WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

Подобно праведнику, чей жизненный подвиг предвидит Бог, Бэкон с рождения предназначен для служения монарху и Отечеству. Практически все эпизоды жизни английского канцлера соотносятся Тредиаковским с собственной судьбой. Так, русский переводчик подробно останавливается на обучении англичанина в Кембриджском университете. Предвосхищая успехи Бэкона на поприще новой философии, Тредиаковский дает оценку и своим филологическим новациям: «…следующий род восприял в собщение к новому Философу ученых людей всех народов, а просвещение и разгнало мраки».

Тредиаковский подчеркивает, что Бэкон становится адвокатом королевы Елизаветы благодаря образованности и трудолюбию, а не по знатности рода или чьей-либо протекции. Головокружительная карьера Бэкона во многом обусловлена добродетелями, определенными агиографической топикой: это любовь к ближнему, «ласковое обходительство и приветливость», скромность, склонность к уединению и тихому общению с книгами. Изображая Бэконафилософа и Бэкона-государственного деятеля, Тредиаковский следует сразу двум традициям. С одной стороны – античной: начиная с жизнеописания Горация мыслитель уединяется в сельском имении и целиком погружается в собственные мысли. С другой – христианской, где подвижник уходит из мира, отказавшись от его суеты, и посвящает себя Истине.

Именно Божьим провидением мотивирует Тредиаковский бескорыстную любовь и беспримерное служение Бэкона науке. Безусловно, и себя самого русский переводчик считает ответственным перед человечеством. Именно поэтому, как в свое время Бэкон чтит Философию, Тредиаковский поклоняется Филологии. Этот труд для него тоже «единственная забава и любимейшее упражнение».

Русский переводчик не следует какой-либо одной европейской модели жизнеописания. Текст «Жития Бакона» одновременно ориентирован на общехристианскую агиографическую традицию (православную и католическую), на оба варианта античной биографии (Плутарха и Светония) и на западноевропейскую схему описания жизни великих людей (Моллет и Делейр).

Таким образом, «Житие канцлера Франциска Бакона» Тредиаковского – ключ к пониманию того, как в XVIII в. провинциальный попович на волне переходного времени стал в истории отечественной культуры первым русским светским поэтом, первым отечественным профессором, первым русским филологом: теоретиком, критиком, историком литературы, реформатором стихосложения и орфографии.

В четвертой главе «Традиции жития и исповеди в творчестве Д.И.Фонвизина» описываются агиографические мотивы в прозаических произведениях писателя; исследуются поэтика заголовочного комплекса и художественные особенности автобиографизма в «Чистосердечном признании в делах моих и помышлениях»; изучается поэтика «Жизни графа Никиты Ивановича Панина», «Рассуждения о суетной жизни человеческой (на случай смерти князя Потемкина-Таврического)».

1. В «Чистосердечном признании…» Д.И.Фонвизин попытался синтезировать житийную традицию с сатирическим пафосом. Предпринятая Руссо трансформация исповедальной модели была усвоена русским писателем как западноевропейский культурный опыт. Однако проблему собственной исповеди Фонвизин решает не только в контексте идей французского и русского Просвещения, но и обращается к агиографической традиции. Замысел «Чистосердечного признания…» отличается от целеполагания «Исповеди» Руссо. Фонвизин рассказывает не все о себе, а исключительно о своих грехах.

Более того, русский писатель вступает в открытую полемику с женевским мыслителем.

Так, Фонвизин трансформирует проблематику «Исповеди» Руссо, деканонизируя саму идею французского текста как первообразца. Эпиграф и знаменитое вступление к «Чистосердечному признанию…» – это не что иное, как деруссоизация светской исповедальной модели. Затем автор «Чистосердечного признания» противопоставляет концепции человека Руссо свое видение человеческой природы. Естественный человек, по Фонвизину, несет не только первородный грех, но и рождается с дурными задатками: он есть средоточие зерен всяческих пороков. Воспитание, образование и социализация не могут представлять собой абсолютной ценности для человека.

Поэтому единственный путь нравственного совершенствования человека – это стремление к морально-религиозному единству, которое не дано человеку Природой, но достижимо вследствие его морально-волевых усилий. Не освобождение от запретов, как у Руссо, а овладение системой нравственнорелигиозных запретов – единственный, по Фонвизину, путь к истине. Именно поэтому замысел «Чистосердечного признания…» отличается от целеполагания Руссо. Идею искренности Руссо русский писатель не отвергает, однако согласует свое повествование именно с религиозной исповедальной традицией.

Жанровая доминанта фонвизинского текста заявлена уже в тщательно оформленном заголовочном комплексе «Чистосердечного признания…».

2. Религиозные убеждения Фонвизина обусловили выбор им лексических средств выражения в заглавии автобиографического повествования. На первый взгляд исповедь и признание – слова-синонимы. Однако выбор слова признание из парадигмы близких по значению был обусловлен предшествующей языковой традицией. Средневековое сознание дифференцировало глаголы с корнями вед- и зна- по принципу «истинного, божественного знания» и «знания ложного, человеческого». Истинным носителем знания был Бог. Сверхчувственное знание связывалось с корнем вед-, так как именно эта морфема указывала на возможность предвидения, предугадывания, отсылала к дериватам со значением «знание», «учение», «сознание».

Фонвизин связывал слово исповедь с сакральным, церковно-религиозным дискурсом. Исповедь возможна в ситуации непосредственного обращения к Богу, в молитве о прощении, обращенной к Творцу. Если же признания в земных грехах адресованы миру, людям, их направленность – светская, может быть, и не связанная с покаянием, для этой формы самовыражения более уместно слово «признание».

Хотя исповедь Руссо и мотивирована искренностью автора, все же это откровение перед лицом человечества, когда очень важен акт публичного или общественного признания. Более того, в «Исповедь» Руссо проникает определенный игровой элемент, который меняет знаковую полярность в оценке человеческой деятельности. Старое и традиционное оценивается со знаком минус, а новое и оригинальное получает знак плюс. Акт покаяния теряет момент сакрального общения с Богом и перемещается в единое времяпространство бытия человека. Для Руссо нет принципиальной разницы между исповедью и признанием, причем искренность понимается не только как описание своих грехов, но и грехов современников. Создание исповедального дискурса становится одной из возможностей самоотчета героя как формы авторской рефлексии.

Фонвизин, напротив, создает русскую исповедальную модель XVIII в. в духе средневековой агиографии. Именно поэтому в тексте «Чистосердечного признания…» происходит возвращение к топике и риторике житийной традиции. Это подтверждает второй элемент заголовочного комплекса – эпиграфы (общий, данный ко всему тексту, и отдельные – к каждой главе).

Весь заголовочный комплекс «Чистосердечного признания…», включая заглавие, эпиграф и вступление, актуализирует древнейший мотив покаянного общения с Богом. Именно псалмы Давидовы исполнены необходимого для Фонвизина пафоса взывающего к Богу человека, находящегося в предельно бедственном состоянии. Данный ветхозаветный мотив спасения (избавление из рабства, освобождение из плена, здоровье, многодетность, изобилие, удача) в тексте «Чистосердечного признания…» имеет и буквальный смысл, и символический. Не случайно спасение в ветхозаветном понимании мыслится как духовно-телесное: оно включает в себя воскресение и просветление тела, а новозаветное спасение – это не просто избавление от погибели, смерти и греха, а многообразные духовные дары.

Исследование внутритекстовых функций компонентов рамы «Чистосердечного признания…» позволяет сделать следующие выводы.

Заголовок, эпиграфы и вступление (как и заявленное, но не осуществленное автором приложение) образуют единый семантический универсум, который является смыслопорождающим и сюжетообразующим началом данной исповедальной модели.

Заглавие «Чистосердечного признания…» указывает, в каком художественном ключе будет развиваться сюжет. Исходной точкой является «Исповедь» Руссо, секуляризировавшего идею покаянного общения с Богом.

Доверительное обращение к Богу, утвержденное в 400-ом г. н.э. «Исповедью» блаженного Аврелия Августина, было переосмыслено Руссо и перенесено в плоскость социального бытия человека. Фонвизин в «Чистосердечном признании…» попытался преодолеть секуляризованное, сведенное в одну горизонтальную плоскость покаяние и вернуть ему исходное значение – «метания души» (в дословном переводе с древнегреческого). На уровне заглавия Фонвизин, вопреки традиции Руссо, возвращает утерянный первоначальный сакральный смысл исповеди.

В духе средневековой агиографической традиции эпиграфы и тематические ключи исполняют роль знака – заместителя цитируемого текста.

Но даже выстроенные в логической последовательности, они все же не могут воссоздать единый текст: требуется полная реконструкция первоисточников.

Связь всего произведения Фонвизина с источником цитаты обусловлена интертекстуальностью. Из этого следует, что автор-творец «Чистосердечного признания…» не только соотнесен с автобиографическим материалом, но и с авторитетностью сакральных текстов. Царь Давид, апостол Иаков, св. Иоанн Златоуст и Фома Кемпийский особым образом делегируют свои полномочия и авторитет автору «Чистосердечного признания…». Весь заголовочный комплекс выполняет функцию знака авторитета и авторства одновременно.

Самому понятию искренность возвращается первоначальный религиозный смысл, секуляризированный исповедальной моделью Руссо. Поскольку возвращению утраченного смысла Фонвизин придает особое значение, вступление к основному тексту призвано опровергнуть ценность публичного признания Руссо и утвердить авторский идеал.

Предполагавшееся автором приложение к «Чистосердечному признанию…» в виде выписки, т.е. перевода из книги Самуэля Кларка, должно было придать исповедальному дискурсу целостность и законченность, обрамив текст произведения сакральным семантическим контуром. Этим, с одной стороны, должно было быть достигнуто внутритекстовое единство, с другой – указан возможный путь развития исповедальной темы в русской литературе Нового времени.

3. Во вступлении «Чистосердечного признания…» оговаривается композиционная схема будущего повествования, которая подчинена биографическому времени. Четыре книги признания – это четыре периода жизни автобиографического героя: младенчество, юношество, совершенный возраст и приближающаяся старость. Подобный план развития сюжета обусловлен авторской точкой зрения, но внутренние границы в мире героя имеют несколько иной характер.

Так, текст вступления заканчивается образом дома: «Можно сказать, что дом моих родителей был тот, от которого за добродетели их благодать божия никогда не отнималась. В сем доме проведено было мое младенчество, которого подробности в следующей книге читатель найдет». Чувство дома значимо как с точки зрения автора, так и с точки зрения автобиографического героя. Именно ощущение дома как особого семантического поля Фонвизин противопоставляет принципиальной бездомности Руссо. Образ дома становится повторяющимся элементом сюжета, от которого впрямую зависит его развертывание, это особый мотив «Чистосердечного признания…».

Книга первая ограничивается времяпространством дома. Благодаря заботе близких пребывание в отчем доме отождествляется с благодатным временем. Именно дома герой впервые начинает узнавать и познавать себя: «Не естественно человеку помнить первое свое младенчество. Я никак не знаю себя до шести лет возраста». Однако, с одной стороны, автор «не знает» себя до шести лет, с другой – автобиографический герой изображен в тексте «Чистосердечного признания…» трехлетним младенцем. Еще более парадоксально звучит фраза: «В четыре года начали учить меня грамоте, так что я не помню себя безграмотного». Время автобиографического героя, которое должно подчиняться естественному биографическому течению жизни, подменяется временем автора. Авторское времяпространство подчинено лишь художественной логике, в которой герой – субъект действия и объект изображения. Временная граница четырех-шестилетнего возраста осмысливается как предел биографического времени младенчества. Два события этого периода жизни построены по принципу параллелизма: в три года отняли от кормилицы, в четыре – начали учить грамоте. Слова «Я никак не знаю себя до шести лет возраста» и «я не помню себя безграмотного», т.е. с четырех лет, не противоречат друг другу с авторской точки зрения. Молоко кормилицы, которого лишился младенец, соотнесено с грамотой, начавшей питать становящегося героя. Естественное начало питается пищей биологической, дух же жаждет Слова.

Мотив дома обусловливает связь с античной традицией, для которой детство – время слабости и неполноценной человеческой жизни, период, который нужно поскорее преодолеть. Тот же мотив выстраивает ряд ассоциаций с концепцией естественного человека Руссо. Однако естественный человек (младенец, дитя) не идеализируется, а напротив, является существом, еще не ставшим на путь добродетельной жизни: «Но без сомнения имел и я в себе то зло, которое у других младенцев видать случается, то есть: злобу, нетерпение, любостяжание и притворство, – словом, начатки почти всех пороков, кои уже окореняются и возрастают от воспитания и от примеров».

Мотив дома обращен и к религиозной традиции. Родительский дом становится местом таинства религиозных обрядов. Из текста «Чистосердечного признания…» следует, что родители – «люди набожные», благочестивые и добродетельные. Особо отмечаются братолюбие и чадолюбие отца, добродетельность матери, совместное чтение церковных книг, почитание праведников.

Первый временный выход героя из семантического поля дома связан с поездкой в Петербург, которая оценивается как сакральный акт преодоленияпосвящения. Недаром подчеркивается избранность учеников и трудность пути.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»