослов. Именно эти версии и могли получать аллегорическое истолкование в платонической среде. В любом случае, история с Киркой вписана в контекст развиваемого платониками учения о душе. В той же части «Антологии» Стобея приведен отрывок из трактата Гермеса Трисмегиста «Зеница Вселенной», где носительницей истинного учения о душе выступает Исида104. Дж.Диллон считает, что так называемые «средние платоники», к числу которых он относит и Апулея, не избежали влияния герметических воззрений, а для Плутарха влияние учения Гермеса Трисмегиста сказалось, по мнению Диллона, именно в области его размышлений о душе105.

Таким образом, связь Кирки и Исиды в философском контексте органична: Кирка – это аллегория телесных воплощений, а Исида – носительница истинного учения о душе, приобщение к которому может вырвать душу из круговорота инкарнаций. Известно, что учение Платона о душе особенно интересовало Апулея. Об этом свидетельствует и текст его сочинения «О Платоне и его учении», и то обстоятельство, что именно «Федона» Апулей и переводил на латынь106

. Следовательно, имплицитное присутствие образа Кирки в романе связывает даже не два, а все три измерения романа – «одиссеевское» (приключенческое), платоническое (философское) и «исидическое» (религиозное).

Текст «Луция, или Осла» содержит те же основания для платонических трактовок. Во-первых, это тема любопытства. Она появляется в начале, в горестном восклицании Луция: «О, неуместное это любопытство!». В середине истории любопытство Луция-осла выдает местонахождение его хозяина и становится причиной его ареста: «Я, будучи нахальным и ко всему любопытным, захотел узнать, кто это кричит, и высунулся вниз из дверцы».  Тема любопытства появляется и в финале: «Там я принес жертву богам-спасителям и возложил для них дар, не из-под собачьего хвоста, как говорится, но, клянусь Зевсом, из ослиного любопытства спасшись и оказавшись дома так нескоро  и с таким трудом». Во-вторых, греческая версия истории дает не меньше оснований трактовать судьбу Луция как воплощение худшей для Сократа судьбы, а в самом образе Луция видеть анти-Сократа. Здесь действие тоже разворачивается в Фессалии, Луций тоже меняет облик, покрывшись шкурой, над ним тоже потешаются, а особенным предметом насмешек он становится во время сытного обеда. Здесь осел-Луций тоже оказывается в рабском положении, причем прямо именуется рабом в эпизоде со жрецами Сирийской богини. Иными словами, платонические трактовки «Метаморфоз» Апулея основываются на тех составляющих романа, которые он разделяет с греческим «Луцием, или Ослом»: 1. сама идея метаморфозы, на которой зиждется сюжет (применительно к Апулею в ней усматривается платоновская концепция реинкарнации); 2. сквозная  тема (тема любопытства); 3. образ главного героя как человека-осла (Де Филиппо, например, толкует его как «вывернутый наизнанку» платоновский образ души, а М.О`Брайен – как образ анти-Сократа); 4. отдельные повороты сюжета (рабство; насмешки; обед); 5. локализация (Фессалия).

Проведенный в работе анализ приводит к ряду предположений и выводов, которые и составляют содержание заключения. История сюжета апулеевского романа так же занимательна, как сам этот сюжет, хотя сложившееся и утвердившееся в науке представление об этой истории никакой занимательности не предполагает. Напротив, картина, созданная исследователями, выглядит вполне  тривиальной. Сначала появились греческие «Метаморфозы», некий эпитоматор создал их сокращенную версию под названием «Луций, или Осел», и этими же греческими «Метаморфозами» воспользовался Апулей, создав свой знаменитый роман. И создание эпитом, и усвоение римскими авторами греческих оригиналов – рядовые явления в античной литературе, и потому предлагаемая концепция греко-римского треугольника ни у кого возражений не вызывает. Но при более внимательном рассмотрении выявляются детали, заставляющие думать, что данная литературная ситуация не вполне тривиальна.

Во-первых, когда два автора, греческий и римский, безвестный и знаменитый, независимо друг от друга обращаются к одному произведению, это означает, что оно вызывает особый интерес в литературной среде. Во-вторых, когда греческое произведение и его римская переработка появляются почти одновременно, это означает, что речь идет не о том вполне обычном механизме усвоения греческого оригинала римской литературой, когда между двумя авторами могли пролегать столетия, но о быстрой и острой литературной реакции. Оба указанных обстоятельства в совокупности свидетельствуют о том, что появление произведения о приключениях Луция-осла было событием в литературной жизни Империи 2 в.н.э.

Анализируя взаимоотношения трех литературных версий истории Луция-осла, исследователи никогда не придавали значения самому сюжету, полагая, вероятно, что его особенности не имеют отношения к интересующей их проблеме. Между тем, именно сам сюжет и является ключом к этой литературной ситуации, и проблема происхождения этого сюжета непосредственно связана с вопросом о его истории, т.е. о соотношении сторон треугольника, образуемого новеллой «Луций, или Осел», греческими «Метаморфозами» и романом Апулея.

Главное свойство этого сюжета – его способность ускользать от исследователей. Кажется, что он вполне органичен в контексте античных мифологических метаморфоз, но это иллюзия: мифологические метаморфозы (за исключением Ио) необратимы, а сам образ осла в греческой мифологии не появляется. Гипотеза о древневосточных корнях этого сюжета не подтвердилась. Идея фольклорного происхождения этого сюжета была основана на типологии, а единственным ее подтверждением в собственно античном материале оказывался все тот же треугольник «Луций, или Осел» -- греческие «Метаморфозы» -- Апулей». 

«Уловить» этот сюжет можно, подступаясь к нему сразу с двух сторон – со стороны «ослиной» образности в античной традиции и со стороны сюжетов превращения в традиции собственно литературной. Сквозной анализ образа осла в культе, иконографии и литературе позволил выявить ряд интересных обстоятельств.

Во-первых, получает подтверждение гипотеза, выдвигавшаяся фольклористами: в греческой традиции действительно широко ходила фольклорная история о колдунье, которая превращала людей в животных, в том числе и в ослов, а затем возвращала им человечий облик. Эту фольклорную историю использовал и Гомер в «Одиссее», в эпизоде с Киркой и спутниками Одиссея, только у Гомера жертвы колдовства превращаются в кабанов, а в фольклорных вариантах среди жертв оказывались разные животные, в том числе и ослы. Опорные мотивы этой истории (колдунья – превращение в животное – обратное превращение и благой исход всей истории) точно соответствуют опорным мотивам истории Луция-осла. Отличие этой истории от искомой фольклористами состоит в том, что в ней превращение «групповое», а не индивидуальное, так что осел не является единственной жертвой колдовства и центральным героем истории.

Во-вторых, фольклорной традицией был сформирован сам образ осла. Как существо похотливое, прожорливое и упрямое, вынужденное таскать грузы и терпеть побои, осел был любимым персонажем многочисленных поговорок и басен, средством обидных сравнений и расхожим ругательством. Но в литературу, как греческую, так и римскую, образ осла был допущен только в этих формах, причем лишь в смеховую сферу. В качестве литературного персонажа осел в античной традиции немыслим. Образ осла из скабрёзной папирусной сцены не опровергает этого вывода: само произведение, в котором эта сцена содержалось, относилось к литературе того особого сорта, когда и читатель, и сочинитель в равной мере подлежат осуждению в обществе.

Что же касается сюжетов превращения в литературе, то там они существовали не только в составе тематических компендиев, поэтических и ученых. Многие из них жили и сами по себе -- благодаря драматургам. Но среди многочисленных трагедийных и комедийных «Актеонов», «Каллисто», «Тереев» и «Аталант» есть только один сюжет, фабульная схема которого полностью соответствуют истории Луция-осла. Это история Ио-коровы. Неизвестно, как разрабатывался этот сюжет в комедиях и трагедиях под названием «Ио», зато известно, как показана эта история в «Прометее прикованном»: превращение в животное – мучения, стыд и долгие странствия в животном обличии – избавление от него участием божества и счастливый финал.

Таким образом, в античной традиции обнаруживаются две истории превращения с благим исходом, одна фольклорная (Кирка и спутники Одиссея), другая литературная, драматическая (Ио-корова). Совмещение основных мотивов обеих историй дает историю Луция: колдунья – превращение в животное -- мучительные странствия человека в животном обличии – благополучное избавление – счастливый финал. Тексты «Луция, или Осла» и апулеевского романа, в сюжете которых имплицитно присутствует как история Кирки, так и история Ио, дают основание не только для такого исследовательского эксперимента, но и для предположения, что сам сюжет истории Луция-осла явился результатом авторского литературного эксперимента. Это совершенно соответствовало бы той изысканной интеллектуальной эпохе, когда появились греческие «Метаморфозы» и роман Апулея. Особую роль в этом эксперименте играет образ протагониста. Вывести образ осла за те скромные рамки, в которые его заключила литературная традиция, преодолеть то почти полное забвение, которому предала осла традиция культовая и мифологическая, и сделать его главным героем -- это уже не просто литературный эксперимент, это экстравагантный поступок, своего рода вызов всей культурной традиции.

В таком свете становится понятна и неуловимость этого сюжета для исследователей, и отсутствие его следов в литературе, предшествующей  появлению греческих «Метаморфоз» и апулеевского романа. Понятен и пристальный интерес к произведению с таким сюжетом, заставивший двух авторов приняться за его переработку, а также практическая одновременность появления, по крайней мере, двух из трех версий истории Луция-осла: произведение с таким сюжетом стало событием в литературной среде и мгновенно получило отклик.

Механизм сложения этого сюжета определяется двумя основными элементами – это фольклорная история о колдовском превращении и литературная, драматическая история Ио-коровы. Автор мог пустить в дело любую историю о колдовском превращении. Он мог трансформировать историю с Киркой, ориентируясь на один из ее фольклорных вариантов, где участвовали ослы, и это тем более вероятно, что образ Кирки обыгран и в греческой, и в апулеевской версии. Он мог использовать иную, неизвестную нам фольклорную историю, мог соединить несколько таких историй. Но в любом случае речь идет о создании оригинального литературного сюжета, и здесь в качестве фабульной схемы, своего рода литературной матрицы автор использует очень выразительную и отточенную драмой историю Ио-коровы. Следовательно, какую бы фольклорную историю о колдовском превращении не держал в уме автор, он выстроил ее так, чтобы в злоключениях осла-Луция читатель узнал злоключения коровы-Ио. А вот сам образ Луция сохраняет все черты фольклорного осла: он упрям, любопытен, прожорлив, похотлив и вечно бит. Таким образом, античная фольклорная традиция определила характер протагониста и создала предпосылки для формирования литературного сюжета, а традиция литературная дала эффектную матрицу.

Вопрос в том, какое из трех произведений было эксцентричной литературной выходкой, а какое – откликом на нее. Ситуация с «Луцием, или Ослом» решается проще всего: автор отреагировал на греческие «Метаморфозы», составив их краткую версию, так что вопрос касается взаимоотношений греческих «Метаморфоз» с романом Апулея. Анализ заметок Фотия приводит к ряду выводов о том, что представляли собой греческие «Метаморфозы». Каждый из этих выводов предположителен, но взятые вместе и приведенные в систему они складываются в любопытную картину. «Метаморфозы» -- произведение с единым сквозным сюжетом, полностью соответствующим сюжету греческого «Луция, или Осла» (Б.Перри, Дж.Уинклер). С осторожностью можно предполагать, что «колдовская» линия основного сюжета содержала «египетскую» составляющую. Открываются «Метаморфозы» прологом, где автор обращается к читателю, подготавливая его к предстоящему повествованию (Р.Хельм, Г.ван Тиль, Дж.Уинклер, С.Харрисон-М.Винтерботтом). Это повествование, как и пролог, ведется от первого лица, что провоцирует отождествление автора с протагонистом. Основной сюжет обогащен «вставными» историями (А.Лески, Г.ван Тиль, Г.Андерсон). Есть основания думать, что автор «Метаморфоз» мастерски использовал развлекательно-эротическую литературу «милетского» типа (Р.Мэй).

Таким образом, реконструкция общего плана греческих «Метаморфоз» дает общий план апулеевского романа. И наоборот: краткая версия «Метаморфоз», «Луций, или Осел», содержит те же основания для «одиссеевских» и платонических трактовок, что и роман Апулея. Это касается и основной приключенческой линии как своеобразной одиссеи, и использования гомеровских моделей в построении отдельных эпизодов107 и образов108. Платоническое наполнение, бесспорно, имеет одна из ключевых тем романа – тема любопытства. Основные повороты в истории Луция (приход в Фессалию, утрата своего облика, скрытого под шкурой, насмешки, рабское положение, сытный обед как единственное удовольствие) действительно позволяют увидеть в его образе анти-Сократа. Можно даже расценить как платоническую «метку» имя «Филеб» и название города «Ларисса» и сопоставить сцену превращения Луция с описанием оперения души «Федре». Предлагаемые платонические трактовки сюжета, образности, темы и отдельных деталей апулеевского романа не все в равной степени убедительны, но все они опираются на те образы, эпизоды и топонимы романа, которые присутствуют и в греческой версии. Особого внимания заслуживает реминисценция из «Федра» (249 B) в апулеевском прологе: анализ заметки Фотия дает основания предполагать, что аналогичная фраза и, следовательно, реминисценция из «Федра» содержалась и в прологе греческих «Метаморфоз».

Кроме того, сами тексты греческих «Метаморфоз» и апулеевского романа довольно точно соответствуют друг другу. В этом можно убедиться, сопоставляя параллельные места из апулеевского романа и «Луция, или Осла»: латинский и греческий текст совпадают почти дословно, как будто один текст является переводом другого.

Таким образом, перед нами два произведения с одним сюжетом, предположительно одинаковой композицией (пролог – «вставные» рассказы) и приемами (использование развлекательного рассказа «милетского» типа), одними и теми же литературными и философскими аллюзиями и дословно совпадающим текстом. Появляются оба произведения в один период времени (30-е – 70-е гг. 2 в.), и пролог Апулея, вопреки сложившемуся мнению, не содержит никаких намеков на греческий источник романа, так что ситуация оказывается амбивалентной. Если Апулей перерабатывал греческие «Метаморфозы», то это произведение удивительно совпало с его интересами и пристрастиями. Главный герой, страдающий осел, вызвал естественные для человека, причастного культу Исиды, ассоциации с образом Сета и его драматической историей, создавая благодатную почву для развития «исидической» линии романа. Совпадения основных мотивов истории Луция с основными мотивами истории Ио позволили Апулею последовательно использовать эту историю в качестве фабульной схемы, причем дважды, в основном сюжете и в истории Психеи. Дополнительные мотивации для использования именно этой фабульной схемы создавал римский культурный контекст, где история Ио завершалась не просто приходом в Египет, как в греческой традиции, а приходом к Исиде. Платонические аллюзии в греческой истории Луция независимо от их функции в греческом тексте соответствовали другой склонности Апулея – его увлечению платоновской философией. Образ Кирки, проступающий за образом греческой Палестры, позволил ему не только обыграть платонические обертона этого образа, но и связать его посредством «исидический» план романа с его платоническим планом.

Такое представление о писательской технике Апулея вполне соответствует его образу знатока и компилятора109. Остается только представить автора, оказавшего Апулею столь неоценимую услугу. Об авторе по имени Луций Патрский ничего не знал даже Фотий, но полностью исключить возможность его существования нельзя, хотя более вероятно, что имя автора греческих «Метаморфоз» осталось скрыто за именем протагониста. Если это произошло по ошибке переписчика, то можно только сожалеть, что автор столь эксцентричного произведения остался неизвестен. Но если таково было намерение автора, то это литературная мистификация. Вопрос в том, что заставило автора греческих «Метаморфоз» вступить в эту игру. В контексте той литературной полемики, которую, согласно гипотезе Г. ван Тиля, вел предполагаемый автор греческих «Метаморфоз», софист Флавий Феникс из Гипаты, мистификация могла быть одним из орудий, хотя дальнейшие рассуждения в этом направлении имеют спекулятивный характер.  Ожидать мистификаций можно и от другого кандидата на авторство греческих «Метаморфоз», которого выдвигал Б.Перри, -- от Лукиана. Соответствует Лукиан и уровню литературного мастерства, необходимого для создания столь оригинального сюжета. Обладает он и необходимой мерой эксцентричности, чтобы ввести в литературу небывалого протагониста. Более того, от такого автора, как Лукиан, можно ожидать и провокационного пролога от первого лица, подобного прологу «Правдивой истории», и использования истории Ио в качестве фабульной схемы, тем более, что пантомимы на этот сюжет были ему хорошо известны. Что же касается техники литературных аллюзий, то Лукиан владел ею великолепно, а Гомер и Платон относились к числу его любимых авторов110. Вместе с тем, особенность лукиановского мышления – это движение от серьезного к смеховому, от лица к изнанке, от текста к пародии на текст. Это дает дополнительный повод задуматься, насколько основательна принятая в науке концепция греческой Vorlage апулеевского романа и не были ли, напротив, греческие «Метаморфозы» реакцией на роман Апулея. От Лукиана следовало бы ожидать реакции пародийной, но единственным, хотя далеко не бесспорным доводом в пользу пародийности греческих «Метаморфоз»  может быть специфическая  «бурлескная концовка»111 греческой истории Луция. Уже в человечьем облике он является на свидание с той, что знала его в облике ослином, умащается и надевает венок из роз. Но Луций-человек не имеет успеха, потому что его человеческое естество явно уступает естеству ослиному. Луция выгоняют на улицу, и там он «голый (), красиво увенчанный и умащенный, обняв голую землю ( ), с нею засыпает» (56, 31 ). У Апулея Луций становится  жрецом Исиды, но влечение, которое он испытывает к ней, сродни любовному, так что его соединение с богиней -- это своего рода «священный брак»112. В таком свете концовка греческой версии прочитывается  как пародия на «священный брак»: Луций комическим образом «соединяется» с другой великой богиней, матерью-Геей. 

Таким образом, принятая в науке концепция греческой Vorlage апулеевского романа не является единственно возможной и безусловно верной, потому что сама ситуация, которую эта концепция призвана отразить, амбивалентна. Следовательно, процесс сюжетосложения апулеевского романа можно представить уже не как перестройку готового здания, но как создание оригинальной конструкции, фундаментом которой стала драма борьбы и победы над Сетом-ослом, смирившегося перед Исидой и Осирисом. Это определило и выбор столь экстравагантного в контексте античной литературной традиции протагониста, и «исидическую» развязку романа. Матрицей, с помощью которой моделировался  и основной сюжет, и сюжет истории об Амуре и Психее, тоже послужила драма – драма Ио, страдающей в коровьем обличии. Выбор  этой матрицы органично связан с глубинной египетской основой романа: в поэтических и, прежде всего, драматических версиях этой истории мучения Ио-коровы заканчиваются приходом в Египет, а в римских изобразительных версиях они заканчиваются приходом к богине Исиде. Сам материал, сформированный в сюжет, почерпнут Апулеем из иных источников – из фольклорных историй о колдовских превращениях. Их спектр, возможно, был широк, но нам известна лишь одна -- история о Кирке и спутниках Одиссея. Известно, что эта история вызывала особый интерес у «средних платоников», в круг которых был, как известно, вовлечен Апулей. В этом кругу история Кирки не только получила философское истолкование – Плутарх выстроил на ее основе увлекательный сюжет диалога «О том, что животные обладают разумом» (985 d – 992 e). Действие происходит во владениях Кирки, где Одиссей беседует с одной из жертв колдовства – кабаном по имени Грилл («Хрюк»), неожиданно обнаруживая, что тот вовсе не стремится покинуть дворец Кирки и вернуть себе человеческое обличье. Таким образом, принадлежность Апулея  платонической среде дает дополнительные основания предполагать, что именно история с Киркой сыграла определяющую роль в сюжетосложении апулеевского романа. Эта история и определила обе важнейшие составляющие сюжета --  колдовскую и приключенческую, «одиссеевскую», а благодаря ее философским обертонам вся история Луция получила платоническое звучание.

Итак, существует возможность альтернативного разрешения ситуации с Апулеем и его греческим контрагентом. В таком свете желание автора греческих «Метаморфоз» мистифицировать читателей, скрыв свое имя за именем протагониста, может объясняться не эксцентричностью сюжета, а условиями литературной игры, в которую вступает автор, переписывая и уж тем более пародируя чужое яркое и, вероятно, ставшее знаменитым произведение. Предлагаемое в работе альтернативное решение проблемы греко-римского треугольника может вызвать серьезные и вполне обоснованные возражения. Действительно, для литературных процессов античного мира в силу объективных причин характерно однонаправленное движение «из Греции в Рим»; не согласуется интерес греческого автора к римскому произведению и с идейными установками Второй софистики. Тем не менее, исследователи время от времени задаются вопросом о взаимном влиянии римской и греческой литературной традиции в эпоху Второй софистики и, в частности, вопросом о влиянии сатир Ювенала или «Сатирикона» Петрония на Лукиана113.

Четверть века назад Софья Викторовна Полякова предположила, что утвердившаяся в науке схема греко-римского треугольника может быть пересмотрена вплоть до полного ее переворачивания114

. И ситуация действительно оказалась неоднозначной, заставляя изменить подход к истории сюжетосложения апулеевского романа и, следовательно, ко всему кругу проблем его поэтики. Кроме того, самая неоднозначность этой литературной ситуации позволяет предполагать, что в эпоху Империи литературный процесс не был однонаправленным, что наряду с «латинизацией» греческих образцов мог происходить обратный процесс усвоения греческой традицией римских литературных достижений.

ОСНОВНЫЕ НАУЧНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ

ПО ТЕМЕ  ДИССЕРТАЦИОННОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

Монография:

  1. Античная Asinaria: история одного сюжета. Москва, 2008//Российский государственный гуманитарный университет. Orientalia et>

Статьи, опубликованные в ведущих рецензируемых научных журналах и изданиях, рекомендованных ВАК России

  1. «Метаморфозы, или Золотой осел» Апулея как «роман с ключом»: египетский ключ»//Индоевропейское языкознание и классическая филология XIV. Материалы чтений, посвященных памяти профессора И.М.Тронского, 21-23 июня 2010 г. Часть 2. Спб, «Наука», 2010, С.120-132
  2. Одиссей на празднике Фесмофорий//Вестник РГГУ, № 10, 2010 (Серия «Исторические науки»), С.157-183
  3. Был ли нужен Гомер греческим художникам?//Вестник древней истории, №2, 2011, С.100-108
  4. Древнегреческая художественная проза: путь эксперимента//Вопросы литературы, № 2, 2011, С.219-229
  5. « Ослиные» метаморфозы в античной беллетристике//Вестник древней истории, № 1, 2002, С.25-32
  6. Апулей и Лукиан во взаимном отражении//Вестник РГГУ, № 14, 2011 (Серия «Исторические науки»), С.189-197
  7. О мулах и «полуослах» в древнегреческом эпосе//Вестник древней истории, № 4, 2004, С. 126-133

Статьи в профессиональных журналах и научных сборниках

  1. «Владычица зверей» как термин науки//  . Вопросы классической филологии. Выпуск XV. Сборник статей в честь А.А.Тахо-Годи. Москва, «Никея», 2010, С.273-284.
  2. Осел с лирой (об одной греческой поговорке)//Discipuli Magistro. К 80-летию Н.А.Федорова. Москва, 2008// Российский государственный гуманитарный университет. Orientalia et>
  3. Гесиод//Большая Российская энциклопедия. Т.7. Москва, Научное издательство "Большая Российская энциклопедия", 2007, с. 28-29
  4. Вакхилид// Большая Российская энциклопедия. Т.4 Москва, Научное издательство "Большая Российская энциклопедия", 2006, С.523
  5. Варрон//Большая Российская энциклопедия. Т.4 Москва, Научное издательство "Большая Российская энциклопедия", 2006, С.612
  6. Вергилий//Большая Российская энциклопедия. Т.5. Москва, Научное издательство "Большая Российская энциклопедия", 2006, С.152-153 (в соавторстве с А.В.Голубковым).
  7. Параллельные жизнеописания на фоне Империи//Апулей. Апология, или О магии. Метаморфозы, или Золотой осел. Флориды. О божестве Сократа. Лукиан. Диалоги и недиалогические жанры. Москва, АСТ, 2005, С. 5-17 (в соавторстве с И.И.Ковалевой)
  8. Плутарх из Херонеи//Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Трактаты. Диалоги. Москва, АСТ, 2004, С. 5-14
  9. В поисках одного сюжета//Кентавр.Centaurus.Studia>
  10. Афиней и его книга//Афиней. Пир мудрецов в пятнадцати книгах. Книги I-VIII. Москва, “Наука”, Серия Литературные памятники, 2003, С. 459-474
  11. Древнегреческий ямб: некoторые предположения// Славянское и балканское языкознание. Человек в пространстве Балкан: поведенческие сценарии и культурные роли. Москва, “Индрик”, 2003, С.102-109
  12. О терапевтах и философской традиции рассуждений in utramque  partem //Mathesis. Из истории античной науки и философии. Москва, «Наука», 1991, С.176-194
  13. ”Цель” у Платона (слово и понятие)// Известия Академии наук СССР. Серия литературы и языка, том 45 (2), 1987, С.141-148

Доклады на научных конференциях и другие научные публикации

  1. От Шумера до Нанта: об одном очень древнем образе//В поисках «западного» на Балканах. Предварительные материалы. Балканские чтения 8. 22-24 ноября 2005. Москва, 2005, С.38-39
  2. “Метаморфозы, или Золотой осел” Апулея: в поисках сюжета//Тезисы к докладу. Балканские чтения 7. Тезисы и материалы к симпозиуму. Москва, 2003, С.45-49
  3. “Ослиные” метаморфозы в античной беллетристике: Лукиан, Апулей и Луций из Патр//Тезисы к докладу. Homo Balcanicus. Поведенческие сценарии и культурные роли. Балканские чтения 6. Тезисы и материалы. Москва, 2001, С.48-51
  4. Восемь небиблейских сочинений Филона Александрийского: загадки и ответ//Балканские чтения 1. Тезисы и материалы к симпозиуму. Москва, 1990, С.61-65
  5. Некоторые риторические особенности “Троянской речи” Диона Хрисостома//Балканы в контексте Средиземноморья. Проблемы реконструкции языка и культуры. Тезисы и предварительные материалы к симпозиуму. Москва, 1986, С.125-127
  6. Платон. Апология Сократа. Пир. Федр. [Комментарии]//Платон. Диалоги. Москва, АСТ. 2006, С.462-474, 511-520, 521-531
  7. Апулей. Метаморфозы, или Золотой осел. [Примечания]//Апулей. Апология, или О магии. Метаморфозы, или Золотой осел. Флориды. О божестве Сократа. Лукиан. Диалоги и недиалогические жанры. Москва, АСТ, 2005, С.865-894
  8. Плутарх. О суеверии. О подавлении гнева. О болтливости. О любопытстве. О сребролюбии. Слово утешения к жене. О доблести женской. Изречения царей и полководцев. Застольные беседы (книга I, вопрос 1; книга II, вопрос 1, 3, 5; книга III, вопрос 4, 6; книга IV, вопрос 3, 4; книга V, вопрос 1). [Примечания]//Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Трактаты. Диалоги. Москва, АСТ, 2004, С.866-902.
  9. Афиней. Пир мудрецов в пятнадцати книгах. Книги I-II. [Комментарии]//Афиней. Пир мудрецов. Москва, «Наука», Серия Литературные памятники, 2003, С.476-531
  10. Филон Александрийский. О жертвоприношениях Авеля и Каина. [Перевод с древнегреческого]//Филон Александрийский. Толкование Ветхого Завета. Москва, Греко-латинский кабинет, 2001, С.159-188
  11. Филон Александрийский. О смешении языков. [Перевод с древнегреческого и комментарий]//Филон Александрийский. Толкование Ветхого Завета. Москва, Греко-латинский кабинет, 2001, С.308-354
  12. Филон Александрийский. Против Флакка. [Перевод с древнегреческого и примечания]//Филон Александрийский. Против Флакка. О посольстве к Гаю. Иосиф Флавий. О древности еврейского народа. Против Апиона. Москва-Иерусалим, «Гешарим», 1994, С.17-50
  13. Филон Александрийский. О добродетелях (Книга I: О посольстве к Гаю). [Перевод с древнегреческого и примечания]//Филон Александрийский. Против Флакка. О посольстве к Гаю. Иосиф Флавий. О древности еврейского народа. Против Апиона. Москва-Иерусалим, «Гешарим», 1994, С.53-112
  14. Тит Ливий. От основания Города. Книги 44-45. [Перевод с латинского]//Тит Ливий. От основания Города. Том I — III. Москва, «Наука», 1989-1993, С. 487-556
  15. Плутарх. Застольные беседы. Книги I-VI. [Комментарии]//Плутарх. Застольные беседы. Ленинград, “Наука”, 1990, C.401-445
  16. Горгий. Похвала Елене. Лисий. Апология. Демосфен. О предательском посольстве. За Ктесифонта о венке. Дион Хрисостом. Олимпийская речь или Об изначальном сознавании божества. Троянская речь. Элий Аристид. Вторая Cвященная речь. [Комментарии]//Ораторы Греции. Москва, «Художественная литература», 1985, С.422-424; 431-444; 461-481

 

 

       

       

.


1 A Survey of Scholarship on Apuleius 1971-1998 /Ed. C. Schlam and E.D. Finkelpearl (Lustrum 42). Gottingen, 2001 

2 Под «историей сюжета» «Метаморфоз» Апулея я подразумеваю  судьбу этого сюжета в античной литературной традиции. Под «сюжетом» литературного произведения я понимаю показ событий в определенной последовательности и взаимосвязи. Для обозначения той же событийной цепочки, абстрагированной от конкретного материала, я пользуюсь термином «фабульная схема», а для обозначения элементов этой цепочки – термином «мотив». 

3 H. Mason. Greek and Latin Versions of the Ass-story//Aufstieg und Niedergang der rmischen Welt: Geschichte und Kultur Roms im Spiegel der neueren Forschung. Principat. Sprache und Literatur. Einzelne Autoren seit der hadrianischen Zeit und Allgemeines zur Literatur des 2. und 3. Jahrhunderts, II, 34 (2)/Ed. H. Temporini, W. Haase. Walter de Gruyter, 1994

4 Кузнецов А.Е. Художественные принципы и мировоззрение Апулея. Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. М., 1989 (на правах рукописи)

Григорьева Н. Магическое зеркало «Метаморфоз»//Апулей. «Метаморфозы» и другие сочинения. Пер. с латинского. М., 1988, с. 11-12 B.E. Perry. The ancient romances: a literary-historical account of their origins. University of California Press, 1967, p. 211-235

P. G.Walsh. The Roman Novel. Cambridge University Press, 1970, p.142

J. Winkler. Auctor & actor: a narratological reading of Apuleius' Golden Ass. University of California Press, 1991, p.271 sq. E.Bowie. The Ancient Readers of the Greek Novels//The Novel in the Ancient World /Ed. G. Schmeling. Leiden.1996, p.87-106

N. Holzberg. The ancient novel: an introduction. Routledge, 1995, p.72 sq.

A.Wlosok. On the Unity of Apuleius` Metamorphoses//Oxford Readings in the Roman Novel/Ed. S.J.Harrison. Oxford, 1999, p.142

N.Shumate. Apuleius` Metamprhoses: the Inserted Tales//Latin Fiction: the Latin Novel in Context/Ed. H.Hoffman. Routledge, 2004, p.115-116

L. Graverini. Corinth, Rome and Africa: a Cultural Background for the Tale of the Ass //Ancient Narrative. Supplemetum I. 2002, p.58 sq.

A companion to Latin literature/Ed. S. J. Harrison. Blackwell Publishing, 2005, p.218

K. Dowden. A Tale of two Texts// Ancient Narrative. Supplementum 6, 2006, p.44-45

R. May. Apuleius and drama: the ass on stage.  Oxford University Press, 2006, p.331

J.H.Gaisser. The Fortunes of Apuleius and The Golden Ass: A Study in Transmission and Reception. Princeton University Press, 2008, p.18

Принципиальные возражения против самой аксиоматичности этой концепции высказала Софья Викторовна Полякова в своей работе «Метаморфозы, или Золотой Осел» Апулея. М., 1988, с. 44-45

5 G.Anderson. Ancient Fiction.The Novel in the Graeco-Roman World. New Jersey, 1984

Apuleius of Madauros. The Isis-Book (Metamorphoses, Book XI)/Ed. J.Gwyn Griffiths. Leiden, 1975

6 Вальтер Андерсон. «Роман Апулея и народная сказка». Том 1. Казань, 1914 г.

A. Scobie. Apuleius and Folklore. London, 1983

7 M.Zimmerman. Latinising the Novel: Greek “models” and Roman (re-)creations//Ancient Narrative. Vol.2, 2002

R.Fletcher. No Success like Failure: The Task of the Translator in Apuleius` Metamorphoses//Readers and Writers in the Ancient Novel/Ed.M.Paschalis, S.Panayotakis, G.Schmeling. Barkhuis, 2009

8 A. Scobie. Apuleius and Folklore: towards a history of ML 3045, AaTh567, 449A. London, 1983, p.168

9  Такую схематичность представления о взаимоотношениях Апулея с его греческим предшественниом демонстрирует недавно вышедшая книга Кита Бредли: K. Bradley. Apuleius and Antonine Rome: Historical Essays. University of Toronto Press, 2012, p.28

10 R.Hunter. Plato and the Traditions of Ancient Literature: The Silent Stream. Cambridge University Press, 2012, p.234

11 Вопрос о том, чем был вызван сам интерес автора к образу осла, заставивший его создать столь эксцентричное произведение, пока остается открытым. Не исключена связь с про- или антихристианскими настроениями в римском обществе 2 в. и, в частности, с представлением об онолатрии  в христианской и(ли) иудейской среде, но это вопрос требует самостоятельного исследования.

12 – так передают название сочинения рукописи, включая Codex Vaticanus 90

13 Photius. Bibliotheque/Ed. R.Henry. Paris, 1960, Cod.129 (здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, переводы выполнены мной – О.А.)

14 Mason, 1994//ANRW, P.1677

Tanaquil Faber. Phaedri Fabulae. Saumur, 1673, p.4

15 C.M. Wieland. Lucians von Samosata smtliche Werke. Leipzig, 1788-89, IV, p. 296-305

E. Rohde. ber Lucians Schrift und ihr Verhltnis zu Lucius von Patrae und den Metamorphosen von Apuleius. Leipzig, 1869

16 B.E.Perry. The Metamorphoses ascribed to Lucius of Patrae: its content, nature and authorship. Diss., 1919

Cf. Idem. The ancient romances: a literary-historical account of their origins. University of California Press, 1967, p.211-235

17 P. G. Walsh. The Roman novel. Cambridge University Press, 1970, p. 146

J. Winkler. Auctor & actor: a narratological reading of Apuleius' Golden Ass. University of California Press, 1991, p.271

G. N. Sandy. The Greek world of Apuleius: Apuleius and the second sophistic. BRILL, 1997, p.235-236

C.Schlam. The Metamprphoses of Apuleius: on making an ass of oneself. UNC Press Books, 1992, p.134

Cр. H. Mason. Apuleius Metamorphoses: Greek Sources // Latin Fiction: the Latin Novel in Context/Ed. H.Hoffman. Routledge, 2004, p.105

Ср. J.Hall. Lucian`s Satire. New York, 1981, p.366

18 H.van Thiel. Der Eselroman, I-II//Zetemata 54, 1-2. Mnchen, 1971-1972. Vol.I, ss.36-42

19 C. Dilthey. Festrede im Namen der Georg-Augusts-Universitt zur akademischen Preisvertheilung am XI. Iuni MDCCCLXXIX. Gttingen, 1879

20 van Thiel, 1972, Vol.II. Synoptische Ausgabe.

21 K. Brger. De Lucio Patrensi. Diss. Berlin, 1887

22 D. Obbink. 4762: Narrative Romance// The Oxyrhynchus Papyri LXX/Eds. N. Gonis, J.D. Thomas and R. Hatzilambrou. London Egypt Exploration Fund, 2006, p. 22-

R.May. An Ass from Oxyrhynchus: P.Oxy. LXX.4762, Loukios of Patrae and the Milesian Tales//Ancient Narrative, Vol. 8, p. 59-83 

23May//AN, 8, p .71 sqq.

24 G. Anderson. Ancient Fiction. The Novel in the Graeco-Roman World. New Jersey, 1984, p.199

25  S.N.Kramer. History begins at Sumer. Philadelphia, 1981, Ch.3

Three Sulgi. Hymns. Sumerian Royal Hymns Glorifying King Sulgi of Ur/Ed.J.Klein. Israel, 1981 

26 Anderson, 1984, p.200

27 Apuleius of Madauros. The Isis-Book (Metamorphoses, Book XI)/Ed. J.Gwyn Griffiths. Leiden, 1975

28 A. Scobie. Apuleius and Folklore: towards a history of ML 3045, AaTh567, 449A. London, 1983, p.174

29 Вальтер Андерсон. «Роман Апулея и народная сказка». Том 1. Казань, 1914 г.

30 R.Th.Christiansen. The Migratory Legends. Arno Press, 1958; Cf. Idem. Folktales of Norway. University of Chicago Press, 1964, 17 (а).

В норвежских сказках основу сюжета составляет история о юноше, который решил полетать на санях, подсмотрев, как это делала колдунья, но ошибся и упал, а после второй неудачной попытки исчез вместе с санями.

31 A Papyrus Dictionary of Metamorphoses//HSCP 82 (1978), p. 277-293

32 P.M.C.Forbes Irving. Metamorphosis in Greek Myth. Oxford, 1990

33 Tragicorum graecorum fragmenta. Vol.1/Ed.B.Snell. Gttingen, 1971,  22 T 1 f; 77 T 1

34 Julius Pollux.Onomasticon/Ex recensione Immanuelis Bekkeri. Berolini, 1846, p.175

35 Die Fragmente der Tragdien des Aischylos/Ed.H.J.Mette. Berlin, 1959, Fr.70

36 Гигин. Мифы/Пер. с лат. и комм. Д.О.Торшилова. Спб, 2000, с.221

37 Гигин, 2000, с.221

38 Fragmenta Hesiodea/Ed.R.Merkelbach, M.L.West. Oxford, 1967

39 Tragicorum graecorum fragmenta. Vol.1/Ed.B.Snell. Gttingen, 1971, Fr. 9

40 Comicorum atticorum fragmenta. Vol.2/Ed.Th.Kock, Lipsiae, 1884, p.266 c пометкой издателя “Titulus dubius”;  p.143

41 The Fragments of Attic Comedy/Ed.J.M.Edmonds. Leiden, Brill, 1961,  Vol.3, Fr.55; p.884-885.

В рукописях Афинея, указывает издатель, не ,  а , так что наличие такой комедии у Саннириона сомнительно.

42 Tragicorum Graecorum Fragmenta. Vol.3/Ed.S.Radt. Gttingen, 1985, p.216

Aeschyli Tragoediae/Ed.D.Page. Oxford, 1972, p.335

43 Comicorum atticorum fragmenta/Ed.Th.Kock. Lipsiae, 1880, vol.1, p.759-760; 1884, vol.2, p.242        

44 Tragicorum graecorum fragmenta. Vol.4/Ed.S.Radt, 1977, Fr. 520-535

45 Scholia in Aves (scholia vetera)  in Aristophanem)/Ed.F.Dhanes. Hildesheim, 1969 (repr.) ad vers.281

46 TGF, Vol.4/Radt, 1977,  p. 205

47 Walsh, 1970, p.53

48 G. Carettoni, Das Haus des Augustus auf dem Palatin, Kulturgeschichte der Antiken Welt. Mainz, 1983

Idem. La Decorazione Pittorica della Casa di Augusto sul Palatino//Rmische Mitteilungen, 90 (1983), p. 373- 419

L. Richardson. A new  topographical dictionary of ancient Rome. 1992

W. M. F. Jashemski, F.G.Meyer. The natural history of Pompeii. Cambridge University Press, 2002, p.337 

50 Balch, 2008, p.65-70; 75;

LIMC V (1-2), Io I, 65

51 May, 2006, p.208 sq.

52 М.Griffith. Horsepower and Donkey: Equids and the Ancient Greek Imagination//Classical Philology, 101, 2006

53 Предметно-понятийный словарь греческого языка. Крито-микенский период. Сост. В.П.Казанскене, Н.Н.Казанский. Ленинград, 1986

54 Athens, NM 1665. Rehak P. The Fresco from room 31 in the “Cult center” at Mycenae//Eikon.Aegean Bronze Age Iconography: Proceedings of the 4 International Aegean Confernce. University of Tasmania. Australia, 6-9 April, 1992. Liege, 1992.  Первым отождествил головы изображенных на фреске существ как ослиные греческий археолог Христос Цундас, обнаруживший эту фреску.

55 Фрагмент из Микен находится  в коллекции Национального археологического музея в Афинах; реконструкцию см:L. Kontorli-Papadopoulou. Aegean Frescoes of Religious Character. Geteborg, 1996, pl.100. Фрагмент фрески из Дворца Нестора находится в Пилосе, в Музее Хоры: см. Kontorli-Papadopoulou, 1996, pl.116

56 A. Cook  Animal Worship in the Mycenean Age//Journal of Hellenic Studies, 14, 1894

57 V. Karageorghis.The Coroplastic Art of Ancient Cyprus.Nicosia, 1991-1999. In 6 Vol. 

58 M.Voyatzis. The Early Sanctuary of Athena Alea at Tegea. Geteborg, 1990, p.117 sq.

59 Подробнее об этом см.: О.Л.Левинская. Античная Asinaria: история одного сюжета. Москва, 2008//Orientalia et>

60 D.Rousioti. Did the Mycenaeans believe in theriomorphic Divinities//Potnia: deities and religion in the Aegean Bronze Age: Proceedings of the 8-th International aegean Conference/8e Recontre Egenne Internationale, Gteborg, Gteborg University, 12-15 April 2000/Ed. R.Laffineur, R.Hgg. Lige, Austin, 2001, p..307 

61 Rousioti, pp.305-311

62 IG V,2, 515 b, 10; 516, 15

63 W.Burkert, J.Raffan. Greek Religion: archaic and>

64 R.Pfeiffer. Callimachus, vol. I: Fragmenta. Oxford, 1949

65 Фасты, 6.435

66 Eratosthenis Catasterismorum reliquae/Rec. C.Robert. Berolini, 1878, p.90 = Schol. Germ.BP, p.70, 10; Hyginus. De Astronomia, II.23.

См. W. Burkert. Homo necans. The Anthropology of Ancient Greek Sacrificial Ritual and Myth. University of California Press, 1983 , p.69

67 Iambi et elegi Graeci ante Alexandrum cantati 1 : Archilochus. Hipponax. Theognidea, ed. M. L. West, Oxford: Clarendon Press 1971;  Iambi et elegi Graeci ante Alexandrum cantati 2 : Callinus. Mimnermus. Semonides. Solon. Tyrtaeus. Minora adespota, ed. M. L. West, Oxford: Clarendon Press 1972

68 Нумерация фрагментов Кефисодор, Кратина и Кратета по изд.:Comicorum atticorum fragmenta/Ed. T.Kock. Vol.1. Lipsiae, 1880

69 Fragmenta comicorum Graecorum//Ed.A.Meineke. Berlin, 1840. Vol.2.2

70 Tragicorum graecorum fragmenta. Vol.4//Ed.S.Radt, 1977

71 Tragicorum graecorum fragmenta. Suppl.//Ed.A.Nauck. Lipsiae, 1889, repr.1964

72 Comicorum graecorum fragmenta//Ed.G.Kaibel. Vol.I (1). Berolini, 1899

73 Тексты Менандра и нумерация фрагментов приводится по изданию: Menandri reliquae selectee//Ed.F.H.Sandbach. Oxford, 1972

74 Как и в случае с греческой традицией, я исключаю из рассмотрения тексты естественнонаучного и сельскохозяйственного типа, где речь идет о зоологических особенностях осла и(ли) его рабочих функциях – см.:  M. Porcius Cato. De Agri Cultura (passim);  L.Iunius Moderatus Columella. De Re Rustica (passim); M.Terentius Varro. Res Rusticae (passim); C.Plinius Secundus. Naturalis Historia (passim).

75 У Эсхила была сатирова драма “Кирка» (TGF, vol.3/Radt, 1985, fr.113a, 114, 115). Комедии с таким названием были и в репертуаре Средней аттической комедии (CAF, II, 1884, Anaxilas, fr.12-14; Ephippus, fr.11)

76 Ср. «Tabula Odysseaca» -- мраморный рельеф, изображающий отдельные эпизоды истории Кирки. Один из эпизодов – Кирка выпускает из хлева спутников Одиссея. Все они изображены как люди с головами разных животных, среди которых бесспорно отождествляются только «баран» и «бык» (Варшава, Museum Narodowe, n.147 975).

77 J. Winkler. Auctor & actor: a narratological reading of Apuleius' Golden Ass. University of California Press, 1991, p.180 sq.

R.Merkelbach. Isis regina – Zeus Sarapis. Die Griechisch-aegyptische Religion nach dem Quellen dargestellt. Stuttgart, Leipzig, 1995, ss. 417 sqq.

A Companion to the prologue of  Apuleius` Metamorphoses/Ed. A. Kahane, A. Laird. Oxford, New York, 2001

L.Graverini. A Lepidus susurrus//Desultoria scientia: genre in Apuleius' Metamorphoses and related texts/Ed.R.Nauta. Leuven, 2006

78 G.Sandy. The Greek world of Apuleius: Apuleius and the second sophistic. BRILL, 1997, p.234-235

79 G.Sandy. Apuleius` Golden Ass: From Miletus to Egypt//Latin Fiction,  2004, p. 82

80 H. Mason. The Metamorphoses of Apuleius and its Greek source//Latin Fiction: the Latin novel in context/Ed. H. Hofmann. Routledge, 2004, p.107

81 A companion to the prologue, 2001, p. 15 

82 О том, что «милетское» для Апулея ассоциируется именно с Сисенной,  уверенно пишет и К.Дауден (A Companion to the Prologue, p.127)

83 Дмитрий Олегович Торшилов предложил прекрасную аналогию паре Graecus/ Graecanicus -- это Tuscus/Tuscanicus  с примерами из Витрувия  и Варрона. У Витрувия о храмах в Риме говорится: ornanturque signis fictilibus aut aereis inauratis earum fastigia tuscanico more, – их фронтоны украшаются ...  тосканским/этрусским образом (как в Тоскане, III, 3, 5), или nunc de tuscanicis dispositionibus, quemadmodum institui oporteat, dicam, – теперь я скажу о пропорциях тосканского образца, как по ним надо строить (IV, 7, 1). Простого Tuscus, считает Дмитрий Олегович, Витрувий не употребляет, поскольку не говорит об этрусских вещах, но только о тосканском («построенном по этрусскому образцу») ордере. У Варрона говорится: tuscanicum dictum a Tuscis, posteaquam illorum cavum aedium simulare coeperunt, –tuscanicus стали говорить, образовав слово от названия этрусков, после того, как начали подражать их строениям  (De lingua Latina, V, 161). Таким образом, речь идет именно о произведенном в Риме по иноземному образцу.

84 Apuleius of Madauros. The Isis-Book (Metamorphoses, Book XI)/ Ed. J.Gwyn Griffiths. Leiden, 1975, p. 28;  Ср., однако: Sandy, 2004, p.97

85 S.J. Harrison. Apuleius: a Latin Sophist. Oxford University Press, 2004, p.217

86 A Companion to the prologue, 2001, p. 39 sq.; p. 67 sq; p.178 sq.

87 R.Merkelbach. Isis regina – Zeus Sarapis. Die Griechisch-aegyptische Religion nach dem Quellen dargestellt. Stuttgart, Leipzig, 1995, ss. 417 sqq.

88 Apuleius of Madauros. The Isis-Book (Metamorphoses, Book XI)/ Ed. J.Gwyn Griffiths. Leiden, 1975, p. 24

89  K.Sethe. Dramatischer Texte zu Altaegyptischen Mysterienspielen//Untersuchungen zur Geschichte und Altertumskunde Aegyptens, v.X. Leipzig, 1928

H. Frankfort. Kingship and the Gods. A study of Ancient Near Easten Religion as the Integration of Society and Nature. Chicago, 1948

Th.H Gaster. Thespis: Ritual, Myth and Drama in the ancient Near East. N.Y., 1975

I.Nielsen. Cultic Theatres and Ritual Drama. A Study of Regional Development and Religious Interchange between East and West in Antiquity. Aarhus University Press, 2004

М.Ю Лаврентьева. Рамессейский драматический папирус как один из источников по вопросу о драматических представлениях в Древнем Египте//Древний Восток и античный мир. Труды кафедры истории древнего мира МГУ. Вып.IV. М., 2001. Судить о содержании этого текста я могу, разумеется, только по имеющимся научным комментированным переводам и специальным исследованиям. Приношу искреннюю благодарность Андрею Олеговичу Большакову и Ольге Владимировне Томашевич за помощь в работе над этим разделом работы.        

90 C.Schlam. The Metamprphoses of Apuleius: on making an ass of oneself. UNC Press Books, 1992, p.15

91  Harrison, 1990

92 G.Schmeling, S.Montiglio. Riding the waves of passion//Ancient Narrative. Supplementum 6. Groningen, 2006, p.35-36

93 C. Schlam. Metamorphoses of Apuleius: on making an ass of oneself». UNC Press Books, 1992

94 А.Е. Кузнецов А.Е. Художественные принципы и мировоззрение Апулея.  Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. М., 1989 (на правах рукописи)

95  Я использую слово «любопытство», а в переводах соответствующих пассажей и глагол «любопытствовать» условно, потому что за греческим / и латинским curiositas стоят понятия более емкие, содержание которых можно передать как «настойчивое и чрезмерное стремление человека заниматься тем, что его не касается».

96 А.Е. Кузнецов. Любопытство: платонический рационализм в «Метаморфозах» Апулея. М., 1989 (депонировано в ИНИОН АН СССР. 25.05.89 №38040)

J. De Filippo. Curoisitas and the Platonism// AJPh 111(1990), p.471-492= Oxford Readings in the Roman Novel/Ed.S.Harrison. Oxford University Press, 1999

97 De Filippo, 1990, p. 472

98 А.Е.Кузнецов. Художественные принципы… (Дис.), с. 47-56

99 Там же, с. 50

100 M.C.O`Brien. Apuleius Debt to Plato in Metamorphoses//Studies in>

101 S.J. Harrison. Apuleius: a Latin sophist. Oxford University Press, 2004

102 Dowden//AN, 2006

103 Plutarch`s  Moralia: in fifteen volumes / With an Engl. translation by L. Pearson, F.H. Sandbach. London; Cambridge  (MA). Vol.15, 1969, p.366-368

104 Stobaeus, I.49

105 J. Dillon. The Middle Platonists.80 BC to AD 220. Ithaca, New York, 1996, p.213, 221; 283

106 J. Beaujeu. Apule. Opuscules philosophiques. Paris, 1973, p.173

Apuleius' Florida: A Commentary/Ed.B. Todd Lee. Berlin; New York, de Gruyter, 2005, p.11

107 Биррена и Луций (Апулей) = Аброя и Луций («Луций, или Осел»// Елена и Телемах; Тлеполем и разбойники (Апулей) = безымянный жених девушки и разбойники («Луций, или Осел») / /Одиссей и женихи; Фотида и Луций (Апулей) = Палестра и Луций («Луций, или Осел») / /Навсикая и Одиссей

108 Фотида//Кирка = Палестра//Кирка

109 S. Harrison. Life and writings of Apuleius//Apuleius: Rhetorical works/ Ed. S. J. Harrison, V. Hunink. Oxford University Press, 2001, p.9

Sandy, 2004, p.83

110 A. Georgiadou, D. H. J. Larmour. Lucian's science fiction novel. True histories: interpretation and commentary. Leiden, Brill, 1998

G. Anderson. Lucian: theme and variation in the second sophistic. Leiden, Brill Archive, 1976

111 Perry, 1967, p.233        

112 О соединении Луция с Исидой в финале романа как о символическом «священном браке», , см. S.Frangoulidis. Witches, Isis and Narrative: Approaches to Magic in Apuleius' "Metamorphoses". Berlin; New York, de Gruyter, 2008, p.40

113 G. Anderson. Lucian: Theme and Variation in the Second Sophistic. Brill Archive, 1976, p.85-89

114 С.В.Полякова. «Метаморфозы, или Золотой Осел» Апулея. М., 1988, с. 44-45






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.