WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


 

На правах рукописи

Волошина Валентина Юрьевна

Социальная адаптация российских ученых-эмигрантов

в 1920-1930-е  гг.

Специальность: 07.00.02 – Отечественная история

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора исторических наук

Омск – 2012

Работа выполнена на кафедре современной отечественной истории и

историографии Федерального государственного бюджетного образовательного учреждения высшего профессионального образования

«Омский государственный университет им. Ф.М. Достоевского»

Официальные оппоненты:

доктор исторических наук

Бочарова Зоя Сергеевна


доктор исторических наук

Алеврас Наталья Николаевна


доктор исторических наук

Сизов Сергей Григорьевич

Ведущая организация:

Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

Защита состоится 27 марта 2012 года в 10-00 часов на заседании диссертационного совета ДМ 212.177.04 по защите докторских и кандидатских диссертаций при Омском государственном педагогическом университете по адресу: 644043, г. Омск, ул. Партизанская, 4а

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Омского государственного педагогического университета по адресу: 644099, г. Омск, Набережная Тухачевского, 14, библиографический отдел.

Автореферат разослан _____________________ 2012 года

Ученый секретарь

диссертационного совета

доктор исторических наук  Т.А. Сабурова

 

Общая характеристика исследования

Актуальность темы диссертационного исследования. Русская эмиграция 1920-1930-х годов сыграла важную роль в истории нашей страны. Возникнув в результате революционного катаклизма 1917-1920 годов, она повлияла на многие политические события внутри страны, сохранила за рубежом отдельные черты и традиции дореволюционной культуры, создала своего рода анклав российской цивилизации – «Россию вне России». При этом она накопила многообразный опыт адаптации и сохранения национальной идентичности. После распада СССР, когда за рубежами России оказались 25 миллионов русских1, а на ее территории – миллионы представителей бывших союзных республик, изучение и использование этого опыта стало одной из важнейших задач современного общества. Проблемы, связанные с адаптацией эмигрантов актуальны не только для России и стран ближнего зарубежья. Они имеют глобальный характер, поскольку постоянно по разным причинам значительные массы людей перемещаются из страны в страну. От условий и степени их адаптации к новой среде зависит не только их психологическое и материальное благополучие, но социально-политическая стабильность стран-реципиентов. Настоятельная потребность скрупулезного анализа всего спектра социально-психологических проблем адаптации в условиях эмиграции человека вообще и ученого в частности диктуется также изменениями в исторической науке, произошедшими за последние десятилетия. Антропологизация исторического знания, интерес к роли человеческой субъективности в историческом процессе явились основными признаками этих изменений.

Степень научной разработанности темы. Проблемы истории научного сообщества зарубежья появились в отечественной историографии сравнительно недавно. В советский период тематика, связанная с послеоктябрьской эмиграцией, долгое время отсутствовала. Интерес к ней, конечно, существовал, но в силу политической ангажированности и закрытости архивных материалов широкое изучение проблем, связанных с ней, было невозможным. Со второй половины 1980-х годов в условиях перестройки и гласности, когда в обществе происходит пересмотр приоритетов в советской истории и вспоминаются ранее забытые имена, возникает публицистический бум вокруг причин, породивших массовую эмиграцию соотечественников, и их судеб. Эмоциональные выступления журналистов и литераторов буквально будоражили общество, заставляя его отказаться от прежних негативных оценок послеоктябрьской эмиграции.2 Профессиональные историки до начала 1990-х годов на эти темы практически ничего писали, поскольку серьезным препятствием в научном осмыслении феномена русского зарубежья было отсутствие источников. Вместе с тем, на фоне роста общественного интереса происходило рассекречивание архивов и спецхранов библиотек, велась публикация отдельных документов и архивных коллекций. Отечественные исследователи получили, наконец, доступ в иностранные архивы и библиотеки. В 1990-е годы стали выпускаться полные путеводители по архивным фондам, появились библиографические справочники по периодической печати зарубежья, биографические словари, и, наконец, труды ученых-эмигрантов. С начала 1990-х годов регулярно стали проводиться научные конференции различного уровня, которые способствовали формированию активного диалога между отечественными и зарубежными специалистами. Накопленная теоретико-методологическая и источниковая база, неугасаемый интерес исследователей к этой проблематике позволили говорить с конца 1990-х годов о появлении эмигрантоведения, как отрасли исторического знания, изучающей историю российской эмиграции.

Первоначально вопросы возникновения и функционирования эмигрантского научного сообщества в эмигрантоведении рассматривались в контексте культурного наследия русского зарубежья. В отечественной историографии пионерами изучения истории исторической науки зарубежья могут считаться В.П. Пашуто и М.Г. Вандалковская. В.П. Пашуто впервые обратил внимание на то, что в эмиграции оказалось несколько сотен российских историков, которые продолжили традиции дореволюционной исторической науки3. Несомненной заслугой М.Г. Вандалковской является то, что она не только охарактеризовала историографические аспекты в развитии исторической науки зарубежья, но и указала на многоплановость адаптации ученых-историков4.

В проблематике истории научной эмиграции можно выделить два направления: история конкретных отраслей науки, в том числе судьбы ученых, и история эмигрантского научного сообщества в отдельных регионах как части социально-культурного феномена российской эмиграции в целом. Такое разделение, конечно, весьма условно, поскольку направлено на выделение имеющихся ракурсов исследования и вовсе не исключает их комбинирования.

Первое направление, на мой взгляд, наиболее разработано. На рубеже ХХ – ХХI веков подготовлены и изданы справочные издания по русской эмиграции, включающие, в том числе персоналии ученых и библиографические сведения об их творческом наследии5. Опубликован ряд историко-биографических исследований, посвященных отдельным деятелям науки и их вкладу в определенную отрасль знаний. Особенно «повезло» историкам. Значительный вклад в изучение исторической науки зарубежья внесли работы Е.П. Аксеновой, М.Г. Вандалковской, М.Ю. Досталь, Ю.Н. Емельянова, В.И. Цепиловой и др.6 Судьбам представителей естественных наук и инженерной мысли посвятили свои исследования В.П. Борисов, Е.М. Макаренкова, Д.А. Соболев, Т.И. Ульянкина и др.7 Среди вопросов, включаемых в проблемное поле представителями данного направления, можно назвать причины эмиграции отдельных ученых, их научную и образовательную деятельность, раздумья о судьбах родины, вклад в отечественную и мировую культуру. Жизнь и творчество ученых при этом преимущественно рассматривается как часть истории определенной отрасли научного знания.

Второе направление представлено рядом обобщающих книг и статей о научном сообществе зарубежья. Составлены также хроники научной и культурной жизни эмиграции в странах Европы8. В работах этого направления, в свою очередь, тоже можно выделить два подхода. Первый заключается в изучении институций научного сообщества и форм его жизнедеятельности.9 Исследователями собран и проанализирован богатейший материал, позволяющий говорить об активной деятельности ученого сообщества за границей. Однако в целом тема институциализации научного зарубежья разработана недостаточно. В частности, нет обобщающих исследований о деятельности Союза Русских Академических организаций за границей и его региональных академических групп.

Второй подход заключается в освещении социальной истории науки зарубежья. Он очевиден в работах, посвященных изучению центров эмиграции, в том числе, высшего образования и академической науки, правда, последняя здесь не является самостоятельным предметом изучения. Исследователи, акцентируя внимание на самобытности культуры русского зарубежья, подчеркивают, что защитить ее от влияния времени и среды позволило создание, своего рода, «культурных гнезд» – своеобразных, локальных территориально-поселенческих образований со специфической культурно-исторической средой10. С этой точки зрения правомерно изучение таких «гнезд» как «русский Белград», «русский Берлин», «русский Париж», «русская Прага», «русский Харбин» и т.п.11 Конечно, условия проживания, правовой статус и процесс адаптации эмигрантов в каждом из вышеназванных центров имели особенности, но активное взаимодействие регионов расселения позволяло сохранить духовно-культурную целостность русской диаспоры.

В рамках современной историографической модели, характеризующейся междисциплинарностью и антропологическим подходом, сложился устойчивый интерес исследователей к проблемам социально-экономической, правовой и культурной адаптации изгнанников. Инициатором теоретической разработки их стал Центр изучения территории и населения России ИРИ РАН под руководством академика РАН Ю.А. Полякова12. Анализ правовых основ социальной адаптации россиян в межвоенный период сделан в монографии З.С. Бочаровой13. В ее работе, наряду с другими социальными группами эмигрантов рассматриваются и ученые. Следует признать все же, что, несмотря на актуальность, в эмигрантоведении непосредственно изучению проблем адаптации эмигрантского научного социума посвящено немного работ14. Неисследованными оказались вопросы, связанные с психологическими, социально-бытовыми и профессиональными аспектами адаптации ученых.

С конца 1990-х годов новым направлением в эмигрантоведении можно считать изучение повседневности русского зарубежья, под которой понимают всю жизненную среду человека, сферу непосредственного потребления, удовлетворения материальных и духовных потребностей, связанные с этим обычаи, ритуалы, формы поведения, привычки15. В этой связи нельзя не назвать работы Е.В. Вороновой, И.К. Капран, Г.В. Мелихова.16 Интересные наработки в исследовании проблем научной повседневности имеются у омских исследователей под руководством В.П. Корзун. Предметом изучения этой историографической школы, к которой причисляет себя и автор данных строк, стало научное сообщество историков в антропологическом ракурсе. Здесь активно исследуются такие вопросы как типология научных сообществ, историографическая персонология, «профессорская культура» и межличностные коммуникации как фактор развития науки, историографическая повседневность, культурно-цивилизационный ландшафт исторической науки и т.п. Результаты поисков представлены в историографических сборниках «Мир историка», регулярно выходящих с 2002 года. В русле «новой социальной истории» находится исследование Н.Н. Никс, в котором изучение научно-педагогической и культурно-просветительской деятельности московских профессоров проведено в контексте анализа системы их ценностных ориентаций, социально-психологических установок и структуры повседневной жизни, традиций общения и взаимодействия в межличностном и социокультурном пространстве Москвы второй половины XIX – начала ХХ столетий17. В этой работе автор «рисует» социальный портрет московской профессуры, дает социокультурную характеристику последней и исследует повседневную жизнь этой части российской дореволюционной интеллигенции.

Изучению научного быта русских историков-эмигрантов в Праге посвящена также кандидатская диссертация М.В. Ковалева18. Ее предметом стали формы повседневной организации научной жизни русских историков, межличностные и групповые отношения, профессиональная этика, практики конкуренции и сотрудничества, работа ученых, научных и культурных организаций. Однако в данном случае вне исследовательского поля оказались вопросы, связанные с бытовой сферой жизни ученых-эмигрантов. Первая попытка обобщающего исследования проблем социально-психологической адаптации научного сообщества русского зарубежья в контексте истории повседневности была предпринята в монографии автора этих строк19.

В ряде исследований, посвященных судьбам ученых-эмигрантов, их творческий путь рассматривается в контексте семейной жизни20. Очевидно, что традиционные роли представителей разных полов, как и многие стереотипы, нарушаются в условиях эмигрантской жизни. Эти изменения приводили к психологическим срывам и душевным коллизиям. Несмотря на то, что в эпистолярном наследии эмигрантов, в их мемуарах, периодической печати зарубежья существует масса свидетельств огромных моральных потрясений, переживаемых изгнанниками в процессе адаптации, научное изучение последней через судьбы конкретных людей еще только начинается. Сложившиеся внутринаучные предпосылки, позволяют в комплексе рассматривать проблемы социально-психологической и профессиональной адаптации ученых-эмигрантов, а также их повседневной жизни в контексте истории научной эмиграции зарубежья как самостоятельного феномена.

Цель исследования - выявить условия, формы и результаты социальной адаптации российских ученых-эмигрантов в 1920-1930-е годы.

Для достижения данной цели необходимо решить ряд исследовательских задач:

– выявить факторы, влияющие на психологическую адаптацию ученых-эмигрантов.

– определить роль семьи в адаптации эмигрантов;

– показать влияние личных связей на процесс психологической адаптации ученых и складывание единого коммуникативного пространства научного сообщества;

– охарактеризовать бытовую сферу адаптации ученых (материальное обеспечение, жилье);

– раскрыть специфику процесса институциализации научного сообщества русского зарубежья;

– систематизировать формы профессиональной адаптации ученых;

– установить основные направления деятельности эмигрантского научного сообщества в зарубежье;

– выявить трансформацию дореволюционного феномена «профессорской культуры»; в зарубежье

– определить значение культурно-просветительной работы научной общественности зарубежья в социально-психологической адаптации и формировании национальной идентичности русской диаспоры.

Особо следует оговорить, что в задачи исследования не входит анализ теоретического наследия представителей научного сообщества русского зарубежья.

Хронологические рамки работы обусловлены тем, что научное сообщество зарубежья как социокультурный феномен возник и существовал именно в 1920–1930-е годы. Хотя ученые стали покидать Родину еще в годы Гражданской войны, процесс институциализации сообщества начинается с 1920 года, с появления первых русских академических групп (РАГ). В целях координации их деятельности в 1921 году был создан «Союз русских академических организаций за границей», объявивший себя единственным представительством русских ученых. С этого времени процесс формирования и институциализации научного сообщества зарубежья приобретает планомерный и организованный характер. Оно происходило на фоне мучительной социально-психологической адаптации всех без исключения представителей научного сообщества.

Верхние хронологические рамки исследования (конец 1930-х годов) весьма условны, поскольку прекращение деятельности научных образований в каждой конкретной стране происходило не одновременно, и было вызвано различными причинами, в первую очередь, сложившейся внутриполитической ситуацией и начавшейся второй мировой войной. Кроме того, к концу 1930-х годов в основном завершился процесс социальной адаптации эмигрантов, что сделало ненужным существование национальных научных институций. Там же, где они остаются, они утрачивают свои прежние функции (трудоустройство ученых, оказание им помощи в продолжении научных исследований, подготовка научных кадров и п.т.) и превращаются в культурно-просветительные объединения.

Территориальные рамки исследования достаточно условны. В 1920-е годы русские академические группы существовали в 16 странах (Болгария, Великобритания, Германия Италия, Китай, Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев (КСХС), Латвия, Польша, США, Турция, Финляндия, Франция, Чехословакия, Швейцария, Швеция и Эстония). В таких странах как, Австрия, Бельгия, Венгрия, Греция, Дания, Литва, Канада, Япония, хотя и были отдельные представители дореволюционной российской науки, научных институций по разным причинам не сложилось. Хотя более полно в источниках представлена деятельность ученых, находящихся в Чехословакии, КСХС, Франции и Маньчжурии, все же изученный мною корпус источников, позволяет говорить о жизнедеятельности научного сообщества зарубежья во всех странах, где существовали русские академические группы.

Объектом данного диссертационного исследования является научное сообщество русского зарубежья в 1920-1930-е годы как социум, т.е. общность ученых, обладающих высокой научной подготовкой, как правило, подтвержденной научными степенями и званиями, единых в понимании целей науки, находящихся в сходных условиях жизнедеятельности и придерживающихся общих нормативно-ценностных установок.

Предмет исследования составляет социальная адаптация российского эмигрантского научного сообщества в целом и на уровне его отдельных представителей в 1920-1930-е годы.

Теоретико-методологическая основа. Для изучения проблем, связанных с адаптацией эмигрантского научного сообщества, в качестве опорных мною взяты историко-антропологический, микроисторический и культурологический подходы.

В основе историко-антропологического подхода лежит феноменологическое представление об историческом прошлом как совокупности его восприятий в сознании действовавших в этом прошлом людей. В этом смысле можно говорить о феномене «профессорской культуры» как об интеллектуальном конструкте, продукте коллективного воображения, существующем в массовом и индивидуальном сознании. Закрепившись в определенных правилах, нормах, институтах и механизмах социального контроля, он оказывает большое влияние на поведение людей. Использование историко-антропологического подхода в изучении феномена «профессорской культуры» позволяет также поставить в центр исследования ученого с его проблемами и нуждами и рассмотреть его реакцию на широкомасштабные социально-политические процессы как внутри диаспоры, так и в ее окружении.

Микроисторический метод, словно под увеличительным стеклом, дает возможность разглядеть существенные особенности изучаемого явления, которые обычно ускользают от внимания историков. Пожалуй, самой сложной в его использовании является проблема репрезентативности объекта исследования. Однако сам по себе факт социальной жизни может служить предметом рассмотрения не только в строго статистическом смысле, он несет в себе также информацию об определенной модели поведения. Представители данного направления исходят из принципа единообразия психофизической природы человека. Это позволяет говорить о наличии типичных черт, присущих представителям одного социума. Соглашаясь с утверждениями представителей данной школы, я предлагаю рассмотреть проблемы социальной адаптации научного сообщества русского зарубежья в контексте трансформаций «профессорской культуры» через судьбы отдельных ее представителей. Понимая, что процесс социально-психологической адаптации индивидуален, я все же стремилась привлечь к исследованию биографический материал, во-первых, наиболее знаковых представителей научного сообщества, авторитет которых был достаточно высоким в этой среде, а, во-вторых, выходцев из разных сословий, что позволяет составить более полное представление о состоянии данного социума. При этом речь не идет о поиске его «типичного представителя». Правомерно говорить лишь о выявлении типичных черт «профессорской культуры» у того или иного члена научного сообщества. Добавление к традиционной нарративно-аналитической модели исследования эмоционально-психологической составляющей позволит представить историю научного сообщества как совокупность форм повседневной жизни ученых и сохранить «равновесие между специфичностью частной судьбы и совокупностью общественных условий»21.

Актуальность культурологического подхода объясняется спецификой объекта и предмета исследования. Научное сообщество существует на разных уровнях. Коллективный характер производства знаний предполагает наличие разветвленных коммуникаций ученых, сложившейся системы оценок вклада каждого из участников сообщества и сохранения научных традиций. Внутри научного сообщества складывается разделение ученых на группы, занимающиеся непосредственно производством новых знаний, их систематизацией и передачей молодому поколению, организацией познавательного процесса, и т.п. Изучить адаптацию научного сообщества невозможно без рассмотрения всего спектра социальных практик его конкретных представителей, включая практику выживания и контакты с местным населением, готовность или неготовность сохранения отдельных частей прежней культуры и образа жизни для своих детей. В результате адаптации ученых к инокультурной среде происходит и трансформация научной повседневности, которая включает в себя «уклад жизни, совокупность обычаев, привычек и нравов ученых». Культурологический подход позволяет не только рассмотреть социальные аспекты становления и жизнедеятельности научного сообщества в их взаимосвязи, но и представить данный социум, как часть русской диаспоры в 1920-1930-е годы. Этот подход необходим также при анализе источников, поскольку каждый из них доносит до нас стилистику времени и должен быть рассмотрен как явление культуры определенной эпохи.

Все социальные страты в Русском зарубежье имели не только свой аналог в дореволюционной России, но и пытались воссоздать присущий данному социуму образ жизни и стереотип поведения. Говоря о научном сообществе зарубежья, следует иметь в виду, что оно обладает несколькими признаками: общностью самоидентификации, самодостаточностью, наличием организационной структуры, системы социальной защиты своих членов и единого интеллектуального пространства, сохранением корпоративной, так называемой «профессорской культуры». Под последней понимается вся совокупность идейного и нравственного состояния данного социума, выражающаяся в идеологии, воспитании, образовании, ценностных ориентациях, мотивации поведения, быте, коммуникативной практике т.п. Безусловно, данная субкультура не существовала изолированно. Представители науки были выходцами из различных сословий и, поэтому «профессорская культура» испытывала влияние других субкультур. Кроме того, как отмечалось выше, при ее рассмотрении речь должна вестись о наиболее типичных чертах субкультуры, которые не обязательно могут присутствовать в образе жизни и воспитании ее отдельных представителей. Поскольку черты любой культуры определяются материальными, политическими и социальными условиями существования, то логично предположить, что изменение таковых в экстремальных условиях эмиграции должно было повлиять на культуру изгнанников в целом, и дореволюционную «профессорскую культуру», в частности.

Одной из ключевых дефиниций данном исследовании является «социальная адаптация». Она означает процесс взаимодействия личности или социальной группы с социальной средой, в ходе которого происходит активное приспособление субъекта к изменившимся материальным условиям, нормам, ценностям социальной среды. Этот процесс предполагает взаимное воздействие друг на друга социальной среды и социального субъекта. В результате активного взаимодействия, в том числе, общения, человека с окружающими его людьми, и усвоения им новых социальных норм и способов решения социальных проблем происходит не только его социализация, но меняется и отношение окружающих к нему. Обычно психологи в социальной адаптации выделяют три этапа: адаптационный шок, под которым понимается общее расстройство функций социального субъекта или системы; мобилизация адаптационных ресурсов, когда происходит осмысление ситуации и концентрация усилий на сознательном поиске выхода из нее; реализация избранной модели поведения22. Нельзя не отметить при этом, что выбор модели поведения зависит от адаптивных ресурсов личности (уровень образования, квалификация, социальный статус, социально-психологические и демографические характеристики и т.п.), соответствует целям и представлениям личности о происходящем, но не всегда может соответствовать требованиям среды. О завершении процесса адаптации свидетельствует интеграция личности в новую среду обитания, которая сопровождается повышением ее социального статуса и удовлетворенностью данной средой.

Источниковая база исследования представлена широким кругом источников, которые по видам можно разделить на делопроизводственную документацию научных, общественных и культурно-просветительных организаций русского зарубежья; публицистические и научные произведения эмигрантов; источники личного происхождения (мемуары, дневники, письма); периодические и повременные издания зарубежья. Значительное место в источниковой базе диссертации занимают неопубликованные материалы, представленные документами из 40 фондов, хранящихся в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ), Отделе рукописей Российской Национальной библиотеки (ОР РНБ), Научно-исследовательском отделе рукописей  Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ), Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ), и Институте русской литературы (Пушкинский дом) РАН (ИРЛИ РАН). Основу архивной базы диссертации составили материалы Пражской коллекции ГА РФ, из которой были исследованы документы 31 фонда. Это фонды научных, учебных, культурно-просветительных и общественных организаций зарубежья. Их делопроизводственная документация: уставы, отчеты, протоколы, статистические данные, деловая переписка, информационные листы и аналитические справки дают представление о направлениях и формах деятельности различных институций зарубежья и системе коммуникаций, сложившейся в рамках научного сообщества. Часть делопроизводственной документации содержится в личных фондах ученых. В этом смысле наиболее интересны фонды А.Ф. Изюмова (Ф. 5962), П.Н. Милюкова (Ф. 5856), М.М. Новикова (Ф. 6767), П.Б. Струве (Ф. 5912), А.Н. Фатеева (Ф. 6427) и Е.Ф. Шмурло (Ф. 5965).

Богатая информация об эмигрантском научном сообществе содержится в опубликованных за границей еще в 1920-1930-е годы делопроизводственных документах различных научных институций зарубежья (материалы съездов Союза русских академических организаций за границей, отчеты о деятельности РАГ, РЗИА, РНУ в Праге, Париже, Белграде, о праздновании «Дней русской культуры» и т.п.). Но изданные малыми тиражами, они стали теперь библиографической редкостью потому, что до настоящего времени сохранились лишь отдельные их экземпляры. Наиболее полно они представлены в Славянской библиотеке. Как отмечалось выше, в последние десятилетия ведется интенсивная публикация многих ранее не известных документов. Расширение исследовательского поля за счет новых источников вовсе не означает игнорирования материалов, опубликованных в советское время. Без их учета невозможно составить полной картины происходящего в прошлом и приблизиться к объективному пониманию его. Речь должна вестись лишь об ином ракурсе прочтения этих источников.

При рассмотрении проблем, связанных с социально-психологической адаптацией ученых-эмигрантов одним из самых значимых видов являются источники личного происхождения. Они позволяют выявить целый ряд особенностей социально-психологической адаптации, ценностных и мотивационных установок, составить представление об условиях существования и изменении образа жизни представителей этого социума в инокультурной среде и помогают восстановить эмоциональный колорит эпохи, проникнуть в систему межличностных коммуникаций. К исследованию мною были привлечены мемуары 17 авторов, среди которых ученые (Н.Е. Андреев, Н.М. Зернов, А.А. Кизеветтер, Н.П. Кондаков, Н.О. Лосский, С.П. Мельгунов, П.Н. Милюков, М.М. Новиков, П.А. Сорокин, С.П. Тимошенко и др.) члены их семей (Л.Ю. Бердяева, А.Б. Евреинов, Т.А. Рейзер-Бем) и люди, не принадлежащие к научному сообществу, но близко знавшие многих ученых и живущие рядом с ними.

Среди источников личного происхождения важное место занимают дневники и письма. В отличие от мемуаров, они более точны, поскольку писались по горячим следам событий и отражали настроения человека на момент их свершения. К исследованию привлечены дневники П.Е. Ковалевского, В.И. и Н.В. Вернадских, супругов И.И. и А.Н. Серебренниковых и др., а также обширная частная переписка ученых-эмигрантов. Её интенсивность опосредованно свидетельствует о моральном самочувствии участников диалога, их желании и возможности общаться с соотечественниками. Письма характеризуют язык, стиль общения, систему ценностей, принятых в данном социуме и т.п. Работа с такого рода архивными документами требует скрупулезной работы по расшифровке и систематизации рукописных текстов. Приватная переписка, не предназначенная для публикации, если и не уничтожалась впоследствии адресатом или его потомками, не всегда бережно хранилась, поэтому неизбежны определенные пробелы и зачастую можно говорить лишь о фрагментах переписки.

Отдельный вид источников составляет периодическая печать русского зарубежья. В соответствии с исследовательскими задачами мною был проведен фронтальный просмотр ряда газет и журналов русского зарубежья за 1920-1930-е годы. Наиболее информативными для изучения проблем адаптации научной интеллигенции оказались газеты «Последние новости» (Париж), «Возрождение» (Париж), «Руль» (Берлин), «Дни» (Берлин, Париж). «Воля России» (Прага), «Огни» (Прага), а также журналы «Современные записки» (Париж) и «Версты» (Париж). Все перечисленные издания пропагандировали либеральные и демократические воззрения, которые разделяли большинство представителей научной общественности зарубежья, поэтому они были популярны в их среде. На страницах этих изданий регулярно печатались статьи ученых, публиковалась информация о жизни научного сообщества, его культурно-просветительной деятельности. Существовали также постоянные рубрики («Из жизни эмигрантов», «Зарубежная Россия», «Русский труд за границей», «Русская жизнь», «Вести из России» и т.п.), которые позволяют определить наиболее актуальные для эмигрантов вопросы. Мною был изучен также комплекс повременных изданий научных, учебных и просветительных обществ зарубежья. Обладая разной степенью информативности, они, тем не менее, дают представление о многообразных формах научных институций и их участниках.

Отдельный вид источников составили опубликованные публицистические и научные произведения эмигрантов. Они, во-первых, позволяют очертить сферу профессиональных интересов и пристрастий каждого конкретного ученого. Во-вторых, дают представление о различных аспектах научного дискурса русского зарубежья, как наборе символов и знаков, связанных определенной содержательной согласованностью. В-третьих, научное и публицистическое наследие эмиграции во многом определяло задачи и содержание культурно-просветительной работы, направленной на формирование исторической памяти и воспитании чувства национальной идентичности, в первую очередь, у молодежи. Именно поэтому в поле диссертационного исследования были включены не только работы ученых, но и других видных представителей эмигрантской интеллигенции (литераторов, журналистов, общественных деятелей), слова и действия которых служили доминантой в культурной жизни диаспоры. В-четвертых, печатное творчество является одной из основных форм самовыражения представителей научной интеллигенции, и игнорировать данную группу источников при изучении социально-психологических аспектов адаптации ученых невозможно.

Значительная часть архивных материалов, в первую очередь из личных фондов, введена в научный оборот впервые. Существенную помощь в понимании психологии эмигрантов оказали личные беседы автора с представителями второго и третьего поколений русской диаспоры в Праге. Особенно интересными были беседы с Иваном Петровичем Савицким, сыном основателя евразийства Петра Николаевича Савицкого, и Анастасией Васильевной Копршивовой, внучкой директора русского кооперативного института в Праге в 1921-1934-х годах С.В. Маракуева.

Положения, выносимые на защиту:

1. В 1920-1930-е годы в едином социокультурном пространстве русского зарубежья, несмотря на его территориальную разобщенность, существовало единое научное сообщество, имевшее самостоятельную организационную структуру и сохранявшее аксиологические признаки дореволюционной «профессорской культуры».

2. Социально-психологическая адаптация ученых, наряду с общими для всех эмигрантов чертами, имела ряд особенностей, связанных со специфичностью интеллектуального труда и ролью науки в жизни общества. В системе ценностей представителей профессорской культуры материальные стимулы, как правило, уступали место научным. Возвращение к полноценному интеллектуальному труду являлось залогом восстановления психологического равновесия ученых. Продолжить полноценные научные изыскания было невозможно вне научного сообщества. Представители научного социума, в отличие от других социальных категорий эмигрантов, имевшие более высокий адаптационный потенциал (уровень образования и квалификации, знание языков), очень тяжело переживали понижение своего общественного статуса. Вместе с тем, ориентация на возвращение на Родину стала существенным психологическим тормозом их адаптации.

3. В эмиграции большинство ученых, несмотря на ухудшение уровня жизни, настойчиво следовали дореволюционному домашнему и семейному этикету, игравшему роль маркера в социальной самоидентификации.

4. Большинству представителей российской науки не удалось интегрироваться в научную среду стран проживания. Несмотря на интернациональный характер научных знаний и высокий уровень подготовки, они испытывали серьезную конкуренцию со стороны национальных кадров стран проживания. В научной и повседневной жизни круг общения ученых-эмигрантов в основном состоял из соотечественников. Сложившаяся в русском зарубежье система формальных и неформальных научных структур привела к образованию достаточно широкого коммуникативного пространства, в котором ученый дольше сохранял свой прежний общественный статус. Процесс его адаптации при этом проходил медленнее, но менее болезненно.

5. Специфичной формой институциализации научного сообщества стали региональные академические группы, созданные для решения проблем социальной адаптации ученых. Объединенные в Союз русских академических организаций за границей, они явились основной структурной единицей научного сообщества зарубежья.

6. Приоритетными направлениями в деятельности научного сообщества зарубежья можно считать: трудоустройство и материальное обеспечение нуждающихся ученых; помощь студентам-эмигрантам в получении образования; создание русских исследовательских и учебных заведений; пропаганда дореволюционной русской культуры. На протяжении 1920-1930-х годов менялась актуальность каждого из этих направлений. В начале формирования сообщества, когда были велики надежды на скорое возвращение, акцент делался на решение проблем выживания ученых и студентов. В рамках сложившегося научного сообщества последовательно осуществлялись все перечисленные направления. С конца 1920-х годов, осознав невозможность возвращения на Родину, эмигранты все более сосредотачиваются на культурно-просветительской работе как внутри диаспоры, так и среди местного населения. В 1930-е годы новым направлением в работе научного сообщества становится объединение усилий всех эмигрантских организаций в сохранении за рубежом традиций русской культуры и исторической памяти диаспоры.

7. Активная культурно-просветительная работа, проводимая научным сообществом, играла особую роль. Будучи одновременно формой психологической адаптации и способом выживания, как в материальном, так и в духовном смысле, она способствовала созданию единого духовного пространства и появлению на его основе социокультурного феномена русского зарубежья. Гражданственность и чувство ответственности за происходящее в стране, свойственные большинству представителей русской интеллигенции, заставили их в эмиграции развернуть активную просветительскую работу, направленную на поддержание морального духа диаспоры. На протяжении рассматриваемого периода менялись задачи и содержание культурно-просветительской работы. Если в начале она была направлена на поддержание морального духа изгнанников и ознакомление стран-реципиентов с достижениями русской культуры, то в конце его акцент переносится на сохранение исторической памяти диаспоры и установление «диалога культур».

Научная новизна работы определяется тем, что впервые в рамках одного исторического исследования систематизированы психологические, социально-бытовые и профессиональные условия и формы адаптации научного сообщества в целом и на уровне его отдельных представителей в 1920-1930-е годы. Выявлены характерные черты институциональной и социальной структур эмигрантского научного сообщества зарубежья, которое представлено как самостоятельный социокультурный феномен русского зарубежья. В диссертации использована совокупность разнообразных методологических подходов (историко-антропологический, микроисторический и культурологический,), не применявшихся ранее для изучения научного сообщества зарубежья. Сквозь призму «персональной истории» рассмотрены условия, влияющие на социально-психологическую адаптацию научного социума, и выявлена специфика последней. Впервые была прослежена трансформация в эмиграции дореволюционной «профессорской культуры». Выявлена типичная модель адаптации представителей научного социума зарубежья в 1920-1930-е годы. В процессе исследования обнаружены и привлечены новые, неопубликованные или неиспользуемые ранее для изучения проблем социальной адаптации источники, которые позволили показать изменения в морально-психологическом состоянии ученых, реконструировать процесс институциализации научного сообщества русского зарубежья, представить и систематизировать основные направления его деятельности. Отмечено влияние культурно-просветительной работы научной общественности зарубежья на социально-психологическую адаптацию русской диаспоры.

Практическая значимость работы определяется тем, что в ней исследуется научно и социально значимая проблема. Она позволяет, вопреки сложившимся стереотипам, представить научную жизнь зарубежья как единый феномен, а не как совокупность разбросанных географически и по научным направлениям ученых. Материалы диссертации могут быть использованы для дальнейших исследований в области социальной истории науки, повседневной и культурной жизни русского зарубежья, а также в процессе преподавания основных и специальных вузовских курсов по отечественной истории. Значимость исследования определяется также общественным интересом наших современников к судьбам русских ученых, вынужденных по разным причинам покинуть Родину.

Достоверность и обоснованность научных выводов обеспечивается широкой источниковой базой исследования, выбором адекватных исследуемой теме методов и принципов, учетом достижений отечественных и зарубежных исследований.

Апробация результатов исследования. Основные положения и выводы диссертации изложены в монографии, 65 статьях, в том числе в 7 статях в ведущих рецензируемых журналах и изданиях, докладах и других материалах. Отдельные аспекты и положения исследования были освещены в выступлениях и докладах на 16 международных, 17 всероссийских и 7 региональных конференциях, коллоквиумах и чтениях. Наиболее значимые из них – «Нансеновские чтения» (СПб., 2007, 2008, 2009, 2010), «Мыслящие миры российского либерализма» (Москва, 2009, 2011), «Русский Париж» (Москва, 2010), «Мир детства в русском зарубежье» (Москва, 2009), «Русская акция помощи в Чехословакии: история, значение, наследие» (Прага, 2011), «История и историки в пространстве национальной и мировой культуры XVIII – начала XXI вв.» (Челябинск, 2011) и др. Теоретические и прикладные аспекты диссертации включены в лекционный курс по отечественной истории и спецкурсы по истории культуры, о феномене русского зарубежья и Белого движения, читаемые для студентов Омского государственного университета им. Ф.М. Достоевского. Они вошли также в опубликованное учебное пособие по советскому периоду российской истории и в 2 мультимедийные учебника по истории культуры русского зарубежья и советскому периоду российской истории. Общий объем публикаций составил около 48 печ. л.

Структура исследования включает введение, три главы, заключение, списки использованных источников и литературы, приложения.

II. Основное содержание диссертации

Во введении обосновывается актуальность выбранной темы, дается историографический анализ ее разработанности, определяются цель и задачи работы, хронологические и территориальные рамки, объект и предмет исследования, характеризуются методология и источники, формулируются научная новизна и положения, выносимые на защиту, подтверждается достоверность и обоснованность выводов, указывается практическая значимость работы, представляется апробация ее результатов и структура.

Первая глава «Условия, влияющие на социально-психологическую адаптацию ученых-эмигрантов в 1920-1930-е годы» посвящена рассмотрению личностных факторов, влияющих на адаптацию ученых. Специфика тематики этой главы требует рассмотрения всех сюжетов сквозь призму «персональной истории».

В первом параграфе «Психологическое состояние российских ученых-эмигрантов в первой половине 1920-х годов» на основе источников личного происхождения и эмигрантской публицистики, не привлекавшейся в этой связи ранее, анализируются проблемы психологической адаптации эмигрантов, в целом и ученых в частности. Среди психологических факторов, оказывающих наибольшее воздействие на сознание и духовный мир русских ученых-эмигрантов, рассматриваются чувство утраты и тоски по родине, понижение социального статуса, социальная невостребованность личности в чужом обществе, невозможность для большинства интеллектуальной и профессиональной самореализации.

На процесс адаптации большое влияние оказывает психологическая установка эмигранта на прочную интеграцию в новую среду или на сохранение своего обособленного образа жизни. В значительной мере она зависит от причин отъезда. Анализ конкретных причин выезда представителей интеллигенции из России показывает, что наряду с политическими (несогласие с установившейся властью, участие в антибольшевистской борьбе и т.п.) огромное значение имели причины личного свойства (отсутствие условий труда и быта, голод, боязнь за жизнь свою и близких). Документы свидетельствуют, что среди ученых были как сторонники, так и противники отъезда из России. Типичным в этом смысле можно считать пример П.А. Сорокина, который, отказавшись от политической борьбы с большевиками, в октябре 1918 года обратился с открытым письмом к интеллигенции и призвал ее посвятить себя работе в области науки и народного просвещения для возрождения России. Однако его сотрудничество с властью было недолгим: он оказался среди пассажиров «философского парохода», высланных из страны осенью 1922 года. Безусловно, насильственная, унизительная высылка из России оказала огромное негативное влияние на психологическое состояние жертв. Мучительным было осознание своей ненужности на Родине, где пришлось оставить не только привычный мир и любимую работу, но и книги, лаборатории и т.п. Многие ученые, осознав бесперспективность научного творчества при большевиках, мечтали об отъезде и прошли, буквально, через крестные муки, покидая страну. Экстремальные обстоятельства выезда заставляли спешно, налегке покидать родину без ясных перспектив жизни, без психологической подготовки.

Все эмигранты, независимо от причин и времени выезда за границу, на новом месте переживали состояние психологического шока. Очевидно, что шок не столь выражен, если отъезд был добровольным, и ему предшествовала длительная подготовка. Но даже если человек ехал, имея на руках конкретное предложение о трудоустройстве, а таких было ничтожное меньшинство в общей беженской массе, ему было трудно освободиться от гнетущего чувства тревоги перед неизвестным. Об этом свидетельствует большинство мемуаров и писем эмигрантов. Это состояние проявлялось в напряжении, чувствах потери или лишения (друзей, статуса, профессии и собственности), неполноценности, отверженности, одиночества, в сбое ценностей и ролевых ожиданий, депрессии, преобладании пессимистических настроений во взглядах на настоящее и будущее. Многие представители интеллигентных профессий были вынуждены отказаться от своей специальности и заняться физическим трудом.

Эмигранты были чужими для приютивших их стран, жили обособленной жизнью. Утратив свой прежний социальный, сословно-классовый, профессиональный статус, изгнанники превратились в маргиналов. а став «бывшими» они испытывали щемящую тоску по прошлому и тяжело переживали его утрату. Характерной чертой эмигрантских настроений в начале 1920-х годов стал ярый антибольшевизм, сочетающийся с любовью к исторической родине, доходящей до идеализации ее прошлого и героизации предков, поклонением русской культуре, гордостью за величие нации. Психологическая сопричастность русской культуре, идентификация себя как части особой национальной общности позволили основной массе эмигрантов избежать тяжелых форм деформации личности и создать феномен русского зарубежья. Вместе с тем, следует подчеркнуть, что ориентация ученых на скорейшее возвращение домой, и, связанная с ней боязнь «денационализации», явились существенным психологическим тормозом интеграции ученых в науку стран проживания.

Второй параграф называется «Роль семьи в адаптации эмигрантов». Колоссальные социальные потрясения в России, происшедшие в результате революции и гражданской войны, и приведшие к массовому исходу, не могли не повлиять на семейные отношения эмигрантов. Это влияние было противоречивым. Беспорядочное бегство из России привело к распаду многих семей. Но сохранившиеся семьи стали еще крепче, их члены чувствовали потребность сплотиться в целях самосохранения. Оказавшись в экстремальных условиях вынужденного изгнания, большинство эмигрантов стремилось по возможности сохранить прежний образ жизни (обычаи и принятые в данной среде нормы социальной адекватности, нравственный этикет, ценностные ориентации, мотивацию поведения и т.п.). Однако, из-за тяжелых материальных и жилищных условий, отсутствия правового статуса и перспектив работы, добиться этого удалось не многим. Как правило, ученые, не принимавшие активного участия в борьбе с Советской властью, покидали родину вместе с семьями, или впоследствии добивались их переезда к месту своего проживания, поэтому большинство ученых-эмигрантов сохранили семью. Из изученных мною семей ученых-эмигрантов не распалась ни одна.

В параграфе анализируется образ жизни семьи известного историка и общественного деятеля русского зарубежья Бориса Алексеевича Евреинова. Использование разнообразных источников позволяет выявить в истории этой семьи общие черты, свойственные семейной жизни представителей данного социума. Большая и дружная «жекулинско-евреиновская» семья, была типичной для дореволюционной интеллигентской среды. В эмиграции ей удалось сохраниться. Высокий образовательный уровень и авторитет в обществе позволили членам этой семьи «удержаться на плаву» и в значительной мере сохранить прежний образ жизни. Конечно, условия эмигрантского существования не могли не повлиять на него. В ином географическом и социокультурном пространстве изгнанники пытались передать детям свои прежние идеалы, ценности, правила и стиль поведения. Огромную роль в этом играло семейное воспитание. Феномен детства в зарубежье отличался от «мира детства» дореволюционной России. Большое значение для становления личности ребенка в эмиграции имела социальная установка на выживание, развитие его самостоятельности. Родители были не в состоянии постоянно опекать его, даже, если они очень этого хотели. Под влиянием трагических обстоятельств дети очень рано взрослели. Несмотря на ухудшение качества жизни, в семьях настойчиво следовали дореволюционному домашнему и семейному этикету, ревностно сохраняли нравственные и эстетические ценности, надеясь избежать культурной ассимиляции и не допустить денационализации молодежи. Семья становилась залогом душевного равновесия, служила опорой, придавала смысл жизни, спасала от ностальгии. Она была тем микрокосмом, в рамках которого человек чувствовал себя прежним. Забота о родных и близких активизировала также поиски средств к существованию и способствовала скорейшей адаптации к инокультурной среде.

В третьем параграфе «Межличностные отношения как фактор социально-психологической адаптации ученых в эмиграции» выявляется влияние личных связей на процесс адаптации ученых и складывание единого коммуникативного пространства научного сообщества

Как отмечалось выше, разлука с Родиной рассматривалась представителями послеоктябрьской эмиграции как кратковременный эпизод в их жизни. Это убеждение породило нежелание ассимиляции, стремление обособиться от активного участия в жизни стран пребывания, и ограничить контакты рамками русской диаспоры. Кроме того, экстремальные условия отъезда из России обусловили отсутствие реальных перспектив у большинства ученых на продолжение научной деятельности за границей. Специфика научного мира такова, что без авторитетных рекомендаций получить работу почти невозможно, поэтому большинство ученых, устроившихся на работу в те или иные исследовательские и образовательные учреждения, предпринимали массу усилий для приглашения туда своих коллег–соотечественников. Особенностью психологической адаптации ученых–эмигрантов можно считать то, что, с достоинством выдерживая материальные лишения, они не могли смириться с уничтожением их «я», с утратой прежней значимости. Вынужденные в поисках работы переезжать с места на место, они все же пытались сохранить тесные связи с друзьями и бывшими коллегами. Не стоит, однако, идеализировать отношения в эмигрантской среде, поскольку закономерной в ней была борьба за выживание.

Ученых в эмиграции от других профессиональных групп больше всего, пожалуй, отличало стремление к максимальной научной самореализации, поэтому невозможность продолжать исследования служила серьезным препятствием в их психологической адаптации. Многим, особенно представителям точных дисциплин, казалось, что из центра науки, они выброшены на периферию, где никому нет дела до серьезных исследований. Одной из основных тем переписки ученых становится присылка научной литературы. Адаптация происходила крайне медленно и болезненно, когда притязания личности были намного выше её нового статуса. Это порождало даже различные формы девиантного поведения. Конечно, в кругу ученых не было преступности и наркомании, но случаи суицида и пьянства можно констатировать.

В отношениях с коллегами и друзьями ученые стремились следовать тем же нормам и традициям, что были приняты в научном сообществе дореволюционной России. Одной из основных ценностей в профессорской корпорации была суверенная человеческая личность. Отстаивание собственного мнения, не всегда совпадающего с мнением окружающих, уважение взглядов оппонента были непреложной этической нормой «профессорской культуры». Это проявлялась не только в отношении коллег, равных по профессиональному статусу, но и в отношении учеников. Профессора, как правило, чувствовали ответственность за судьбы своих воспитанников, что в значительной мере объясняет огромное внимание научного сообщества зарубежья работе по созданию условий для завершения образования студентов–эмигрантов.

Общность судьбы и исторических корней обусловила такую характерную черту послеоктябрьской эмиграции как корпоративность. Проявлялась она, во-первых, в том, что эмигранты первой волны предпочитали селиться в городах отдельными колониями. Во-вторых, в распространенности досуговых клубов, кружков, обществ и т. п., организаторами и активными участниками которых были ученые. В параграфе анализируется опыт «збрасловских пятниц», ряда кружков в пригородах Праги, где удачно сочетались камерные семейные черты с серьезными научными и культурно-просветительскими элементами. В повседневной жизни эмигранты предпочитали коллективные формы досуга: устраивали совместные празднования дней рождения, именин, любили всякие посиделки с чаепитием и выпивкой. Дружеское общение с соотечественниками явилось одновременно важным фактором психологической адаптации вдали от Родины, способом самоидентификации личности и действенным средством создания единого коммуникативного пространства научного сообщества русского зарубежья.

Культурно–бытовые контакты с местным населением были весьма ограниченными. Сказывались различия с коренным населением в правовом статусе и материальном положении, в привычках и традициях, образовательном уровне, отношении к частной интимной жизни и т.п. Местное население, в свою очередь, видело в них конкурентов, «нахлебников», иноверцев, виновников роста преступности и опасных заболеваний и т.п. Правда с течением времени взаимное недоверие проходило, и на смену обобщающим негативным представлениям приходило понимание, что та и другая сторона состоит из конкретных людей, среди которых есть трудолюбивые и ленивые, честные и лживые, добрые и злые, самоотверженные и трусливые. Межкультурному диалогу, тесному общению с местным населением препятствовали также предубеждения и ошибочные представления о культуре другого народа. Эти настроения впоследствии стремились учесть русские ученые при проведении культурно-просветительной работы, одной из целей которой становится знакомство местного населения с достижениями русской культуры.

В четвертом параграфе «Материально-бытовые условия адаптации ученых» рассматриваются два наиболее значимых условия: жилье и материальная обеспеченность. Безусловно, их актуальность в различных странах зависела от политической и экономической ситуации, численности русских беженцев в данном регионе, участия государственных и благотворительных организаций, от отношения местного населения и прочих причин. Руководство большинства европейских стран, за исключением Франции, Чехословакии и Королевства СХС (с 1929 года – Югославия) считало, что проблема русских беженцев должна решаться по линии Лиги Наций, и не оказывало государственной поддержки изгнанникам. Наиболее эффективно финансовая поддержка русским ученым в 1920-е годы оказывалась в Чехословакии, правительство которой с 1921 года стало проводить «Русскую Помощностную Акцию». Значительную финансовую поддержку вузам оказывала администрация КВЖД в Харбине. В других вузах, в которых работали русские профессора, как правило, заключались трудовые договоры с каждым из них и единой шкалы заработной платы не существовало. Жалование в этом случае зависело не только от статуса ученого и его учебной нагрузки, но и от количества специалистов в этом регионе.

Для представителей научного сообщества зарубежья крайне актуальной была жилищная проблема. В начале проведения «Русской акции» приглашенные в Прагу одинокие и даже семейные преподаватели и студенты размещались в общежитиях, переоборудованных из казарм и богаделен. Начиная с 1922 года, чешскими властями было решено выделять каждому беженцу определенную сумму денег, которая бы позволила самостоятельно организовать свой быт. Она зависела от семейного положения и состояния здоровья получателя. Большинство изгнанников начинают искать дешевое жилье, снимая комнаты или квартиры. В Праге жилье было довольно дорогим, поэтому многие селились в нескольких десятках километров от места работы и учебы. В 1922-1927 годах в Праге для русских ученых было построено 3 многоквартирных кооперативных дома, в которых треть от стоимости квартир оплачивали будущие жильцы. Анализ организации быта ученых в этих квартирах позволяет утверждать, что она изменилась по сравнению с дореволюционным периодом их жизни, когда не только каждая семья, но и человек имел отдельную комнату. На какое-то время для большинства из них понятие «домашний очаг» было заменено понятием «жилая площадь». Однако объяснялось это не только дефицитом жилья. Общность беженской судьбы создавала новую модель человеческих отношений, а совместный быт помогал изгнанникам пережить трагизм ситуации.

Даже, несмотря на усилия чешских властей, в Праге жилищный вопрос для русских изгнанников не был решен. Что и говорить о других странах, где последние не получали государственной помощи и сталкивались, в лучшем случае, с равнодушием местного населения? Насколько мне известно, нигде, кроме Праги не строились дома специально для русских ученых. Бесплатные или недорогие квартиры предоставлялись, если они получали персональное приглашение работать в том или ином исследовательском или учебном заведении. Большинство ученых, оказавшихся в городах, где не было скопления русских, самостоятельно решали свои жилищные проблемы, подыскивая отдельные и недорогие квартиры. Нельзя не обратить внимания на то, что эмигранты, снимая квартиры, особое предпочтение отдавали тем, рядом с которыми располагались палисадник или небольшой огород. Последние зачастую были не только материальным подспорьем, но и имели большое моральное значение. Теперь, когда для большинства стал недоступным привычный прежде летний отдых на природе, маленький огород или клумба возле дома позволяли на время вырваться из ненавистного дыма цивилизации. Но уход к природе омрачался тем, что это были чужие природа и земля.

Обеспеченность жильем и материальное благосостояние, безусловно, влияли на психологическое состояние и возможность продолжения профессиональной деятельности ученых–эмигрантов, облегчали их интеграцию в новую среду обитания. Однако для многих достойная зарплата и приличное жилье так и остались недостижимыми. Уровень жизни большинства эмигрантов первой волны значительно снизился по сравнению с тем, который был у них прежде. Это, в известной мере, «подогревало» мечты о возвращении на родину и усиливало ностальгию.

Во второй главе «Профессиональная адаптация ученых-эмигрантов в 1920-1930-е годы» анализируются формы профессиональной адаптации и направления деятельности представителей научного сообщества. В первом параграфе «Институциализация русского научного сообщества в эмиграции» изучается создание академических групп и Союза русских академических организаций за границей, выполняющего, по сути, функции Академии наук.

В экстремальных условиях изгнанничества, специфической формой профессиональной адаптации научной интеллигенции зарубежья стало создание русских академических групп (РАГ). Их возникновение обуславливалось необходимостью оказания скорейшей социальной поддержки ученым. Речь шла о выживании в экстремальных условиях изгнания. Первоначально группой, состоящей из русских ученых и общественных деятелей, предполагалось создание Международного Союза Помощи Русским Ученым за границей, который должен был произвести точный учет русских ученых за границей и заняться поиском мест по специальности для нуждающихся. Для проведения этой работы имелось в виду создать впоследствии в каждой стране соответствующие филиалы. Однако ограничение задач будущего Союза рамками благотворительности не устраивало большинство ученых-эмигрантов. Его цель они видели не только в моральной и материальной взаимопомощи, но и в содействии развитию русской науки за границей, в предоставлении эмигрантской молодежи возможности закончить или получить образование. Именно эту цель ставили первые академические группы, возникшие в 1920 году в Париже, Лондоне и Белграде. К началу 1921 года русские академические группы появились в Ревеле, Варшаве, Берлине, Риге, Константинополе и Галлиполи, Брюсселе, Софии. Между ними устанавливаются тесные связи, они информировали друг друга о составе, оповещали о наиболее интересных мероприятиях, обменивались протоколами заседаний. С самого начала они позиционировали себя частью русского научного сообщества за границей. К осени 1921 года академические группы возникли также в Италии, Финляндии, Чехословакии, Швейцарии и Швеции. Безусловно, ситуация в стране проживания налагала отпечаток на формы и направления деятельности РАГ. В параграфе прослеживаются общие и особенные черты в деятельности региональных групп.

В целях координации деятельности РАГ в октябре 1921 года в Праге прошел их I съезд. На нем присутствовали 34 делегата. Они представляли более 400 ученых. Несмотря на различие в политических взглядах участников, на съезде удалось добиться главного: объединить все русские академические группы за границей в особый союз, под названием «Союз Русских Академических Организаций за границей». Он объявлялся единственным представительством русских ученых. Съезд избрал Правление Союза во главе с профессором А.С. Ломшаковым. Местные академические группы сохраняли полную автономию. На них планировалось возложить обязанности и дать права факультетских советов, которые существовали в дореволюционных российских университетах. Создание РАГ и Союза русских академических организаций за границей заложило основу формирования единого научного сообщества в зарубежье.

Второй параграф «Складывание практики воспроизводства научно-педагогических кадров в зарубежье» касается опыта создания такого важного признака полноценности сообщества как система воспроизводства научно-педагогических кадров. Ее появление обусловлено стремлением возродить институты и традиции, существовавшие в дореволюционной России и, прежде всего, систему высшего и среднего образования. Несмотря на то, что для уехавших из России ученых очень важной была проблема трудоустройства и неизбежной в связи с этим конкуренции, они все же понимали значимость подготовки новых профессорско-педагогических кадров. Вопрос о подготовке молодых ученых был включен в повестку дня практически всех съездов Русских академических организаций заграницей. Их итоговые документы свидетельствуют, что научное сообщество зарубежья старалось сохранить основные формы подготовки кадров. Сохранялся институт профессорских стипендиатов, основным условием допущения к магистерскому экзамену по-прежнему было окончание русского или заграничного университета. Каждая академическая группа получала право создавать по факультетскому признаку особые испытательные комиссии для производства магистерских экзаменов и допущения аспирантов к защите магистерских и докторских диссертаций. Под руководством комиссии соискатель разрабатывал программу, которая определяла объем требований и перечень изучаемых вопросов, а также список обязательной литературы. Даже в условиях экстремального научного быта ученые не допускали снижения высоких требований к программам магистерских экзаменов. Экзамены по-прежнему должны были сдаваться не менее чем по трем предметам. Обязательным считалось чтение классических научных сочинений на языке оригинала, что делало необходимым знание, по крайней мере, английского, немецкого и французского языков. Текст диссертации должен быть обязательно доступным для членов Правления Союза русских академических организаций заграницей, известных специалистов в соответствующей области знаний и всех желающих ознакомиться с ним. Хотя в исключительных случаях допускалось предоставление рукописи, все же предпочтение отдавалось сочинению, изданному в типографии. Первоначально предполагалось, что защита будет проходить на съездах РАГ, но впоследствии право присваивать степень получили пражская и парижская академические группы. Правда, съезд все равно должен был подтвердить их решение. Сохранялись прежние разряды наук, по которым присваивались ученые степени.

Сложившиеся ранее представления членов научного сообщества о высоком престиже магистерского экзамена не изменились и в эмиграции. По традиции на магистерских испытаниях и диспутах могли присутствовать и задавать вопросы не только члены специально созданной комиссии, но и другие члены академической группы и все желающие. Публичность значительно расширяла круг вопросов и повышала уровень их сложности, позволяла увидеть творческий потенциал докторанта. Как правило, информация о каждой защите и краткое содержание диспута печатались в газетах «Последние новости» (Париж), «Дни» (Берлин), «Огни» (Прага). Это, безусловно, создавало представление о существовании единого научного сообщества в эмиграции.

В 1924–1928 годах в зарубежье было защищено всего 8 магистерских и 1 адъюнктская диссертация. Эти цифры свидетельствуют, что восстановить полноценную систему подготовки профессорско-преподавательских кадров, существовавшую ранее в России, эмигрантам все же не удалось, Специально созданные испытательные комиссии в основном принимали магистерские экзамены, дающие право преподавания в вузах. Думается, что небольшое количество защит объясняется несколькими причинами. Во-первых, многие ученые-эмигранты не имели условий для продолжения научной карьеры. Во-вторых, существовало резкое несоответствие русских и иностранных ученых степеней и званий. В-третьих, неопределенный правовой статус всей русской эмиграции в целом и научной в частности, делал ученые степени, полученные в русских эмигрантских вузах ущербными. Желающих защитить диссертацию становилось все меньше. С конца 1920-х годов молодые специалисты предпочитали интегрироваться в науку стран проживания. Это делало бессмысленным получение русских ученых званий и степеней.

Третий параграф «Научные библиотеки русского зарубежья» посвящен характеристике такой важной части инфраструктуры научного сообщества как библиотеки, наличие которых являлось одним из непременных условий профессиональной адаптации представителей научной эмиграции в 1920–30-е годы и презентации в мировой науке достижений и проблематики русской научной мысли.

До 1939 года на Западе только в некоторых центрах имелись большие библиотеки, но работать в них русским эмигрантам зачастую не позволяли материальные и правовые проблемы. Вопросы обеспечения литературой постоянно были в центре внимания научного сообщества. В параграфе рассматривается три вида научных библиотек зарубежья. Во-первых, это расширяющиеся научные фонды в уже имеющихся за границей русских общедоступных библиотеках (Тургеневская библиотека в Париже, Центральная библиотека КВЖД и Центральная научная библиотека Общества изучения Маньчжурского края в Харбине, Славянская библиотека в Праге и др.). Во-вторых, специализированные научные библиотеки закрытого типа (библиотеки при Экономическом кабинете С.Н. Прокоповича. Институте изучения России, РЗИА в Праге). Они обслуживали только ученых и специалистов. Большое внимание в работе этих библиотек уделялось информационно-библиографическому аспекту деятельности. Эмигрантские редакции и издательства признавали РЗИА в качестве зарубежной книжной палаты и считали своим долгом присылать ему свои издания. В-третьих, научные библиотеки вузов. Они создавались практически при всех русских учебных заведениях для обеспечения учебного процесса и научной деятельности преподавателей и студентов. Из-за ограниченности средств, как правило, это были небольшие библиотеки. Можно констатировать, что библиотеки русского зарубежья в основном позволяли обеспечить профессиональные нужды представителей научного сообщества и создать для него единое интеллектуальное пространство. Они способствовали также росту образовательного уровня диаспоры и расширению культурно-просветительной работы, которую вели в ней ученые.

В четвертом параграфе «Съезды русских академических организаций за границей о задачах и формах деятельности академических групп» на основе материалов всех его пяти съездов, заседаний правления Союза русских академических организаций и других документов анализируются основные направления и формы деятельности научного сообщества в 1920-1930- годы. Главными направлениями стали: материальное обеспечение и трудоустройство нуждающихся русских ученых заграницей; устройство и поддержка русских студентов; создание русских исследовательских и учебных заведений; пропаганда достижений русской культуры. На протяжении рассматриваемого периода в зависимости от состояния внутри самого эмигрантского сообщества, отношения к беженцам в странах проживания, политической ситуации в России и международной обстановки в целом происходила корректировка приоритетности направлений и форм работы.

На первых съездах, акцент делался на привлечение внимания мировой общественности к нуждам российских изгнанников, на поиске возможности трудоустройства профессуры и продолжения образования молодежи в европейских вузах. Так, на I съезде Союза русских академических организаций (Прага, 1921) не планировалось создание за границей русских вузов, речь шла лишь об организации распределения студентов по вузам Европы и создании условий для продолжения их образования (учет и регистрация, выдача документов, подтверждающих наличие образования, организация подготовительных курсов и т.п.) Однако на II съезде (Прага, 1922) в необходимости открытия русских вузов за рубежом уже нет сомнения. Впоследствии они были созданы в Праге, в Харбине, Ревеле, в Париже. В других регионах академические группы вели учет студентов, желающих продолжить образование, организовывали для них отдельные и систематические курсы, добивались устройства в местные вузы и выделения стипендий особо нуждающимся. Практика создания русских вузов позволила в значительной мере решить проблему трудоустройства ученых. С конца 1920-х годов, когда прекращается финансовая поддержка со стороны общественных и государственных организаций, эмигрантская молодежь утрачивает интерес к получению русского образования, вузы постепенно закрываются, и РАГ перестают заниматься учебной работой.

C 1922 года складывается разветвленная структура научного сообщества зарубежья, которая демонстрируется в приложении к диссертации. Открываются русские научные институты в Праге, Белграде, Париже, Лондоне, Берлине, Риге и Софии. В Праге существовали также такие научно-исследовательские заведения как Экономический кабинет профессора С.Н. Прокоповича, Институт изучения России, РЗИА. Возникали различные научные общества, объединяющие ученых по специальностям (Русское Археологическое общество в Белграде, Русское Историческое общество в Праге, Русское экономическое общество в Лондоне и др). Характерно, что члены этих обществ жили в разных странах, но принимали активное участие в их работе, и поддерживали с ними тесную связь.

Затянувшееся пребывание на чужбине, заставляло эмигрантов всерьез задуматься об интеграции в науку стран проживания. Следует признать, однако, что большинство русских ученых остались за рамками официальной интеллектуальной и научной жизни принявших их стран. К середине 1920-х годов убеждение, что в России вскоре сместят большевиков, и эмигранты смогут победителями вернуться в свою страну, начинает исчезать. Со второй половины 1920-х годов начинается пересмотр концепции программы «Русской Акции». Происходит свертывание многих научных учреждений и структур. С конца 1920-х годов научный центр эмиграции из Праги переносится в Белград. Эти изменения, безусловно, влияли на характер работы Союза и региональных РАГ. Акцент в их деятельности с учебной сферы все более переносится на научную и просветительскую.

Третья глава «Культурно-просветительная работа научного зарубежья как форма социальной адаптации эмигрантов» Выделение культурно–просветительной работы в самостоятельную главу оправдано, на мой взгляд, ее огромной значимостью в социальной адаптации не только самих ученых, но и диаспоры в целом. Она стала способом борьбы за выживание и благоприятствовала осознанию эмигрантами национальной самоидентичности, без чего было невозможно возникновение русского зарубежья как социокультурного феномена. Первый параграф этой главы – «Русские народные университеты основная форма культурно-просветительной деятельности ученых русского зарубежья». В 1920-е годы Русские народные университеты (РНУ) существовали в Париже, Праге, Берлине, Белграде, Софии, Варшаве, Таллинне, Риге, Чикаго и др. Созданные по инициативе региональных академических групп, они стали основной формой их культурно-просветительной деятельности.

В основу их работы был положен опыт народных университетов дореволюционной России, в частности, университета им. А.Л. Шанявского в Москве. Однако в эмиграции изменились задачи народных университетов. Если прежде последние были нацелены на повышение общекультурного уровня слушателей, то в эмиграции главной их задачей становятся пропаганда и изучение русской культуры, которая рассматривалась как необходимое условие формирования национальной идентичности диаспоры и доброжелательного отношения местного населения и властей к русским беженцам. Повсеместное создание РНУ обусловлено было также необходимостью трудоустройства ученых и предоставления им возможности презентации результатов своих исследований. В тексте диссертации подробно рассматривается опыт работы РНУ в Париже и Праге.

Как и в других университетах, обучение здесь велось по трем ступеням, объединенным в единую систему. Низшая – имела целью ликвидацию неграмотности среди взрослой части эмиграции и строилась на основе программы начальной школы дореволюционной России. Средняя ступень была представлена различными прикладными курсами (иностранных языков, стенографии, счетоводства, библиотековедения, теории музыки и композиции, землеустройства, техников издательского дела, дорожно-строительные и т.п.). Переходной формой между второй и третьей ступенями обучения являлись систематические циклы лекций по различным отраслям знаний (общественные, историко-философские, естественные и прикладных науки). Третья ступень предназначалась для организации более серьезной научной работы слушателей под руководством преподавателей РНУ. Наряду с прослушиванием систематических курсов, носящих популярный характер, слушатели могли принять участие в работе семинаров, кружков и научных обществ, созданных на базе университета. Важную часть работы составляло чтение общедоступных лекций для всех желающих, в том числе в провинции. Регулярно проводились также самоокупаемые экскурсии по музеям и достопримечательностям, музыкальные концерты и литературные вечера. Примечательно, что вначале публика предпочитала русскую классику. Для нее эти концерты были своего рода воспоминаниями о покинутой родине. Но со временем появился интерес и к произведениям европейских авторов.

Русские народные университеты зарубежья, ставшие основной формой культурно-просветительной деятельности эмигрантского научного сообщества, в значительной мере облегчили профессиональную и психологическую адаптацию ученых. Их широкомасштабная культурно-просветительная деятельность, направленная на формирование и сохранение исторической памяти диаспоры, способствовала созданию единого культурного пространства русского зарубежья.

Во втором параграфе «Празднование юбилейных дат как форма сохранения исторической памяти русского зарубежья в 1920-1930-е годы» анализируется, накопленный в зарубежье, многообразный опыт сохранения национальной идентичности и интеграции в социокультурное пространство стран-реципиентов и доказывается, что ученые-эмигранты были организаторами и идеологами культурно-просветительной работы. Ее основным содержанием стало сохранение исторической памяти и культурных традиций дореволюционной России, нравственное и патриотическое воспитание эмигрантов. Пропаганда была адресована не только молодежи, но и взрослому поколению, которому тоже необходима вера в будущую Россию и ощущение, что жизнь прожита не зря. Основной формой массовой пропаганды стали ежегодные общеэмигрантские праздники «Дней русской культуры» (ДРК), проводимые в начале июня во всех местах скопления русских беженцев. География праздника была достаточно обширной. Празднование носило тематический характер. Как правило, оно связывалось с каким-либо важным событием русской культуры. Юбилейные даты определялись не случайно. Выбор останавливался на тех, которые были способны сплотить диаспору, вселить исторический оптимизм, напомнить о принадлежности каждого из ее представителей к великой культуре. В то же время круглые даты, напоминающие об общественных разногласиях и неудачах, как правило, оставались незамеченными.

Ученые не только принимали активное участие в организации и проведении праздников, но продумывали их концепцию. Они настаивали, чтобы праздники были  аполитичными, массовыми, общедоступными и повсеместными. Пропагандируя достижения русской культуры и вселяя оптимизм в сердца соотечественников, недопустимо было говорить о национальной исключительности россиян. К подготовке и проведению празднования следовало привлекать, в том числе, авторитетных представителей местной интеллигенции. Приобщение властей и местной интеллигенции возвышало эмиграцию в собственных глазах и демонстрировало ее общественное признание. Сам факт праздника рассматривался как часть непрекращающейся работы, направленной на формирование исторической памяти и воспитание национальной идентичности.

В ходе исследования выявлена характерная тенденция в проведении «Дней русской культуры», сформировавшаяся за несколько лет. Вначале в большинстве регионов тональность праздника была близка к «поминальной», в статьях и речах на первом месте было прошлое, что соответствовало представлениям эмигрантов о временном пребывании их вдали от Родины и объяснялось надломленностью и психологической усталостью изгнанников. Однако уже к концу 1920-х годов меняется стилистика праздников, в ней начинают преобладать оптимистические настроения и надежды на будущее. Это позволяет утверждать, что ДРК наряду с консолидирующей и воспитательной ролью в жизни русского зарубежья, сыграли важную психологическую роль.

В зарубежье наряду с «Днями русской культуры» отмечались еще два общих эмигрантских праздника: День непримиримости (7 ноября) и День русского просвещения (25 января). Но они не имели такого значения, поскольку либо напоминали о политических разногласиях, либо касались не всех представителей русской диаспоры. Актуализировало прошлое в общественном сознании и позволяло сформировать профессиональную, культурную и образовательную общность, сохранить корпоративные ценности также празднование различных юбилейных дат (100-летие восстания декабристов, 175-летие основания Московского университета и др.). Огромный резонанс в зарубежье вызвали в 1937 году торжества по случаю 100–летней годовщины гибели А.С. Пушкина. Празднества состоялись в двухстах тридцати одном городе сорока двух стран на пяти континентах». Анализ деятельности парижского Пушкинского Комитета показывает, что он во многом использовал опыт и наработки исполнительного Комитета празднования ДРК. Пушкиниана стала главной темой культурной жизни зарубежья, начиная с середины 1920-х годов.

Подвижническая культурно-просветительная работа интеллигенции русского зарубежья стала действенным средством формирования исторической памяти диаспоры. Формируя у изгнанников специфическую матрицу восприятия прошлого и настоящего, она вселяла в них исторический оптимизм и уверенность в правильности выбора, столь необходимые для преодоления психологического дискомфорта в чужой стране и сохранения национальной идентичности.

В заключении подводятся основные итоги. Психологическое состояние большинства русских эмигрантов в целом, и ученых в частности, определялось чувствами утраты и тоски по родине, одиночеством и ощущением своей ненужности. Независимо от причин отъезда и личной установки, все эмигранты переживали психологический шок, вызванный страхом перед неизвестным, новыми условиями существования и иной культурной средой. Социально-психологическая адаптация ученых при этом имела ряд особенностей. Во-первых, прослеживается ее тесная связь с профессиональной адаптацией. Вызвано это не только необходимостью получения средств к существованию, но и внутренней потребностью заниматься научным творчеством. В отличие от основной массы эмигрантов, ученым нужно было не просто найти заработок, но и получить возможность продолжать научные изыскания. Это актуализировало создание особого интеллектуального социокультурного пространства, в рамках которого сложилась устойчивая система коммуникаций научного сообщества. Во-вторых, ученые, имеющие в дореволюционной России высокий общественный статус, острее переживали невостребованность в чужом обществе, невозможность интеллектуальной самореализации. Гражданственность и чувство ответственности за происходящее в стране, свойственные большинству представителей русской интеллигенции, заставили их в эмиграции развернуть активную просветительскую работу, направленную на поддержание морального духа диаспоры. В-третьих, в отличие от других социальных категорий эмигрантов, профессура находилась в более выгодном положении, т.к. была образована, знала европейские языки, имела давние связи с европейской культурой. Значительное число русских ученых через научные институции получало, хотя и незначительную, финансовую поддержку различных благотворительных фондов и государственных организаций в странах пребывания, тогда как основная масса изгнанников была лишена такой помощи. Но даже и эти преимущества не избавили ученых от тягот изгнаннической жизни. Отсутствие четкого правового статуса, ограниченность или дефицит денежных средств, неудовлетворительные жилищные условия затрудняли адаптацию к новым условиям и не позволяли, несмотря на интернациональный характер научных знаний, безболезненно интегрироваться в науку стран проживания.

Анализ повседневной жизни, материальных и жилищных условий русских ученых, их личностных коммуникаций, свидетельствует о трансформации дореволюционной «профессорской культуры» в эмиграции. Особенно это касается бытовой жизни членов научного сообщества. При этом система ценностей в эстетических вкусах и во взглядах на устройство быта осталась прежней. Несмотря на ухудшение качества жизни, в семьях настойчиво следовали дореволюционному домашнему и семейному этикету, ревностно сохраняли нравственные и эстетические ценности. Связано это, думается, не только с феноменом «привычности», но и тем, что последние играли роль маркеров в социальной самоидентификации эмигрантов и позволяли сохранить психологическое равновесие.

В ходе исследования был выявлен ряд особенностей профессиональной адаптации большинства ученых-эмигрантов. Во-первых, она была невозможной вне научного сообщества. Для продолжения научных изысканий необходимо наличие научной инфраструктуры (библиотеки, архивы, лаборатории, типографии и т.п.) и системы корпоративных коммуникаций, позволяющих дать оценку научным результатам. В зависимости от сферы деятельности труд ученых был востребован неодинаково. Представителям точных наук в чужих странах было легче найти применение своим знаниям, чем ученым-гуманитариям, специализирующимся на изучении русского языка, литературы и истории. Но все они одинаково испытывали конкуренцию со стороны национальных кадров, которым отдавалось преимущество при устройстве на работу. В создании научного сообщества, способного защитить своих членов и помочь им, были заинтересованы все российские ученые-эмигранты.

Во-вторых, как и большинство российских эмигрантов, ученые, не желали ассимиляции, идентифицировали себя с дореволюционной культурой и наукой. В учебных, научных и исследовательских заведениях, создаваемых в зарубежье, они стремились повторить аналогичный дореволюционный опыт. Однако, по разным причинам,  добиться этого не удалось, поэтому, в-третьих, особенностью профессиональной адаптации ученых стало то, что все создаваемые научные институции зарубежья, в первую очередь, были нацелены на социальную поддержку ученых, оказание им помощи в трудоустройстве. Пребывание за границей рассматривалось изгнанниками как временное, поэтому главным было выживание в экстремальной ситуации.

В 1920-1930-е годы в едином социокультурном пространстве русского зарубежья, несмотря на его территориальную разобщенность, было создано и успешно функционировало единое научное сообщество. Оно имело самостоятельную организационную структуру, основу которой составляли региональные русские академические группы, объединившиеся в 1921 году в Союз Русских Академических организаций за границей. В отличие от дореволюционного Академического союза эта организация стремилась дистанцироваться от политики. Ее деятельность была направлена преимущественно на облегчение социальной адаптации ученых к новым условиям. Исходя из этого, строилась инфраструктура научного сообщества и многоуровневая система коммуникаций (личностные, внутрикорпоративные и международные связи с мировой научной общественностью).

Исследование позволило выявить три периода в истории научного сообщества зарубежья, на протяжении которых постепенно менялись задачи и функции его институций:

I. (1920-1924) – период становления сообщества, когда все институции создавались с единственной целью – обеспечить выживание ученых и студентов вдали от родины. В своей деятельности члены сообщества ориентировались только на будущую Россию. Они позиционировали себя единственными представителями российской науки. К 1924 году научное сообщество в основном сложилось. Доказательством тому, на мой взгляд, служит то, что на III съезде Союза Русских Академических организаций за границей (Прага, 1924), вопросы организационного оформления сообщества, преобладавшие на первых двух съездах, уступили место научным докладам и сообщениям.

II. (1924-1928) – наиболее плодотворный период функционирования сообщества. Оно было представлено различными институциями, деятельность которых осуществлялась по трем направлениям: научному, учебному и культурно-просветительному. О самодостаточности сообщества свидетельствует сложившаяся система воспроизводства научно-педагогических кадров и единое коммуникативное пространство. Хотя по-прежнему сохранялась ориентация на Россию, но в этот период предпринимаются попытки интеграции институций в науку стран проживания. Укрепление международного положения СССР и успех нэпа, демонстрировали незыблемость власти большевиков, меняя отношение к русским эмигрантам в странах проживания. Свертывание «Русской акции», закрытие русских вузов, приводят в конце этого периода к отказу от учебной работы. IV съезд Союза Русских академических организаций (Белград, 1928) в качестве приоритетных направлений сообщества назвал научную и культурно-просветительную работу и деятельность, направленную на сплочение сил русской диаспоры.

III. (1928-1939) – просветительский период деятельности. Научная работа на уровне отдельных представителей ориентирована на интеграцию в науку стран проживания. В деятельности РАГ она отходит на задний план, а акцент переносится на культурно-просветительную работу. Одним из направлений работы научного сообщества становится объединение усилий всех эмигрантских организаций в сохранении за рубежом традиций русской культуры и исторической памяти диаспоры. К концу рассматриваемого периода РАГ фактически превращаются в землячества ученых, а большинство русских научных институций закрывается. Это свидетельствует, на мой взгляд, о том, что социальная адаптация представителей социума в целом завершилась, и необходимость существования национального научного сообщества исчезает. Вместе с тем, приходится констатировать, что значительному числу русских ученых-эмигрантов так и не удалось окончательно интегрироваться в мировую науку. Даже получив место в исследовательских или учебных заведениях, они мечтали о возвращении на Родину.

В эмиграции меняется роль научной интеллигенции в культурной жизни. В дореволюционной России профессура, в силу ряда причин (малочисленность, отсутствие реальных политических свобод и т.п.), почти не имела доступа к решению практических задач государства и поэтому не оказывала определяющего влияния на культурную жизнь страны, оставаясь в роли генератора и транслятора научных и научно-популярных знаний. В эмиграции к научной интеллигенции переходит главенствующая роль. Теперь, когда способом выживания эмигрантов становится сохранение национальной идентичности и исторической памяти диаспоры, культурно-воспитательная работа, проводимая учеными, создает единое духовное пространство и способствует формированию социокультурного феномена русского зарубежья. Научное сообщество становится, своего рода, «мозговым центром» и организатором культурно-просветительной работы ставшей одной из форм борьбы за его выживание. Акцентируя внимание на героическом прошлом России, ученые невольно способствовали мифологизации представлений о прошлом и созданию в общественном сознании диаспоры идеального образа Родины, который укреплял эмигрантов в их желании сохранить национальную идентичность. Направленная на воспитание исторической памяти диаспоры, эта работа помогала преодолеть психологический дискомфорт эмигрантов в чужой стране и ускоряла их социальную адаптацию.

В диссертации имеются два приложения: «Институции русского научного зарубежья в 1920-1930-е гг.» и «Биографический словарь»

Содержание диссертации отражено в следующих публикациях:

Статьи, опубликованные в ведущих рецензируемых научных  журналах:

1. Волошина В.Ю. Подготовка научно-педагогических кадров в вузах русского зарубежья в 1920-1930-е гг. // Вестник Томского гос. ун-та. 2005. № 288. Сентябрь. С. 176-182 (0,5 п.л.).

2. Волошина В.Ю. Съезды русских академических организаций о содержании просветительства в условиях эмиграции // Вестник Тюменского гос. ун-та. 2007. № 2. С. 129-135 (0,5 п.л.).

3. Волошина В.Ю. «Не дай бог попасть в присяжные говорильщики» // Родина. 2009. № 4. С. 65-67.(0,4 п.л.).

4. Волошина В.Ю. Психологическое состояние российских эмигрантов в первой половине 1920-х годов (по публицистическим произведениям А.В. Пешехонова) // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. М., 2009. Вып. 27. С. 185-194. (0,5 п.л.).

5. Волошина В.Ю. Статус и роль народных университетов в русском зарубежье в 1920-е годы // Омский научный вестник. Сер.: Общество. История. Современность. 2009. № 6 (82). С. 16-19. (0,5 п.л.).

6. Волошина В.Ю. Роль коммуникативных связей в социальной адаптации научного социума зарубежья в 1920-1930-е гг. // Вестник Омского ун-та. 2011. № 1. С. 68-75. (0,6 п.л.).

7. Волошина В.Ю. А.А. Кизеветтер о роли народных масс в государственном строительстве России // Вестник Томского гос. ун-та. Сер.: История. 2011. № 2 (14). С. 142-146. (0,5 п.л.).

Монография:

8. Волошина В.Ю. Ученый в эмиграции: проблемы социальной адаптации ученых-эмигрантов сквозь призму «персональной истории». Омск: ОмГУ, 2010. 219 с. (13,2 п.л.).

Статьи, опубликованные в других научных изданиях:

9. Волошина В.Ю. Интеграция или «денационализация»? К вопросу об одной из мифологем истории русского зарубежья // Исторический ежегодник 2002-2003. – Омск: ОмГУ, 2003. С. 103-111. (0,8 п.л.).

10. Волошина В.Ю. «Мы с тобой одной крови…»: межличностные взаимоотношения как фактор психологической адаптации ученых в эмиграции // Мир историка: историографический сборник / Под ред. В.П. Корзун, Г.К. Садретдинова – Омск: ОмГУ, 2005. С. 262-275. (0,7 п.л.).

11. Волошина В.Ю. Повседневность гражданской войны глазами ученых // Мир историка: историографический сборник / Под ред. Г.К. Садретдинова, В.П. Корзун – Омск: ОмГУ, 2006. С. 274-292. (0, 6 п.л.).

12. Волошина В.Ю. П.А. Сорокин о социально-психологических последствиях революции // Вестник Омского ун-та. 2007. № 4 (46) С. 112-120. (0,5 п.л.).

13. Волошина В.Ю. Историк Борис Алексеевич Евреинов и его семья в эмиграции // Мир историка: историографический сборник / Под ред. В.П. Корзун, А.В. Якуба. – Омск: ОмГУ, 2007. – Вып. 3. – С. 244-259. (0,5 п.л.)

14. Волошина В.Ю. Альфред Людвигович Бем: опыт биографии в контексте эпохи // Cogito. Альманах истории идей. – Ростов-на-Дону: Логос, 2008. – Вып. 3 . – С. 199-210. (0,5 п.л.).

15. Волошина В.Ю. Коммуникативная практика научного сообщества зарубежья в контексте «профессорской культуры» (по материалам переписки А.А. Кизеветтера) // Мир историка / Под ред. С.П. Бычкова, А.В. Свешникова, А.В. Якуба – Омск: ОмГУ, 2008. – Вып. 4. – С. 322-333. (0,5 п. л.).

16. Волошина В.Ю. Институционализация русского научного сообщества в эмиграции в 1920-е годы. // Нансеновские чтения 2007. – СПб., 2008. – С. 271-283. (0,6 п.л.).

17. Волошина В.Ю. М.М. Новиков о состоянии перспективах развития и судьбах высшей школы в СССР. // Нансеновские чтения 2008. – СПб.: РОО ИКЦ «Русская эмиграция», 2009. – С. 330-339. (0,5 п.л.).

18. Политические взгляды А.А. Кизеветтера в условиях эмиграции в контексте феномена «профессорской культуры» // Мыслящие миры российского либерализма: Павел Милюков. Материалы международного научного коллоквиума. Москва 23-25 сент. 2009. – М.: Дом Русского зарубежья, 2010. – С. 260-267. (0,5 п.л.).

19. Волошина В.Ю. Патриотизм ученых-эмигрантов и их отношение к появлению фашистских настроений среди молодежи русского зарубежья в Маньчжурии // Нансеновские чтения 2009. – СПб.: РОО ИКЦ «Русская эмиграция», 2010. – С. 107-116. (0,5 п.л.).

20. Волошина В.Ю. Образ Родины в представлениях детей-эмигрантов в 1920-е годы // Мир детства в русском зарубежье: III Культуролог. чтения «Русское зарубежье ХХ века» (Москва, 25-27 марта 2009). Сб. докл. / Сост. И.Ю. Белякова – М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2011. – С. 34-46. (0,6 п.л.).


1 Поляков Ю.А. Адаптация и миграция – важные факторы исторического процесса // История российского зарубежья: проблемы адаптации мигрантов в XIX – XX вв. Сб. ст. / Под общ. ред. Ю.А. Полякова. М., 1996. С. 4

2 Костиков В.В. Не будем проклинать изгнание… (Пути и судьбы русской эмиграции). М., 1990.

3 Пашуто В. П. Русские историки-эмигранты в Европе. М., 1992.

4 Вандалковская М. Г. Задачи изучения эмигрантской исторической науки // Проблемы изучения истории российского зарубежья. М., 1993. С. 29-41; Она же. Исторические взгляды А.А. Кизеветтера // Очерки истории отечественной исторической науки ХХ века. Омск, 2005; Она же. Некоторые аспекты адаптации научной и политической эмиграции (1920-1930-е гг.) // История российского зарубежья: Проблемы адаптации мигрантов в XIX – ХХ вв. Сб. ст. / Под ред. Ю. А. Полякова. М., 1996. С. 61-72; Она же. П.Н. Милюков, А.А. Кизеветтер: история и политика. М., 1992 и др.

5 Русское Зарубежье. Золотая книга эмиграции: Первая треть ХХ века. Энциклопедический биографический словарь. М., 1997; Сухарев Ю.И. Материалы к истории русского научного зарубежья. В 2 кн. М., 2002; Общественная мысль Русского зарубежья: Энциклопедия /отв. ред. В.В. Журавлев. М., 2009; Российское зарубежье во Франции, 1919-2000: Биографический словарь. В 3 т. / Под общ. ред. Л. Мнухина и др. М., 2008-2010.

6 Аксенова Е.П. Русские ученые-эмигранты первой волны в Югославии (по материалам архива А.В. Флоровского) // Русская эмиграция в Югославии Сб. ст. М., 1996. С. 148-166; Вандалковская М.Г. Историческая наука российской эмиграции: «евразийский соблазн» М., 1997; Досталь М.Ю. Российские слависты-эмигранты в Братиславе // Славяноведение. 1993. № 4. С. 49-62; Емельянов Ю.Н. История в изгнании: Историческая периодика русской эмиграции (1920-1940-егоды). М., 2008; Цепилова В.И. Историческая наука русского зарубежья. Проблемы историографии (1920-2004 гг.). Екатеринбург, 2005. и др.

7 Российские ученые и инженеры в эмиграции: Сб. статей / Под ред. В.П. Борисова. М., 1993; Макаренкова Е.М. Д.П. Рябушинский. Из истории русской зарубежной науки // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 28. М., 2009, С. 327-334; Соболев Д.А. Наши соотечественники в зарубежном авиастроении. М., 1996; Ульянкина Т.И. «Дикая историческая полоса…» Судьбы российской научной эмиграции в Европе (1940-1950). М., 2010 и др.

8 Историческая наука российской эмиграции 20-30-хгг. ХХ века (Хроника) Сост. С.А. Александров. М., 1998; Русское зарубежье: Хроника научной, культурной и общественной жизни, 1920-1940. Франция: В 4 т. / Под общ. ред. Л.А. Мнухина. М., 1995-1997; Хроника культурной, научной и общественной жизни русской эмиграции в Чехословацкой республике В 2 т. / Под общ. ред. Л. Белошевской. Прага, 2000 и др.

9 Русские без Отечества. Очерки антибольшевистской эмиграции 20–40-х годов / Под ред. С.В. Карпенко. М. 2000; Тимонин Е.И. Национальная культура русского зарубежья. Омск, 1997; Борисов В.П., Волков В.А. Куликова М.В. Формирование научного центра российской эмиграции в Чехословакии // Русская, украинская и белорусская эмиграция в Чехословакии между двумя мировыми войнами. Результаты и перспективы исследований. Сб. докладов. В 2 ч. Прага, 1995. Ч. 1. С. 354-360; Оноприенко В.И. Русская наука в изгнании // Вестник АН СССР. 1990. № 5. С. 65-75; Горяинов А.Н. Учебные заведения русской эмиграции в Болгарии // Культура российского зарубежья. Сб. ст. / Под ред. А.В. Квакина.  М., 1995. С. 140-153; Миленкович Т. Общество русских ученых в Югославии 1920-1941 // Русская эмиграция в Югославии Сб. ст. М., 1996. С. 136-147.

10 Шулепова Э.А., Селезнева Е.Н. Социокультурные аспекты формирования историко-культурной среды // Культурология: от прошлого к будущему: К 70-летию Российского института культурологии, 2002. С. 61.

11 Тесемников В.А. Белград как один из научных центров зарубежья // Культурное наследие российской эмиграции 1917-1940: Кн. 1 М., 1994, С. 325-331; Кудрякова Е.Б. Российская эмиграция в Великобритании между двумя войнами. М., 1995; Русская эмиграция в Югославии. Сб. статей. М., 1996; Савицкий И.П. Прага и зарубежная Россия. Прага, 2002 и др.

12 История российского зарубежья. Проблемы адаптации мигрантов в XIX-ХХ вв. Сб. ст. / Под ред. Ю.А. Полякова. М., 1996; Источники по истории адаптации российских эмигрантов в XIX-ХХ вв.: Сб.ст. / Под ред. Ю.А. Полякова, Г.Я. Тарле. М., 1997.

13 Бочарова З.С. «…не принявший иного подданства»: Проблемы социально-правовой адаптации российской эмиграции в 1920-1930-е годы. СПб, 2005. С. 238.

14 Ручкин А.Б. Российское зарубежье 1920-х гг. Проблемы адаптации ученых-экономистов на примере Экономического кабинета С.Н. Прокоповича. М., 1999.

15 Лелеко В.Д. Повседневность в исторических исследованиях. Материалы междунар. науч. конф. «Историзм в культуре». 24-25 нояб. 1997 г. СПб., 1998. С. 161-167.

16 Воронова Е.В. Мифология повседневности в культуре эмиграции 1917-1939 гг. (на материале мемуаристики). Автореф. диссерт. на соиск. уч. степ. канд. культурологии. Киров, 2007.; Капран И.К. Повседневная жизнь русского населения Харбина. Конец XIX – 50-е гг. ХХ в. Автореф. диссерт. на соиск. уч. степ. канд. ист. наук. Владивосток, 2007; Мелихов Г.В. Манчжурия далекая и близкая. М., 1991; Он же. Российская эмиграция в Китае. М. 1997; Он же. Белый Харбин: Середина 1920-х. М., 2003.

17 Никс Н.Н. Московская профессура во второй половине XIX – ХХ века. Социокультурный аспект. М. 2008.

18 Ковалев М.В. Научный быт русских историков-эмигрантов в Праге в 1920-1930-е годы. Автореф. диссерт. на соиск. уч. степ. канд. ист. наук. Саратов, 2009.

19 Волошина В.Ю. Ученый в эмиграции: проблемы социальной адаптации ученых эмигрантов сквозь призму «персональной истории». Омск, 2010.

20 Емельянов Ю.Н. С.П. Мельгунов: в России и в эмиграции. М., 1998; Российская научная эмиграция: Двадцать портретов / Под ред. Г.М. Бонгард-Левина и В.Е. Захарова. М., 2001; Болховитинов Н.Н. Русские ученые-эмигранты (Г.В. Вернадский, М.М. Карпович, Т.М. Флоринский) и становление русистики в США. М., 2005; Корзун В.П. Профессорская семья: отец и сын Лаппо-Данилевские. СПб., 2011.

21 Репина Л.П. «Новая историческая наука» и социальная история. Изд. 2-е, испр. и доп. М, 2009. С.287.

22 Кузнецова Л.П. Основные технологии социальной работы. Владивосток, 2002. Электронный ресурс: URL: //http://yourlib.net/content/view/206/14/ (Дата обращения: 30.08.2011).







© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.