WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |

На текстуальном пространстве «Современных записок» в качестве ближайшего исторического репрезентанта русской революции выступает не только революция французская. На эту связь, целостность прошлого, настоящего и будущего указывает прежде всего символика тетралогии Алданова.. Главный, обобщающий авторскую историософию символ хаоса Истории – это дьявол, демон, один из химер Собора Парижской Богоматери, показывающий язык тщетно копошащемуся внизу людскому муравейнику. Но вместе с тем включение этого центрального символа тетралогии в смысловое пространство русского текста «Современных записок» активизирует совершенно определенные коды, и в качестве структурообразующей в образе начинает выступать именно семантика искушения, хотя в целом оппозиция Бог/дьявол как репрезентант более широкой оппозиции добро/зло (Космос/Хаос) на пространстве русского текста журнала представлена очень широко. (Пост)романтическая метафора беса-искусителя для культуры русского зарубежья первой волны оказалась весьма органичной, видимо, понимание русской революции в конспирологическом ключе – как заговора – наложило свой отпечаток и на семантику художественных (мифологических) образов. На текстуальном пространстве «Современных записок» сконцентрированы тексты, в которых инвариантная символическая фигура дьявола репрезентирована именно его тентатическими коррелятами – фигурой трикстера в романах В.Набокова и фигурой Антихриста в текстах Д.

Мережковского.

Но это не значит (и об этом писатель прямо заявляет в «Ульмской ночи»), что «хаос Истории» непреодолим и фатален – о возможном спасении говорят не только «охранительные» символы тетралогии, но и прямые публицистические пассажи, опять «отданные» авторскому alter ego – Пьеру Ламору.

Так, в одном из своих программных монологов, посвященных бессилию демократии перед лицом революционного хаоса, алдановский легат указывает на единственный оставшийся выход из ситуации – спасение остатков культуры:

«Никто не верит Директории, никто не верит в демократию. Какая уж демократия, когда исчезла у людей последняя тень уважения друг к другу! Наверху у правителей круговая порука пролитой крови, бесчисленных преступлений.

Внизу в обществе круговая порука трусости, угодничества, лицемерия. Каждый знает все о других. Все узнали цену друг другу. Возьмите нашу молодежь, она уважает только силу. … Моральный багаж растерян. … Поймите, теперь есть только одна задача, сколько-нибудь стоящая усилий: надо спасти остатки французской культуры… » (Современные записки. 1924 № 21. С.104). Именно в спасении русской культуры видели свою основную миссию и создатели «Современных записок», поставив эту задачу в основу программы издания. Насколько эта идея была интегрирована на пространство русского текста журнала (и разворачивалась она, разумеется, в первую очередь в рамках публицистического дискурса), свидетельствуют прежде всего многочисленные статьи ведущего сотрудника журнала, крупнейшего русского философа и богослова Г.Федотова (цикл статей «Проблемы будущей России» (Современные записки. 1931. №№ 43, 45–46).

Второй параграф «До и после Апокалипсиса: творчество Д. Мережковского в русском тексте «Современных записок»» посвящен анализу проблем интеграции полижанровых произведений Д. Мережковского на текстуальное пространство журнала. В «Современных записках» были напечатаны два романа писателя – дилогия «Рождение богов (Тутанкамон на Крите)» (1924, №21–22) и «Мессия» (1927–1928, №27–32) – и философско-публицистическая эссеистика, служащая своеобразным комментарием к романам. Несмотря на постоянное стремление редакции «Современных записок» дистанцироваться от идей Д. Мережковского и З. Гиппиус, два условия способствуют органичному их вхождению в русский текст журнала – это их отчетливая религиозно-мифологическая интенциональность и явная полижанровость. Мережковский обращался к истории прежде всего для иллюстрации современного (и даже будущего) состояния человеческой цивилизации. Исторические (и метаисторические – легендарно-мифологические) события служили для него звеньями одной цепи, сценами одной великой пьесы, заключительный акт которой – освященный религией «Третьего завета» конец Истории и Апокалипсис – он пророчески предрекал в своих произведениях. Как и Алданов, Мережковский ощущал «ужас Истории», но, в отличие от автора «Мыслителя», видел в Истории не столько бессмысленный и трагический хаос, сколько арену извечной борьбы двух противоположных начал – добра и зла, света и тьмы, праведности и греха, Христа и Антихриста. «Земная история» была для Мережковского лишь частью Истории-как-Мистерии, и скорый конец ее был предрешен, лучшими доказательствами чего сегодня могли служить, по Мережковскому, мировые войны и русская революция (Октябрьский переворот) как победа абсолютного и метафизического зла, торжество Антихриста. Отчетливый социологический – российский – код произведений писателя активизируется и получает инспиративный статус при включении романов Мережковского в русский текст «Современных записок». Вместе с тем надо учитывать и тот немаловажный факт, что нарративные конструкции Мережковского имеют явную (нео)мифологическую интенциональность. Писатель не раз подчеркивал, что он сознательно выбирает форму мифа для того, чтобы (в том числе) получить возможность раскрыть подлинный смысл происходящего сегодня. Структурообразующую роль в «Рождении богов» играют два базовых символа, в ином контекстуальном режиме выступающих в качестве мифологем, – это символы лабиринта и креста. Символ лабиринта призван актуализировать смысл утраченных ориентиров и их поиска. Блуждающие в лабиринте политеизма герои романа не могут найти успокоения, не могут избавиться от смутной онтологической тревоги, не в силах найти ответы на мучительные вопросы собственного бытия и бытия культуры в целом.. Символика лабиринта дополняется Мережковским символикой маски, семантический потенциал которой также впитан в парадигму противопоставления истинного/ложного и на текстуальном пространстве «Современных записок» активно артикулируется прежде всего в романах В. Набокова «Приглашение на казнь», «Отчаяние» и «Защита Лужина». В романе отчетливо заявляет о себе и центральный мотив всей дилогии и один из главных мотивов, реализованных в рамках русского текста «Современных записок» (наиболее ярко он представлен в романах В. Набокова, М. Алданова и И. Бунина), – мотив заговора и смерти царя (короля или иной фигуры, репрезентирующей символику божественного) как базовый референтный элемент, обеспечивающий трансформацию образов от Космоса к Хаосу на семантическом пространстве русского текста журнала.

Несмотря на главную тему дилогии – исторические события, происходящее на Ближнем Востоке в середине XIII века до н.э., – центральной проблемой обоих романов выступает не только пророческое предвосхищение и мистическое предчувствие прихода Христа, но и метаисторическое видение его незримого присутствия в Истории. И если в первой части дилогии эта проблема ставится в форме довольно смутных профетических откровений, то в «Мессии» мы видим достаточно ясную картину структурации репрезентаций образа Христа, выстраиваемую Мережковским в мистериальной перспективе вершащейся, но так и несвершаемой Истории. Дилогия Мережковского представляет нам рамки некоторой метаисторической парадигмы, куда писатель (как и раньше – в трилогии «Христос и Антихрист») включает совершенно определенный исторический материал, выступающий всего лишь звеном в цепи эсхатологических событий. При погружении же дилогии в русский текст журнала работа механизма этого метаисторического кода становится значительно более интенсивной. Семантические конституенты «Рождения богов – Мессии» начинают активно коррелировать с соответствующими смысловыми (в рамках художественного дискурса « Современных записок» в первую очередь – с символическими) структурами русского текста, и политеистический (а в «Мессии – и революционный) кризис более чем трехтысячелетней давности переносится в качестве мифологического трансфера на революционный кризис в России и Европе начала XX века, «мистериальному» анализу которого (Россия и Европа репрезентированы писателем символом погибшей греховной Атлантиды) была посвящена философская публицистика писателя, опубликованная в журнале.

В третьем параграфе ««Приглашение на казнь» В. Набокова на текстуальном пространстве «Современных записок»: Другой, трикстер и символы «прклятых королей»» демонстрируется символическая инкорпорация в пространство русского текста журнала романа В. Набокова «Приглашение на казнь».

На страницах «Современных записок» появились – наряду с несколькими рассказами, стихотворными произведениями и рецензиями – почти все романы писателя «русского» периода. Важнейшие символические составляющие, репрезентирующие мифологему (русского) Хаоса, наличествуют в одном из получивших самую широкую известность романов Набокова – «Приглашение на казнь» (1935–1936. № 58–60). И первым же образом (одновременно выступающим и в качестве темы), на уровне которого осуществляется корреляция «Приглашения на казнь» с журнальными текстами разных дискурсов, выступает символический образ тюрьмы. Образ (тема) тюрьмы входит в парадигму уже заявленной темы страстей (страданий) и одновременно фундируется мифологемой (русского) Хаоса, составной частью семантической структуры которой является. Этот образ (тема) и его символические дубликаты (Ад, кладбище, Голгофа и т.п.) репрезентируют иной мир, враждебное пространство, локус смерти, чей мифологический генезис позволяет его расценивать как составную часть оппозиции сакрального/профанного пространства и, в свою очередь, оппозиции Космос/Хаос. Именно как «пространство смерти» представлено (пост)революционная (большевистская) Россия в философско-публицистическом дискурсе «Современных записок». Наиболее ярко это представление выражено в публицистическом цикле М. Вишняка «На Родине», печатавшемся на страницах журнала почти на всем протяжении его существования. Образ тюрьмы как в символическом, так и в прямом своем значении (что не мешает, впрочем, ему так же двигаться в парадигме темы страстей) на текстуальном пространстве «Современных записок» встречается не раз и в рамках художественного дискурса.

Изображая в романе фантасмагорическое будущее, Набоков моделирует не менее фантасмагорическое настоящее, эпоху одновременного расцвета двух ненавидимых писателем тираний, общим (при всей их «исторической» разности) между которыми остается одно – чудовищный примат общего над частным, большого над малым, «коллектива» над личностью, посредственности над талантом, брутальности над хрупкостью, своего над другим. Структурообразующие мифосимволические оппозиции связаны в романе с образом главного героя – Цинцинната Ц., приговоренного к смертной казни за «непрозрачность» – отличие от других членов социума. На уровне характерологии оппозицию герою составляет палач м-сье Пьер, который представляет собой фигуру трикстера (шута, искусителя), претендующую на роль мифосимволического «паттерна» в семантической структуре мифологемы Хаоса. Фигура трикстера становится не только неотъемлемым элементом, но ведущим образным конструктом, одним из главных символических репрезентантов эстетической и коммуникативной парадигмы всякой переходной эпохи, культуры в эпоху социального хаоса. Пара Цинциннат – Пьер связана у Набокова целой сетью мифосимволических отношений. Эти отношения представлены в ряде оппозиций:

жертва/палач;индивид/государство(общество);частное/коллективное; свой/чужой; истинное/ложное; естественное/искусственное (театральное);

духовное/материальное; Бог/дьявол (Христос/Антихрист); царь/шут;

жизнь/смерть; дитя/взрослый; жених/невеста; больной/доктор; священное/ профанное, живое/мертвое. Обобщающим для них, как и в других случаях, выступает противопоставление Космоса и Хаоса. Главный герой выступает в роли парии, изгоя, жертвы, приносимой ради дальнейшего благополучия и целостности не желающего разлагаться изнутри коллективного организма. Как в случае с «Историей любовной» И. Шмелева и произведениями Д. Мережковского на смысловом пространстве русского текста «Современных записок», мы здесь напрямую сталкиваемся с семиотикой жертвоприношения, анализу «очистительной» общественной функции которого посвящены «кризисные» исследования Р. Жирара10.

См.: Жирар Р. Насилие и священное. М.: Новое литературное обозрение, 2000. 400 с.

Интертекстуальные отсылки к «Преступлению и наказанию» и «Мертвым душам» активно участвуют в конструировании и такой важной для русского текста «Современных записок» эсхатологической оппозиции, как Христос/Антихрист (Бог/дьявол). В свою очередь эти репрезентации связана с вычленением Э.Каннети в работе «Масса и власть» оппозиции трикстер/священный король.

Цинциннат одновременно и гонимый всеми пария, и – как это ни парадоксально – священный (проклятый) король, милости и внимания которого все добиваются, чтобы потом пронести его в жертву. На подобную интроспективу указывает целый ряд значений, щедро оставленных Набоковым, в творчестве которого (и на страницах «Современных записок» в целом) тема гонимых королей занимала особое место.

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»